Исповедь презренного

Глава 1

1

Отец всегда пах деревом. Листвой, нагретой солнцем. Оседающими на ресницах белыми опилками, которые летают в его мастерской, когда он работает. В детстве мне казалось, что этот запах въелся в его кожу навсегда, как въедается намертво стерильное зловоние дезинфекции в стены больниц. На, пусть и редкие, но замечания мамы, он лишь хмыкал и на следующий день снова уходил в мастерскую, откуда возвращался пропитанный запахом древесной пыли. Иногда и я пах деревом, но этот запах был не моим. Он был моего отца.

В один день мы с ним собирали шкаф.

Вернее, собирал он, а я помогал. Мне было восемь и весь мой опыт в столярной промышленности сводился к тому, чтобы стоять рядом и подавать нужные инструменты, когда отцовская ладонь, широкая, в старых мозолях, возникнет передо мной.

— Артур, передай мне шуруповерт.

— И шурупы тоже? — спросил я.

— Да, четыре штуки. — кивнул он.

Его голос приобрел одобрительную нотку и я гордый собой, не смог сдержать довольную улыбку.

Я внимательно следил за тем, как отец методично и верно работал с инструментом. Когда он закрутил последний шуруп, он отложил шуруповерт и удовлетворенно отряхнул руки, любуясь результатом своих трудов.

— Как у тебя так ровно получилось, папа?

— Опыт берет свое. Я уже сколько лет делаю мебель. Почти тридцать лет! Это ого-го сколько!

— А шуруповертом сложно пользоваться? Я бы так смог?

— Это не так сложно. Если следить за направлением вращения, шуруп войдет прямо и получится ровно и красиво. — он окинул меня оценивающим взглядом и задумчиво потер подбородок. — Хотя…думаю тебе пока рано брать его в руки. Маловат ты еще.

Я невольно поджал губы, всеми силами стараясь показать недовольство. Он заливисто рассмеялся и взъерошил мои волосы.

— Знаю, ты не любишь когда я так говорю, сынок, но в таких делах опыт очень важен. Нужно знать с чем работаешь.

Он бережно, почти любовно провел ладонью по деревянной стенке шкафа.

— Я тоже хочу собрать шкаф. — пробубнил я, опустив голову.

— Если не спешить и относиться к тому что делаешь со всей ответственностью, все у тебя получится.

— Правда получится?

— Правда-правда. А сейчас, мой маленький помощник, помоги-ка мне тут все прибрать. Первое правило хорошего мастера, это держать рабочее пространство в чистоте!

— Да!

***

Вечерами отец любил читать, а я любил слушать, как он читает. За окнами густела синева, а в гостиной разливался уютный теплый свет. Отец сидел в кресле, в своей неизменной клетчатой рубашке, а на груди у него лежала раскрытая книга. “Граф Монте-Кристо.” Старое издание с потрескавшимся корешком и желтыми страницами.

— “Отец мой горд, и если бы даже нуждался во всем, то ни у кого на свете, кроме Бога, не попросил бы помощи.” — читал он за Дантеса юношеским выразительным голосом.

А через секунду его голос за Морреля опускался до смешного хриплого баса:

— “Итак, навестив отца, вы, надеюсь, придете к нам?”

Я прыснул в кулак, стараясь сдержать рвущийся наружу смех. Я смотрел на его лицо почти не отрываясь. На то, как шевелились губы, когда он пародировал голоса персонажей, как отражался в его глубоких глазах свет лампы. Мне нравился Дантес, но по большей части потому, что он нравился отцу. Отец перечитывал эту книгу не в первый раз и я был готов слушать ее еще и еще, лишь бы эта безмятежная минута не кончалась.

В тот вечер он дочитал до того места, где Дантес пошел в Каталаны и закрыл книгу. Он вновь положил ладонь мне на макушку и взъерошил волосы.

— На сегодня хватит, капитан. Завтра в школу, а ты уже носом клюешь.

— Неправда. — возразил я.

— Не спорь. — пресек он серьезным тоном.

Когда голос отца становился серьезным, я сдавался сразу. Отец был человеком гордым и упрямым.

— Не унывай. — продолжил он, тяжело вздохнув. — Заказ я уже закончил, так что завтра погоняем в футбол.

