Дачи

Глава 1

Зима. Подмосковье. Платформа с названием "Семьдесят третий километр". Вечер. Новый год. Точнее, канун нового года.

На платформе тупо и ярко горят фонари. Проходит поезд и на ровный, нетоптаный снег высыпаются квадраты оконного света. Этот свет не чета фонарному: он мягкий, топленый, как ряженка или масло. Он быстро утекает: поезд тут не останавливается.

От платформы в лес уходит грунтовка. Хотя, это летом она грунтовка, а зимой - просто снежный горб между березовых шеренг. На березах цветными пятнами висят рекламные щиты. Их прикручивают болтами прямо к стволу дерева, и некоторые березы - самые высокие и гладкие - увешаны этими щитами снизу доверху. "Откачка септиков", "Печник", "Маляры", "Теплицы из поликарбоната", "Поддомкрачивание домов". И так далее. Сейчас их некому читать, но они все равно висят и сообщают спящему лесу простывшие за зиму номера этих летних мастеров.

Метрах в пятиста от первого поворота грунтовки становится совсем темно. Сюда не добивает ни станционный свет, ни лунный. Деревья сомнкнулись и молчат. У просеки, уходящей в чащу, стоит зеленый щит из какого-то старого железа. На нем можно прочесть: "Садовое товарищество "Алмаз".

"Алмаз" пуст. Дачи стоят ровными рядами. Шесть улиц по шесть участков, каждый по шесть соток. Ничего зловещего в этих цифрах нет, один только бетон электрических столбов и разномастные заборы. За заборами спят дома.

Когда эти дачи только выдавали, участки, и дома были более-менее одинаковые, как и те люди, что тут строились. У всех было по шесть соток и почти никаких денег, вот и мастерили все из одного и того же плохого кирпича и неструганных смоляных досок, выкорчевывали те же пеньки, пекли ту же картошку в тех же рыжих буржуйках и спали, пока дом строился, в одинаковых бытовках.

В те времена, говорят, закон запрещал выпендриваться в плане строительства. Были типовые проекты, по этим проектам и строили дачные домики. И когда их, наконец, выстроили, выкрасили и заселили, то смотрелся весь "Алмаз" будто школьная фотография, где единство формы только подчеркивало разность судеб.

Нет, были и среди этих униформистов свои одиночки и выскочки, разумеется. Какой-нибудь главный инженер завода или мясник из гастронома могли выстроить себе домину из кирпича, а какой-нибудь заводской забулдыга - наоборот, не строить ровным счетом ничего, а просто выпивать в бытовочке. Это все верно, но ведь и на школьных фотографиях есть те, кто не вписывается и не должен быть на них. Просто их сразу не замечаешь.

Вот они стоят теперь, бывшие одноклассники. Сразу видно, как поразметало их время, как по-разному все у них сложилось. Бедность соседствует с богатством, хозяйственность с безалаберностью а дерево и кирпич с сайдингом и сталью. Поменялись дома, поменялись люди, в них летом живущие.

Но сейчас не лето. Сейчас зима, и дома пусты, и снежная пустота их едина. В окна - кому через стеклопакет, кому через мутное советское стеклышко, а кому и через полиэтиленовую пленку - глядит ночная белизна сугробов и лесная темень. Тот же мороз трещит на чердаке и потихоньку крошит цемент фундаментов. Тот же снег, обильный и сказочный, лежит на черепице, шифере, рубероиде и железе.

Часы стоят, постели отсырели, недочитанные книги морщат страницы, а в тюках вещей, свезенных на дачу праздновать свое пред-помоечное бабье лето, сонно ворочаются те же самые серенькие домашние мышки... Так стоят они, эти дома, неделями и месяцами в снегу и ждут весну. Обычно спят и покряхтывают во сне, но только не сегодня. Сегодня они грустны и разговорчивы.

- Погреться бы. Весь подпол простыл, просто ужас!

- Какой там "погреться!" Весны жди, милай.

- Ну почему же? Могут ведь и зимой приехать, протопить...

- Кто приедет-то? Твоя учителка, что ли? Да она уж в сентябре не ездит. Щели у тебя, брат, такие, что...

- Ой, а кто б еще калитку разевал, а? Ты учительский дом не трожь, ты на себя посмотри! Шифер потрескался, во втором этаже третий год дырень не заделают, борщевиком весь сад зарос...

- Да ты что, олифы надышалась, что ли, бытовка ты недошитая?! Какой это тебе борщевик?? Лопух это!

