К мышлению неспособен

Глава 1

В двенадцатилетнем возрасте Николай Иванович – тогда еще Коля – получил сильное душевное потрясение.

Дело бы так. Коля – события происходили еще в советские времена – пошел в кинотеатр и в ожидании начала сеанса принялся кушать шоколадные конфеты. Конфеты лежали у него в правом кармане, поэтому Коля вынимал их оттуда, клал в рот, а освободившийся фантик убирал в левый карман.

Кинотеатр пустовал: зрителей на дневной сеанс явилось всего ничего – пара десятков человек. Почти в одиночестве, мальчик готовился насладиться сеансом и в этот момент услышал над ухом сварливый женский голос:

– Ты почему фантики на пол кидаешь?

Это был голос контролерши – работницы кинотеатра, – призванной присматривать за порядком в зале. Она нависала над Колей официальной массой и находилась, насколько можно судить, в раздраженном состоянии.

– Я не кидаю, – возмутился, пораженный абсурдностью обвинения, Коля.

Потому что действительно не кидал фантики на пол, а аккуратно – чтобы не мусорить – складывал их в левый карман.

– А это тогда что?

И контролерша указала на валявшуюся под Колиными ногами гору бумажных фантиков, на которые в полутьме зала он не обратил внимания – попросту не заметил.

– Это не я! – пояснил Коля, – Мои фантики вот, – и выгреб из левого кармана кучу бумажек.

– Быстро убрать! – приказала контролерша.

Она и не думала уходить.

– Но это не мои! – крикнул Коля в отчаянии.

Это были действительно не его фантики. Кто-то, сидевший на предыдущем сеансе, намусорил, а Коле теперь отдуваться!

– А ну, живо убирай! Сеанс не начнется, пока фантики не уберешь.

На них стали осуждающе поглядывать с соседних рядов.

Коля, ощущая, что на белом свете творится вопиющая несправедливость, нагнулся и сгреб чужие фантики, потом запихнул в левый карман, к своим в придачу. Удовлетворенная контролерша ушла, и сеанс начался.

Весь фильм Коля не столько его смотрел, сколько переживал по поводу случившегося.

«Разве не очевидно, у меня шоколадные конфеты, а на полу – обертки от цитрусовых?» – шептали его губы.

Когда фильм закончился, Коля отомстил, разумеется. Обернувшись, нет ли поблизости гнусной женщины, вывалил фантики из кармана на пол – все, в том числе свои, от шоколадных конфет. Однако, настроение было испорчено.

По пути домой он неоднократно проигрывал в голове случившуюся сценку, пытаясь понять, как билетерша – взрослая тетенька – может быть такой глупой и несправедливой и мог ли он доказать свою невиновность.

«У меня шоколадные конфеты, а на полу – обертки от цитрусовых», – вертелось в голове.

Теоретически, у Коли могло быть два вида конфет: не только шоколадные, но и цитрусовые. Сначала он мог съесть цитрусовые, а потом приступить к шоколадным. Но, во-первых, в кармане конфеты двух видов неизбежно перепутались бы, поэтому никак не получилось бы фантики от цитрусовых бросать на пол, а фантики от шоколадных складывать в правый карман, если только не нарочно. А во-вторых, какой в смысл – бросать фантики от одних конфет на пол, а фантики от других прятать в карман?!

«Какой смысл?!» – мысленно произносил обиженный Коля.

В момент произнесения он представлял, как в разгар конфликта излагает аргументацию билетерше, и та, выслушав, согласно кивает и удаляется в темноту зала. Но самом деле все произошло в точности наоборот, и эта мысль – несмотря на осуществленную месть – не давала успокоения.

История настолько прочно засела в Колином мозгу, что с тех пор периодически в нем всплывала, как бы проигрываясь заново, вместе с упущенной аргументацией. Причем, закончившись, начинала проигрываться заново, как заевшая пластинка, пока мальчик от этого занятия не отвлекался.

Со временем Коля привык к своему состоянию – тому, что в мозгу начинает прокручиваться записанная мысленная пластинка, – посчитав ее особенностями психики. Но однажды все изменилось.

Коля – в те времена Николай, студент вуза – договорился пересечься после занятий с приятелем, причем тот сразу предупредил, что может не получиться. Решили: если знакомый не прибудет к Колиному институту в назначенное время, значит, не смог – встреча откладывается.

Стояла поздняя осень, и Николай, освободившись от занятий, забрал в гардеробе свою приметную красную куртку и вышел на институтский двор, где была назначена встреча. Походил по свежему воздуху, но приятель не пришел – не смог, значит.

Вздохнув, Николай вспомнил, что у него в институте незаконченные дела и возвратился.