— Футбол? — загорелся я и чуть не подскочил от радости, но он успокоил меня одним взглядом. — Все, иду спать.

***

Мы вышли во двор весенним днем, когда окна напоминали тысячу зеркал, отражая бледно-голубое небо. Отец вынес старый, облезлый мяч, который когда-то был белым с черными пятиугольниками, а теперь стал бездушно серым.

— Давай, сынок, покажи класс. — обратился он ко мне и бросил в мою сторону мяч. — Пробей пенальти.

Он встал в импровизированные ворота между двумя кирпичами, которые мы положили вместо штанг. Я разбежался и ударил, но мяч полетел вяло и отец легко его поймал, даже не шелохнувшись.

— Слабовато, капитан. Надо бить сильнее. Вот, смотри.

Он отошёл на несколько метров, разбежался и ударил. Мяч со свистом пролетел мимо меня. Я знал, что отец бил вполсилы. Он всегда так делал. Отец играл со мной не чтобы выиграть, а чтобы научить.

Он снова встал в ворота, расставив руки перед собой и едва перехватил мой следующий удар.

— Было близко!

Он довольно улыбнулся и снова бросил мне мяч.

Мы играли, пока я не забил. Мама потом ругалась конечно, что мы опоздали на обед, но это было потом.

В тот момент, сидя с ним за одним столом, уплетая мамину стряпню, я чувствовал, что отец, это то, из чего состояло мое детство. Он был моим всем.

В те дни я еще любил своего отца.

Прошло много лет и сейчас я едва могу сказать о нем то же самое.

Сейчас я рвусь между ненавистью и злостью.

Между враждой и глубокой обидой.

Я его ненавижу.

Глава 2

2

Началось все, как выяснилось, еще давно, но я, будучи ослепленным сыном своего отца, заметил все совсем недавно.

В двенадцать лет я впервые решился возразить отцу. Но то был не просто подростковый нрав, то была попытка вновь поверить в то, что все по-прежнему безмятежно.

В тот день я сидел на кухне, читая учебник по истории. Хотя нет, я делал вид что читаю и разглядывал картинки. Отец любил историю безмерно и мог говорить о ней долго-долго. Я же историю на дух не переносил. Пожалуй, это было одно из тех немногих различий между мной и ним.

Мама стояла у плиты. От нее пахло куриным бульоном и лавровыми листьями. Она готовила суп. Я любил сидеть на кухне, когда она готовила и, чувствуя, что она рядом, изредка на нее посматривать.

Я услышал как хлопнула входная дверь. Это вернулся отец. Он медленно стянул ботинки и тяжёлым шагом направился на кухню. Воздух стал плотнее. Не то чтобы он сказал что-то плохое. Он вообще ничего не сказал. Просто сел за стол и уставился на маму. Звенящую тишину прервал свист чайника.

Мама поставила перед ним дымящуюся тарелку. Я отложил учебник в нетерпении. Мамин суп я любил безумно. Она готовила его по особенному.

Отец же в тот день думал иначе. Он зачерпнул ложку, поднес ко рту и проглотил, после чего неестественно замер.

Я увидел как его челюсти сжались. Как тень гнева закрадывалась в его глазах. Сейчас бы я сказал, что он стал похож на Джеймса Броуди, но тогда я ещё не был знаком с романами Арчибальда Кронина.

Ложка в руке отца со звоном упала в миску, расплескав немного супа. Я испуганно на него смотрел.

— Сколько соли ты туда добавила?

Мама обернулась. В руке ее по прежнему был зажат половник.

— Как обычно, дорогой. Всего щепотку.

— Щепотку? — он отодвинул тарелку. — Ты попробуй сначала. Это не суп, а солевой раствор.

Мама рассеянно моргнув, подошла ко столу и попробовала. На ее лице отразилось недоумение.

— По-моему нормально… — пробормотала она.

— По твоему, значит.

Отец многозначительно кивнул, будто понял что-то, а мама молча стояла рядом. Она не оправдывалась, просто стояла опустив руки.

— Папа. — позвал я, — почему ты ругаешь маму?

Он не ответил.

Я посмотрел на свою тарелку. Мне суп показался вкусным. Может я просто не такой чувствительный к соли? А может дело было вовсе не в ней.

