Дед Пендро́

Глава 1

Мясистый старик взвалил на себя выжженный грязный рюкзак с цветметом, подхватил две сумки с пустыми бутылками и вышел через заднюю калитку на выгон. После вчерашнего дождя парило. Вымытая листва блестела, налитая жизнью, голосили воробьи и синицы. Начавшая уже подсыхать просёлочная дорога плавно изгибалась у подножий холмов, уходя на окраину села. Где-то пилили доски и стучали молотком.

Старик не обращал внимания на пышное лето. Он шёл тяжело, погружённый в мысли, иногда останавливаясь, чтобы перехватить сумки и поправить рюкзак.

Дорога привела к большому грязному дому без палисадника. На облупившихся воротах чернела надпись: "ЦВЕТМЕТ ЧЕРМЕТ ТАРА" и номер телефона. Старик постучал в окно. Внутри мелькнула грузная тень, залаяли псы. Он снял рюкзак и торопливо осмотрел бутылки, не разбил ли. Во дворе хлопнула дверь, высокий хриплый голос зло обругал собак. Из скрипучей калитки вышел невысокий толстый мужик в засаленной одежде.

— Здравствуй, Михаль! — угодливо и с затаённым волнением чуть поклонился старик.

— А, это ты, Пендро, — лениво протянул мужик. Он развернулся и бросил, не оборачиваясь:

— Проходи.

Они протиснулись по двору, заваленному всяким хламом, к широкому столу около косого сарая с навесом. Михаль достал толстый чёрный пакет, ручные весы и спросил:

— Что там?

— Медь и алюминь.

Старик достал толстый моток медной проволоки и протянул Михалю. Тот ответил:

— Я теперь вместе беру.

— Как вместе?

— Весь цветмет по одной цене идёт.

Старик наморщил лоб и опустил руку.

— Не пойму, — сказал он.

— Ну чего непонятного? — раздражился Михаль. — И медь, и алюминь, и свинец — весь цветмет теперь по одной цене принимаю.

— Как? Я ж на прошлой неделе у тебя медь за двести двадцать, а...

— То неделя назад, — перебил его Михаль.

— Это что, закон что ли такой вышел? — удивился старик.

— Ага, — ухмыльнулся Михаль, отводя взгляд. — Ну что, сдаёшь?

— А чего ж делать, — уныло вздохнул старик и выгрузил содержимое рюкзака в пакет. Михаль подцепил его крюком весов и приподнял над столом.

— Семь триста.

Старику показалось, что пакет немного касался стола, но не нашёл в себе сил возразить.

— Вот жеж как, — бодрясь, усмехнулся он и с надеждой добавил: — а в тот раз было одиннадцать.

— Ну что ты заладил этим своим тем разом?

Михаль вытащил из-под стола два ящика.

— Рассортируй, медь сюда, алюминь сюда, — указал он ногой.

Старик принялся раскладывать, а Михаль облокотился о стол и закурил.

— Раз на раз не приходится, как говорят, — сказал он. — Вон, в ту неделю поехал я на базу, значит, и забраковали у меня половину материала. Насилу договорился, ушёл в убыток. А вон Лёня ещё, видишь, трубы лежат? Его это трубы. Я попросил его распилить их и вот до сих пор жду. Деньги-то, дурак, сразу заплатил. Теперь, получается, надо самому, а дисков на болгарку у меня нет, в город придётся ехать. Или искать кого. Тоже траты.

Михаль сплюнул.

— Я ж по-человечески к нему, — продолжил он, — а он как? Всё село ко мне ходит, я всем помогаю, кто ни попросит. Разве Лёня по-человечески поступает, Пендро?

Тот, кряхтя, выпрямился и развёл руками. Михаль достал калькулятор и, жуя сигарету, невнятно произнёс:

— Семь триста по сто тридцать, это... Девятьсот.

Старик вздохнул и провёл рукой по вспотевшей лысине.

— Что там ещё, бутылки?

— Угу, сорок штук.

— Немытые по тридцать копеек беру.

— Так я ж мыл! — удивился старик.

— Пендро, ну что ты сочиняешь?

Михаль достал бутылку и подставил её к солнцу. Она вспыхнула изумрудными переливами.

— Видишь, разводов сколько? Ты сейчас пойдёшь на кровати дрыхнуть, а я горбаться, оттирай это. По тридцать копеек.

