Безымянный или Последний умерший

Глава 1

I

Мы никогда не договаривались о месте. В прошлый раз мы встретились в деревне, где без конца льёт дождь. Все жители уже привыкли к нему. Укрылись бамбуковыми панцирями и не обращали на него внимания. И на нас. А мы никак не можем привыкнуть к тому, что с неба падает вода. Такое простое чудо. Ничего от тебя не требующее. Вплетённое в мир, как самый простой узор. Можно подумать, что капли летят не из облаков, а из тьмы, что над ними и над всем привычным миром. Из самой невесомости, посланцами звёзд, летят эти капли. Если уж не для людей, то для нас. Чтобы мы могли помолчать в убаюкивающем перестуке дождя.

Мы не виделись так долго, что я стал забывать наши дни. Нас перестало притягивать, словно сила в сложном механизме дала сбой.

Я посетил все места, где мы были с ней вместе. Все, что мог вспомнить. Тщетно. Может, я ей больше не нужен? Очень многое вокруг говорит об этом. А я слишком долго не хотел этого замечать.

Меня утешала мысль, что, где бы она ни была, она хотя бы помнит обо мне.

Целью моих скитаний является поиск древнего города. Он мёртв, но некогда его жители обладали таинством избегать меня. Раньше меня не беспокоило это, но теперь я понимаю, чем это грозит. По легенде город находится далеко на севере. В таёжных дебрях. Когда всё в этом городе, как и он сам, ушло под воду, ещё не было точной навигации. По крайней мере, я позабыл это место. Я слишком многое пытался запомнить в то время. Слишком много имён.

Но даже если бы я помнил, то это немногим помогло поискам. Облик этих мест изменился до неузнаваемости. Однако, я всё же вспоминаю… Вспоминаю, что в городе стояла полуразрушенная башня с колоколом. Лестница обвалилась, и все, кто пытался взобраться на башню и возвестить о своей победе ударом в колокол, терпели неудачу, а то и вовсе разбивались насмерть. Тогда башню назвали проклятой, а про колокол родилась легенда, что когда он прозвенит, то всё забудется. Вся боль и радость, все предки и наследники, все были и чаяния.

Его стали называть колоколом забвения. С той поры он звонил лишь один раз.

…и каждый шаг я делаю словно в тумане своих воспоминаний, что ушли в землю и стали её частью. Столько жизни вобрала она в себя. Столько имён.

Неудивительно, что лемех моего плуга так быстро тупится.

Как и память.

Сейчас мало кто питает иллюзии на мой счёт, меня стремятся забыть, но я по-прежнему сею. И грядёт богатый урожай. Он будет поспевать, покуда не обновится цикл. А я затаюсь, достану оселок и примусь точить плуг.

Со мной мои спутники. Конь и волк. Волка я отправляю на разведку, а конь плетётся за мной, неся скарб. У меня редко появляется необходимость ездить верхом…

Волк возвращался с разведки и вёл нас к найденному источнику. Город затопило из-за землетрясения, но стоял ли он на реке или у озера, вспомнить не могу. Может он и вовсе располагался на острове. Помню каменные башни и цитадель. Суровый мрачный кремль и золотой купол храма с тонким шпилем на луковице, подпирающим готовый вот-вот растаять голубой небосвод.

Неужели там, среди блеклых стен, кто-то смог ускользнуть от меня?

Не впервые узнаю о подобном. О том, что в древних цивилизациях знали, как избежать смерти. Воскресение, бессмертие, вечная молодость – все эти и другие мифы я проверил. Египет, Китай, Япония, Мексика… В Японии помню только лес, который слишком часто беспокоят своей суетой отчаявшиеся. И Мексику я изучил вдоль и поперёк. Ничего. Но мне нравится их праздник мёртвых. В этом маскараде я смешиваюсь с толпой.

Когда проявляюсь.

Про этот же город стали говорить совсем недавно. Пришло его время. Он покрылся мифами, как дно корабля ракушками. Когда он жил – кому до него было дело?

Так во всём. Нужно вовремя уйти.

И родится миф.

*

Со своей утраченной памятью я похож на одного композитора.

Он родился в провинциальном городке. И всё детство прожил в чахлой однокомнатной квартире у локомотивного депо, откуда доносился тоскливый скрип колёс, сопровождавший весь незамысловатый быт жителей железнодорожного района. Именно этот скрип определил судьбу мальчика. Для него незатихающий шум слышался чудесной музыкой. И он связал с ней свою жизнь.

К двадцати годам он был бедствующим студентом, мечтающим о музыкальной карьере. У него не было ни квартиры, ни машины, только потрёпанный Esquire, развод и дочь. Но много лет спустя отец получил признание как композитор и уехал в столицу. И с тех пор тосковал по дочери и по музыке локомотивного депо. Он начал писать оду родному краю, и работал над ней всю оставшуюся жизнь.

Дочь переехала в столицу, когда он был уже в возрасте. Она играла в группе, и они часто виделись, и даже работали вместе над её партиями и над его одой. Но композитор никак не мог завершить работу. Из-за болезни мастер начал терять слух и вскоре совсем оглох. Он смотрел, как танцуют пальцы дочери на потёртом грифе старенького Esquire, и представлял себе его звучание и воссоздавал воображением её музыку. Но с возрастом мастеру с трудом подчинялась угасающая память. Исчезали голоса птиц, шум улицы, звучание нот... И эти ничего, казалось бы, не значащие моменты. Как на празднике в музыкальной школе запустили в небо шар, на котором он записал со слов дочери «я люблю всех» и следили, как он летел, летел и летел куда-то… Как они ездили всю зиму в его стареньком ниссане. И мёрзли. Потому что сломалась печка, и почти ничего не видать в лобовое стекло. Или как он водил её маленькую на мост у локомотивного депо смотреть на поезда и слушать их тоскливые стоны, и пытался объяснить ей, ребёнку, что за музыка звучит в его голове, в тайне надеясь, что и она слышит её, и что он не одинок со своим даром. Музыку он тоже стал забывать.