Немного подумав, я взял ложку и начал есть. Упрямо и почти отчаянно, как будто не ел всю неделю.

— Ты чего это? — отец перевел на меня взгляд.

— Вкусно. — сказал я с набитым ртом. — Правда вкусно. Попробуй, пап.

Я вру. Точнее не совсем вру, суп действительно вкусный. Но я знаю, что делаю это не от отчаянного голода. Я просто хотел защитить маму единственным доступным мне способом: показывая, что она хорошая хозяйка дома и что еду можно есть. Что она старалась не зря.

Отец долго смотрел на меня, словно статуя. Затем перевел взгляд на маму и снова на меня. На его лице что-то едва заметно поменялось.

— Ладно. — сказал он уже другим голосом. Уставшим, но не злым. — Если капитан говорит, что вкусно, значит вкусно. Давай сюда обратно тарелку.

Мама молча придвинула к нему тарелку и он начал есть. Медленно, словно пробовал суп впервые.

Я посмотрел на маму. В ее уставшие глаза. В них отражалась глубокая печаль. Она не плакала и держалась, хоть и была расстроена.

— Мам, можно мне добавки? — попросил я, хоть и наелся. Я хотел показать ей как ценю ее.

Она обернулась и на ее лице появилась слабая, но настоящая улыбка.

— Конечно, сынок.

У меня получилось. Она мне улыбнулась.

Отец доел суп и отодвинул тарелку. Я выжидающе посмотрел на него.

— Нормально.— сказал он и встал. — Но в следующий раз поменьше соли, ладно?

— Конечно, дорогой. — тихо ответила мама.

Мы остались вдвоем.

Глава 3

3

К пятнадцати годам я стал ближе к маме. Не то чтобы я отдалялся от отца, нет, мы все ещё проводили много времени вместе, но с мамой было иначе. Она никогда не пыталась навязать мне свои интересы, только поддерживала мои. Отец же был человеком гордым и упрямым и это истина, которая закрепилась в моем сознании. Он верил в свою абсолютную правоту, даже если был единственным человеком на земле, убежденным в это.

Что-ж. Моя мама замечательная женщина.

Я всегда так считал, сколько себя помню. Она умела всё, а если находилось что-то, что у нее не получалось, мама училась. Она умела готовить всё, умела шить и рисовать она тоже умела. Она знала много растений и даже выращивала комнатные цветы со сложными названиями. Однажды и я захотел вырастить свой цветок и мама выбрала для меня самый живучий пустынный цветок – Адениум. Стыдно признаться, но у меня этот цветок годами стоял сухой. Не живой и не мертвый, просто никакой. А маме хватило два месяца, чтобы привести его в норму.

А ещё она много улыбалась. Почти всегда улыбалась, даже когда делала замечания, а делала она их редко.

— “Артур, ты бы сначала уроки сделал, а то задержишься в отцовской мастерской и сил совсем не останется.” — и всегда улыбка. Теплая, чуть виноватая, будто она просила о чем-то неудобном. Я не мог ей отказать.

Мама у меня замечательная. Просто удивительная женщина. Но даже такого сильного человека, могут покосить, если годами клевать в сердце ядом.

В тот вечер я вернулся из школы поздно и от голода сразу рухнул за стол. Мама приготовила на обед картофельное пюре с куриными котлетами, но еда уже успела остыть. Я нагрел себе пару котлет и быстро их уплел, пока отец не видел. Он бы упрекнул меня, сказав, что не мужское это дело, за плитой стоять. Но где же мама? Обычно она всегда встречала меня.

— Мам! — позвал я.

Тишина.

— Да где все?

Я поднялся и начал рассеянно бродить по дому. Обошел первый этаж и остановился у входной двери. В прихожей лежала лишняя пара обуви. Дома кто-то был.

Я поднялся на второй этаж и притаился. Отец стоял у двери в мамину комнату, а рядом с ним женщина лет пятидесяти. Его сестра и моя тетя.

Тетя методично стучалась в дверь и что-то говорила.

Прислушавшись я сумел разобрать обрывки.

— “Не ной...”

— “Ты же женщина...”

— “Возьми себя в руки…”

Вскоре дверь со скрипом открылась и оттуда вышла мама с заплаканным лицом. Ее улыбка померкла. Во мне что-то рухнуло и я пошатываясь подбежал к ней.

