Диспетчер

Пролог

Было это в ту эпоху, когда швейные машинки «Подольск» ещё считались чудом техники, а газированная вода стоила три копейки без сиропа и пять — с сиропом. Семёну Семёновичу Когану как раз стукнуло сорок пять, и он сидел в приёмной артели инвалидов «Красная игла» с таким видом, будто здесь до него сидел сам Понтий Пилат и ждал разрешения на прокуратуру.

— Тебя, Сеня, начальник зовёт, — сказала секретарша Клава, женщина с внешностью бульдога и душой Анны Карениной.

Сеня поднялся. Коленки хрустнули, как ветки в костре. Он знал: сейчас решится его механикова судьба. Инвалидов в артели было много — слепые, хромые, глухие, а вот Сеня был здоров, как бык колхозный, но здоровье своё ненавидел лютой ненавистью. Потому что если ты здоров, значит, работать обязан, как проклятый, а если инвалид — так и пенсия, и поблажки, и от армии освобождение, и на работе, помилуй бог, не люди, а какие-то хрустальные вазы.

Сеня мечтал о болезни. О какой угодно. О радикулите, о язве желудка, о геморрое: последнего он даже стеснялся, но готов был предъявить врачам с гордостью фронтовика.

— Заходи, Коган, — рявкнули из кабинета.

Начальник артели, некто Звягинцев, бывший партийный работник, сосланный за тёмное прошлое в эту обитель скорби и швейных машинок, сидел за столом и перебирал какие-то бумаги. Смотрел он на Сеню, как удав на кролика, но кролик этот умел чинить машинки, которые не чинили даже в заводских условиях.

— Коган, — сказал Звягинцев, — артель наша, сам знаешь, на ладан дышит. Заплаты на заплатах. А ты хочешь быть механиком по ремонту швейных машинок...

— Хочу работать.— уточнил Сеня.

— Ремонтировать. Машинки.

— Ну, да. А как платите?

— Как всем. Сто пятьдесят рублей. Плюс премиальные по кварталу.

Сеня прикинул: «Сто пятьдесят рублей — это три билета в Большой театр, или пятьдесят килограммов колбасы, или сто двадцать бутылок, если пить самую дрянь». Согласился.

Так и началась великая комбинаторская эпопея человека, которого через пять лет назовут Диспетчером, а через десять будут искать в психиатрической лечебнице.

Глава первая. Швейная машинка как модель мироздания

В артели инвалидов «Красная игла» работали сто двадцать три человека. Из них сто двадцать два были инвалидами. Сто двадцать второй, сторож дядя Гриша, потерял ногу на войне, но вместо протеза приделал к культе дубовую чурку с гвоздём: очень удобно было калечить забредших пьяниц. А сто двадцать третьим был Сеня Коган, здоровый, злой и хитрый, как сотня чертей в одной рюмке.

Суть работы заключалась в следующем: швейная фабрика «Большевичка» поставляла артели запчасти для машинок, а артель эти запчасти ставила в местные ателье и мастерские. Процесс шёл вяло, как переваривание кирпича, потому что инвалиды, извините, но с мелкой моторикой у них было сложновато. Особенно у слепых.

Сеня в первый же месяц понял главное: запчасти проходят по документам одни, а по факту — другие. Точнее, по факту их приходит на тридцать, а то и на пятьдесят процентов больше. Излишки начальник Звягинцев сдавал в утиль. То есть дешевле водки.

— Ты чего, Звягинцев, с ума сошёл? — спросил Сеня, когда в первый раз увидел, как шесть коробок с челночными устройствами для «Подольска» грузят в мусорный контейнер.

— Порядок, Коган, — ответил Звягинцев, не глядя. — Мы затоварились лишними запчастями. Надо списать.

— Затоварились?! — Сеня чуть не выплюнул свой зубной протез (свой единственный, не государственный). — Да их можно налево продать!

