До и после

Глава 1

– Почему в тот вечер, в воскресенье, ты сказал, что не хочешь больше меня видеть?

– Я помню, когда и как это было, не надо напоминаний, пожалуйста, Катя. Это говорил не я, а десять таблеток фенобарбитала во мне. Понимаю, это не оправдание.

– Наркоман!

Размахнувшись, с оттяжкой, она ударила меня ногой в бедро. Боли я не почувствовал, не почувствовал обиды, не почувствовал вообще ничего.

Тонна коробочек от противоэпилептических препаратов лавиной раздавила мои чувства. Уже давно, кстати. Сейчас они лежат там, беспомощные, слабые. Они медленно умирают и задыхаются.

Собрание спасательной операции. Пустая и серая, как гробик, комната. Ничего лишнего, только цветок в углу, для красоты, и тот пластиковый. Я смотрю на пустой стол и дюжину приставленных к нему стульев. Позади меня стоит экран, впереди – проектор, в котором нет никаких слайдов. На экране ни схем, ни планов, ни гистограмм, ничего, кроме белого прямоугольника.

Я хожу из угла в угол, от цветка и до окна, затем обратно. Да, я нервно мечусь, но стараюсь делать это гордо. Руки сжаты в кулаки и заложены за спину. Подбородок поднят. «Я не должен показывать слабину! Пусть все вдохновятся моей силой и решительностью!» Через минуту я устало сижу на стуле и восстанавливаю дыхание.

– Мы сделали всё, что смогли. Их не спасти! – бесчувственно кричу я. – Но мы поставим мемориал в их память! – всё так же, ударяя кулаком по столу.

И вот, значит, стоит крест на месте завала, к нему иногда водят экскурсии. Школьники и работники бюджетных учреждений носят цветы каждую годовщину, слушают рассказ о случившихся событиях, вспоминают погибших, молчат минуту, делают фотоотчёт, а потом, построившись по парам и держась за ручки, идут на завтрак. Одни в столовую, чтобы кушать молочную кашу, другие в банкетный зал, чтобы кушать водку.

– Учитель, извините, сегодня я забыл чувства дома.

– Эх, Петров, балбес. Что ж теперь, садись.

Поникнув, я пошёл к своей парте.

По пути я собрал с десяток оплеух, тычков, затрещин, кто-то вытер об меня козявку, а одна девочка даже бросила в карман моего пиджака пропитанную менструацией прокладку.

Я сел, нет, – упал на своё место, будто на моих плечах висели чугунные гири. Гвалт и свист стихли. Учительница просто молча сидела всё это время, ждала и наблюдала, ухмыляясь уголком губ. Была бы она здесь, по эту сторону, она бы присоединилась к этим сукам, я уверен.

– Итак, дети, сегодня у нас разбор слова по составу, – сказала Светлана Викторовна. – Кто пойдёт к доске?

Она встала, взяв в руки старую, разбухшую от влаги и воняющую мочой книжку. Полоумная женщина часто брала наш классный журнал с собой на перерыв в туалет. Что она там с ним делала, я не знал. И знать не хотел. Она начала вести ногтём указательного пальца вниз по списку.

– Так, Петров, Сорокин, Смирнова, Терехова…

Чем дальше вниз падал ужасный палец учительницы, тем тише она зачитывала список. И даже голос её становился с каждой произнесённой фамилией менее отвратительным и скрипучим. Но вдруг Светлана Викторовна начала список сначала, с литеры «А».

– Алтухов! – вскрикнула она.

Позади себя я услышал, как мелко задрожали стёкла в стареньком шкафчике, в котором хранились наши тетради для практических работ. Женя Алтухов сидел на соседнем ряду, слева от меня, совсем рядом. Он медленно встал со своего места. Я посмотрел вниз и увидел, как Женины брюки, заботливо отглаженные с утра его мамой, окрасились из темно-синих в чёрные. Алтухов обмочился.

– К доске!

Алтухов пошёл, подволакивая правую ногу – она у него промокла сильнее. Начали раздаваться смешки, но Светлана Викторовна, как ни странно, пресекла это, хлопнув указкой по столу. После этого я опустил глаза. Мне не хотелось больше смотреть ни на одноклассников, ни на учительницу, ни на доску, ни на Алтухова и ни на эту медленно растекавшуюся из-под его парты лужицу.