Однажды, дочь предложила ему отправиться в путешествие. Но отказывалась сообщать куда. Старый мастер недолго упрямился и дал согласие. И они сели в машину и всё куда-то ехали и ехали на её стареньком ниссане, и проводили свои лучшие дни вместе. А потом оказались в родном городе. Дочь остановилась у того самого дома у железной дороги, в котором ещё младенцем мастер слышал стон поездов, помогла отцу выйти из машины и подняться на второй этаж, нежно держа его за руку, открыла дверь в ту самую чахлую квартиру из его детства и провела внутрь. И там старик посмотрел в окно, увидел локомотивное депо, увидел катящийся с горки вагон, и в его памяти живо всплыли чарующие скрипы поездов, их призывное гудение и неспешное топтание у станции. Его глаза увлажнились, и мастер понял, что ода давным-давно закончена. Оставалось только записать её.

Дочь стояла рядом и держала его за руку.

Ода осталась недописанной. Я забрал его раньше.

Некоторым вещам суждено остаться незаконченными.

*

Волк привёл нас к снежному городу у реки. Её холодные, но покорные воды тонкой нитью обвивали блеклый город на холме. Обрамлённый в серебро он венчался белокаменной короной храма. И зыбкий снег сонливо опускался с хмурых небес, затянутых серой дымкой, словно запылившийся хрусталь. Солнце изредка прорезалось сквозь вязкие облака, тяжёлые клочья которых неминуемо стягивало друг к другу, погружая город в призрачный полумрак.

Покинутый град, но ещё полный людей. Снежный город потерял достоинство. Я не стал останавливаться в нём надолго. Я прошёл сквозь него, как призрак через стену. Меня видели только выпученные глаза мёртвой рыбы, которую продавец отмывал в луже от грязи.

Рыбу изловили в серебряной реке.

Больше ни слова о справедливости.

Моя работа требует постоянной концентрации и колоссального напряжения сил. Если лемех затупится, я заточу его. Если я не справлюсь, всё потеряет смысл.

Мне подсказали выход.

Удалившись от города, я шёл у реки, ведя за собой коня. Берег был слишком крут, но постепенно преклонялся перед рекой, окуная в него часть своего поросшего шерстью сосен тела.

Я оставляю коня на берегу и медленно подхожу к воде. Её холодная зеркальная гладь не отражает меня, но поддаётся моим стопам, обжигая их колким нутром. У воды нет привязанности к месту. Уже эта река – воды пробуждения. Я шаг за шагом погружаюсь, пока надо мной не смыкается стылой плёнкой гладь. И только мои полуистлевшие одежды парят у самой поверхности. По ним конь понимает, что я не растворился.

Увы.

*

В одной из деревень услышал разговор рыбаков:

– Многие стали замечать это. Такое не привидится всем сразу.

Это они обо мне.

Если долго оставаться на месте, они чувствуют меня. Границы таят.

Всё же хотелось подольше побыть у серебряной реки. Я надеялся, что серая мышь и на белом снегу незаметна. Но я никогда не был жертвой.

Жители деревни молятся и гадают, за кем я явился. Пусть бледная тень уйдёт, шепчут они по ночам.

А я просто жду. В этих краях ещё не выпадал снег.

Конь и волк со мной. Но часто я оставляю их по ночам и погружаюсь в реку, освежая память о любви, скользя бледной тенью в лунном свете по серебряной кромке среди густых сосен в ожидании первого снега.

Она тоже его ждала…

Но у меня намного больше времени.

*

В тот день я был без сил. Я вышел победителем из тяжёлого поединка, и по пути с него, свалился на покрытую трещинами землю. Вокруг пустыня, и горы вдалеке. И запах креозота от кустарника. Сил только смотреть на них и небо надо мной и молить о дожде.

Волк ходит вокруг меня кругами, с каждым разом увеличивая радиус. Конь отошёл и, как и я, смотрит на пустыню и горы. Больше тут особо не на что смотреть.

Так длится долго.

Волк в какой-то момент останавливается, уши торчком, сам подсобрался. До нас доносится цокот копыт и скрип колёс. И голос. Сильный. Но принадлежит он умирающему старику. И старик знает, что скоро умрёт.

Он говорит, чтобы они оставили этот мусор, все его никчёмные пожитки. Барахло.

Из-за холма появляется всадник, конь везёт за собой повозку. По правую руку от них, чуть поодаль, мальчик. Тоже верхом. За повозкой идёт женщина, вся укрылась с головы до ног в тёмное. Она словно не с этой троицей. Но идёт за стариком, что лежит в повозке и разговаривает, словно сам с собой.

Он говорит, что не может выносить вонь. Что от него несёт.

– Успокойся, отец. – отвечает ему всадник.

– Я же чую.

Мальчик, тем временем, остановился на холмике и смотрел на меня. Вряд ли он меня видел, как и моих спутников, но глаза такие, словно он ими видит всё. И что с этим миром станется, когда уйдёт его дед, отец, он сам и весь род человеческий, и солнце сожрёт себя.

Нет, меня он определённо не видит. Я ему ещё, или уже, не важен.

– Отец. Здесь был волк. – говорит он.

– Волк? Откуда ты знаешь?

– Знаю, и всё.

– Хэ, – пожал плечами отец. – Волк.

– El lobo, – подал голос старик. – Так меня звали.

– Ты и сейчас el lobo, – отвечает мальчик. – Только старый.

– Хэ… – повторил за сыном старик. – Хуже. Никчёмный.

– У тебя есть мудрость. Ты можешь ею делиться. – ответил мальчик.

– Невелика она была. Я уже всё тебе передал. Не стой там, догоняй.

Мальчик направил коня в сторону мужчин.

– Здесь когда-то умерло очень много людей. – сказал он. – И не только людей.

– Ткни пальцем хоть в небо, и там не найдёшь места, где бы не умирало много людей. А уж «не только» и подавно.

– Ну вот, ещё одна мудрость. – заметил отец. – Значит, не всё ещё передал.

– Это уж точно последняя. Обещаю.

Старик помолчал, а потом позвал:

– Сын.

– Да? – откликнулся мальчик. Сына старик звал отцом.

– Не старей, прошу тебя. Живи долго, но не старей.

– Это как?

– Это так, чтобы посреди ночи ты никого не звал.

– Ты про женщину?