Михаль поставил бутылку обратно, пощёлкал на калькуляторе и сказал:

— Это десять рублей выходит. Всего тогда девятьсот десять.

— Спасибо тебе, Михаль, — улыбнулся старик. Михаль кисло улыбнулся в ответ и нехотя отсчитал деньги.

Петляя дворами и проулками, старик коротким путём пришёл в центр и зашёл в "Ромашку". Над головой мелодично звякнули колокольчики. По негромкому радио безвкусно пела какая-то певичка. Светлана в белом переднике с голубыми рюшами листала телефон, не обращая внимания на вошедшего.

Он всё не мог привыкнуть к этому магазину. Пластиковый евроремонт внушал робость, не только к помещению, но и к его владелице. Он вжал плечи, и как-то боком, словно боясь зацепить несуществующих посетителей, подошёл к прилавку.

— Здравствуйте, Светочка!

Продавщица взглянула на него. Несмотря на то, что она начала уже оплывать, старику она нравилась — всё ещё лучистые голубые глаза, чистая белая кожа, высокая причёска. Он не замечал морщин неудовольствия, протянувшихся от крыльев носа к уголкам пухлых губ, и с каждым годом прорезавшихся всё глубже.

— Пока долг не заплатишь, ничего не отпущу.

— Как же, понимаю, — широко улыбнулся старик. — Ты меня знаешь, Светочка, я всегда...

Звякнули колокольчики, старик обернулся. Вошла Иришка. Она шумно поздоровалась с продавщицей и, оттесняя старика, сказала ему:

— Пендро, ну пропусти вперёд, мне срочно!

— Конечно, Ирочка, у тебя делов небось...

— Да-а-а, делов! — неопределённо отмахнулась она и принялась пересказывать продавщице сплетни, перемежая их просьбами отпустить под запись то того, то другого. Старик прислонился к стене, тайком любуясь Светланой. Такой она казалась ему бойкой и расторопной, полной жизни, так ловко управлялась она с товаром, что напоминала о весёлых доярках в дни уже какой-то прошлой жизни.

Старик вспоминал подёрнутую тиной молодость, а Иришка выбалтывала сельские тайны, приговаривая иной раз "только ты никому", пока не вошёл ещё один покупатель. Светлана приосанилась и поправила причёску. Румянец окрасил её полные щёки.

— Ну всё, Ириш, у меня тут очередь уже, — властно оборвала она сплетницу. Та, с заискивающими благодарностями, вышла из магазина пятясь.

— Привет, Стас! — широко улыбнулась Светлана. Тот поздоровался и взглянул на старика.

— Он передо мной?

— Нет-нет! — одновременно заверили его и продавщица и старик. Стас попросил нарзану и мяса.

— Что-то ты давно не заходил, Стас! — укорила его продавщица.

— Работы, теперь, знаешь! Как начальником цеха стал, дома почти не бываю. Уже сам не рад.

— Да ты что! — покачала головой Светлана, не переставая улыбаться.

— Вчера, вот, в район вызывали, в кабинет...

Стас принялся подробно перечислять, с какими важными людьми он здоровался в этом кабинете, и какие трудные вопросы они обсуждали. Светлана зачарованно смотрела на статного Стаса и млела от энергии, исходящей от него. Она между делом посетовала, что не собираются они уже компанией, как раньше.

— Так семьи теперь у всех, — ответил Стас тоном "дважды два четыре" и осёкся. Из их старой компании только Светлана осталась без семьи. Вернее, два раза она выходила замуж, но неудачно. В неловкой тишине она назвала сумму и тоскливым взглядом проводила широкую спину Стаса до двери.

Старик робко подошёл к прилавку. Продавщица поджала губы.

— Долг тыща двести.

— Светочка, у меня только девятьсот десять есть, — виновато ответил он и принялся сбивчиво объяснять, что надеялся получить больше, но Михаль теперь по-другому рассчитывает.

— Ой, да хватит тебе, Пендро, — раздражённо махнула рукой продавщица. — Все вы тут божитесь, пороги обиваете. У меня от вас долгов на двадцать тыщ, — преувеличила она.

Прижав руку с купюрами к груди, старик клятвенно заверил, что скоро со всем рассчитается.