Звягинцев посмотрел на Сеню так, будто тот предложил гвозди с распятия Господа Бога продать в магазине «Океан».

— Сеня, ты чего? Это ж социалистическая собственность.

— Ну и что?

— А то. За социалистическую собственность — расстрел.

Сеня прикинул. Расстрел — это плохо. Но воровать по-маленькому — не расстрел. В статьях Уголовного кодекса он копался, как крот, но с юридическим образованием у него было плохо: оно отсутствовало. Зато было другое образование: одесское, жизненное и абсолютно циничное.

И Сеня начал потихоньку. Сначала брал одну иголку. Потом три. Потом механизм натяжения нити. Потом главный вал: этот списывался как «лёгкая деформация», а на самом деле этой деформацией можно было подшипник заменить на тракторе. Но кто в артели заметит? Слепой? Он не заметит, что у него самого шапку спёрли. Глухой? Тоже вряд ли. Оставались хромые и безрукие. Безрукие были самыми опасными — очень внимательные, потому что всё запоминали, но записать не могли. Сеня их побаивался.

Через три месяца у Сени в гараже скопилось столько запчастей, что можно было обслуживать новую швейную фабрику. А можно было отремонтировать и тридцать частных швейных машинок. Ремонт частной машинки стоил на рынке пятнадцать рублей. Себестоимость — одна иголка и два часа работы.

— Сеня, — сказал ему сосед по лестничной площадке, дядя Миша, старый еврей с астмой и мечтой о новой «Волге», — ты чего в гараже шуршишь? Как мышь в кредитной кассе.

— Рыбу сушу, дядя Миша, — ответил Сеня.

— А почему железом пахнет?

— Рыба была железная. Типа скумбрия в томате.

Дядя Миша не поверил, но у него была астма, и он быстро ушёл дышать через ингалятор. Сеня понял: нужны люди. Один в поле, как говорит русская пословица, не воин, особенно если поле — это чёрный рынок запчастей.

Так появилась первая бригада.

Глава вторая. Кооператив «Прорыв» или как разбудить дракона

К восемьдесят пятому году Сеня уже не просто чинил швейные машинки. У него работала сеть. Пятнадцать механиков из той же артели — те, кто ещё видел хоть что-то одним глазом или мог работать двумя пальцами — ремонтировали всё, что горит, не горит, жужжит или просто занимает место. Телевизоры «Рекорд», которые горели, как Везувий. Холодильники «Бирюса», которые грели, как сауна. Стиральные машины «Малютка», которые стирали ровно до тех пор, пока их не включали в розетку. И, конечно, швейные машинки: куда без них.

— Сеня, ты как диспетчер, — сказал ему как-то один из механиков, Гриша Косой (инвалид по зрению, но с такими золотыми руками, что воровал из цеха транзисторы, не глядя). — Сидишь, командуешь, а мы, как лошади, пашем.

— Не ори, — ответил Сеня. — Я тебе жизнь наладил. Ты раньше на одну зарплату жил, а теперь у тебя палас в квартире и жена сапоги болоньевые купила.

— Это да, — согласился Гриша, почёсывая глаз, который видел только паспорта на предъявителя. — Но всё равно, ты диспетчер. Распределяешь.

Так и прилипло. Диспетчер.

Перестройка грянула, как обвал в шахте. Сначала люди не поняли: что это, почему кооперативы, почему можно торговать? Сеня понял сразу. Он вообще понимал всё, что касалось денег, быстрее, чем мухи понимают, где у человека открытая банка с вареньем.

Кооператив «Прорыв» был зарегистрирован на имя глухонемого Ивана Ивановича, который подписывал всё, что ему под нос совали, потому что читать он тоже не умел, но это уже был второй акт трагедии. В «Прорыве» официально занимались ремонтом бытовой техники. Неофициально — всем, что приносило деньги.

Главной инновацией Диспетчера стала система проездных билетов.