Так получилось, что он сдавал куртку в гардероб той же гардеробщице, которая за десять минут до того ее выдавала. И гардеробщица – исключительно вредная старуха – это заметила и решила проучить студента доступным ей способом, за то, что загрузил гардероб, а не выскочил на десять минут без куртки. Николай понял это впоследствии, а сначала растерялся, когда старая карга приняла куртку, повесила на вешалку, но номерок Николаю не вручила, а показательно сунула себе в карман.

– Номерок? – опешил Николай.

– Какой номерок? – хитро прищурившись, произнесла гардеробщица. – Ты все получил. Проходи, не задерживай очередь.

За спиной Николай дожидались уже трое-четверо студентов.

– Куртку верните, – совсем растерялся Николай.

– Какую куртку? – бесстыдно пропела гардеробщица. – Давай номерок, тогда верну.

– Номерок у вас в кармане.

– Ничего не знаю. Следующий!

– Я к ректору обращусь. Вас же уволят.

– Это тебя уволят.

Николая – без куртки и номерка – оттеснили в сторону. Такой обиды и растерянности он не испытывал со времен памятного киносеанса.

Самое главное – оставалось непонятным, как куртку вызволять. Можно и не вызволять, конечно: оставить гардеробщице на память, а домой поехать в рубашке – у Николая другая куртка имеется, синяя, поновее. Но на улице холодно – замерзнешь. К тому же куртка еще ничего, может послужить. Но доказательства, что куртка его, а не чужая, отсутствовали, и свидетелей не предвиделось.

Николай стоял в институтском вестибюле как оплеванный. Студенты сновали туда-сюда, и никому не было дела до его несчастья.

Тут Николай вспомнил, что знает, где располагается непосредственное начальство гардеробщиц, – в комнате с табличкой «Хозяйственная часть» – и поплелся на второй этаж.

Выслушав жалобу, заведующая хозяйственной части – женщина средних лет – удивилась и пошла разбираться. К сожалению, разбирательство оказалось неправедным, то есть не в пользу Николая. Гардеробщица отволокла начальницу в сторонку и зашептала ей на ухо, после чего заведующая странно взглянула на Николая и молча проследовала наверх. Оставив студента на произвол судьбы, то есть гардеробщицы.

Куртку Николаю вернули – через час где-то. Та же самая гардеробщица вынесла, протянула и ехидно напутствовала:

– Больше над старыми женщинами не измывайся.

Она пребывала в полной уверенности, что заслуженно наказала виновного, который лишний раз воспользовался институтским гардеробом, вследствие чего необоснованно его перегрузил.

Николай не счел нужным объяснять, что не собирался возвращаться через десять минут, но обстоятельства изменились – пришлось вернуться, лишь пробурчал что-то оскорбительное и поспешил на выход.

Результатом этой истории стало замещение одной заевшей мысленной пластинки на другую. Отныне в Николаевой голове прокручивалось не прежнее:

«У меня шоколадные конфеты, а на полу – обертки от цитрусовых», –

а новое:

«Я же не знал, что вернусь. Да и не ваше дело разбираться, какой студент на сколько времени из здания выходит: насовсем или покурить. Ваше дело – пальто выдавать. Тебе помирать скоро, чертова ведьма, а туда же – святую инквизицию из себя изображать!»

Гардеробщицу хотелось убить. Впрочем, это было опасно – лучше натравить на нее ректора. Или дождаться, когда старуха сама преставится и плюнуть вслед траурной процессии – но так, чтобы никто не видел, а то сочтут за кощунство.

Пластинка прокручивалась в мозгу в свободное от занятий время. А прежняя хамка – контролерша в кинотеатре – незаметно отдалилась, так что Николай и не вспоминал о ней вовсе. И то сказать, сколько лет прошло!

Что интересно, Николай начал подмечать за собой появление других мысленных блоков. Например, при упоминании Высоцкого почти непроизвольно произносил:

– С душой поет человек!

При этом не успевал иногда даже осмыслить суть вопроса – слова сами срывались с языка.

Или, когда разговор заходил о советском строе, жаловался:

– Он весь основан на ханжестве и лицемерии. Люди думают одно, а говорят другое – то, что им выгодно. Ханжи и лицемеры.

После того, как советский строй приказал долго жить, возникли новые мысленные блоки. Например, такой:

«Нужно жить самому и не мешать жить другим».

Но эти многочисленные – все не перечислишь – мысли являлись мелкими и второстепенными. Они возникали лишь в подходящие моменты, тогда как фоновый – касающийся проклятой гардеробщицы – прокручивался постоянно. Любое событие – допустим, встреча с малоприятным человеком или задержка зарплаты – приводили к запуску знакомой пластинки о том, что дело гардеробщицы – пальто выдавать, а не изображать из себя святую инквизицию.

