Часовщик и время

Глава 1

Оглушительная тишина в избе Ефима Макарыча никогда не была пустой. Она дышала: тикала сотнями мелких латунных сердечек, шуршала сухим стуком анкерных вилок и тихим переливом гирек на медных цепочках. По стенам бревенчатого дома висели ходики всех мастей — от пузатых кукушек до строгих настенных гирь в дубовых окладах.

За столом, под ярким светом лампы под абажуром, сидел сам Макарыч. В лупу, вставленную в глазницу, он разглядывал мельчайшее колесико. Пальцы у старика были широкие, рабочие, в въевшейся за десятилетия часовой копоти и патине, но движения — изумительно точные, почти невесомые.

Дверь в избу скрипнула, обдав комнатное тепло осенней прохладой, и на пороге появился сосед — бригадир Степан, мужчина плотный, шумный и вечно куда-то спешащий. В руках он держал обернутые в полотенце старые настенные часы.

— Здорово, Макарыч! — Степан сдул с уса иней и положил сверток на край стола. — Глянь-ка. Опять встали. То ли пружина сдохла, то ли кукушка заклинила. Сделай милость, только проси что хочешь — хоть мешок картошки, хоть дровец привезу. Без них в доме будто сердца нет.

Ефим Макарыч бережно, через тряпичную салфетку, взял часы, покрутил в руках, приложил к уху, послушал тишину внутри корпуса и кивнул:

— Оставь, Степа. К вечеру заберешь. Зубец на анкере загнулся, делов-то.

— Сделаешь? Вот спасибо! — Степан уже повернулся к двери, но вдруг остановился, прищурился и строго пригрозил пальцем: — Только, Макарыч! Слышишь меня? Сделай по-человечески! Чтоб ровно шли! Не накручивай ты свои эти пять минут!

— Каких еще пять минут? — тихо, не поднимая глаз от лупы, спросил Макарыч.

— Известно каких! — всплеснул руками бригадир. — Ты всей деревне часы чинишь, и у всех они на пять минут вперед забегают! Я прошлый раз после твоей починки на наряд на ферму прибежал — еще петухи спали! На автобус районный придешь — сидишь на остановке, как дурак, пальцы сшибаешь, зазря время ждешь! Зачем ты стрелки переводишь, а? Механика у тебя, что ли, подкручена?

Макарыч снял лупу, аккуратно положил ее на бархатную салфетку и посмотрел на Степана — мягко, глубоко, с легкой хитринкой в уголочках губ.

— Время, Степа, оно ведь жидкое, не торопясь проговорил старик. Его удерживать надо. А то утечет и не заметишь, где обронил.

— Опять ты за свои загадки! — махнул рукой Степан. — В общем, прошу как соседа: сделай минуту в минуту! По Москве!

— Ладно-ладно, иди уже, сквозняк напустишь, — улыбнулся в усы Макарыч и снова взялся за пинцет.

Вечером Степан забрал ходики. Часы тикали весело и ровно, как новенькие. Завод стоял строгий, маятник качался размеренно. Бригадир сверил их по радио — надо же, идут секунда в секунду! Степан даже крякнул от удовольствия: «Уважил-таки старик!».

Но ровно через три дня Степан заметил странное. Пришел с работы, глянул на циферблат, потом на телефон — часы снова ушли вперед. Ровно на пять минут.

— Ах ты, леший тебя дери! — только и выдохнул Степан, глядя на ровно отстукивающие маятником «пять минут из будущего».

На следующий день, ближе к сумеркам, бригадир снова шагал по скрипучему деревянному тротуару к избе Макарыча. На этот раз не ругаться — а допытаться. Понять. Не мог опытный мужик поверить, что железные шестеренки сами собой на пять минут вперед перескакивают.

В избе было тихо, сумеречно и тепло. Пахло сушеными чабрецом, деревом и машинным маслом. На столе шумел пузатый чайник, а сам Макарыч сидел у окна, прижимая к глазу свою неизменную лупу — вставлял тончайший штифт в карманные серебряные часы.

— Своим ходом пришёл , Степан? — не поворачивая головы, спросил старик.

— Своим, Макарыч. Ты мне скажи, только без фокусов: как? Я же их сам по радио проверял! Ровно шли! Ты что, слово какое заветное знаешь, или шестеренки так подпиливаешь?

Макарыч закончил работу, аккуратно щелкнул крышкой карманных часов, положил их на бархат и снял лупу. Посмотрел на Степана — долго, внимательно, с затаенной печалью.

— Садись, Степа. Чайку испей. Расскажу. Все равно кроме тебя никто не спрашивал... Все только ворчат, а спросить — ни у кого времени нет. Все спешат.

Степан опустился на табурет, чувствуя, как спадает дневная суета под это равномерное, убаюкивающее тиканье десятков ходиков.

— Это было в сорок седьмом, — тихо начал Макарыч, глядя куда-то сквозь бревенчатую стену. — Я тогда молодой был, после армии в депо работал. И была у меня Нюрочка... из соседнего села, за десять верст. Каждое воскресенье я на полустанок бегал, на шестичасовой поезд, чтобы её встретить. Время тогда у всех разное было — часы-то редкая вещь, по заводскому гудку наводили.

Старик сделал глоток из кружки и тяжело вздохнул.

— В то воскресенье мои карманные ходики — отцовский подарок — отстали. Всего-то на три минутки. Я шел не торопясь, думал, в запасе еще целое море времени. Выхожу из лесополосы на насыпь... а паровоз уже хвост свой в тумане увозит. Эшелон товарный вне графика пустили, пути перекрыли, и пассажирский на пять минут раньше отправили.

Степан замер с кружкой у губ, не перебивая.

— Нюра на перроне стояла, меня ждала. Не дождалась... Народу много было, толпа. А тут сорванцы местные, из шпаны. Сумочку у нее выдернули, она за ними дернулась, оступилась с подножки... Калекой осталась на всю жизнь. А через год и вовсе угасла.

В избе на несколько секунд остался только сухой стук маятников.

— Три минуты, Степа, — тихо проговорил Макарыч. — Три коротких минутки. Я потом всю жизнь думал: будь у меня в кармане те пять минут запаса... я бы успел. Я бы ее за руку удержал. Я бы парнишек тех отгнал. Я бы жизнь её спас.

Макарыч поднял глаза на бригадира:

— С тех пор я зарок себе дал. Человек — существо слепое, он думает, что всё успеет. А судьба — она секундами мерит. Пусть лучше ты на остановке пять минут лишних посидишь, на облака глянешь, подышишь. Пусть лучше на ферму раньше придешь — зато ноги не поломаешь, спеша по гололеду. Я всей нашей деревне эти пять минут дарю. Как забор от беды. Запас жизни.

Степан молчал. Он смотрел на свои руки, на старого часовщика, на тикающие по стенам ходики, и в горле у него встал плотный, горячий ком. Он вспомнил, как прошлым летом, выбежав из дома «на пять минут раньше» из-за спешащих часов, успел застать у речки младшего сынишку, который уже забирался на трухлявую, готовую рухнуть иву над омутом...

Бригадир медленно встал, подошел к старику и крепко, по-мужицки, сжал его сухую, пахнущую маслом ладонь.

— Спасибо тебе, Макарыч. За всё спасибо.

— Да за что там... — смутился старик, уводя взгляд. — Чай-то допивай, остынет.

Степан шел домой по ночной деревне. В окнах горел теплый свет, где-то задорно лаяла собака, из труб шел дым. Он достал из кармана старую «Победу», глянул на циферблат. Часы спешили ровно на пять минут.

И впервые в жизни Степану не захотелось переводить стрелки назад.