Гомон

Глава 1

В октябрьской ночи растворился след, Их стая режет тьму незримым клином. Лишь крик плывёт, как чей-то дальний свет Над спящим садом, берегом и дымом.

Они летят туда, где день всегда палëн, Где море держит сумерки на крыльях. А здесь молчит опустошённый клен, И ветер бродит в высохших полынях.

Они летят на юго-запад в ночь, И стынет месяц в облаках осенних. Их крики, словно память, рвутся прочь, Из тьмы небес в края своих спасений.

Их не видать: лишь гомон в вышине, Лишь хриплый зов, скользящий над домами. Но сердце, словно птица, в тишине Вдруг тяжелеет — тронуто крылами.

Летите… Мне бы вслед, но я вздохну И глупую слезу свою смахну.

Гуменники[1] шли третий день. Тави слышала их ещё до рассвета – их густой, многослойный гомон, напоминающий перебранку людей на восточном базаре (она видела такой, когда – в прошлой жизни – ездила туристом в жаркие страны). Только эти крики раздавались не на базаре, а где-то в вышине. Тави лежала в темноте и слушала, спать больше не получалось. В темноте, под этот гомон, легче было не думать о том, что надо вставать и идти в сарай, где стояла лодка Виктора Семёныча, и довести шов, который она вчера бросила, потому что позвонила дочь и спросила: «Мам, ты, правда, не приедешь ко мне на выходные?» Тави тогда внятно не ответила. Сказала: «Посмотрим». Дочь помолчала и ответила: «Ладно». И повесила трубку. И Тави сидела потом на кухне, пила остывший чай и смотрела в окно, за которым уже стемнело, и только залив угадывался – чёрный, почти беззвучный...

Тави вылезла из-под старого ватного одеяла, накинула длинную куртку – прямо на фланелевую ночнушку, сунула ноги в утеплённые галоши на два размера больше – чтобы в них помещались толстые шерстяные носки, и вышла на крыльцо.

Перед ней раскинулся залив, серый, с белыми барашками плоских волн. Ветер западный, что типично, в лицо. Пахло водорослями и чем-то вроде ржавчины. Тонкие сосны за дюнами гнулись под порывами ветра. Песок холодный, влажный. Стопы Тави этого влажного холода не чувствовали, она просто это знала.

Над водой – клин. Низко. Гуси шли вдоль залива, на юго-запад. Залив был им коридором, они всегда шли по нему – вдоль берега, вдоль песка, вдоль сосен, мимо. Они шли этим коридором на юго-запад вот уже тысячи лет.

Тави смотрела на гусей, пока шея не затекла. Потом пошла ставить чайник. Пока чайник закипал, Тави нарезала хлеб, достала банку шпрот. Её обычный завтрак – хлеб со шпротами и чай без сахара. На этот раз Тави не села за стол, жевала, стоя у окна. А за окном – залив и стаи птиц в небе.

Её звали Наталья Сергеевна. По паспорту. Но для местных – Тави. Ижорка. Бабка из Велигонтово говорила по-ижорски, мать – уже не так бегло, скорее, понимала, чем говорила сама, а Тави – совсем чуть-чуть, знала лишь несколько слов, которые всплывали сами, когда она резала дерево и ругалась, проколов палец. Бабка в детстве звала её Тави. Так и осталось. В паспорте – Наталья Сергеевна, а в жизни – Тави. Пятьдесят два года, разведена. Дочь – в Петербурге, точнее, в его «спальном» пригороде. Бывший муж – в Таллине. А она – в деревенском доме на берегу залива.

Жила Тави тем, что работала со старым деревом. Для ижорского музея в Вистином Ручье она реставрировала деревянные якоря, сетные вилы (verkkohango) – деревянные вилы для подлёдного лова, прялки для плетения сетей (verkopuu), которые вырезались из длинного узкого ствола дерева, а также разные элементы домашней утвари – детали ткацких станков, традиционные сундуки-кадки для приданого – круглые, чтобы в случае пожара их можно было легко выкатить из дома, короба, ложки и тому подобное. Музей маленький, платили немного, но платили. От церкви в соседнем селе тоже кое-что перепадало: поправить киот, подклеить треснувшую доску. Сейчас вот в работе у Тави был резной оклад от старой иконы, липовый, конца восемнадцатого века – трещина по всей длине, резьба забита пылью и копотью. Тави трудилась над ним почти неделю – дерево старое, сухое, требуется осторожность. Ещё одной её «халтурой» была починка лодок для соседей. Виктор Семёныч привёз свою посудину в августе и попросил: «Тави, сделай, а? К весне на воду хочу». Она согласилась, Виктор иногда помогал ей по хозяйству, когда требовались мужские руки, но делала медленно – времени до весны было много, торопиться некуда.