- Об чем спор, бабоньки? Олифа есть у кого, слышу?

- Отстань! Тебе б с твоим монтером только олифу и керосин жрать, ума не надо.

- А чего б и не пожрать? Меня монтер хоть по-божески выкрасил. Ладно что бытовка, а понаряднее многих.

- Это каких-таких "многих", а?

- Да вот таких вот, многих. Хором директорских, ага? Или кто там у тебя...

- Не директор, а бизнесмен! Сколько раз повторять?

- Да хоть товарищ президент! К тебе-то он все равно не ездит. Который там год уже пошел? Когда он тебе отмостку обещал?

- Па-апрашу президента не трогать. В чем дело?

- Ой, а ментам вообще слова не давали! Гаишников сарай проснулся.

- Не гаишников, а майора ГИБДД. Это к делу не относится. Отвечайте лучше, что тут у вас?

- Да то же, что и у тебя, рубероид иваныч, новый год! Думаем, приедет кто, может? Хоть бы на свет посмотрели.

- По оперативным данным сегодня никто не приедет.

- Ой, да какие у тебя данные оперативные? Где ты, а где данные.

- Я, вообще-то, умный дом. У меня спутник и монитор и...

- Завянь, ментяра.

- Нет, все-таки, подождите, подождите! Вы говорите, не приедут? А что, дороги завалило?

- Намертво. Хана, как говориться. От самого Павловского Посада занос. "Яндекс" пишет.

- Слышь, Яндекс, а ты нам, может, через свой интернет хоть какую музыку включить можешь?

- Не уполномочен.

- У-у, ясно с тобой все. У мента и дом ментовской, чего удивляться.

- Слышь, пацаны, а че у вас тут такое-то? Спать не даете, короче...

- Ух, укурков нам тут не хватало только!

- Постойте-постойте, это же... Простите, вы ведь... У вас ведь хозяева, кажется, молодые такие ребята? Студенты?

- Ну типа. Короче, такие... Веселые пацаны, короче. С дымком, да.

- Может быть, хотя бы они приедут сегодня? В честь нового года...

- Не, сарай, ты че? Тут такой чилл, что весь кайф нафиг отвалится, понимаешь?

- Бу-бу-бу, бу-бу-бу... Эх! Только уснула, а тут вы снова...

- Простите баб Мань. Мы тут новый год вроде как встречаем. Как угол ваш, не болит?

- Да какой угол! У нее стены уже сгнили все нафиг, не видишь что ли?

- Это вы, гараж, голос подаете?

- Я ж говорил не называть меня так! Нет у меня гаража!

- Так это не про вас, а про вашего жильца. Он же таксист? Вот и не обижайтесь. И на бабу Маню лишнего не говорите. Я бы посмотрел, как ваш таксист в восемьдесят с лишним тут углы конопатил.

- Да пошел ты! У тебя-то кто живет, а? Че-то я не помню...

- Охолонь, гараж.

- Реал, остынь, чувак.

- Это же Конопач!

- Ох ма, попутал... Прощения просим, Конопач.

- Ничего-ничего. И тоже не путайте - пироман Конопач мой жилец, а я - просто дом. До Конопача здесь жил композитор Виктор Багров, и он...

- Ох, не могу, промерзли сваи! Слышь, гаишник! Какой прогноз?

- Оттепель не предвидится. Завтра минус двадцать. Ощущается как минут двадцать три.

- Тяжко! Хоть бы приехал кто!

- Да... А вот раньше, помните? Каждый год - хотя бы два-три приедут.

- И не говорите! И моя учителка, как вы выразились, приезжала...

- И мои!

- И мои!

- И мои!

- Елку нарядят...

- Керосиновая лампа на яблоне...

- Шашлык!

- Мои плов больше любили...

- Да-а... А когда баньку натопят! Ух!

- Да... А помните, в девяносто девятом? Сразу десять приехало!

- Точно! И с тех пор - все реже, и реже...

- Мои уже и летом-то почти не едут.

- И не говорите...

- Город забрал.

- И не отдаст.

- Все потому, что мы слишком тесно друг к другу стоим. Простора нет.

- Да какой простор, нафиг? Просто далеко от Москвы, вот и не едут.

- Природа испортилась! Лес свели, чего тут делать стало? Им же лес нужен...

- Работают. Мои работают много. Некогда им...

- Но хоть навестить-то могли бы? Они в новый год, что ли, работают?