– Нет. Свою женщину тебе звать не придётся. Она сама придёт к тебе. И днём и в самую тёмную ночь, в здравии ты или болен, с победой ли ты вернулся или с поражением…

– Если у него получится найти такую с первой попытки, я свожу тебя на Кубу. – сказал отец.

– Значит, не зря забрали мои вещички, я могу уже собираться. А если без шуток, то я в пацана верю, но не хочу ещё прожить так долго.

– Так кого тогда не звал посреди ночи? – сказал мальчик.

– А? Да. Никого. Даже того, кто над всеми.

– Но ты ведь никого не зовёшь по ночам.

– Я настолько стар, что даже его звать бесполезно.

Они ехали молча. Мальчик всё думал над словами старика. Затем сплюнул на горячую землю, словно закрепляя клятву, и сказал.

– Я постараюсь.

Женщина, что шла за повозкой остановилась, постояла, будто провожая троицу, а затем пошла в мою сторону.

Я не верил, пока она не опустилась передо мной на колени и не сказала:

– Ты похож на того старика.

– Тоже воняю? – я сел на колени.

– И такой же старомодный.

Не поспоришь. Я смотрел, как удаляются на севере две точки. Одна крупная, вторая вытянутая, тощая.

– Простые люди.

– Да. – согласилась она. – Те, что ещё связаны с этим широким миром.

– Ты была с ними?

– Со стариком. Иногда хочется… вернуться к истокам.

– Понимаю. Не ожидал тебя повстречать здесь.

– Ты изрядно потрёпан. Ты сам словно постарел.

– Зато на моём фоне ты выглядишь великолепно.

– И я тоже постарела. Я знаю. Ты знаешь, что здесь будет город? – поспешно спросила она.

– Нет.

– Так что, возможно, эти трое и мы с тобой – последние, кто пересекает эту пустыню.

– Кто эти люди?

– Vaqueros. Но сейчас они просто перевозят немощного старика к себе.

– Ясно.

Помолчали.

– Город, значит. – говорю.

– Раньше мне нравились подобные события. А сейчас… Я не равнодушна, но… – Она встала с колен. Оглядела пустошь, сухие горы вдалеке и небо, шире, чем можно представить. – Не знаю. Что если нам суждено расстаться, сгинуть? Что, если это неизбежно? Ты никогда не думал, что то, что происходит с тобой и то, к чему всё идёт, предрешено?

Я помолчал. Смотрел перед собой, словно не слышал. Пробежался глазами по креозотовым кустам. Попытался встать, но не вышло.

– Ты не спеши. – она остановила мои попытки, положив руку на плечо. – А мне уже пора.

Я вновь устало смотрел перед собой. И правда, словно старик, что не понимает, что происходит вокруг него. Не может смириться с тем, что мир обойдётся и без него.

– Я пойду. До скорой случайной встречи. – сказала и пошла на север, вслед за пастухами, на поиски заблудившихся в грёзах. Вдруг остановилась, повернулась в мою сторону.

– Как зовут твоего волка?

Подумал.

– El lobo.

– А коня?

– Коня? Коня звать вовсе бесполезно.

– Что ж, тогда adios.

– Ага. – кивнул в ответ.

Я ещё сидел долго, провожал её взглядом. Конь подошёл, но я вновь лёг наземь.

– Позже. – сказал ему, отмахиваясь. – Позже.

Конь побил копытом раз-другой и отошёл.

Я думал, что пролежу так до тех пор, пока не начнётся дождь, что даст мне сил в новом пути. Пахло креозотом, а дождём нет.

Не помню, дождался ли я его.

*

Я помню одного мальчишку. Он умел общаться с мертвецами.

Желающих поговорить с ушедшими было множество. Они, как и голоса мертвецов, преследовали его с самого детства, без друзей и полном косых взглядов, от которых его оберегала мать. Она никогда не укоряла сына за тот стыд, что пронесла через всю жизнь. Её смуглая кожа на щеках темнела в такие моменты, и она вытирала проступивший на лице пот платком с простым узором, затем укрывала им голову и настойчиво вела сына вперёд.

А мальчик слушал голоса. Когда его просили поговорить с кем-то, он взывал к этому человеку в своей голове, и тот откликался, хоть мальчик знал только имя ушедшего.

Столько имён прошло через него. И сколько безымянных сопроводил я…

Так он общался со всеми своими предками. А после и с матерью. К тому времени он научился слышать голоса, только когда это было ему нужно.

Из-за своего дара он обращал на себя много внимания. Особенно от женщин. Их тянула к нему его трагическая, овеянная скорбью и невысказанными страданиями, фигура. Так в его жизни появилась женщина. Но ей очень быстро надоело внимание со стороны людей и, пусть и куда менее сильное, чем у матери, чувство стыда. В отличие от неё, она не носила платка.

– Порой мне кажется, что я живу с мертвецом. – замечала она.

Парень замыкался и подолгу молчал. Он остался один со своими голосами, но не сдавался и пытался понять природу своего дара. Он искал людей с похожим даром. Но большинство из них оказались шарлатанами, меньшинство же не задумывалось, откуда и в чём скрытая суть их способностей.

Люди пытались через него передать, как они думали, душам своих любимых родственников последние важные слова, но всё получалось не так, как они представляли. В один из таких случаев, когда одна старуха пыталась пообщаться с погибшим сыном, она услышала от парня развёрнутый ответ на свой вопрос к нему, после чего задумчиво нахмурилась. Спустя пару дней, позвала парня к себе вновь.

– Я хотела сказать о том, что ты говорил мне в прошлый раз, – сказала старуха. – Эти слова… сын уже говорил их. Слово в слово. Я сначала сомневалась, все эти дни вспоминала. И сейчас уверена, что он говорил именно эти слова. В том же порядке…

С тех пор парень стал сомневаться. Слова старухи не давали ему покоя. Он чувствовал, что в них есть разгадка. И в один день понял, что говорит не с душами, не со мной… а со временем. И его предназначение – хранить ускользающую память. Это открытие стало для него избавлением. Оно отвязало его от надуманного окружающего мира мёртвых, и он, свободный от обмана, с надеждой смотрел на обновлённый дар и своё место среди живых. Его нисколько не расстроило, что когда за ним приду я, то ничего не дам взамен.