Тави нравилось возиться с деревом, и запах смолы ей нравился. Хоть руки после неё были липкие, их приходилось очищать вошедшим в моду – с некоторых пор – спиртосодержащим антисептиком, но это было нормально.

Однако сегодня Тави нагнулась над днищем и поняла, что не может сосредоточиться. Птичий гомон снаружи не прекращался. Гуси шли клин за клином. Она смолила шов, но думала совсем не о шве. О том, что завтра надо ехать в Вистин Ручей, в музей, сдавать отреставрированную прялку. Что дрова кончаются. Что крыльцо скрипит – надо подложить клин под третью ступеньку. Обычные мысли, работать рукам они не мешали.

*

Мужа у Тави не стало четыре года назад. Он не умер, не ушёл к другой, просто сказал: «Мне предложили работу в Таллине. Поехали». Она тогда ответила: «Подожди до осени». Муж уехал один, но ждал. Осенью она сказала: «Давай до весны». А потом, уже следующей осенью он позвонил: «Я не вернусь, и ты не приезжай. Я устал ждать, когда ты соберёшься. Я устраиваю свою личную жизнь здесь».

Она сказала «хорошо» и положила трубку. И пошла в сарай доделывать чей-то прабабкин комод. Потом поужинала и легла спать. Утром встала и пошла проверить бельё, которое сохло на улице. Прошлым вечером она его не собрала. Пощупала – конечно же, оно стало мокрым от росы – и вернулась в дом. О бывшем муже больше не думала, она уже привыкла жить без него.

Дочь спрашивала потом: «Мам, ну почему ты не поехала с папой? Что тебя тут держит?» Тави не знала, как ответить. Просто она была отсюда, ижорка из Велигонтово. С этого берега. Уехать – значило стать кем-то другим. А кем – она не знала. Видимо, поэтому и не решилась, осталась. А муж уехал, его этот берег не держал – он родился и вырос на другом берегу. Той реки, по которой теперь проходит граница. И это было не предательство. Просто они стали чужими друг другу.

*

На пятый день штормило. Ночью разгулялся ветер, залив зашумел. К утру на берег выбросило щепки, обрывки сетей, водоросли, пластиковые бутылки и другой бытовой мусор. Тави вышла проверить свою лодку. Её перевернуло, и Тави поставила её обратно, как следует. Руки замёрзли, она попыталась согреть их дыханием, получилось не очень. На мокром песке виднелось что-то светлое, почти белое, маленькое. Тави даже толком не поняла, как она, вообще, смогла разглядеть эту вещь в куче водорослей. Однако подняла и рассмотрела находку.

Понимание пришло не сразу: костяная игла, не современная, очень старая, даже древняя, отполированная то ли морем, то ли пальцами, скорее всего, тем и другим. Ушко вырезано вручную, неровно, с одной стороны тоньше. Длина стержня – с её указательный палец. Такой иглой сшивали парус – почему-то именно эта мысль пришла в голову Тави. Она повертела иглу в пальцах. Ей показалось, что кость тёплая. Не от солнца – солнце едва пробивалось сквозь тучи, а потому что её долго держали в руках. А может, кость просто была теплее замёрзших рук Тави.

Она сунула иглу в карман куртки и пошла домой. Поставила чайник. Пока тот закипал, вытащила иглу из кармана, положила на стол, села и стала её рассматривать. Тави просто сидела и думала: кто-то держал эту иглу в руках. Тот, кто давным-давно жил на этом берегу, ходил по этому песку... А гуси так же летели вдоль залива.

Тави допила чай, помыла кружку, положила иглу на подоконник и пошла в сарай.

*

Вечером, когда стемнело, Тави вернулась в дом, разогрела еду – картошку с лесными грибами, села за стол, съела свой нехитрый ужин и стала думать о женщине, которая когда-то держала в руках эту иглу. Картина в её голове возникла сама...

... Конец девятого века. Или десятого. Она не знает точно. Очень давно. Женщина стоит на берегу. Её зовут... допустим, Това. Имя короткое, два слога, как у Тави. Она живёт здесь, на этом песке, в доме среди сосен. Не жена ярла, не хозяйка большого дома. Просто женщина, которая... знает воду. Но не так, как кормчие – кормчие знают море по-своему. А Това – по-другому. Где и в каком направлении песок переместился за зиму. Где песчаную мель, которая прошлым летом угрожала кораблям, разметало по дну. Где течение поменяло ход. Песок на дне этой воды – живой, он ползёт, перемещается[2]. Кормчие, которые приходят и уходят, этого не знают. А Това знает – она здесь каждый день, каждую ночь, каждый шторм, каждый штиль. Она видит залив не как воду, а как ... живое существо – своевольное, капризное, изменчивое.