В следующий раз пластинка в голове сменилась лет через двадцать, из-за конфликта по месту службы. Николай Иванович повздорил с начальником – милым человеком, но немножко параноиком, хотя поначалу они друг в друге души не чаяли.

Конфликт развивался постепенно, на протяжении месяцев. Суть его отягощалась столь сложными подробностями и боковыми ответвлениями, что разобраться в нем человеку со стороны было немыслимо. Все бы ничего, но начальник – как выяснилось, страдающий паранойей – заподозрил заговор. То есть предположил немыслимое: будто Николай Иванович сговорился с заказчиком и теперь морочит начальническую голову, исходя из своих – злокозненных и никому не ведомых – интересов.

И начался форменный кошмар. Теперь начальник не верил ни одному слову Николая Ивановича и требовал письменных подтверждений. Одновременно перепроверял официальную переписку с заказчиком, которую частично доверял Николаю Ивановичу. Но, поскольку основное общение велось устно, взял за обыкновение лично проводить рабочие совещания. На беду, он категорически не умел этого делать, без особой на то нужды растягивая общение на многие часы, вследствие чего работа затормозилась.

Николай Иванович деликатно протестовал, но начальник посчитал, что снижение производственных показателей – часть заговора, и перешел к решительным действиям. Он придумал воистину иезуитскую хитрость: начал записывать происходящие онлайн-совещания. На следующий день просматривал их и анализировал, после чего выдвигал Николаю Ивановичу претензии, типа:

«На 36-й минуте вчерашнего совещания вы допустили промах, не прервав выступавшего и не указав, что сказанное им прямо противоречит заявлению на 58-й минуте прошлого совещания. Я склонен рассматривать это как доказательство вашей ангажированности».

Таким образом, увольнение Николая Ивановича было предрешено – и вскоре действительно произошло.

По итогам предварявших увольнение разборок в голове Николая Ивановича сформировалась новая мысленная дорожка. С нее доносилось:

«Я не участвовал в заговорах, это наветы и поклеп. Вы идиот и параноик, если могли заподозрить в заговоре честного человека».

В итоге произошло очередное замещение. Вместо рассуждений о том, что дело гардеробщицы – выдавать пальто, а не изображать из себя святую инквизицию, в мозгу начала прокручиваться новая пластинка: о том, что только параноик мог заподозрить в заговоре против родной фирмы честного человека.

Мысли оказались настолько прилипчивыми, что Николай Иванович стал забываться и озвучивать их, то есть случайно восклицать:

– Это явный навет!

Или:

– Да вы неизлечимый параноик! Загляните в Википедию, определение паранойи как с вас списано.

Или:

– Не ищите заговоров на пустом месте!

Однажды, принимая душ, он озвучил подобные мысли слишком громко, жена услышала и поинтересовалась, с кем он в ванной беседует. Лишь тогда Николай Иванович опомнился, и начал себя сдерживать, добившись на этом поприще определенных успехов, хотя мысленный блок и продолжал крутиться в голове, почти не переставая.

С такими мыслями Николай Иванович и помер – лет через двадцать после обвинения в заговоре. То есть помер он, больше думая о непереносимой боли в области сердца, но подспудно в голове свербела мысль о том, что уходит из жизни невинно обиженный.

В конце мучений астральное тело Николая Ивановича отделилось от материального и переместилось в просторное небесное помещение, где в ожидании Страшного – а какого еще? – суда томились другие умершие. Заняться в этом разреженном мире было совершенно нечем, поэтому пластинка в мозгу крутилась по полной.

Пребывавшего в полуразобранном состоянии Николая Ивановича, наконец, пригласили.

Страшный суд не занял много времени. Высокопоставленное астральное существо с широкой седой бородой и заслуженной лысиной покрутило в пальцах прозрачный файл – видимо, с биографией Николая Ивановича – и скучным голосом изрекло:

– К мышлению неспособен.

Тут Николай Иванович взволновался и возмутился – можно сказать, всей сохранившейся духовной сущностью.

– Как неспособен, если я мыслю?! – яростно воскликнул он. – Это явный навет! Кажется, вы ищите заговоры на пустом месте. Не надо поступать подобно параноикам, потому что только параноики могут обвинить меня в отсутствии мышления. Надо жить самому и не мешать жить другим. А вы ханжи и лицемеры: думаете одно, а говорите совсем другое – то, что вам выгодно. Не ваше дело разбираться, кто умеет мыслить, а кто не умеет: ваше дело вершить праведный суд по итогам прожитой жизни. А не изображать из себя святую инквизицию! И не брать пример с выживших из ума контролерш и институтских гардеробщиц. Берите пример лучше… да хотя бы с Высоцкого. С душой пел человек!

Высказаться далее Николай Иванович не успел, потому что его дезинтегрировали.