Он пытался объяснить это людям, но они не слушали. Они верили в загробный мир, в искупление после. В любое существование. Но даже его возлюбленная сказала ему на это:

– Мне всё равно.

Через месяц она съехала с квартиры. Парень остался один с никому ненужным открытием. Мир живых отказывался принимать его. В своём одиночестве парень решил узнать, на что похожа та бездна. Я не встречал никого, кто, заглянув в неё, сохранил рассудок. Большинство теряют разум ещё на границе. Но парню было всё равно.

Я показал ему только самое начало. Большего он не добился.

Заглянуть в бездну – это приговор. Я же хотел одарить того, кто отыскал истину.

Я мог бы рассказать вам, как я пришёл к той старухе и напомнил ей о парне. И она позвала внучку, напекла с ней печенья и отправила её к парню.

– Отнеси ему печенье.

– Зачем? – удивилась внучка, которой уже пришла пора искать жениха.

– Глупая ты, раз задаёшь такой вопрос. – отвечала старуха.

Я мог бы рассказать, как девушка пришла к парню, робко постучала в дверь, и смущённо ждала, гадая, нравится ли ему грейпфрут, а то она купила, и если нравится, чистит ли он его и делит на дольки, а затем тщательно очищает мякоть от кожицы, как она, или наспех нарезает весь фрукт, как её бабушка…

Он открыл дверь… Только тогда призрачная нить, связывающая его с миром мёртвых, окончательно порвалась.

Я мог бы рассказать всё это…

Но не помню, как было на самом деле.

*

Волк привёл нас не к тому городу. Заброшенному и покрытому тонким, как саван, снегом. Ранее эти края были богаты нефтью. Всё выкачали, а город оставили. С северными городами такое случается часто. Город смотрелся серым шрамом, сотканным из грязного снега на необъятных полях печали. Ни гор, ни рек, ничего, кроме полей. Людям после нефти не за что было зацепиться. И очередной «лучший город Земли» в считанные лета стал сначала обузой, затем проклятым, мёртвым, призрачным и, наконец, забытым. Пустым. Как и, много ранее, его жители.

– Волк.

Он смотрел на меня чёрными глазами и виновато переминался с лапы на лапу.

– Ищи лучше.

*

Пересёк Уральский хребет с запада. Поблизости находился хиреющий посёлок, где всё посерело и побледнело под стать окружающей природе в самую скорбную осень, с тем лишь отличием, что природа менялась, а посёлок застрял в этой иссохшей осени, словно запруда в реке времени. В листьях скромных берёз, гнутых судьбой клёнов и больных тополей вовсю разгорался дух сентября. Стояли последние, завёрнутые в серые поношенные облака дни августа.

Я спешил к реке. Помню эти места, но чувствовал, многое изменилось. Спешился и, обойдя заросший высокими кустами холм, вышел на берег. На оголённом русле реки, среди торчащих древесных дланей и коряг, местами проглядывала болотная гуща. Сел на берег и с тоской смотрел на затянутые стоялой водой непроходимые топи. Но пахло не болотом и не обилием зелени на осунувшихся деревьях, а посёлком. Странный запах человеческого упадка въелся всюду. Им пахла земля, эта стоячая вода и листья, и камыши, и сам шёлк воздуха. Даже лучи солнца, пробивающиеся через облачный покров, казалось, напитались им.

Так я и сидел, думал, куда мне теперь.

Вдруг на берег из-за кустов выбежала девочка лет двенадцати. Закрыв лицо руками, она плакала и бежала, словно для поиска пути ей не требовались глаза. Остановилась, села на корточки, согнулась и плакала-плакала. Потом резко перестала, подняла голову, посмотрела на русло реки, а потом заметила меня и долго рассматривала. И тут я понял, что был неосторожен, и проявился на подступах к реке. Девочка не испугалась меня. Всё смотрела на мой убогий вид, изучала. Сама она была кудрявая, тёмненькая, кареглазая. Чудная. Для таких мест.

– Кто вы? – спросила она требовательно.

– Я тот, кто пришёл к реке. А тут вот… так.

– Хм, каждый знает, что реки уже давно нет. Каждый.

– И что же с ней стало?

– Не знаю. Говорят, что-то сделали, и она пересохла. Уж не знаю что. У нас говорят, что река нам и не нужна. Только топила нас вёснами. А вода… так она из-под крана бежит.

Мы помолчали. Посмотрели, как ветер скукоживает до морщин поверхность особо крупного болотца.

– Не нужна, значит. – говорю.

– Так говорят в посёлке. – с готовностью откликнулась девочка. – Как вас зовут?

– По-разному. – подумав, ответил я. – Но имени у меня нет.

– Не может такого быть! – удивилась она. – У всех есть имя. – и она назвала своё.

– Красивое. А что если я скажу тебе, что имён нет ни у кого, если подумать? Да и что оно вовсе значит, иметь имя? И не рабы ли мы своих имён?

– Я не знаю, что значит моё имя. Но так ведь проще, если у тебя есть имя. Если у всех оно есть.

Я сказал, что да, конечно же, она права.

Она добавила, что по имени можно отыскать человека в любой точке мира.

Я же ответил, что не использую для этого имена, и спросил, как тогда искать животных и других живых существ.

– Да, с ними сложнее. – согласилась она. – Но некоторые животные могут откликаться на имена. Так что лучше всё же давать имена каждому. Это трудно, а может даже невозможно, но нужно стараться, пусть даже, в конце концов, если иметь имя ничего и не значит.

Я согласился.

– Что ты тут делаешь одна?

– Это моё место. Когда мне плохо, я прихожу сюда, чтобы поплакать или побыть одной.

– И часто ты сюда приходишь?

Она ответила, что да, часто. Что у неё часто случается горе. Она уже и не помнит дня, когда не была здесь.

– Меня часто обижают одноклассники и ребята во дворе.

– За что?

– За то, что я другая.

– Ясно. А по-моему ты чудесная.

На это она сказала, что её бабушка тоже так считала. Что она была единственной, кто её поддерживал. Но теперь её нет уже как месяц, и девочка совсем одна.

– А родители?