Я начал заниматься тем, чем всегда любил – рисовать в черновиках. Ещё иногда мне нравилось намеренно заходить за поля в чистовиках. Правда, конечно же, я всегда получал выговор от Светланы Викторовны, но мне это нравилось быть непокорным, переходить границы в буквальном смысле, ломать систему. Быть плохишом, но при этом не причинять никому реального вреда и настоящей боли. Тогда мне это казалось невероятно крутым.

В черновиках же была смерть, такой, какой я её себе представлял – в виде нацистских солдат. В детстве я пересмотрел много советских фильмов о войне, и понял то, что смерть – это нацистский солдат. Причём мёртвый, разложившийся, без кожи. Скелет в форме и в каске. Всюду на нём свастики и кресты, расписанные на голых, сверкающих костях. И таких солдат много. Они идут ровным строем, топча землю тяжёлыми ботинками, оставляя на ней несмываемые и дурно пахнущие следы. В костлявых руках солдаты держат чёрные винтовки со штыками, дымящиеся от свежей крови, и там, где проходят нацисты, слышится вечный скрип танковых гусениц, вслед за которыми идут самоходные пушки с гигантскими дулами. По другую же от беспощадных захватчиков сторону тетрадного листа, белого, как снежное поле, – пустота.

Нацистская армия марширует по разлинованным полям против ничего и никого. У смерти нет конкретной цели, она просто идёт, летит, ползёт, подкрадывается. Неустанно, без особого смысла, но нацисты движутся. Раньше или позже они доберутся до твоего дома и сожгут всё: тебя, твоих близких, всех, кого ты знаешь и кого не знаешь. Сгорят твои игрушки, книжки, мама, дворовые друзья, любимые сладости, та девочка из параллельного класса, которая тебе нравится. Это случится со всеми и со всем. Нацистская армия пусть и медленно, но придёт к каждому из нас. Это и есть смерть. Так я её, во всяком случае, тогда видел. Слышишь скрип танковых гусениц и бряцанье винтовок – значит, они пришли за тобой.

Мне стало скучно. Я закрыл черновик и спрятал его под стопку учебников. Подняв голову, я увидел, что головы всех моих одноклассников превратились в многогранные тела, в тетраэдры, гексаэдры и октаэдры. Они быстро вращались, а также постоянно меняли свой цвет, переливаясь радужными линиями. Алтухов всё так же стоял у доски. Он маялся, явно не зная, что ему делать, и терзал в руках огрызок мела. Класс разделился. Одни смеялись с Жени, вторые пытались помочь, что-то громко шепча, третьим же было всё равно. С последними заодно была и Светлана Викторовна. Она со скучающим видом листала эротический журнальчик, который лежал на её столе поверх нашего классного журнала. Голову учительницы заменил пульсирующий додекаэдр.

Мне стало нестерпимо неприятно, до такой степени, что закололо в висках. Я сжал карандаш, который всё это время держал в руке. Не то что бы мне было жаль едва стоящего на ногах Алтухова, или себя, или кого-то ещё, просто очень хотелось уйти, покинуть класс, перестать видеть и слышать всё происходящее.

– Прекратите, прекратите…

Этот смех, этот шёпот, это молчание.

– Перестаньте, прекратите, перестаньте, прекратите, – говорил я всё громче и громче.

Этот журнальчик, этот тормоз Алтухов.

– Перестаньте, прекратите…

Эта жёлтая лужица, эти крутящиеся фигуры.

– Перестаньте…

Согнувшись до предела, карандаш лопнул в моей руке, и щепки от него разлетелись в стороны. Я зажмурил глаза и встал со своего места.

– Прекратите!

Сунув руку в карман пиджака, и найдя там что-то холодное и влажное, я вытащил это наружу и бросил вперёд, со всей силы. Раздался громкий шлепок, после чего в классе стало, наконец, тихо. Открыв глаза, я увидел (понял), что все они смотрят на меня.

Мои одноклассники внезапно бросили все свои дела, даже Светлана Викторовна замерла в момент перелистывания очередной странички порно журнала.

Я не видел их глаз, но чувствовал колючие и ядовитые взгляды.

Предметом что я бросил, оказалась та самая пропитанная кровью прокладка, которую сунула мне в карман одна из девочек. Использованный предмет женской гигиены угодил точно в центр доски, разделив напополам слово «ЧУВСТВА» и забрызгав нервно дрожащего Женю Алтухова. Я на это совсем не рассчитывал, и не хотел, чтобы ему досталось.

