Глухой виолончелист

Глава 1

Когда я спросил у него, счастлив ли он, Сашка, не задумываясь, ответил, что «нет».

Он взял со стола белоснежную чашку чуть остывшего латте, не спеша сделал пару глотков, посмотрел на меня, как бы размышляя о чем-то, думая, говорить или нет.

…Мы были знакомы с ним, казалось, три с половиной вечности и еще два дня. Я знал, какие книги он читает и какие сносит в туалет, какие фильмы смотрит, сидя с бутылочкой темного и фисташками, а от каких у него выступает нервная жилка на виске, почему он на дух не переносит белые рубашки и не ест груши. Какие девушки заставляют его отвлечься от любимого грибного салата с авокадо в любимом ресторане, какие болезни записаны в его амбулаторной карточке и на каком зубе в прошлую среду у него обнаружили кариес. Все, я знал о Сашке абсолютно все.

Мы познакомились в ту эпоху, когда за жменьку медяков в кармане можно было купить пол-страны и еще 2 шоколадных пломбира прямо-из-Антарктиды в новеньких бумажных упаковках на сдачу. В тот день я, он и еще с десяток ребят делились на команды на лужайке перед детсадом (сейчас там пятиэтажный торговый центр с подземной парковкой, кинотеатром и россыпью фаст-фуд кафешек). Между воротами – метров двадцать, вместо штанг – кривые сучья из кустарника у забора и настоящий футбольный мяч с какой-то написанной закорлючкой (зуб давали, что автограф самого Пеле).

Обычно мальчишеская радость длится часа два – как настоящий чемпионский финал с добавленным временем и пенальти. Ну, или когда чемпионату неожиданно появляется другая альтернатива – казаки-разбойники, речка или айда-смотреть-на-девчонок. Последнее занятие с неоспоримым превосходством всегда брало верх. Так были сорваны три финала чемпионата Европы, два финала чемпионата мира и несколько рядовых матчей на звание Лучший Двор. Пожалуй, это был единственный случай в мировой истории полного превосходства девчачьей художественной гимнастики над мальчуковым футболом.

Но тогда футбольное небо обещало быть безоблачным – девчонки уехали на летний смотр в другой город, обещая нам определить наконец чемпиона мира. Сашка оказался со мной в одной команде. До того матча я его не встречал – наверное, он был из дальнего подъезда или из соседних домов. Зеленые шорты без опознавательных адидасовских знаков и белая футболка с картой мира на спине, плюс невысокий рост, то есть гол головой уже не забьет – в общем, обычный пацан. Но с каждой минутой, проведенной с ним на поле, мое мнение о нем стремительно менялось в сторону «совсем-необычный». Сашка играл больше в защите и идеально чувствовал каждого игрока нашей сборной: кого прикрыть, кому отдать пас. Плюс – он ни разу не дал ребятам из другой команды нарушить на нем правила: все попытки приблизиться к нему и двинуть как следует по ногам, заканчивались своевременным и точным пасом свободному игроку. Окончательно весы всеобщей благожелательности и мальчишеской дружбы на тысячу-миллионов-лет склонились в сторону Сашки после того, как он метров с пятнадцати аккуратно положил мяч мне на ногу, а я переправил его в нижний, дальний от вратаря Витьки, угол. Витька потом от досады стекло в моем подъезде разбил, все сокрушался – гол-то был решающий.

На такие вещи обращаешь внимание в лучшем случае через несколько лет. Они вдруг возникают перед твоими глазами – как тетка из далекого Новосибирска с авоськой и желто-зелеными мандаринами. Ты будто ее и знаешь, а откуда и что это за недозрелый цитрус – не припоминаешь. Мы бегали по миниатюрному Уэмбли или Камп Ноу, изображая из себя Кумана или Гуллита, Батистуту или Гарринчу, празднуя чемпионство, а Сашка просто сидел на траве, облокотившись спиной на штангу-березу. Десятилетний мальчуган, принесший победу своей команде, отрешенно наблюдал за нами, и на его лице не было абсолютно ничего: ни радости, ни печали.