У Товы когда-то был муж. Он ходил по пути на восток – уходил в самом начале лета и обычно возвращался к началу зимы. Но однажды не вернулся. И следующим летом – тоже. Потом ещё одна зима прошла без него. Това сначала ждала – три зимы, как полагается женщине, чей муж ушёл по воде. А потом перестала ждать. Не потому, что разлюбила. Может, она и не любила вовсе. Просто поняла, что он уже не вернётся.

Но когда последние корабли уходят, когда небо полнится птичьим гомоном, Това не может смотреть, как гуси, клин за клином, летят над заливом. Не может слышать этот гомон. Гуси как будто дразнят её: «Мы летим в дальние края, а ты всегда остаёшься здесь». И Това злится. Не на пропавшего мужа – на этот берег, который её не отпускает. На воду, которая всё время меняется, и кто-то должен знать, как именно она меняется. Она злится на то, что остаётся здесь и иначе она не умеет. Това злится на себя.

Тут мысль Тави остановилась. Почему она думает, что Това злилась? Может, и не злилась вовсе. Может, она просто жила. Может, Това была довольна – жила себе, наблюдала за водой. Игла в кармане – чинила чужие паруса. Муж не вернулся? Бывает. Жизнь на этом не заканчивается. Тави ничего не знала об этой женщине – игла не могла рассказать. Тави всё придумала сама. С чего она всё это взяла? Может, Това просто жила на этом берегу, чинила паруса и в своё время умерла здесь, на этом берегу, и игла – это всё, что осталось.

Но Тави хотелось верить: Това ходила по этому песку, когда небо наполнялось гомоном, когда гуси летели вдоль залива – клин за клином. А теперь она, Тави, сидит за столом и держит в руке ту же самую иглу.

*

Двадцатого октября Тави проснулась от тишины. Не от гомона – от его отсутствия. Вышла на крыльцо – в небе только тучи. Ни клина, ни криков. Залив серый, спокойный. Ветра почти нет. Птицы больше не летят. Она ещё некоторое время постояла на крыльце, потом вернулась в дом, поставила чайник, налила чаю и села у окна.

Ветер стих. Впервые за неделю. В воздухе стояла непривычная плотная тишина. И в этой тишине Тави послышался гул. Но не от птичьих стай, другой, снизу, от воды. Протяжный, ровный, как если бы залив в одном месте дышал – долгие вдохи с короткими выдохами.

Тави вышла из дома, пошла по берегу. Гул был там, где песчаная коса уходила в воду. Над этим местом птичьи стаи имели обыкновение опускаться чуть ниже. Тави подошла, постояла, послушала. Гул был в воде, в песке, в воздухе – низкий, тёплый. Она достала из кармана иглу. Положила на ладонь. И выдохнула. Не крикнула, не запела, просто выдохнула. Протяжно, со звуком, напоминающим стон. В пустое небо, где уже не было птиц. В этом выдохе было всё: четыре года, один очень важный разговор с дочерью, который не состоялся, два её собственных «подожди», один телефонный звонок «я устал ждать», одна фраза, которую она сказала сама себе в темноте: «Ты просто не захотела».

Её выдох ушёл в воздух. Птицы его не подхватили, их уже не было. Её выдох просто ушёл в небо, за облака. И ветер вдруг вернулся, его порыв ударил Тави в лицо. Не очень сильно, но она опустилась на влажный песок. И гул стал тише. Не исчез совсем, нет, но его громкость как будто убавили. Тави чувствовала – она выдохнула не всё, не до конца, что-то останется с ней до весны, до следующего птичьего гомона.

*

В конце октября Тави повезла прялку в Вистин Ручей. Поехала на рейсовом автобусе, что шёл мимо Велигонтово из Ямгорода. Прялка, завёрнутая в старое покрывало, лежала на коленях, и Тави немного беспокоилась, что она может помешать другим пассажирам. Но ехать было недалеко – через три остановки Тави вышла.

В музее было тепло, пахло шерстью и сухими травами, старым деревом, льняным маслом, немного особой музейной пылью, но без затхлости, и свежесваренным кофе. Заведующая, Ирина Петровна, взяла прялку, осмотрела, сказала:

– Хорошо, очень хорошо. Слушай, Тави, освободилась ставка в краеведческом музее, в Ямгороде. Ты подумай. Зарплата, конечно, не супер, но не надо в сарае мёрзнуть.

– Я подумаю.