Артель инвалидов имела право покупать транспортные талоны со скидкой девяносто процентов. Для инвалидов. Понимаете? Для тех, у кого нет ноги или глаза. Но документ, подтверждающий инвалидность, можно было купить в поликлинике за двадцать рублей. И Сеня купил. Не себе, а так, на всякий случай. Шесть штук.

Талоны расходились по всему городу. Студенты, рабочие, пенсионеры: все хотели ездить дёшево. И ездили они теперь за полцены, а разница оседала в кармане Диспетчера. И ни одного убийства. Ни одного ограбления. Просто бумажки и цифры.

— Ты, Сеня, гений, — сказал ему как-то знакомый ювелир, Эдик Шейнис, человек, который золото чуял на расстоянии, а запах мента — на ещё большем. — Как ты это делаешь?

— Система, Эдик, — ответил Диспетчер, поправляя очки. — Всё — система. Ты в ювелирке: берёшь золото 375 пробы, додавливаешь до 500, продаёшь как 585. Я здесь: беру советский бардак, превращаю его в деньги. Всё законно.

— Законно?

— Ну, почти.

Так и тянулась жизнь. Деньги текли рекой. Диспетчер контролировал уже не только ремонт и проездные, но и автоматы с газированной водой.

…А автоматы с газированной водой стояли в городе как солдаты в карауле. Тысяча двести восемь штук. Красные, ржавые, с облезлой краской, но внутри — точнейший механизм, достойный швейцарского хронометра. Сеня Диспетчер автоматы эти любил особой, извращённой любовью. В них было что-то женское: они требовали ласки, внимания и небольшого подкупа.

Стандартный гражданин бросал пять копеек, получал стакан воды с сиропом. Три копейки — вода без сиропа. Просто, как топор. Внутри автомата жили два главных узла: счётчик механический, который щёлкал, как челюсть голодного крокодила, считая порции, и дозатор сиропа — капризная барышня из трубок и мембран. Если дозатор сдох, лилась одна вода и народ в бешенстве пинал автомат ногами.

Сеня пригласил в гараж трёх механиков по автоматам газированной воды. Из них двое были глухонемые (зато с руками от бога), а третий, Витёк Фикса, имел уникальный талант: он был дальтоником, но видел внутренности механизмов как рентген. И при этом считал в уме быстрее, чем калькулятор «Искра».

— Смотрите, братцы, — сказал Сеня, раскладывая на столе схему автомата. — Счётчик этот механический работает от храповика. Каждый стакан — одно нажатие, один щелчок. Дозатор — отдельная песня. Но если переделать кулачок распределительного вала так, чтобы каждое третье включение дозатора не передавало импульс счётчику…

Витёк Фикса замер. Глаза его, бесцветные, как протокол допроса, загорелись.

— Тогда счётчик щёлкнет два раза, а за сироп заплатят трижды? — переспросил он одними губами.

— Именно, — кивнул Диспетчер. — Пять копеек гражданин бросает. Вода с сиропом. А на счётчике регистрируется стакан без сиропа, за три копейки. Разница — две копейки. В наш карман.

Тут надо пояснить для людей непосвящённых. Социалистическое государство получало от каждого автомата отчёт по счётчику. Если счётчик показывает сто стаканов без сиропа, государство считало: поступило три рубля. А на самом деле сто стаканов были с сиропом — пять рублей. Два рубля — чистая, нетронутая, пахнущая апельсиновой эссенцией прибыль, о которой государство даже не подозревало.

— А если ревизия? — спросил самый глухой из механиков, который читал по губам через раз.

— Ревизия, — усмехнулся Сеня, — будет сливать воду из баков и проверять дозаторы пальцем. Кулачок не найдет никто, потому что его нужно разбирать до последнего винтика, а на это у ревизора кишка тонка. Ревизор пьёт чай с бубликами и ставит галочку «исправен».