Прокладка медленно сползала вниз, оставляя за собой блестящий багровый след.

– Петров, – прорычала сквозь зубы Светлана Викторовна, – ты совсем сдурел? Живо в угол!

Цвет заменяющего её голову додекаэдра сменился на тёмно-красный, став почти одного оттенка со стекающей по доске прокладкой.

Я послушался. Что ещё оставалось делать? Я вышел из-за своей парты и медленно, шаркая по полу, поплёлся к углу для наказанных учеников. Паркет там был тёмным, затёртым. Неудивительно, ведь этот угол застал многие поколения школьников. Мои родители там стояли и родители моих родителей.

Встав в угол, я упёрся лбом в стену. Наступившая в классе тишина постепенно исчезла, снова началась суета, послышались смешки и шёпот. Все отвернулись, потеряв ко мне интерес. Я глубоко и шумно вздохнул. Вздох этот, правда, упал, растворился, затерялся среди прочих звуков.

Моё внимание вдруг привлёк неправдоподобно яркий свет. Повернув голову вправо, не отрывая её от холодной стены, я не увидел за квадратом окна того, что обычно привык видеть. Ни асфальта школьного двора, ни клумб с бордюрами, ни ворот, ни пешеходного перехода, переброшенного через узкую дорогу. Ничего, кроме белого света.

А что, если всего этого никогда и не существовало на самом деле?

Тут же я почувствовал, что проваливаюсь куда-то вниз. Затёртый до черноты паркет под ногами превратился в пятно густой смолы. Меня затягивало туда, словно в зыбучие пески.

Я раскрыл было рот, собираясь закричать, но в последний момент остановился и замер. Всё произошедшее и происходящее сложилось в моей голове в одну донельзя простую мысль – это не по-настоящему. Так ведь не бывает. Это всего лишь сон, наваждение, иллюзия.

Крик так и не вырвался из моего рта. Осознав нереальность происходящего, я успокоился, расслабил тело и дал чёрному пятну поглотить себя. Когда меня затянуло по грудь, я поднял вверх сжатую в кулак правую руку и оттопырил большой палец, повторив тем самым финальный жест главного героя сиквела фильма «Терминатор». Жаль, но скорее всего этого уже никто не увидел.

Из черноты сна в черноту яви меня вырвал сигнал будильника. Вытащив из-под одеяла руку, я нащупал телефон, лежащий на прикроватной тумбе, и провел по его экрану пальцем.

Ненавистным станет любой, даже самый приятный звук, вроде пения птиц или припева любимой песни, если он будет пробуждать тебя, выдергивать из такого приятного, нежного и безопасного небытия.

Передо мной был все тот же что и всегда потрескавшийся потолок с паутиной по углам и шуршащими под плинтусом сороконожками.

Я дважды стукнул по смартфону и поднес его к сухим после сна глазам. 5:30 утра. Ну да. Я вспомнил, что мне нужно было встать в этот день раньше, чем обычно.

– Вань, просыпайся, – послышался из-за двери голос бабушки. – Я уже приготовила завтрак.

– Да, иду!

Есть не хотелось. Не хотелось никуда идти. Рассвело бы только часов через шесть. Можно было спать и спать. Я продолжал лежать в постели. За окном подвывал ветер, бился о стекло снег.

Тяжело жить в городе, в котором зима длится двести пятьдесят дней в году

Во дворе послышался визг колес, буксовала машина. Кто-то, наверное, застрял в сугробе. Спустя примерно минуту водителю удалось-таки вытащить свой автомобиль из плена. Заревел двигатель, и звук его становился громче и ближе. Вдруг свет жёлтых фар пробежал по моей комнате. Сначала по массивному шкафу-стенке. На полках его стояли томики книг и комиксов, фотоальбомы, диски с музыкой, медали и грамоты, заработанные ещё в школе. Из-за приоткрытой дверцы гардероба выглядывали развешанные кофты и рубашки. Зеркало шкафа отразило попавший в него свет. Зайчики скользнули по потолку, затем прыгнули влево и вниз, по моему столу. По запылившемуся монитору компьютера, настольной лампе, груде тетрадей. В последнюю очередь они выхватили из темноты почёрканный календарь, плакаты с любимыми музыкальными группами и настенные часы, что были сделаны в виде часов наручных.