Ответив это, Тави знала, что не подумает, что не примет это предложение. Но сказала «подумаю», потому что так было легче. Ирина Петровна кивнула. Они выпили кофе, и Тави поехала обратно.

*

Вечером она сидела в сарае. На верстаке лежал липовый резной оклад. Трещина расчищена, завтра надо развести клей, поставить струбцины. Тави провела пальцем по резьбе – виноградные листья. Кое-где тусклая позолота ещё держалась крепко, а кое-где дерево было голое.

Игла по-прежнему лежала на подоконнике – Тави видела её боковым зрением. Звякнул телефон. Дочь. Тави вытерла руки тряпкой, ответила.

– Мам.

– Да.

Взаимные приветствия были пропущены, и почему-то обеим показалось это совершенно естественным.

– Я тут сижу, в своей конуре на двадцать третьем этаже... Окно в окно с соседним корпусом... Вижу чужие комнаты, чужих людей, чужие телевизоры. Знаешь, я устала так жить, не могу больше...

Тави молчала.

– Я не говорю, что решила переехать. Я просто думаю, что могу работать удалённо. У меня машина. Мне не нужен этот «спальник». Мне не нужен этот… – Она помолчала, подыскивая слово. – Этот человейник в каменных джунглях... Я просто думаю вслух...

Тави по-прежнему молчала. За стеной сарая шумел залив.

– Мам? Ты здесь? Ты меня слышишь?

– Да. Слышу.

– Я приеду на выходные... Посмотрю. Просто посмотрю... Я ничего не обещаю...

– Приезжай.

Теперь замолчала дочь. Пауза затянулась. Наконец Тави услышала:

– Ладно. В субботу. Утром.

– Приезжай. Жду.

И обе одновременно нажали на «отбой».

Тави стояла посреди сарая с телефоном в руке. Она не улыбнулась, не заплакала. Просто стояла, и что-то тёплое разливалось у неё в груди. Там, где четыре года было пусто. Нет, не радость, скорее, осторожная тихая надежда.

В детской надо постелить чистое...

Дочь приедет. Посмотрит... А в воскресенье вечером она сядет в машину и с радостью поедет в свой пригородный «спальник». Туда, где на двадцать третьем этаже в человейнике посреди «каменных джунглей» она видит чужие телевизоры в своём окне. Скажет: «Мам, ну, тут, конечно, красиво, но я не могу...». И Тави снова останется одна. Это будет нормально. Тави к этому готова.

А может, всё будет по-другому... Они вместе пойдут к самому берегу, по тропе среди сосен, потом по песку. Дочь посмотрит и увидит... Нет, она не поймёт – такое сразу понять до конца невозможно. Просто увидит – эту серую воду, изогнутые западными ветрами стволы сосен, облака между ветками. Вдохнёт этот воздух – глубоко вдохнёт, по-настоящему. И скажет: «Я попробую». И решит остаться. На неделю? На месяц? Навсегда? Тави ничего не загадывала. Просто тихо и осторожно надеялась.

*

Тави положила тряпку на место, выключила свет в сарае, вышла, заперла дверь и остановилась. Залив шумел, не гудел, шумел, как обычно шумит большая вода – вода накатывает на песок, ветер гудит в соснах.

Тави пошла к дому, на крыльце остановилась, снова посмотрела на залив – уже темно, воду не видно, только слышно прибой. Зашла в дом, сняла галоши, включила чайник. Взяла с подоконника иглу, положила перед собой и смотрела на неё, пока чайник не отключился. Тави налила чай, отпила, обожглась, подождала, помешала ложечкой – сахара в чашке не было, только пакетик цейлонского, ещё подождала, снова отпила. Завтра надо развести клей и поставить струбцины на оклад. Проверить лодку Виктора Семёныча. Подложить клин под третью ступеньку. А в субботу дочь приедет. Если не передумает. Наверное, всё-таки приедет.

Тави ничего не планировала, не репетировала, что скажет. Она просто будет здесь, когда дочь приедет. Она будет здесь. За окном шумел залив. Тави пила чай. Игла лежала на столе.

Тави легла спать рано. За окном уже давно было темно. Залив шумел – вдох и выдох, вдох и выдох. Тави дышала ровно, в такт с заливом.

[1] Гуменник (лат. Anser fabalis) — крупная водоплавающая птица из семейства утиных, вид из рода гусей. Её также называют таёжным гусем.

[2] На Балтике действительно существуют песчаные гряды, косы или подводные валы, которые не являются постоянными образованиями – они постоянно перемещаются под действием течений, волн и изменений уровня воды. С учётом мелководных участков, эти «подвижные мели» до сих пор представляют опасность для судоходства.