– Родители часто не бывают дома. А если дома, то пьяные.

– Ясно. Тяжёлая тебе предстоит жизнь.

– Почему всё так несправедливо? Зачем всё это горе вокруг? Вы знаете?

Я сказал, что нет ни справедливости, ни горя. А если и есть, то они бесценны сами по себе, ведь они только в тебе, а не вокруг. Все мы обречены на горе, если размышлять так, только им и живём. Даже счастье, это выуженный миг из океана скорби, которому суждено превратиться в скорбь. Во всём этом можно запутаться, если много думать, но ответов так и не получить. Тебе остаётся слушать своё сердце. Так уж всё устроено, оно-то тебя не обманывает. Только ты саму себя можешь перехитрить, а сердце – нет.

– Сердце у бабушки и не выдержало. Я вырасту и стану врачом. И буду спасать людей. Женщин больше. И может, изобрету лекарство от всех болезней, и люди буду жить вечно.

На что я сказал, что время не имеет значения, что жизнь – бунт против вечности. Всё в этом мире обречено, и всё вернётся в ночь, из которой пришло. И что бессмертие не умалит горя, а, быть может, даже умножит его, ведь всюду соблюдается баланс. Когда света становится много, он не выдерживает и губит сам себя. А ночь, её власть велика. Она будет править всегда и из тьмы создавать солнце, воздух, землю, реки и жизнь, порой сама не понимая зачем, но из раза в раз повторяя ритуал.

Девочка молчала. Достала откуда-то два яблока и предложила одно мне.

– Спасибо. – отказался я.

– Вы выглядите не очень хорошо. Вы зря отказываетесь. Я ведь хочу помочь. Смотрите, какие они лучистые.

Я сказал, что верю ей. И благодарен. Но я не голоден, и мне не нужна помощь.

Она же сказала, что может и меня спасти, а в будущем, пока не придёт ночь, и всех людей.

Я посмотрел с тоской на русло реки.

– Разве похоже, что люди хотят, чтобы их спасали?

Девочка не ответила.

– Значит, горе останется со мной навсегда? – она убрала одно яблоко обратно в никуда.

Я ответил, что да. Пока она помнит, горе будет с ней, и это ценно. А счастье высыхает, вот как эта река. И уже горюешь об этом. И это тоже бесценно.

– А как же любовь?

– Любовь, это понимание, что с её потерей, ты будешь несчастен. Любовь и есть горе, тщетная попытка отстрочить расставание.

– А если вы всё-таки ошибаетесь? – сказала девочка и откусила яблоко. – Что если люди избавятся от всех угроз, от всего горя в этом мире?

Я ответил, что может и так. К этому всё идёт. Но будет ли это жизнь, я не знаю.

– Как глупо устроен мир. – поникла она. – Всё-то в нём человеку нужно исправить.

Но я не согласился. Сказал, что в этом мире есть разум, только потому, что и сам мир устроен куда разумнее, а люди жалкое подобие его величия. Ведь сам мир всё устраивает логичнее некуда, согласно законам, которые никогда не нарушает. А значит, всё вокруг нас разумно, и то, что в мире появился человек, явление закономерное, прописанное в самом естестве той творящей ночи, что и есть сущий мир. Человек же думает, что он венец творения природы, и ошибается дважды, и ошибается, считая, что он в силах перехитрить время.

Девочка молчала. Казалось, она растеряна и пытается выбраться из паутины моих слов.

– Тогда я всё равно стану врачом и буду спасать тех, кому это нужно. – сказала она.

– Хорошо. Хорошо.

С неба грустно закрапал дождь. Девочка быстро вырыла ямку, сложила огрызок яблока, закопала ямку и прихлопнула разок-другой горку ладонью. Закончив обряд погребения, посмотрела на меня и ждала, что я скажу.

– Иди домой, дождь начинается.

– А как же вы?

– Чудная. Со мной всё будет хорошо. Нашла за кого переживать.

Она встала и замешкалась.

– Мы ещё увидимся?

– Да, обязательно.

– Тогда пока, человек без имени.

– Пока.

Она ушла, и полил дождь. Спокойный, такой, что в этих краях и нужен. Капли холодные, колючие. Они прибили холмик над огрызком и растревожили спящую топь. Она недовольно забурлила в ответ.

Я так и сидел. Не таясь. Думал, сколько должно пройти дождей, чтобы русло заполнилось водой. И затем о девочке. Поняла ли она?

Дождь шёл долго. Я всё сидел и мок, радуясь ему и предаваясь воспоминаниям. Она была права. Это было только её место. Больше никто не приходил.

Мы увиделись, когда ей было около тридцати.

Она лежала в госпитале и медленно угасала. И никто к ней не приходил, потому что некому было её навещать. А если бы и было, то не пустили бы. Карантин.

Я был с ней.

Как-то она открыла глаза, увидела меня и долго вспоминала. Это я понял по её тусклым карим глазам.

– Ты пришёл меня спасти? – спросила тихо. А может, и не говорила вовсе.

Нет.

Она покачала головой, мол, ничего. А затем покивала. Понимаю, понимаю, всё хорошо, хорошо.

И мы молчали всё отведённое нам время.

Она стала врачом и спасала людей. В основном женщин.

А её спасти не удалось.

Она была одинока.

И её гроб не вскрывали в тамбуре ритуального зала, и не ставили напротив окошка, и родственники, друзья и коллеги не стояли у него и не сокрушались, глядя на её изменившееся от смерти лицо.

Но разве мы все не одиноки? – спросите вы. – Разве наш разум не предоставлен самому себе в той ночи, что и сама разумна, и боится кануть в ней?

И для всего разумного тот же удел, что и для всего живого. Ведь мысли – незримые указатели в сплетении силы, и пребудут там, даже если и мыслить их будет некому. А потому они нам и не принадлежат. Мы подобны слепцам, что ткут, и держат в руках нити, и по прикосновениям пытаются судить обо всём узоре. Но пальцы говорят не всё даже о том, чего касаются.

Вся мудрость недоступна никому. Когда же кому-либо удастся её постичь, он станет по-настоящему одинок. То, что мы ограничены – благо, побуждающее нас всегда искать недостающее в других. Эта невозможная задача исключает одиночество из мира людей. Живых и мёртвых.