Жёлтый луч, пробежав по всей комнате, исчез. Снова стало темно и тихо. Слышна была только возня бабушки на кухне и тиканье часов.

– Цок, цок, цок, цок, – говорили они, будто бы осуждающе.

Я скинул с себя одеяло и спустил ноги на ледяной пол.

– Ваня, стой! – крикнула бабушка, когда я стоял на пороге и уже собирался уходить.

Рука замерла над дверной ручкой. Не оборачиваясь, я услышал торопливое шарканье тапочек по линолеуму.

– Вот, возьми, – она протянула мне пластиковый контейнер. – Вареники домашние. Поешь на обеде.

Я разозлился.

– Ба, ну вот зачем ты встала в такую рань? Я мог бы и сам о себе позаботится.

– Мог, конечно, мог! – сказала она виновато, чуть ли не скуля.

Я передёрнул плечами. От моей утренней раздражённости окружающим часто доставалось. Бабушка уже привыкла.

– Ладно, извини. Иди, отдыхай. И да, спасибо, обязательно поем, – сказал я, взяв тёплый контейнер и бросив его в рюкзак.

– Хорошего дня, Ванечка.

Я открыл дверь и, едва шагнув за порог, остановился.

Совсем её не помню. Ни лица, ни голоса, ни даже имени. Была ли она на самом деле? И квартиру эту я не помню. Всё, что находилось тогда за пределами моей комнаты, сейчас видится в памяти размытым и нечётким, расфокусированным.

Я обернулся. Меня провожал чёрный силуэт. Он стоял посреди полуосвещённой бетонной коробки и махал на прощанье ручкой.

– ⬛⬛⬛⬛ ⬛⬛⬛⬛⬛⬛, – сказал силуэт.

А вот того парня, жившего на ступеньках подъезда, я запомнил хорошо.

По паспорту он был Юрием, но в доме все знали его как Юрку Юродивого или Чудака.

Внешне они ничем не отличался от большинства «ровных пацанов» со двора: на голове мятая кепка-восьмиклинка, на теле синтетический спортивный костюм небезызвестного бренда, на лице лёгкая небритость, во рту отсутствие как минимум пары зубов, выбитых в драках.

Юра сидел там же где и всегда, под окошком, на площадке между лестничными пролётами, окруженный окурками и шелухой, в позе лотоса, на коврике, который сам же когда-то и сшил. Рядом стояла пара чистых кроссовок, початая бутылка плодово-выгодного и пачка сигарет.

Кто-то считал его сумасшедшим, кто-то просто обходил стороной. Я не относился ни к первым, ни ко вторым. Не был он ни душевнобольным, ни маргиналом. Юра хоть создавал впечатление беззащитного и слабого (как физически, так и умственно) человека, но таки мог постоять за себя. Однажды он уложил четырёх местных «пацанчиков», напавших на него, да так, что двоих из них увезли на каретах «скорой».

У Чудака была доставшаяся от родителей квартира в этом же доме, но ей он предпочитал трансцендентальную медитацию посреди заплёванных стен подъезда. Весной и осенью он ночевал на трубах теплотрассы, летом – в местном лесопарке. На вопрос «почему ты так живёшь?» отвечал Юра предельно просто: «я естествоиспытатель». Интересно, мол, ему было, насколько крепки его тело и дух, сколько сможет он ещё выпить, прислоняясь лицом к грязным стенам подъезда, сколько сможет проспать на холодной и влажной земле, пока не заболеет и не умрёт.

Юре было чуть за двадцать, как и мне, девять лет мы учились в одном классе. Тогда он был обычным парнем-хорошистом, легко находил друзей и компанию. Никто из его тогдашнего окружения (туда же педагоги и родители) и догадаться не могли, что Юра в будущем станет асоциальным, бездомным монахом-алкоголиком, испытывающим себя на прочность, живущим, где попало и принимающем в себя огромное количество тормозящих или разгоняющих веществ.

– Привет, Юр, – сказал я.

Он, как и ожидалось, сразу не ответил. Сидел недвижимо, что-то тихо бормотал и чуть раскачивался взад-вперёд.

– Я Иван, твой одноклассник. И сосед. Помнишь меня?

Юра вышел из медитации, вернулся на Землю, открыл глаза. Сделал он это с большим усилием, как мне показалось.