— Мама! Мамочка, что с тобой? Тебе больно? — я схватился за ее холодные руки и почувствовал как их бьёт мелкой дрожью.

— Иди в свою комнату, Артур. — сурово сказала мне тетя.

Она всегда была строга ко мне и я не мог понять в чем причина ее неодобрения.

— Я хочу знать что с моей мамой. — настаивал я.

Пожалуй это был один из тех редких моментов, когда я напрочь забыл про инстинкт самосохранения с тетей. С ней я всегда вел себя как побитый щенок, виноватый во всех смертных грехах, но очевидно мой страх был не таким сильным, какой всепоглощающей была моя любовь к маме.

— Ах ты щенок. — выругался отец. — Марш в свою комнату!

Я едва заметно дрогнул, но остался стоять на месте.

— Мама, что с тобой? — дрожащим голосом спросил я, но ответа не услышал.

Мама заботливо положила ладонь мне на лицо. Я прижался щекой к ее руке и вцепился в платье.

— Иди к себе, сынок. — наконец-то заговорила она. — С мамой все хорошо.

Она погладила меня по щеке и легонько хлопнула по плечу.

Сердце мое болезненно сжалось, но я послушался.

Годы спустя я понял, что это отец ее расстроил. Я не знал, что он ей сказал и что сделал, но лицо матери въелось в мою память. Лицо, лишенное улыбки. И это он сотворил с ней такое.

Глава 4

4

Мне семнадцать и в этом возрасте я стал свидетелем того, как клетка жизни моей матери закрылась на замок.

Иногда я замечал, как мама сидела у подоконника, подперев рукой подбородок и тяжело вздыхала. В такие моменты ее взгляд становился пустым. В такие моменты она была не здесь. Она там, где прошло ее детство.

Еще до того, как выйти за отца, мама жила в месте, где было мало людей, но много леса. Там все друг друга знали, даже если не были родственниками. Она была частью природы.

Как-то раз она рассказала мне, что в детстве прыгала с сестрами с тарзанки.

— Было так страшно! Верёвку привязали к дереву, что росло у края обрыва, а рядом бушевала река. Представляешь с какой высоты мы прыгали?

— Я и не знал, что ты раньше таким занималась, мам! — восхищенно ответил я. Мой забытый чай уже успел остыть.

Мама засмеялась и нежно погладила меня по голове.

— А ты никогда и не спрашивал у меня.

— Папу вот никогда спрашивать не приходилось, он сам рассказывал все.

—Ну, я не твой отец. Мы с ним очень разные.

— Это уж точно. Он говорил, что даже в детстве работал, помогая родителям. Значит ли это, что и мне нужно работать, чтобы помогать вам?

— Нет, сынок, ты не твой отец. Тебе незачем торопиться.

Я медленно кивнул.

— Расскажи мне еще о своем детстве, мам. Ты часто гуляла в лесу?

— О да. Вся моя юность прошла в лесу. Бабушка учила мою маму собирать травы, а та в свою очередь научила меня и моих сестер. Мы ходили в лес с корзинками каждое лето. Ты знал, что у нас под ногами растут лекарства от всех болезней? Знал, что из некоторых цветов можно сделать целебный чай? Природа так удивительна.

Я смотрел на маму и был готов поклясться, что она молодела на глазах. Ее плечи расправились, а глаза загорелись блеском. В эту минуту она становилась женщиной, которую когда-то знали в тех далеких краях, в которых она выросла. Она становилась живой.

— Я бы тоже хотел в лес. — пробубнил я. — У нас в городе совсем нет таких мест.

— Давай пойдем! — предложила мама.

— Можно??

— Нужно. Только у отца спросим.

Мы отправились в лес поздним утром, в первый же выходной день. В электричке мама сидела у окна, не отрывая глаз от проплывающих мимо полей. Я вдруг понимаю, что почти не видел ее такой. Дома у мамы покорное выражение лица и улыбка на устах. Улыбка была на ее лице, даже когда она была напряжена. Правда в последние дни она стала реже улыбаться.

Лес нас встретил весенней прохладой и запахом свежей листвы. Мама буквально вела меня за ручку, помогая адаптироваться. Иногда ее шаг ускорялся, словно она снова стала подростком и я едва поспевал за ней.