Первые испытания прошли на автомате у Дома культуры имени Ленина. Витёк Фикса отрегулировал кулачок так, чтобы счётчик пропускал каждый третий сироп. Сто бросков — тридцать три лишние копейки. Тысяча бросков — три рубля тридцать копеек. Автоматов в городе — тысяча двести. Но работали, конечно, не все. Сеня выбрал семьсот самых бойких: у метро, вокзалов, рынков.

Механики пошли по маршруту. Каждый обслуживал по пять-семь автоматов, делали вид, что меняют прокладки или продувают шланги. На самом деле переставляли кулачки, подгибали пружины, а кое-где монтировали хитрый рычажок из велосипедной спицы. Рычажок включал «третий лишний» только после полудня: чтобы утром контрольные замеры не подвели.

Деньги капали. Две копейки со стакана — это звучит смешно. Но если за день один автомат продавал двести стаканов сиропа, а семьсот автоматов — сто сорок тысяч стаканов, получалось две тысячи восемьсот рублей в день чистыми. В месяц — под восемьдесят тысяч. Это при том, что средняя зарплата инженера была сто двадцать рублей.

— Сеня, — сказал Витёк, когда через полгода принёс мешок трёхрублёвок, — а если нам каждый второй пропускать?

— Нельзя, — ответил Диспетчер спокойно, как профессор, ставящий двойку. — Если каждый второй, то счётчик начнёт врать в два раза. Это заметят даже слепые бухгалтеры. А каждый третий — это святое. Троица, браток. Бог любит троицу.

И Витёк кивал, хотя в бога не верил. Зато верил в две копейки, которые превращались в десятки тысяч, которые превращались в квартиры, машины, сапоги из болоньи и венгерские серванты из полированного дуба.

Однажды осенью нагрянула внеплановая проверка из Облбытуправления. Три человека в серых плащах, с блокнотами и с такой физиономией, будто они лично знакомы с Карлом Марксом. Сеня предупредил своих механиков за сутки. Те за ночь обошли все автоматы, сняли кулачки, заменили на штатные. Проверка целый день стучала по автоматам, сливала воду, нюхала сироп. Счётчики показали всё честно.

— Ну что, — сказал старший проверяющий, мужчина с усами, похожими на две дохлые гусеницы, — работаете исправно. Молодцы.

— Стараемся для советского человека, — ответил Сеня, глядя на него с такой преданностью, что у проверяющего на секунду зачесалась совесть.

Но совесть у проверяющего была маленькая, как комариный чих, и чесаться перестала быстро.

Так и жили. Две копейки. Стакан. Два щелчка счётчика вместо трёх. И Диспетчер, сидящий в своей диспетчерской: засаленной кухне с гранёным стаканом и вечным запахом апельсинового сиропа, который прилипал к стенам, как приснопамятный социализм.

И всё шло отлично. До тех пор, пока в девяносто первом году не рухнул Союз.

Глава третья. Закат в крови и ржавой воде

Девяносто первый год. Август. Сеня сидел у телевизора, смотрел, как танки едут по Москве, и думал: «И что, это всё? Неужели кончилась та страна, где я научился воровать у государства так, что государство даже не обижалось?»

Страна кончилась. Кончилось и государство. Вернее, оно не кончилось, а превратилось во что-то совсем другое: в бестолковое, злое и бедное. Деньги обесценились. Сберкассы закрылись. Люди бегали по рынкам, продавая последние штаны. И появились новые люди. С широкими плечами, узкими лбами и с нелюбовью к интеллектуальному труду.

— Сеня, — сказал ему Гриша Косой однажды утром. — Приходили.

— Кто?

— Братва. Сказали: ты, Гриша, работаешь на Диспетчера, так плати.

— Сколько?

— Сто тысяч.

— Рублей?

— Долларов.