– Да, – только и сказал он, прокуренным голосом древнего и мудрого старца.

– Ты как?

Я произносил каждое слово громко и отчётливо, словно говорил со стариком, больным деменцией, или ребёнком, или глухонемым, или иностранцем, или пришельцем. Возможно, всё это сочеталось в Юре.

– Хорошо, – ответил он сквозняком, возникшим из-за брошенной открытой кем-то двери подъезда.

– Не хочешь поесть? Мне тут бабушка вареников сготовила, домашних. Вкусные, тёплые ещё.

Я достал из рюкзака контейнер и протянул ему. Юра поначалу никак не реагировал, смотрел какое-то время сквозь меня, а затем принюхался, словно пёс, и схватил пластиковый гробик.

– Да, спасибо, – ответил он безучастно. Взяв контейнер и положив его рядом с собой на коврик, он, кажется, снова вернулся в свой микрокосмос.

Не знаю, зачем я это сделал. Мне было жаль этого парня, хоть я и знал, что он не нуждается в чьей-либо жалости. И помощи он никогда и ни у кого не просил. Просто мне захотелось с ним поговорить. Впервые за долгое и долгое время.

– Ты как вообще к этому пришёл, Юра? – спросил я, не надеясь на адекватный и вообще какой-либо ответ.

Юра поморгал, наверное, перебирая в голове возможные варианты для выдачи. В конце концов, его мыслительный процесс остановился. Раскрыв рот, он ответил голосом вполне обычного человека:

– А что собственно не так?

Он склонил голову набок и посмотрел мне в глаза. У меня возникло ощущение, будто я действительно спросил какую-то глупость. Словно поставил под сомнение что-то очевидное и однозначное, то, например, что дважды два равно пять.

– Почему живёшь так, в то время когда у тебя есть нормальный дом? Не работаешь, не учишься. Куришь всякую дрянь, пьёшь дешёвый алкоголь, читаешь какую-то ерунду, пугаешь своим видом людей.

Я выпалил в лоб, сказал всё, что думал.

Юра прикрыл глаза. Слегка подняв уголки губ, он как-то снисходительно хмыкнул. Второй раз за пару минут с ним общения он заставил меня почувствовать себя глупым.

– Что ты смеёшься? – спросил я раздражённо. – Что-то ведь случилось, после чего ты стал здесь сидеть. Просветления достиг? Кукушка от веществ поехала? Что?

Он был спокоен и непоколебим, словно трёхсотлетнее дерево, растущее где-то на краю света, над водопадом, вода из которого срывается не куда-нибудь, а в самую черноту космоса.

– Думаешь, что что-то обязательно должно произойти, чтобы жизнь человека изменилась? – заговорило дерево. – Нет, нет. Каждый из нас – бесконечный луч, летящий сквозь Вселенную, и не способный при этом обратить Её внимание на себя. Из-за размера, в первую очередь. На Её фоне мы настолько малы, что просто невидимы. Даже если бы мы имели хоть какой-то размер и вес, Ей было бы так же всё равно на наши переживания, как нам всё равно на переживания муравья. Газовые гиганты, вроде Сатурна или Юпитера, и те всего лишь пылинки в Её масштабах, что уж говорить о нас.

Дерево замолчало. Я стоял, облокотившись о перила, и чесал голову. Не найдя, что ответить, просто кивнул.

– Вектор, стрела, понимаешь? – продолжало дерево. – Она закачивается там, где начинается и начинается там, где закачивается.

Я кивнул дважды.

– Нельзя разбить этот луч, поделив его на «до» и «после» каким-то событием. Даже если Вселенная и сбрасывает на нас какие-то ништяки, мы слишком малы и незначительны, чтобы поймать хотя бы один из них, пусть и случайно. Потому, – сказал Юра, подняв указательный палец к небу, – каждый из нас – сам себе и Праздник и Подарок.

Повисла долгая-долгая пауза.

Юра буравил взглядом. Я не понимал, ждёт он от меня ответа или тот давно уже был им найден где-то в моих кишках.

Пора было уходить.

Я разлепил успевшие засохнуть губы, быстро смочил их кончиком языка, и, сделав глубокий вдох тихо сказал:

– Да, пожалуй ты прав, – сказал я, не придумав ничего лучше, и прошёл мимо него.

«Сиди тогда тут один со своей философией», сказал про себя.