Кто-нибудь может ответить на вопрос: что мешает третьекласснику бежать, как вся команда, по траве, натянув низ футболки на голову и глаза, и перекрикивая городские автобусы-троллейбусы, вопить: «Оле-оле-оле, «Динамо» - чемпион!»? Тогда я выбросил этот вопрос из своей головы, отправил его в далекий Новосибирск к далекой тетке. Тогда он меня не интересовал. Да и разве, когда вы несетесь по автобану со скоростью за 200, вас интересуют такие глупости как содержимое багажника неприметной развалюхи, пылящейся у обочины?..

- Скажи, что такое, по-твоему, счастье? Ну, что ты вкладываешь в это слово?

Сашка всегда отличался живым умом, находил интересные ответы на казалось бы безнадежные вопросы, с легкостью и интересом читал как философию Ницше, так и детские стихи про дядю Степу, играл в большой теннис и ходил в горы. Занятный собеседник, успешный предприниматель, еще и довольно смазливый… Наверное, именно так выглядят любимчики судьбы. И сейчас этот любимчик пытался мне что-то растолковать про счастье.

- Для меня это некое состояние полноты. Когда в неком теле или сосуде есть все, что нужно: ничего лишнего, ничего недостающего. Вот, к примеру, эта чашка была бесконечно счастлива от того, что в нее налили горячий ароматный кофе. С ложечкой сахара, толикой молока и щепоткой корицы, с аккуратной пенкой под краешек. В ней все, что необходимо, и ничего лишнего. А вот, если влить в нее, например, бензин из твоей «бэхи», да хоть и из президентского «боинга», то она вряд ли будет в восторге. Не будет счастлива. – Сашка повертел чашку, заглянул внутрь, словно проверяя, что там, напиток или топливо. – Так и в человеке. Он счастлив, если наполнен всем необходимым. Способностью любоваться солнечным закатом или вдыхать запах жасмина в городском ботаническом саду, печалиться из-за окончания быстро пролетевшего отпуска или, не скрывая, улыбаться в вагоне метро, глядя в невинные глаза ребенка, без капли стеснения изучающего тебя как зеленую гусеницу. Способностью любить, наконец… Если все это внутри есть, человек полон. А когда он полон, то сможет поделиться этим с кем-то еще рядом с собой.

Сашка как-то неловко замолчал. Было видно, что он не сказал чего-то, хочет продолжить, но не решается или не знает как. За минуту он раз сто ставил и снова брал в руки чашку, не делая из нее ни единого глотка, тяжело вздыхал. Но потом все же продолжил свой трактат на тему человеческого счастья.

- Помнишь деда Глеба со второго подъезда? Мы еще по детской глупости дразнили его «дедушка, дай хлебушка»…

- Конечно, помню. Странный такой дед. Все с этими потрепанными нотами для виолончели сидел, заклеенными синей изолентой наискосок на обложке… Он же не слышал ничего, да? Про него ведь говорили, что глухой как тетерев.

- Да, не слышал… - Сашка снова замолчал. Не похоже на него – обычно он не давал разговору прекратиться более чем на глоток напитка или на дозу никотина в легкие.

- В тот день, когда ты забил победный гол в Витькины ворота, я присел рядом с дедом Глебом на скамеечке. Шататься по двору под солнцем мне надоело, другие лавочки у подъездов были заняты, а около деда было как раз свободное место – впрочем, как всегда: сторонились его все почему-то, - да и стояла она в тени густых кустов сирени, отдыхавших после майских набегов. Вот я и решил скоротать время рядом с ним.

У меня сложилось впечатление, что он меня ждал. Наверное, ему просто нужно было выговориться. И не важно, кто будет рядом, доктор наук или третьеклассник с проблемами с таблицей умножения на 7.