— Ну отпустите мне, Светочка, — умоляюще посмотрел он на неё. Она поморщилась и буркнула, чего он хочет. Старик попросил конфет, хлеба с картошкой и бутылку водки. Он рассчитался, отдав часть долга и оставшись совсем без денег, бережно погрузил товары в рюкзак и, рассыпаясь в благодарностях, вышел на улицу.

Солнце припекало. Высоко в свежем глубоком небе парила птица. Старик завернул за угол и пошёл по дорожке мимо рощицы из каштанов и кустов летней сирени. Оттуда раздался возглас:

— Эй, Пендро!

Старик остановился и вгляделся в сумрак. Навстречу вышел жидко улыбающийся мужик и махнул рукой.

— Пендро, иди сюда!

Старик подошёл и поздоровался. Они вошли под сень деревьев. На поваленном бревне сидел Серёга и ковырял пальцем дырку в ботинке. У него был подбит глаз и стёсана щека. Он приветственно кивнул и вернулся к своему занятию. Толик сел рядом, достал сигарету, предложил старику.

— Как у тебя дела, Пендро? Давно не заглядываешь! — сказал он.

— А-а-а, — махнул тот, принимая сигарету. Он не хотел сейчас находиться с ними, но не знал, что придумать.

— Ты из магазина, что ли? — шмыгнул носом Толик. Серёга навострился.

— Да вот, долг отдал Светлане.

— А откуда ж деньги? До пенсии ещё недели две. Сын прислал?

— Нет, к Михалю ходил.

— А-а-а, Михаль! Золотой человек! Много сдал?

— Немного, — вздохнул старик, — он теперь по-другому рассчитывает, за одну цену.

— Ну дела! И на сколько вышло?

— Девятьсот десять, — грустно улыбнулся старик.

Толик облизнул пересохшие губы и переглянулся с Серёгой.

— Не, девятьсот это нормально! Это, считай, тыща почти! Слушай, Пендро, да ты присядь! В ногах правды нет.

Старик сел и Толик обнял его за плечи.

— Пендро, а займёшь нам с Серёгой пятьсот?

Старик виновато улыбнулся и ответил:

— Да какие ж пятьсот, мужики, нет с собой ничего! Чуть долга погасил и еды какой взял. Пусто у меня теперь!

Толик внимательно посмотрел ему в глаза. Убрал руку с плеча, харкнул под ноги жёлтой тягучей слюной, посмотрел вверх.

— А пожрать было бы сейчас нормально, да, Серёг? — мечтательно протянул он. Серёга что-то согласно промычал.

— У меня там хлеба только, да картошки сырой из еды, — сказал старик.

— Хлебушек тоже хорошо, Пендро, — ответил Толик.

Старик открыл рюкзак. Блеснула бутылка, и Толик жадно вцепился в неё взглядом.

— О, да у тебя и выпить есть!

Серёга прекратил ковыряться в ботинке и вытянул шею, пытаясь заглянуть в рюкзак.

— Это я помянуть, — грустно вздохнул старик.

— Так давай помянем! — ловко выхватил Толик бутылку из рюкзака. Он покрутил её на просвете в листве, смакуя каждый блик. — Ка-а-ачество, — одобрительно протянул он. — Серёг, сообрази.

Серёга шмыгнул куда-то в кусты и вернулся с пластиковыми стаканчиками. Толик одним движением хрустнул крышкой и наполнил их. Все трое вслушивались в ласковое журчание водки. Толик бережно поставил бутылку у ног и поднял стакан.

— Ну, царствие небесное, — торжественно произнёс он.

Они закусили хлебом.

— Ещё по одной? — спросил Толик, приятно приободрившись. Он увидел, как страдальчески поднялись брови у старика, и добавил:

— Пендро, да ты не боись. Что мы, нелюди? Так, Серёг?

— Угу.

— Мы ж, Пендро, хотим, так сказать, поддержать тебя. Помянуть, это святое.

Он налил ещё. Водки осталась треть.

— Ты зря это к нам не приходишь, — с набитым хлебом ртом произнёс Толик. — Одному, это не дело.

Налетел ветерок, всколыхнулись сочные листья. По земле пробежали пятна света.

— Хороший ты человек, Пендро, — продолжил Толик. — Только зря ты один сидишь. В горе, понимаешь, дружба нужна.

Старик отрешённо покачал головой. Водка и тяжёлый запах сирени дурманили его.

