двое суток

Глава 1

Мотор чихнул, дёрнулся — и стих.

Тишина. Гулкая, ватная. Только песок сыплется по обшивке, да масло капает с пробитого радиатора на раскалённый металл. Шипит, воняет гарью.

Я вылез из кабины. Сел на крыло, свесил ноги. Сапоги утонули в песке по щиколотку.

Достал флягу. Потряс. Пусто.

Вчера ещё было. Я пил на взлёте — думал, до аэродрома хватит. Не хватило. Сейчас бы даже глотка. Одного.

Выругался. Громко, в пустоту. Слов нет — матом, каким в училище не учили. Песок, небо, солнце. И ни хрена вокруг. Ни тени, ни дыма, ни птицы.

Я спрыгнул с крыла. Ноги в песке — как в тесте. Достал карту, развернул. Бесполезно. Без ориентира. Компас? Вынул из планшета. Стекло треснуло, стрелка дёргается — показывает то на север, то на юг, а потом застыла. Поломался. Или я его поломал, когда сажал, грудью о приборную доску приложился.

Я швырнул компас в песок. Подумал — и поднял. Ещё пригодится. Хоть на память.

Пистолет проверил. Обойма полная. Семь патронов. Я посмотрел на пистолет, потом на небо. Подумал: «Григорий, это глупо». И убрал.

Надо идти. В любую сторону. Но какую выбрать?

Солнце — почти в зените. Тень короткая. Я постоял, повернулся. Решил: туда. Где солнце слева. Значит, на юг. Там, говорят, наши позиции. Или монголы. Или просто пустыня.

Я пошёл.

Шаг. Ещё шаг. Песок сыплется, сапоги набиваются. Я остановился, снял их, вытряхнул. Надел. Прошёл тридцать шагов — снова набилось.

— Твою мать, — сказал я вслух. Голос хриплый, чужой.

Снял сапоги. Пошёл босиком. Больно — песок горячий, как угли. Но легче. Быстрее.

Я шёл и думал: зачем я сюда полез? Китай — понятно, там япошки. Халхин-Гол — тоже. А это? Эта пустыня? Зачем я сел в этот самолёт сегодня? Мог бы остаться в штабе, попить чаю, подписать бумаги. Но нет. «Командир полка должен летать». Сказал себе. И полетел.

Дурак.

Через час я перестал думать о том, зачем я здесь. Потому что начало жечь. Не ноги — голову. Внутри. Язык распух, во рту сухо, как в топке. Я попытался сглотнуть — не вышло. Только кашель. Сухой, рваный.

Я вспомнил, как в Китае пил чай. В штабе, после боя. Чайник дымился, я сидел за столом, рядом сидел Володя, мой ведомый. Он смеялся, рассказывал, как японский истребитель чуть не задел его крылом. Я пил чай, слушал, улыбался. Чай был горячий, с мятой. Я тогда подумал: хорошо. Хорошо, что я жив. Что мы оба живы.

Теперь Володя мёртв. Две недели назад.

Я шёл дальше. Песок скрипел на зубах. Я сплюнул — и плюнул только воздухом. Слюны не было.

Солнце не двигалось. Стояло и стояло. Жгло, как паяльник.

Я снял комбинезон. Остался в гимнастёрке. Мокрой от пота. Пот высох — и теперь гимнастёрка была твёрдой, как картон. Она терла плечи. Я хотел снять и её, но не стал. Мать говорила: «Не раздевайся на солнце, Гриша, сгоришь». Мать много чего говорила. Жаль, я не всегда слушал.

Я вспомнил, как провожала меня в тридцать восьмом. Встала на крыльцо, перекрестила. Я тогда сказал: «Мама, не надо, я коммунист». А она ответила: «Коммунист — не коммунист, а мать есть мать». Я усмехнулся. Сейчас бы её крест — и к чёрту коммунизм. Только бы доползти.

— Иди, Гриша, — сказала она тогда. — Я буду ждать.

Я шёл. И думал: ждёт. А если не дождусь?

Нельзя об этом думать. Идти.

Ноги начали подкашиваться. Не от усталости — от боли. Песок обжигал ступни. Я посмотрел вниз — кожа на подошвах побелела, пошла пузырями. Ожоги. Настоящие ожоги. Я снова надел сапоги, вытряхнув из них песок. В сапогах было тесно, больно, но хотя бы не так жгло.

Через час я снова снял сапоги. Не выдержал.

Я шёл, смотрел под ноги, и думал: почему я не взял воды? У меня ж был шанс. На аэродроме, перед вылетом. Я мог взять вторую флягу. Мог. Но не взял. Потому что спешил. Потому что думал: «Мне всё равно не понадобится». Как же ты ошибался, Григорий.

Я остановился, достал из кармана фотографию. Мать, сестра, я. В новой форме. Я посмотрел на своё лицо — улыбающееся, самоуверенное. «Герой Советского Союза», — думал я тогда. А теперь я просто кожа да кости, которая ползёт по пустыне и ненавидит себя за то, что не взял воду.

Я спрятал фотографию. Нельзя, чтобы она намокла. Потом. Когда выберусь, посмотрю. Если выберусь.

Ночь наступила как обухом по голове. Солнце село, и сразу стало темно. И холодно. Так холодно, что я затрясся. Зубы застучали, я обхватил себя руками, лёг на песок. Песок остыл за минуту — стал ледяным. Я сжался в комок, прижал колени к груди. Дышал в ладони, чтобы согреть.

Вспомнил, как в училище на Каче нас гоняли по снегу. Я тогда думал: «Вот это холод». Нет. Тогда было тепло. Это было тепло.