- Я ведь не всегда был глухим. – Дед повернулся и взял со скамейки ноты. – Я помню тот день, будто он был вчера. И полупустой красный автобус с нагревшимися от солнечных лучей креслами, и запах грушевых карамелек от маленькой женщины-кондукторши с собранными в аккуратный хвостик вьющимися каштановыми волосами, и вкус шоколадного пломбира в золотистой упаковке, купленного у мороженщика на остановке около детской поликлиники. Как мы сидели в прохладном кабинете с картиной Шишкина и Савицкого «Утро в сосновом бору» на стене. Я все думал тогда, как повели бы себя медведи, окажись я вдруг прямо перед ними там, в лесу. Испугались и убежали бы или, наоборот, воспользовавшись численным преимуществом, набросились на непрошенного гостя? Моя мама что-то говорила, врач ей что-то отвечал. Я еще не научился читать по губам. Да и тогда меня больше интересовали кусты в лесу, в которых я мог бы спрятаться и наблюдать за мишками.

Потом доктор встал и подошел ко мне. Высокий такой, с черными усами, похожими почему-то на соседского кота Кильку из 13-й квартиры, стетоскопом на груди и желтым карандашом «Koh-i-Noor» в нагрудном кармане. Он отвел меня в дальний от окна угол и посадил в метре от стоявшего там телевизора. У нас дома был почти такой же, только кнопок над выключателем было не шесть, а восемь. И журналы у нас непринято было наверх класть. Папа говорил, что это пожароопасно.

Затем он нажал черную кнопку с затертой надписью «ВКЛ» и стал переключать каналы. Я смотрел, как одна беззвучная картинка сменяется другой. Мужчина в черном костюме, белой рубашке и красном галстуке с листком бумаги и микрофоном перед ним. Люди с музыкальными инструментами,… много людей, человек пятьдесят, в большом зале, в полумраке. И совсем знакомая картинка – зеленое поле, футбольный мяч, бело-голубая и желто-зеленая форма. Конечно, тогда ведь бразильцы с аргентинцами играли... И снова: комментатор, музыканты, футболисты,… новости, концерт, футбол… Врач остановился и, глядя на мою маму, развел руками. Конечно же, я не знаю, что он ей говорил. Думаю, о той, которая умирает последней, но, по-видимому, в моем случае уже давно умерла…

В ту минуту я смотрел на чуть помигивающий экран, точнее на молодую девушку, сидящую на стуле и водящую смычком по струнам виолончели. Я наблюдал за игрой красивой брюнетки и в какой-то момент понял, что слышу,… что слушаю «Песню Вечерней Звезды» Вагнера, из оперы «Тангейзер». Так, судя по словам внизу экрана, называлось это произведение. Та песня сказала мне больше, чем могли бы сказать все книги всех библиотек в мире, чем все звезды всех галактик. Мне показалось, что я наконец стал дышать, что раньше в мои легкие поступал какой-то дешевый кислородозаменитель. Мне показалось, что до этого я был мертвым, получеловеком.

Я потянулся и добавил звук.

А потом все пропало. Словно и не было никогда.

Иногда я думаю, что это была какая-то изощренная галлюцинация. Но в то же время я готов поклясться, что слышал, как меняется мелодия, как одни аккорды сменяются другими, как необычно поскрипывают струны под смычком…

У меня было все. Ровно четыре минуты у меня было все… А потом ничего этого не стало. На мгновение я стал сказочно богат, как не бывает богат самый известный шейх или прославленный король. А потом – абсолютно нищ…

И с тех пор я так и не избавился от того ощущения, что тот стеллаж, что скрывается за моей грудной клеткой, пустует. Кто-то взял с него самую увлекательную книгу, но так и не вернул…

Да. Я не всегда был глухим…

- Больше старик не произнес ни слова. Если меня кто-нибудь спросит рецепт быстрого взросления: как за пару минут перенестись с разрисованной школьной парты годков так на двадцать-тридцать вперед, я направлю его на прием к деду Глебу. – Сашка минуту как перевернул кофейную гущу на блюдце, и теперь рассеянно изучал ее. – Я не знаю, каким образом он все это выговорил – люди с нарушением слуха вроде как и способность к осознанной речи теряют – одно знаю, со скамейки поднялся уже не тот Сашка. Не тот Сашка, что заразительно смеялся в кинотеатре над ужимками и шутками Луи де Фюнеса, не тот Сашка, что с криками и улюлюканиями запускал с братом ярких цветастых воздушных змеев на пустыре около заросшего пруда, не тот Сашка, что мог на спор пройти на руках от сухой рябины до бордюра и назад, ровно шестнадцать мальчишеских метров, не тот…

Сашка поднял голову и посмотрел мне в глаза. Взгляд, после которого я стал перебирать в голове возможные отговорки как бы поскорее свалить. «И дернул же меня кто-то за язык спросить про это счастье. Ну и говорили б о красивых женщинах и футболе, деньгах и пиве».