— А что мы будем собирать, мам?

— Только самое полезное! — мигом ответила мама и замедлила шаг. — О. Давай начнем с одуванчиков.

— Простые одуванчики? — переспросил я.

— Да,они хорошо выводят токсины из организма и укрепляют иммунитет. — мама села на корточки, положив корзину перед собой и начала срывать цветки одуванчиков по одному. — Присаживайся тоже. Стебли не трогай. Только цветки.

Начал я конечно неумело, постоянно опасаясь, что под безобидным, на первый взгляд, цветком, может прятаться насекомое. Пару раз я наступил на муравейник, а один раз, не заметив паутину, случайно зацепил ее лицом. Стоит ли говорить как после этого я пугался любого щекочущего чувства, опасаясь, что под кофту заполз паук? Я не сразу привык к этой среде, а вот мама вписалась как влитая. Она рассказывала мне о целебных свойствах одуванчиков, а я внимательно слушал, будто от этого зависело мое будущего самопровозглашенного фармацевта. Не то, чтобы я рвался в знахари, но рассказывала мама и вправду интересно. Я и не знал, что из корня одуванчика можно сделать кофе. Это что-то диковинное для меня и необычное. Мамину лекцию все время сопровождало пение птиц. Раз, два, мне казалось, что они просто рады видеть маму вновь в лесу, поэтому и поют так живо, привлекая ее внимание.

Мы шли дальше, и корзина мамы наполнялась все больше. Она показывала мне крапиву, подорожник, много цветов, названия которых я уже увы не помню. В полдень мама зажгла костер, нагрела нам чай и сделала сэндвичи. Я до сих пор задаюсь вопросом как бутылка с чаем, брошенная в костер не сгорела, но мама знала, что делала. После обеда мы за собой убрали, растоптали костер и направились дальше по лесу, собирать травы. Ближе к вечеру в корзине места уже не осталось и мы с мамой решили вернуться домой.

Отец встретил нас в коридоре, словно ждал нашего возвращения.

— Ну и где вы были? — ровно спросил он.

— В лес ездили. — недоуменно ответила мама.

— А спросить? — отец сделал шаг в ее сторону и мама невольно отшатнулась. — Спросить ты не подумала?

— Так я спросила вчера ночью, ты не помнишь?

— Ты что, вздумала мне врать? Мне! — он почти перешел на крик. — Ты не просто взяла и укатила в свои родные заросли без спроса, ты еще и сына моего прихватила! Ты кем себя возомнила?!

Я стоял рядом и чувствовал, как воздух в коридоре становится густым как кисель. Мама сжималась на глазах. Та женщина, которая улыбалась в лесу исчезла. Вместо нее осталась другая – с опущенными плечами и взглядом в пол.

— Пап, ты что? Она и вправду спрашивала тебя, ты забыл?

— Иди в свою комнату. Не лезь в дела взрослых.

Я не двигаюсь и смотрю на маму. Она едва заметно кивает, безмолвно веля не спорить с ним. Я мешкаюсь, не уверенный стоит ли все так оставлять, но мама легонько толкает меня в сторону комнаты. Я повинуюсь и иду к себе, но дверь оставляю слегка открытой, слыша, как отец продолжает:

— …возомнила о себе невесть что! Лес ей подавай. А кто обед готовить будет? Кто будет убираться? Я для чего тебя в жены брал? Чтобы ты по лесам шасталась?

— Но я заранее все приготовила… — пробормотала она. — Просто нагреть было нужно.

— Мужчине не подобает стоять у плиты и ты это знаешь. Унизительно. Только такая неполноценная женщина как ты, могла такое сказать.

— Я сейчас же пойду и все нагрею… Все будет готово через…

— Больше ты из этого дома не выйдешь. Поняла? Никогда! Занимайся своими делами в доме и не высовывайся.

На миг, в коридоре воцарилась тишина. Потом мамин голос – тихий и лишенный жизни.

— Я все поняла.

Я стоял у двери, совершенно сбитый с толку. В груди что-то отчаянно ныло. Я хотел выйти и встать между ними. Я хотел крикнуть ему, что мама ни в чем не виновата. Она не заслужила такого отношения к себе. Она ничего плохого не сделала. Но я молчал, позорно зажатый в угол. В душе я все еще боялся ему возразить. Я его боялся.