- Да вот, видать, не могут.

- Новый год...

Тут внутри гаишника что-то пищит. "пи-пи-пи-пи, пи-пи-пи-пи, пи-пи-пи-пи..." Дома замирают. Потом до учительского домика доходит.

- Полночь!

И дома смотрят вверх. Небо расчистилось, и звезды сверкают так ярко, что от их блеска потеют стекла.

- Надо загадать желание, - говорит зеленая, почти по крышу утонувшая в снегу бытовка, и дома хрустят, изо всех сил желая.

Им кажется, что они начинают подниматься. Что какая-то сила выкорчевывает из промерзшего песка и глины их сваи, поднимает сгнившие венцы и вечные креозотовые балки. Снег скатывается с шифера, рвутся электрические провода. Дома взмывают один за другим в черное небо и выстраиваются там в полетный порядок - тот самый, в котором они все свое время стояли на дачной земле.

- Ну, полетели, что ли? - говорит бытовка монтера, и они летят.

Быстро и беззвучно несутся дачи по пустому небу среди рваных холодных облаков, и только занавески раскачиваются в их окнах, да иногда падает в снег калоша-другая, не удержавшись на крыльце. Летят долго, молча, пока, наконец, не вырастает перед ними огромный огненный торт - Москва. На границе, у МКАДа прощаются, и летят каждый к своим...

Беззвучно припадают дачные дома к окнам своих хозяев и тихо смотрят на них, сидящих за столами. Звенят бокалы, падает на тарелки красная мандариновая чешуя, рвутся хлопушки, и даже дети не смотрят в окна - так весело и интересно им в тепле, дома, а за окном парят их дачи и смотрят.

Вот пьяный монтер лежит на диване, вот гаишник с красной головой и женой в обнимку танцует под Пугачеву, вот старенькая баба Маня лежит перед пустой стеной, зная, что больше уже не встанет никогда...

Во дворах рвутся петарды и кричат “ура”. На дома никто не смотрит.

Дома смотрят. Улыбаются. И летят обратно.

Мягко опускаются они в снег и замирают… Только слегка колышатся электрические провода. Они как-то сами намотались обратно на изоляторы и заново покрылись ледком.

- Эх, - говорит бревенчатый финский домик. - Хорошо бы и правда так… Празднуют ведь!

- Конечно, празднуют, - отзывается хмуро лоскутный дом, который строили лет десять из чего придется. - Только и делают, что празднуют, на нормальную вагонку денег нет.

- Тише, голуба, - говорит примирительно старый иссохший сруб без окон. - Твои живы - это главное. Мои вот... Не видел я их лет двадцать. Скучаю. Пес с ними с термитами, но...

- Тише!

Тут в ночной тишине дома слышат, как кто-то идет по грунтовке. Хруп-хруп, хруп-хруп... Доходит до поворота на "Алмаз". Останавливается. Чиркает спичка. Потом шаги снова хрупают, громче.

- Идет сюда!

Поет ржавая калитка и на углу появляется человек. Он одет сразу в несколько курток, а за плечами у него огромный рюкзак. Этот человек не похож на дачника. Дома его не знают. А он стоит и курит сигарету. Стоит и смотрит...

- Бомжара какой-то.

- Натурально.

- Ищет, чего бы спереть.

- Гнать его! Гаишник, врубай сигналку!

- Нет, стойте!

- Смотрите-смотрите, чего он делает!

Бродяга подходит к первой калитке и тряет ее. Он тихо говорит: "Есть кто дома?" Но дома никого нет. Бродяга идет дальше и повторяет то же у следующей калитки. "Есть кто дома?" Дома следят за ним не отрываясь.

- Он замерз здорово.

- Может и не бродяга, а?

- Не отпирайте ему!

- Давай сигналку, мент!

- Эх... А я отопру, чего ж.

- Баб Мань, ты чего!

- Человек мерзнет, а у меня печка... Пущай его греется.

И баб Маня с трудом отпирает калитку, когда к ней подходит бродяга.

Тот медлит, оглядывается, но решившись, идет прямо в дом.

И когда через час в окнах баб Мани расцветает свет, остальные дома не сговариваясь зажигают свет и в своих окнах. Всего на мгновение - больше они и не могут - но зажигают, остатки старого электричества, и тогда весь "Алмаз" сверкает так, как не сверкала еще ни одна новогодняя елка.

Теплеет. С темно-серого новогоднего неба падает снег.