Я не спал. Закрывал глаза — и видел воду. Река, озеро, лужа. Я просыпался, открывал глаза — песок. Темнота. Звёзды над головой. Миллионы звёзд. Я смотрел на них и думал: там, наверное, тоже есть вода. Или нет. Звёзды — это огонь. Огонь не утоляет жажду.

Я снова закрыл глаза. Снова увидел воду. На этот раз — чай в жестяной кружке, который я оставил на столе в штабе. Пар над кружкой. Я протянул руку, чтобы взять — и проснулся. Рука была пуста.

Я выругался. Сел, обхватил колени. Стало ещё холоднее. Я попробовал встать — ноги не слушались. Мышцы свело. Я сел обратно.

Надо ждать. Рассвет. А там — идти. Или умереть.

Рассвет пришёл не сразу. Медленно, как будто нехотя. Сначала серое небо, потом розовое, потом — золотое. Солнце поднялось, и жара вернулась.

Я встал. Ноги гудели, ступни горели. Я посмотрел — волдыри лопнули, кожа слезала клочьями. Я замотал ноги портянками, надел сапоги. Боль была такая, что я закричал. Крикнул и тут же захрипел — горло пересохло, голоса почти не осталось.

— Встал, Григорий, — сказал я шёпотом. — Иди. Иди, пока можешь.

Я пошёл.

Солнце поднималось. Песок нагревался. На втором часу я начал видеть воду. Сначала — вдалеке, блеск, похожий на озеро. Я ускорил шаг, почти побежал. Бежал, спотыкался, падал, вставал. Вода приближалась. Я видел её, голубую, прозрачную. Я слышал, как она плещется. Я протянул руку — и провалился в песок.

Мираж.

Я лежал на песке, смотрел в небо, и ненавидел себя. За то, что поверил. За то, что побежал. За то, что такой дурак.

— Ты дважды Герой, — прохрипел я. — А ведёшься на миражи. Позор.

Я встал. И пошёл. Не глядя на блеск. Только вперёд.

К вечеру второго дня я перестал чувствовать ноги. Они просто двигались сами, как машина. Вверх-вниз, вверх-вниз. Я смотрел на них и не понимал, как они ещё идут. Кожа висела лоскутами, сапоги набились песком, но ноги шли. Наверное, мне просто повезло. Или я был слишком упёртым, чтобы упасть.

Мать говорила: «Гриша, ты упрямый, как баран. Это тебя погубит». Она ошиблась. Это меня спасло.

Я вспомнил, как в Китае японцы сбили мой самолёт. Я упал в реку, выбрался на берег, шёл ночью по рисовым полям. Тогда тоже было тяжело. Но там была вода. Рисовые поля — мокрые. Холодные. А здесь — сухо. Сухо и жарко.

— Я не умру здесь, — сказал я. Вслух. Снова хрипло. — Слышишь, Григорий? Не умрёшь.

Потом я увидел тень. Не миража — настоящую тень. Машина. Грузовик. Полуторка, наша, с красной звездой на борту. Она стояла на вершине бархана, и рядом с ней — люди. Солдаты.

Я хотел закричать, но из горла вырвался только кашель. Я замахал руками. Они меня не видели. Грузовик стоял, люди о чём-то говорили, кто-то курил.

Я побежал. Бежал, падал, вставал. В груди кололо, в горле хрипело, но я бежал. Я не мог дать им уехать. Это был мой шанс.

Один из солдат обернулся. Посмотрел на меня. Сказал что-то другим. Они все обернулись. Я бежал к ним, спотыкаясь.

Лейтенант подошёл ко мне, когда я почти дополз до машины. Я упал на колени, потом на бок, лёг на песок. Смотрел на его сапоги.

— Кто такой? — спросил он.

Я не мог говорить. Только хрипел. Тогда я сунул руку в карман, достал удостоверение. Протянул.

Лейтенант взял, открыл. Читал долго. Потом посмотрел на меня. И лицо у него стало другое.

— Товарищ майор...

Я кивнул. И закрыл глаза. Сознание уходило, как песок сквозь пальцы. Я слышал, как меня поднимают, как несут, как кто-то кричит: «Воды! Быстро!»

Потом я почувствовал холод на губах. Вода. Я глотнул — и захлебнулся. Закашлялся, вода пошла носом. Но я пил. Я пил и не мог остановиться. Кто-то отнял флягу, сказал: «Полегче, товарищ майор, полегче».

Я открыл глаза. Посмотрел на небо. Оно было синее, как в детстве, когда я бегал по траве босиком. Тогда я не знал, что такое боль. Теперь знаю.

Я закрыл глаза и уснул. Сон был без сновидений. Только тишина и покой. И вода. Вода внутри меня.

Очнулся я в госпитале, на койке. Рядом стоял тот же лейтенант. Увидел, что я открыл глаза, улыбнулся.

— Живой, товарищ майор.

Я хотел ответить, но вместо слов из горла вырвался только шёпот.

— Воды...

Он подал флягу. Я пил. Медленно, маленькими глотками. И думал: я живой. Я живой, сволочь. Ещё повоюем.

Через неделю я вернулся в полк. На груди — звезда. Она блестела, когда я заходил в столовую. Мои лётчики встали. Я посмотрел на них, усмехнулся.

— Чего встали? Садитесь. Я ещё не умер.

Они засмеялись. Нервно, но засмеялись.

А я сел за стол, налил чай. Горячий, с сахаром. И выпил.

Всю кружку. До дна.