Ужин у нас прошел в могильной тишине. Никто ничего не говорил, только отец изредка требовал что-то ему подать или долить чай. Когда мама вышла, отец вдруг, ни с того, ни сего спросил у меня был ли с нами в лесу кто-то еще.

Я не сразу понял его вопрос.

— Что?

— В лесу. С вами был кто-то еще? Мужчина какой-нибудь.

Я смотрел на него и не верил своим ушам.

— Нет…— рассеянно пробормотал я. — Ты серьезно спрашиваешь меня об этом..?

Он медленно кивнул, будто переваривал полученную информацию.

— Ясно.

Я ошарашенно встал. Ноги автоматически повели меня прочь из комнаты, в которой сидел человек, что звался моим отцом. До меня только сейчас начал доходить смысл его вопроса. Он не просто злился. Он ее подозревал. Но в чем? В том, что она встречалась с кем-то в лесу?

Моя мама, которая всю жизнь посвятила этому дому и этой семье…которая терпеливо все сносила, улыбаясь…он подозревал ее в таком…?

Это было настолько абсурдно, что сама мысль об этом вызывала во мне львиную долю гнева. А отец ее открыто подозревал и порочил ее доброе имя своими гнусными мыслями…Я не мог узнать в нем своего отца. Что с ним случилось?

В тот вечер я впервые задумался: а что если мой отец болен? Что если моя мама живет не с одним человеком, а с двумя, которые сменяют друг друга без предупреждения?

Мне семнадцать и я начинаю ненавидеть своего отца. Не всего. Только того, второго, который мучает мою маму. Но граница между ними слишком тонкая и порой я и сам не успеваю заметить, как один сменяет второго.

Глава 5

5

В девятнадцать у меня появились проблемы с самооценкой. Не те, о который часто пишут подростки у себя на страницах, а другие. Тяжелые и вязкие как болотная жижа. Проблемы, которые преследовали меня на яву и в кошмарах.

Я ничего не мог сделать с тем, что происходило у меня под носом, и в этом была вся моя боль.

Я не мог защитить маму, когда отец срывался на нее из-за пустяков, не мог донести до него какую непростительную ошибку он совершает, не мог возразить, не мог нагрубить, не мог абсолютно ничего, чтобы ей помочь. Когда я стоял и смотрел как вкопанный, я начинал презирать себя за слабость. Я не понимал откуда взялся этот укорененный в моем сознании страх.

Эта беспомощность копилась во мне годами как ржавчина на железе.Снаружи вроде бы все нормально. Я по прежнему ездил на учебу, сдавал сессии, даже смеялся с одногруппниками, но внутри меня что-то разъедало.

В тот год мама не выдержала и уехала домой.

Она позвонила мне в полдень, в университет. Голос у нее был странным. Не плачущий, а какой-то пустой.

— Сынок, я уезжаю домой.

— Мам, что случилось?

— Ничего нового. Я бы сказала, что то, что происходит годами не желает заканчиваться. Я очень устала.

— Я уже еду.

—Не надо, у тебя же учеба. Я тут сама справлюсь. Просто хотела, чтобы ты знал, что я не умерла. Я просто возвращаюсь домой.

Домой. Она назвала домом не наш адрес, а место, где выросла.

— Мам, прошу тебя, подожди меня, я скоро буду.

Я бросил трубку и мигом выбежал из кампуса, на остановку. Я не мог ждать, пока заполнится автобус, так что сел в такси и поехал.

Я спешил не чтобы остановить ее, а чтобы увидеть. Я хотел увидеть свою маму.

Расплатившись с таксистом, я направился в дом так быстро, как только мог и замер на пороге.

Я опоздал.

Дом без мамы казался мне не просто пустым. Он казался чужим. Это другой дом. Как будто из него вынули душу, оставив только мебель и стены. Отец сидел в гостиной, развалившись в кресле и бесцельно листал каналы на телевизоре.

— Явился. — он поднял на меня взгляд. — Аж запыхался. Ты опоздал, твоя мамочка бросила тебя и сбежала в отцовский дом.

Я молча сел напротив, не сводя с него глаз.