Получается, одинок лишь сам мир.

А в нём неисправимо одинокие люди, заблудшие в ночи. И несогласные не принадлежать себе.

II

Она заварила чай с мятой. Налила две кружки, поставила одну передо мной, села за стол напротив, свою кружку немного отставила от себя. Мизинец на её правой руке был смещён под безымянный палец, пястная кость вогнута в кисть. Когда она полуслепо искала кружку или что-то ещё на столе, то её мизинец касался предмета первым, убеждался в правильности поиска и только потом допускал остальные.

Старухе было не важно, кого она пустила к себе в дом. Полуслепая, одинокая и ненужная, она была рада любому гостю. В эту самую тёмную ночь им стал я. На дворе темень такая, что я не мог разобрать, где на горизонте кончается пустошь, и начинается небо. Всё слилось в беззвёздном мраке, словно этот край пал в немилость у богов, и те выкрали звёзды и запрятали в бесплодную землю. Один лишь свет оконный, словно посланец для потерявшихся меж небом и землёй, пробивался через метель, что тщетно пыталась укрыть не остывающую землю. На этот свет я и пошёл.

– Для коня только вода. – сказала старуха, уставившись в окно.

– Ему ничего не нужно.

– С тобой ещё собака? – кивнула в сторону угла, где калачиком свернулся волк.

– Да.

– Как зовут?

– Волк.

– Чудесно. – её рот широко раскрылся, челюсть обвисла – вот и вся улыбка.

Она блаженно вздохнула. Поискала мизинцем деревянную кружку. На столе тихо потрескивала половина свечи.

– Моего первого мужа расстреляли. – наконец сказала старуха. – Я была совсем молодая. Стоял сентябрь. Холодный. Как сейчас, мело колючей крупой. Его и ещё с десяток мужчин поставили к стене на заднем дворе их же бывшего штаба. А мы, жёны и матери, собрались кучкой, вжались в друг друга. Женщины вокруг меня рыдали и молились, надеясь слезами вымолить жизнь родным, а я стояла среди них и не могла из себя ничего выжать. Просто ждала.

Расстрелом командовал молодой капитан, с лёгкими усами и щетиной, спокойный, непроницаемый для женских слёз и воя по обрывающимся судьбам сыновей. Равнодушный к скорби. Он велел выстроить приговорённых у стены, когда всё было готово, дал команду. Стрелять в голову.

Мужчины стояли храбро, почти не смотрели на жён и матерей, а больше в глаза стрелков напротив. Мой муж смотрел в никуда. В пустоту. Отрешённо. Так, словно и нет никакой казни, и смерти нет, и жизни не было.

Мужа я не любила. Любила его брата. Младший он был, пылкий, всё у него в руках горело, а женщины таяли. Я была у него одной из многих, он же был моим идеалом. Человек действия, красавец зеленоглазый. Все шли за ним. Все и погибли в бою. А я стала женой его брата. Ты и сам знаешь, почему так случается. Вот и вышла за холодного, серого мужчину, напоминающего младшего лицом и только. И глаза голубые…

И вот он стоит и смотрит в никуда. Грянул первый залп. Попадали мужчины с простреленными головами. Одному пуля угодила в горло. Так он пал на землю и лежал у ног моего мужа, держа обеими руками шею, словно душил сам себя. Кровь лилась из его раны, а он, как рыба, безмолвно открывал рот и смотрел на небо. В мужа моего не попали, пуля срезала ему часть левого уха. Но он стоял, как и прежде, не здесь и не сейчас.

Вой женщин мне до сих пор снится. Как будто не реальная казнь была кошмаром тогда, а та, что свершалась в женских сердцах. В них умирало двое.

Старуха подняла перед собой руки, словно пыталась придать форму бесплотному образу перед собой, контур которого обрисовывался её словами. Или хотела сверить его со мной. Убедившись, что у слов нет плоти, продолжила.

– После третьего залпа стоять остался только мой муж. А раненый в горло ещё был жив и всё смотрел на небо. Капитан дал знак солдатам, подошёл к моему мужу, достал пистолет и выстрелил в голову раненому, убрал пистолет в кобуру и посмотрел на выжившего, оглядел его кровавое ухо, его залитую кровью серую одежду и босые ноги, что стояли на мёрзлой красной земле.

– Может, хотите воды? – спросил капитан.

– Нет.

– Еды какой?

– Нет.

– Перед смертью не надышишься, правда?

– Нет.

– Хм. – капитан достал портсигар, вытащил сигаретку, зажал её во рту, неспешно достал спички из нагрудного кармана, выудил одну из коробка, чиркнул, прикурил. Спичку осторожно выпустил, как мелкую рыбёшку на волю, подальше от убитых. Так же медленно засунул коробок обратно в карман.

– Закурите?

– Нет.

Капитан выпустил дым в сторону от моего мужа. И даже отогнал его дыханием подальше.

– Вы не боитесь смерти?

– Боюсь. Но не своей. Мне-то в ночи не заплутать. Это моё время. Всё оно.

Капитан искоса посмотрел на моего мужа, обдумывая его слова.

– Там, среди женщин, вон та девушка, ваша жена?

– Да.

– Ради такой стоит жить.

– Моему брату, да.

– А где ваш брат?

– Убит на войне.

– Чтож… Очень жаль. Если вам не хочется жить ради женщины, то хоть кто-нибудь же есть. Кто-то же вас ждёт.

– Никто. Кроме брата меня никто не ждал.

– Вы решили сражаться за независимость из-за брата?

– Я не верю в независимость. Это только слово.

Капитан затянулся. Задумчиво пригладил усы.

– Вы хороший солдат. Командир. У вас холодный ум. Сражайтесь на нашей стороне. Любите жену, у вас появятся дети. Они будут вас ждать. Сына назовёте в честь брата.

– За вас я воевать не буду.

– Почему?

– Вы убили моего брата.

Капитан грустно курил какое-то время.

– Это война. Дело для мужчин. Мы все просто служим. Неважно на какой стороне. Просто воюем и просто умираем. А всякие идеи, это не из этого мира. Согласны?