Сеня рассмеялся. Он не видел такую сумму даже во сне. Ну, если только в том сне, где он женился на англичанке, а тесть подарил ему нефтяную вышку. Но здесь был не сон. Здесь был Жора, по кличке Кащей, человек с внешностью ангела и душой металлолома.

Кащей пришёл к Сене домой. Ворвался, если точнее. С двумя быками, которые были такими большими, что понадобилась бы спецоперация, чтобы их просто обойти.

— Слушай, Диспетчер, — сказал Кащей, усаживаясь на Сенин диван, который стоил две месячные зарплаты инженера. — Ты тут схему крутую наладил. Транспорт, ремонт, вода. Всё красиво. Теперь мы дружим.

— А если я не хочу дружить? — спросил Сеня, у которого от страха свело челюсть.

— Не хочешь — не надо, — улыбнулся Кащей. — Мы тогда будем не дружить. И тогда твой Эдик Шейнис вдруг упадёт с балкона. А Гриша Косой потеряет второй глаз. А ты, Сеня, забудешь, как дышать носом.

Кащей достал пистолет. Положил на стол. Пистолет был старый, армейский, пахло от него машинным маслом и чем-то ещё: может быть, смертью. Или просто перегаром. Сеня не разобрал.

— Подумай, — сказал Кащей и ушёл.

Сеня думал три дня. За это время у него поседела половина волос, а вторая половина выпала. Он понял одну простую вещь: его игра кончилась. Потому что раньше он играл с системой. Система была глупой, ленивой, неповоротливой. Её можно было обмануть, обойти, перехитрить. А новые хозяева жизни были умными в другом смысле. Они не читали Уголовный кодекс, зато умели читать страх на лицах.

И Сеня сдался. Отдал полсхемы. Отдал деньги. Отдал связи. Но Кащею этого оказалось мало. Кащею нужно было всё. Вся артель. Все механики. Все автоматы. Все проездные.

— Нет, — сказал Сеня в последнем разговоре. — Это моё. Я сам.

— Ты глупый, Диспетчер, — ответил Кащей и ушёл уже без улыбки.

Через два дня убили Эдика Шейниса. Просто нашли в его мастерской с перерезанным горлом. Через неделю Гриша Косой попал под машину: странную, чёрную, без номеров. Гриша выжил, но потерял то, что оставалось от зрения. Теперь он был слепым окончательно.

Сеня пришёл к нему в больницу.

— Гриша, прости.

— Сеня, — сказал Гриша в пустоту. — А зачем мы всё это делали? Чтобы жить? Или чтобы вот так?

Сеня не ответил.

Глава четвёртая. Диспетчер и пустота

Девяносто седьмой год. Сеня сидит на лавочке у подъезда. Ему пятьдесят четыре, но выглядит на все семьдесят. Глаза мутные, руки трясутся. Денег нет. Схем нет. Друзей нет. Он стал тем, кого всегда боялся, — обычным человеком. Без лазеек. Без комбинаций. Без планов.

Иногда к нему приходят воспоминания. Яркие, как вспышки магния. Как он менял запчасти в артели. Как считал монеты из автоматов. Как покупал документы для инвалидов. Как строил империю из бумаги, железа и чужой глупости.

А потом реальность ударила по голове мокрой тряпкой. Теперь соседи шепчутся: «С ума сошёл старый». Дворник Коля, который раньше закупал у Сени проездные для всей семьи, сейчас плюёт в его сторону.

Сеня начинает говорить сам с собой. Сначала шёпотом. Потом громче. Потом на всю улицу.

— Система, — бормочет он. — Всё — система. Видите? Три копейки равно стакан. Пять копеек минус три копейки плюс накрутка. Транзистор КТ-315 можно заменить на КТ-361, если перепаять базу с коллектором. А если инвалид не настоящий, то проездной можно продать студенту. Студент заплатит двадцать копеек вместо пятидесяти. Я получу десять. Государство получит ноль. И всё довольны. Все!

— Сеня, иди домой, — говорят прохожие. — Хватит народ морочить.