— Двадцать лет я горбатился для этой семьи. Двадцать лет! Строил дом, работал, все для семьи. А она что? Сбежала… Как последняя…

Он осекся, махнув рукой.

— Ты знаешь, Артур, сколько я из-за нее нервов потратил? Она была никчемной хозяйкой. Никчемной женщиной! Все не так. А теперь еще и сбежала. Позор на всю улицу. Что соседи скажут?

Он говорил и говорил. Слова лились из него как вода из прорванной трубы. Мама была виновата во всем: в сорванных заказах, в его усталости, в его плохом настроении, в том, что его жизнь сложилась не так. Она была эгоисткой, бездарной женой и плохой матерью.

Я слушал и чувствовал, как во мне умирает что-то очень важное.

— Ты никогда не думал, что ей было тяжело с тобой? — отчаянно спросил я.

Он посмотрел на меня как на идиота.

— Тяжело? Ей? Это мне было тяжело! Я все делал для вас! Чем она мне отплатила? Небось к мужику какому сбежала. Я всегда знал, что она…

— Отец!

Он замолчал, посмотрел на меня и брезгливо сжал губы в линию. Как будто только сейчас заметил, что перед ним сидит не пустое место, а его сын.

— Иди в свою комнату. — вяло сказал он. — Займись чем-нибудь, уроки сделай.

Я ушел к себе и рухнул на кровать.

Уроки. Мне девятнадцать и я уже студент, а он мне “уроки сделай”.

Из меня вырвался нервный смешок.

Два месяца мы жили вдвоем.

Два месяца я слушал как он поливает маму грязью. За ужином, за завтраком, перед телевизором. Ее недостатки стали его единственной темой. Он находил ее вину везде, в каждом шаге, в каждом слове.

Я смертельно устал.

Я просто перестал отвечать. Сначала во мне тлела надежда донести до него, что он бредит. Что мама не виновата. Что она не заслужила такого. Но отец меня совсем не слышал. Он был как сломанное радио, настроенное на одну волну. Я сдался.

В начале третьего месяца я уже перестал выходить из комнаты. Ел только если от боли скручивало живот. Перестал бриться, мыться, даже в зеркало я уже не мог смотреть. Я перестал отвечать на звонки одногруппников, но как больной следил за тем, чтобы сохранять заряд батареи. Я не мог допустить, чтобы выключился телефон, вдруг позвонит мама. Звонить сам я тоже не мог, вдруг она поймет как я чахну без нее и вернется. Я не мог допустить, чтобы из-за меня она вернулась в клетку из которой ушла. Пусть уж лучше будет счастлива без меня, чем несчастна со мной.

Однажды вечером отец вошел в мою комнату без стука и сел на край кровати. Я лежал лицом к стене.

— Артур. — позвал он.

Где-то глубоко в душе у меня что-то едва заметно дрогнуло от того, насколько болезненным был его голос, но я не ответил.

— Артур…Мать я верну. Посмотри на меня.

Я медленно повернулся. Он смотрел на меня устало и в этой усталости я увидел того отца, который в детстве был моим миром. Отца, которого я любил.

— Ты на себя не похож. — сказал он тихо. — Исхудал весь, зарос, замкнулся в себе. Я понимаю, без матери тебе плохо. Я верну ее. Я договорюсь, ты только дай мне шанс. Не закрывайся от меня. Дороже семьи у меня ничего нет…

Он говорил так, будто мама была не человеком, а отобранной игрушкой. Нужной для дома вещью, без которой перестал работать его сын. Не “я был неправ”, а “я верну ее, потому ты расклеился”.

— Ладно. — хрипло сказал. Это все, на что у меня хватило сил.

Я сказал это, потому что не знал что еще сказать. Я хотел, чтобы мама вернулась. Я задыхался без нее. Но я понимал, что ей там будет лучше. Я был конченым эгоистом.

Глава 6

6

Когда мне исполнилось двадцать два, я окончил университет. До сих пор не понимаю каким чудом я получил диплом. Когда мама ушла из дома в первый раз, я перестал ходить в университет, потому что лишился желания жить. У меня не было сил вставать с кровати, не было сил на общение с кем либо, так что я замкнулся. Когда мама вернулась, я бросил университет окончательно, потому что боялся потерять ее снова. Я боялся упустить лишнюю минуту ее присутствия в своей жизни, поэтому старался всегда быть дома.