– Да. – ответил мой муж.

– Тогда почему же «нет»?

– Потому что другого выбора не существует.

– За брата вы отомстили. Изрядно попортили нам кровь. Но сейчас брата нет. У вас нет долга перед ним. Вы, как мужчина, не можете себе позволить умирать за образ. За фантом.

На что мой муж ответил, глядя в глаза капитану:

– Брата нет, это правда. Но память о нём у меня ещё есть. А потому и выбора никакого не может быть. Он уже сделан, и вы это понимаете. И сделан не сейчас, а задолго до… даже до войны. И долга у меня никакого нет, кроме как заботиться о младшем брате. Разве не так?

Капитан выдержал его взгляд. Больше не затягивался. Сигарета тлела в руке. Он посмотрел в мою сторону, потом посмотрел в его голубые глаза.

– Всё так.

Сказал и вернулся к солдатам. Окурок, как и спичку, выпустил на волю и подозвал самого меткого стрелка. Тихо сказал ему:

– Целься в сердце.

Старуха, казалось, хотела бы заплакать, но в сухих глазах не осталось слёз.

– Тогда я и поняла, что только этот мужчина, уже мёртвый, и был достоин моей любви. Он мне предназначен, пусть и мертвецом.

Были у меня ещё два мужа, и ещё мужчины, но ни один не был мною любим. Женщина, упустившая свою любовь, обречена жить без неё. Она потеряна… Но я в отчаянии искала всю жизнь, и напрасно. Сейчас я понимаю, что подобные поиски обречены на провал. А то, что я хотела отыскать не может быть найдено.

Больше получалось перебирать... Во мне не оказалось и малой доли его достоинства. Ведь тебе даже лучше не знать, с кем из тех палачей я осталась.

Старуха замолкла, набираясь сил. Мы долго молчали.

– Это ничего. Я знаю. – сказал я. И она не спросила, что «ничего», и что именно я знаю. Но поняла. Я увидел это по её взгляду, который она с трудом подняла от стола и с усилием перевела на меня. В глазах её долго игралось пламя свечи.

Я допил чай, она всё молчала.

– Я расскажу тебе историю, путник. – начала она вдруг. – Думаю, ты согласен, что ни у одной истории нет счастливого конца. Несчастливого, правда, тоже. – она немного помолчала, но не ждала от меня ответа. – Нет ничего важнее жизни, смерти и любви. Кто-то скажет – разума. А я – любви. Все истории про это. В этой троице отражён весь мир.

Я расскажу легенду о любви юноши и девушки. Они любили друг друга, встречались в берёзовой роще и шептали там обещания, и роща хранила их тайны и надежды. Девушку называли дочерью небес за голубизну глаз и её мечтательность. Она носила голубые платья и витала в облаках. Юноша собирал травы для лекарей, отчего его руки пахли мятой, и его в поселении с улыбкой называли мятный мальчик.

Все селяне радовались за их любовь. И что бывает редко, ничто их любви не мешало. Но они сами нашли себе помеху для любви. Что, к сожалению, бывает часто.

Девушка боялась, что их любовь не вечна.

– Мы умрём, и всё забудется. – говорила она юноше. – И наша любовь умрёт вместе с нами. Но наша любовь сильнее смерти, ведь так? Она поможет нам победить смерть. Я хочу, чтобы мы любили друг друга вечно.

– Но как нам одолеть смерть? – спрашивал юноша.

На это девушка отвечала.

– Отправляйся на остров спящих, там по легенде есть алтарь. Если на нём высечь наши имена, то мы будем вырваны из когтей смерти. Тебя будут ждать испытания на этом пути, но с тобой всегда будет моя любовь, она убережёт тебя от опасностей.

– Но на остров может попасть только мертвец.

– А ты укройся в саван и притворись мёртвым.

Так юноша и сделал. Сложил в лодку церемониальных трав, отчалил от берега и, когда лодку подхватило течением, лёг на дно, укрылся саваном и притворился мертвецом. Он плыл не смыкая глаз, но сон всё же одолел его. А когда он проснулся, то обнаружил, что лодку прибило к берегу острова, густо заросшего непроходимым лесом. Юноша ступил на землю, скинул саван и, укрывшись зелёным плащом, начал искать тропку в сердце леса. Он обошёл остров в поисках пути, но нашёл только жуткую дорогу, вдоль которой стояли мёртвые деревья и опавшие листья устилали её. Словно сама смерть шла через лес. Юноша пошёл по этой дороге, но она не привела его в сердце леса, а всё петляла-петляла, пока не уткнулась в пещеру. Юноша прошёл в её мрачное каменное нутро. Там, в полной темноте, он услышал голос.

– Обманщик, зачем ты явился сюда?

Юноша ответил правду, что пришёл спасти от смерти любовь.

Голос, похожий на старческий, рассмеялся.

– А ты не спросил свою возлюбленную, зачем ей тогда жизнь?

– Она сказала, что жизнь не справедлива, что всё в ней заканчивается и порой раньше срока.

– Тогда будет справедливо, если жизни не будет вовсе, не будет ни её, ни твоей, а, значит, и вашей любви. Только ничья любовь. Этого ты ей не сказал?

На что юноша ответил, что не нашёл таких слов.

– Жаль.

– Но всё же я намерен исполнить её волю. Я верю, что это возможно.

– Веришь? Верить можно во всё что угодно. Но вера ничего не меняет. Мир остаётся таким же, как был. Вы же не отправляете детей в рай сразу же после рождения?

– Нет. – смутился юноша.

– То-то же.

– Вы не верите в любовь? Не верите, что она может победить смерть?

– Не важно во что верю я. Но знаю, что любовь не может быть беспрепятственной.

– Тогда я преодолею любое препятствие! – пылко заявил юноша.

– Ты пришёл в правильное место. – усмехнулся голос. – Здесь ты не первый обманщик. Но первый, кто пришёл отстоять у вечности любовь.

– Значит, это возможно? – спросил юноша.

– По мне, так все подобные начинания обречены. Но на этом острове всё уже не так, как во внешнем мире. Это из-за алтаря. До того, как раскрыли его секрет, царил порядок. А сейчас… здесь уже никто не спит. И думается мне, я уже никому не услужу. Но, быть может, послужу тебе и твоей возлюбленной. Ты ещё слишком мал, чтобы пройти к алтарю без помощи. Его охраняют призраки. Они не хотят новых гостей. Я помогу тебе.