— Какой народ? — кричит Сеня в ответ. — Какой народ, если народ, это те, кто не знает, как собрать механизм натяжения нити из подручных материалов? Народ — это бабочки оранжевые, летают, крыльями хлопают, а я тут архитектуру строю!

Однажды, гуляя по рынку, Сеня видит Кащея. Тот сидит в джипе, с телефоном в руке, и даже не смотрит в сторону Сени. Для Кащея Сеня — пыль. История. А для Сени Кащей — финал.

Вечером того же дня Сеня заходит в свою квартиру, открывает кран с водой. Вода течёт ржавая, холодная, невкусная: без сиропа и даже без газа. Сеня набирает полный стакан, смотрит на просвет.

— Три копейки, — шепчет. — Пять с сиропом. А у меня нет ни тех, ни других.

Он начинает смеяться. Сначала тихо, потом громко, потом так, что соседка снизу стучит по батарее.

— С ума сошёл псих! — орет соседка.

— Психиатрия, — отвечает Сеня сам себе. — От слова «психея». Душа. А где душа? Душа в челночном устройстве застряла.

Он берёт стакан, смотрит на свою квартиру. Здесь раньше стояла швейная машинка — первый трофей. Здесь лежали проездные — тысячи билетов в никуда. Здесь он строил схему, которую уничтожили не судьи и не милиция, а просто люди, умеющие нажимать на курок. Сеня ставит стакан на стол, садится в кресло и смотрит в стену. В голове у него звучат голоса. Голос Звягинцева: «Социалистическая собственность». Голос Гриши: «Ты диспетчер». Голос Эдика: «Система, Сеня, система».

А потом все голоса сливаются в один: монотонный, скрежещущий, как плохо настроенный швейный механизм.

— Игла сломалась, — шепчет Сеня и закрывает глаза.

Эпилог

Тысяча девятьсот девяносто девятый год. Канун нового века. На городской окраине стоит дом, обнесённый высоким забором. На заборе табличка: «Психоневрологический диспансер № 5». В одной из палат сидит мужчина с седой бородой, в пижаме, которая ему велика на два размера. Он перебирает что-то в воздухе пальцами, будто крутит невидимые гайки. Медсёстры знают его, как «Семён Семёныча», но пациенты зовут иначе.

— Диспетчер, — шипят они. — Опять схему рисует.

А он и правда рисует. Палкой на песке во дворе. Круги, стрелки, цифры. Иногда к нему подходит санитар, стирает рисунок ногой. Тогда Диспетчер начинает всё заново.

— Понимаешь, — говорит он санитару, — если челнок поставить под углом в сорок пять градусов, то нить ложится ровнее. А если проездной продавать не через артель, а напрямую через кооператив…

— Иди таблетки пей, — говорит санитар.

— Таблетки, — соглашается Диспетчер. — Тоже схема. Только медицинская.

Он идёт, глотает таблетки. А вечером, когда луна поднимается над диспансером, садится у окна и смотрит на город. В городе горят огни. Новые люди, новые деньги, новые схемы. Только Диспетчера среди них больше нет.

И где-то там, в этом городе, швейные машинки чинят другие механики. Автоматы с газировкой давно сломались: и не жалко. А проездные — их заменили на пластиковые карты, которые тоже, наверное, можно продавать со скидкой, если знать, куда сунуть нужную бумажку. Вот только никто уже не знает. Все забыли. А Сеня сидит у окна. Пальцами крутит в воздухе. И шепчет одну фразу, которую повторяет уже два года:

— Три копейки без сиропа. Пять — с сиропом. Но сиропа нет. И копеек тоже нет. Одна вода. Ржавая, пустая. Как вся жизнь, если ты не понял вовремя, когда надо выходить из игры.

В палате темнеет. Луна светит так, будто ей всё равно. И, наверное, ей действительно всё равно.

Конец.