— Ну, по последней? — обратился в воздух Толик, оставив на полстакана.

Горячая асфальтовая дорога долго вела старика по селу. Он тяжело сопел, утирал шею, отмахивался от случайной пчелы. На развилке повернул к старому детскому саду. Там, за покосившимся заборчиком, в куче грязного песка возились дети и облезлая собака. Старик подошёл ближе. Какой-то мальчик заметил его и вскрикнул:

— Эй, Пёндрышко идёт!

Дети обернулись и с шумом и гиканьем бросились навстречу.

— Пёндрышко, дед Пёндрышко! — кричали они, заливаясь смехом. Старик тоже смеялся, безуспешно пытаясь погладить хоть одну мельтешащую голову.

— Это дед Пендро! — в порыве особого восторга воскликнул Ромка, тощий чёрненький мальчик.

— Дед Пендро, дед Пендро! — подхватили остальные.

— Покатай! — протянула руки Рябина. Старик сбросил рюкзак и подставил спину. Девочка взобралась, за ней Жека и Тусик.

— Отстаньте! — отбрыкивалась она. Старик покачнулся, и все со смехом упали.

— Давай как на лошади! — воскликнула Рябина. Старик встал на четвереньки, и вся гурьба взгромоздилась на него.

Он медленно ползал по двору, дети просили кричать его то «иго-го», то «му-у-у», то «кукареку» и хохотали, вокруг носилась собака с красным трепещущим языком. Кто-нибудь падал и пытался взобраться обратно, начинались возня, смех, крики.

Старик счастлив был чувствовать их, слышать высокие чистые голоса, видеть смеющиеся лица. Когда сил почти не осталось, он повалился на бок и, задыхаясь, сказал:

— Всё, ребятишки! Дед Пендро устал.

Дети тут же вскочили и помогли сесть. Старик немного отдышался.

— Кристина, сбегай за моей сумкой!

Девочка послушно побежала, остальные притихли, рассевшись полукругом на корточках. Кристина принесла рюкзак, старик достал кулёк с конфетами и медленно развязал его.

— Вкусные! — шёпотом предсказала по обёртке Рябина.

Старик с удовольствием протягивал их нетерпеливым дрожащим рукам, приговаривая «это от Пёндрышки», поглаживая светлые и тёмные головы. Дети благодарили, и от этой благодарности у старика щемило сердце.

Он долго потом бродил по селу, подбирал с обочины кусочки проволочек, искал бутылки. Присаживался иногда на лавочку, здоровался со случайным прохожим. Домой вернулся под ночь.

В саманной хате было сыро и пусто. Шаркая уставшими ногами, старик прошёл в маленькую комнату с окном на запад. Тусклый свет очерчивал стол, тёмный прямоугольник на нём и стул слева. Старику показалось, что там кто-то сидит. Он вздрогнул и затаил дыхание. Нащупал спички, чиркнул — наваждение. Старик подошёл к столу и зажёг тонкую восковую свечку перед прямоугольником. Тёплый язычок осветил фотографию в чёрной рамке. С неё улыбался голубоглазый мальчик, показывающий «викторию». У старика задрожали губы. Он грузно сел, достал бутылку, положил две последние конфеты перед фотографией. Нашарил в ящичке рюмку, плеснул остатки водки.

— Царствие тебе небесное, Димочка мой родной, — прошептал старик и залпом выпил.

Он всмотрелся в застывшую фотографию. Целый год прошёл. Или всего лишь год прошёл. Такой прыткий был, пострелёнок. Любопытный, смешливый. Никогда он больше его не увидит. Только, быть может, там, на небесах. Скоро уже, наверное. Страшное воспоминание больно сжало внутренности: бледное распухшее тельце, в тине и водорослях. Невестка кричит, лишившись разума. Сын рыдает и трясёт его, деда, за плечи. Как ты мог? Как не уследил?

Он закрыл лицо большими грубыми ладонями, содрогаясь от слёз, безумно, до разрыва сердца желая, чтобы Димка вдруг оказался здесь, рядом.

Пламя трепетало и медленно истапливало отмеренную долю воска. Добравшись до конца, язычок взметнулся вверх, словно в последнем усилии, и угас. Старик с трудом раскрыл глаза. Кое-как дотащился до кровати, лёг не раздеваясь.

«Скорей бы уже», — думал он, проваливаясь в мутное холодное забытье.