– Нет ни до, ни после, – говорил Юра мне в след. – Жизнь это луч и он неразрывен.

Когда я успел спуститься на один пролёт, меня окликнули:

– Петров!

Я не остановился, потому что и так уже достаточно услышал.

– Петров!

«Ну что ещё ему от меня нужно?»

Я замер и обернулся.

Исчезли размалёванные стены. Исчезли ступени лестницы и растёкшиеся по ним лужицы растаявшего снега. Исчезли углы, забитые сигаретными окурками. Исчезли грязные окна и сухие трупики насекомых, лежащие горками между их стёклами. Исчез ковёр и сидящий на нём по-турецки Юра Чудак. Исчезли Праздник и Подарок. Исчезла, в конце концов, равнодушная к нашим драмам Вселенная.

– Петров!

Передо мной стояла, скрестив руки на груди, Катя. Было видно, что она напряжена и чем-то явно недовольна. Я по-прежнему не чувствовал боли, ни от её удара, ни от кипятка. Когда я отключился, Катя (чтобы привести меня в сознание, разумеется) пролила мне на колени кофейный напиток, который я ей купил.

– Чего тебе, Смирнова?

Я потянулся в карман за пачкой сигарет.

– Я пошла домой, не провожай.

Так она и сделала.

Прикурив и убрав сигареты, я понял, что нахожусь на лавочке лишь верхней частью тела, нижняя же почти сползла на тротуар. Подтянулся, сел.

Катя уходила быстрым шагом, каким она обычно не ходит, однако в моих глазах это выглядело очень и очень медленно.

«Цок-цок, цок-цок» – щёлкали её каблучки по тротуарной плитке.

И при каждом пружинящем шаге, кончик хвоста её каштановых волос прыгал в такт, то влево, то вправо.

Катя зашла за угол, скрылась за деревьями, и дорожка, по которой она шла, растаяла в темноте. Погасли один за другим фонари, оставив меня одного в небольшом пятне света.

Я расслабился, откинул голову назад, увидел звёзды. «Они всегда так низко висят или только осенью?

Осень. Я произнёс это слово про себя ещё несколько раз. Покатал языком, втёр в нёбо. Оно было густым и вязким.

Тело моё находилось в октябре, душа же где-то в июне. Этого ли года или прошлого? А может позапрошлого? Забавная штука память. То, что произошло восемь лет назад, кажется таким близким, в отличие от событий двухлетней давности, что слышаться далёким гулом грома в вечернем небе.

Идя по оживлённой улице и случайно улавливая запах чьего-то парфюма, я откашливаюсь, словно глотнул едкого дыма. Я стал чужд людям, а люди мне. Даже собственная жизнь превратилась для меня в нечто колючее и неприятное, словно вещь, которую я за кем-то вынужден донашивать.

День города. Фестиваль красок. Новый год. Любой массовый праздник. Толпы людей. Взрослые выгуливают маленьких. Эти идут под ручки. Эти громко смеются. Радость, счастье.

Я словно террорист-смертник, ищу большое скопление душ. На груди у меня при этом не бомба, а целлофановый пакет с собственным сердцем. Войдя в толпу, я жму кнопку детонатора. Ничего не происходит. Сердце не заводится. Жму ещё и ещё, вдавливаю кнопку до хруста. Не срабатывает, молчит.

Заглядываю в пакет. Сердце не двигается, хотя и не выглядит при этом мёртвым. На ощупь оно тёплое, на вид розовое.

«Неужели ты больше никогда не застучишь, а я больше никого не полюблю?»

С извиняющимся видом я ставлю пакет у мусорного бака, заполненного бутылками, разочарованно взмахиваю руками и иду домой.

Я не знаю где и как мне жить. В прошлом не осталось ничего кроме боли, в будущем я не уверен. Что остаётся?

«Нет ни до, ни после» – раздаются эхом слова того, кого я когда-то знал.

Значит, остаётся только настоящее.

И я возвращаюсь в это так называемое «настоящее». Вернувшись же, понимаю вдруг, что «настоящее» – не просто слово, составленное из букв, а то единственное, что можно хоть как-то увидеть и потрогать. Почувствовать.

Я всё ещё сижу на лавке. Дотлевший окурок обжигает пальцы. Чувствую боль в коленях. Принюхиваюсь. В кофейном напитке, что пролила на меня Катя, не было ванили, хотя по рецепту она должна была там быть.