- Знаешь, я ведь совершенно не умею любить. Я не знаю что это. Что такое любовь. Да, я читал Святое Евангелие и преподобного Максима Исповедника, Эриха Фромма и Клайва Льюиса. Но так и не смог понять на опыте. Во мне этого нет.

Я искал ее на мексиканской вершине Орисабу и на дне винных бокалов, в общении с амстердамскими «ночными мотыльками» и на диких пляжах Коста Бланка. Ходил вечерами по затихающим улицам, заглядывая в лица прохожих, исподтишка следил за парами в парке и кафе, смотрел на гаснущие окна в засыпающем городе…

Однажды, сидя в сквере у заброшенного фонтана с скульптурами танцующих нимф, наблюдал как одна рыжеволосая девчонка лет двадцати пяти с лицом ангела и ногами фотомодели что-то, размахивая руками, яростно кричала в лицо парню. Достаточно долго для того, чтобы проверить исправность его нервной системы. Минут десять точно. Высококвалифицированная промывка мозгов. И что же он сделал? Просто обнял ее, без единого слова. Понимаешь? Крепко прижал к себе и не отпускал, пока рука, пытавшаяся колотить его по спине, не успокоилась. Этого было достаточно. А потом они ушли. Я успел заметить, как она вытирает платком тушь с горящих от радости глаз. Что это было? Проявление слабости и глупости или ума и любви?

Знаешь, думаю, тот глухой старик-виолончелист, познавший полноту и наполненность, гораздо счастливее человека, которому изначально при сборке не добавили в комплектацию коробочку с названием «Любовь», решили, что она занимает слишком много места…

Может ли быть счастлив человек без любви?..

***

Я больше не видел Сашку после того разговора. Говорили, он бросил все, продал свою двушку с видом на озеро, которой так дорожил, и поспешно уехал. Вроде бы на Аляску. Там есть какой-то городок, процветавший в годы «золотой лихорадки», а теперь почти заброшенный, куда люди сбегают то ли от себя, то ли от мира. Кто-то шутил, что он в монастыре в Гималаях ищет свой дзен. Не знаю, для меня это перестало быть важным. Именно тогда и перестало. Что-то вдруг меняется в человеке, когда ты понимаешь, что рядом с тобой иной, другой, не такой человек, как все вокруг. Как ты, как твой начальник, как твои субботние друзья-болельщики, как все те, кто ходит по тротуарам, вдыхая с наслаждением утренний смог, кто ругается отборным матом, пытаясь влезть в рассыпающийся транспорт, кто регулярно, раз в месяц, оставляет десятину в кафе «На троих»… Не такой… И как не хочется быть таким же «не-таким»… Потому как не удобно быть им: пятки трут при ходьбе, и люди озираются. А я не хочу, чтоб на меня озирались люди. Я хочу до изжоги пить кислое пиво в свой законный выходной и горланить «Гоооол» как все. И как все на следующий день спать до обеда… И не думать, как все, о чем-то непонятном, чего у меня нет…

После той встречи в моей жизни ничего не изменилось… Да и что может измениться у как-всех? Работа с 8 до 17 с перерывом на обед и законными перекурами-каждый-час, с квартальными корпоративами и симпатичной улыбающейся бухгалтершей. Жена с частыми перепадами настроения и еженедельными авралами допоздна на работе. Отпуск в Турции-Египте-Европе. Дети с разбитыми коленями и двойками за поведение…

Все как у всех.

Вот только в кофейнях я стал просить баристу наливать мне полную чашку…