К двадцати двум годам мне уже стало все равно сколько отцов живет в его голове. Я ненавидел их всех.

Я перестал их различать. Они все слились в одного человека, и этого человека я ненавидел.

Маму доводили не раз. Я видел, как она запиралась, видел как сдерживала слезы, видел как старалась держать себя в руках. Я видел, как ее ломают – медленно, год за годом, слово за слово и с каждой ее новой болью, в моем сердце оставалось все меньше места для отца.

Мама не заслужила такого.

Она отдала все, что у нее было этой семье, чтобы получить четыре стены и вечный гнет.

Однажды отец поднял на нее руку при мне.

Я не помню из-за чего это случилось. Какая-то мелочь, как всегда. Не там поставила чашку, не туда шагнула, не то сказала… все это было не важно. Для отца все было не то. Важно было то, что он ее ударил. Не сильно. Просто замахнулся ладонью по щеке и ударил.

Мама отшатнулась и схватилась за лицо. Она смотрела на него с таким выражением, какого я никогда раньше не видел. Это был не страх и не обида. Это было что-то другое. Как будто она наконец поняла что-то важное и это знание ее опустошило.

Я стоял в дверях и смотрел ошарашенный.

Во мне что-то треснуло, как лед весной. Сначала тонкая паутинка трещин, потом глухой хруст и вода, что хлынула наружу.

Я шагнул вперед и встал между ними.

— Ты что, из ума выжил?

Я сказал это тихо и до удивления спокойно. Отец смотрел на меня округлив глаза и кажется впервые увидел не сына, который за все простит, а человека, готового оборвать с ним связи.

Он ничего не ответил, развернулся и ушел, громко хлопнув дверью.

Мама опустилась на пол, закрыв лицо руками. Плечи ее задрожали. Я неумело подошел и обнял ее.

— Артур, не надо так… — прошептала она. — Он твой отец…

— Он мне никто.

Я сказал это и сам поверил.

С того дня моей жизнью стала мама, а причиной жить – ее защита.

Но если бы все могло поменяться от моей решимости.

Я ненавижу отца, но не меньше ненавижу себя, за безнадежную ненависть к нему.

Все стало хуже, когда отца скосила болезнь. Это был замкнутый круг. Он неделями лежал в постели и не мог даже ходить самостоятельно. Я был рядом и заботился о нем. Каким бы непростительным не был его грех, я не мог ненавидеть больного человека.

В таком состоянии он считал, что расплачивается за грехи и что это его кара свыше. С каждым его словом, моя ненависть к себе все крепла. Как я мог закрыться от него? Разве он был виноват в том, что его личность искажалась? Он сам не понимал, что с ним происходит, разве я мог его винить в том, что он творил, если это творил не он?

Я молча сел на край кровати и смотрел на его безжизненного лицо.

—Знаешь… — вдруг хрипло заговорил он. — Дни идут, а мне легче не становится.

— Да.

Я сглотнул ком в горле.

— Ничего страшного, если я умру здесь. Все только обрадуются.

Я потрясенно замер. В глазах что-то защемило. Если бы мне сказали описать свою ноющую боль в сердце, я бы во всех красках поведал о том, что чувствую, как мое сердце из раза в раз режут ножом. Не успевает зажить одна рана, как появляется другая. На моем сердце столько ран. Глубоких и не совсем и каждая из них невыносимо ныла.

Я хотел сказать, что все будет хорошо, что он поправится, как сказал бы любой хороший сын, но я промолчал.

Я ничего не сказал, потому что на долю секунды, на одно короткое мгновение подумал, что если бы он действительно умер, мама была бы свободна.

И эта мысль меня убила. Последние остатки моей ценности были расщеплены. Я поспешно вышел из комнаты, заперся в ванной и застыл, глядя на свое отражение. Я не узнавал этого человека. Это чудовище, что рыдало напротив в зеркале было мне отвратительно.

Я ненавижу отца. За каждую боль моей матери. Моя ненависть к отцу растет как раковая опухоль и был бы я менее несчастным, если бы эта опухоль забрала меня с этого света? Я ненавижу отца, но еще больше ненавижу себя, за то, во что я превратился.

Мог ли я поступить иначе?