– Спасибо. Но… кто вы?

– Ненужный одинокий молодой старик.

– Как вас зовут?

– У меня нет имени. Имя – ловушка. Но мы ведь и без него понимаем друг друга. Чем ты собрался высечь ваши имена на камне?

– У меня ничего нет. Я думал, найду камень.

– Наивный мальчишка. – усмехнулся безымянный. – Сейчас.

Послышался металлический скрежет, словно там, вот тьме, старик поднимал какой-то тяжёлый предмет. А затем юноша различил, как из мрака к нему тянется бледная костлявая рука.

– Возьми это. – сказал Безымянный. – Вытяни руку.

Мальчик послушался. Почувствовал, как на руку упало что-то тонкое и холодное.

– Осторожно. – предупредил голос. – Не уколись.

– Что это?

– Игла судьбы. Если тебе всё же предначертано отстоять любовь, то ты дойдёшь до алтаря, и никто не преградит тебе путь. Все боятся этой иглы. Ею ты и высечешь на камне её имя и своё рядом. Игла легко пишет на камне. Но не сломай её, иначе начертанное потеряет силу здесь. И всюду.

– А если я случайно уколюсь?

– То не будет тебя среди живых, и ты вернёшься в мир, которому и принадлежал всё это время.

Юноша с опаской сжал иглу в руке.

– А теперь отправляйся в путь. Не медли.

– Но куда?

– Тебе укажут путь. Уходи, юноша.

И он вышел из пещеры и взглянул на иглу. Она вдруг задвигалась и, сверкнув золотом на острие, указала направление. Юноша присмотрелся и увидел тайную тропку. Он пробирался через лес долго, труден был его путь. Из глубин леса за ним всегда кто-то наблюдал, что-то шумело среди ветвей, мелькало меж стволов. Но, как и говорил безымянный, никто не встал на его пути.

Вскоре тернистый путь превратился в тропу, а вдалеке проглядывался голый холм, на котором возвышался громоздкий валун. Юноша поспешил к нему. Из-за ограды деревьев проступили неявные фигуры, отсвечивающие голубым и белым. Призраки. Те, что вписали свои имена на алтаре. Они следовали за юношей и шептали ему «тебе здесь не найдётся места, возвращайся, откуда пришёл, обманщик». Но юноша не поворачивал назад. Он упрямо шёл к валуну, и вот он остановился у него.

Старуха кашлянула раз, другой, поискала рукой кружку, коснулась её сначала мизинцем, потом обхватила всей рукой.

– Остыл. – и не стала пить. Порыскала мутными глазами по скудному убранству дома, закуталась покрепче в плед и продолжила под шум метели, бесшумно бьющей в окно. – Остановился у алтаря. Смотрит на камень… А на нём почти нет места. Весь он исцарапан именами. Юноша с трудом отыскал единственное место, где он мог бы вписать имя возлюбленной и своё рядом. Он начал царапать иглой имя девушки под проклятья окруживших его призраков. Когда закончил писать её имя, принялся за своё. Но вдруг игла обломилась, и сломанная половина ужалила его палец. Юноша растерянно смотрел на обломок, и замолкли призраки. В это время в пещере ушёл из мира безымянный старец. А затем и юноша упал в траву у алтаря и не дышал боле. И призраки безмолвствовали. И молчали долго, обступив тело юноши. А затем подхватили его и вынесли на берег, собрали мяты, устлали ею дно лодки, и уложили в лодку тело, но не стали укрывать саваном. Лодку оттолкнули от берега и её унесло течением. Спустя много дней её нашли рыбаки…

И вся деревня горевала над бледным телом юноши, что не тлело, а пахло травами, и в особенности мятой. И больше всего горевала голубоглазая возлюбленная, проклиная себя за дерзость желаний. В итоге, она получила, чего хотела – нетленную любовь. Тело юноши со временем окаменело, но продолжало источать аромат мяты. Оно и поныне стоит в том поселении, как память о вечной любви, хоть уже нет той, кто любил этого юношу. Как нет среди живых и его самого, но нет его и среди мёртвых и той вечности, где нам суждено обрести покой.

Старуха замолчала. Пламя свечи дрогнуло дважды от её учащённого дыхания. Рассказ стоил ей немалых усилий.

Я сказал, что это хорошая легенда.

Она согласилась. Сказала, что ей рассказали её ещё в детстве, что легенда стара как мир, и в ней всегда можно найти себя.

– Ты узнал в ней себя, путник?

Я ответил не сразу. Старуха жадно смотрела мне в глаза и предвосхищала ответ.

– Узнал.

– Конечно. В ней каждый найдёт себя. В своё время я была на месте голубоглазой девушки. Я бы лучше была полуслепой уже в те годы, чем жила этими разрушительными грёзами. Это сейчас я научилась жить в мире. А раньше… где-то совсем не здесь. Я всё растеряла. Всё растеряла в надеждах. Жила в своих грёзах, пока моё время не ушло.

– Время…

Старуха пошарила рукой по столу. Словно хотела случайно коснуться моей руки. Столешницы касался только мизинец.

– Так всё же кто ты в легенде?

Я посмотрел на неё. Ненужную, измученную этим и ждущую чего-то. Словно мир может перевернуться с ног на голову. Или мой ответ поможет ей склеить мозаику, что она носила в себе всю жизнь. Склеить в цельный образ, что воплотится перед ней в тот же миг. Пусть и перед самой смертью. И будет сопровождать после. Последняя надежда.

Волк поднял голову, тоскливо посмотрел на ожидающую ответа старуху.

– Я тот, кто ушёл последним.

Она одёрнула руку. Кружка упала со стола. От разлитого чая по дому разносился тихий аромат мяты.

*

Когда я откладываю плуг, то поджигаю урожай. В этот момент горит вся нива. Я любуюсь огнём, его исцеляющей красотой и силой. Солнце садится, погружаясь в пламя, и сгорает в нём. И в холодной синеве ночи я принимаюсь собирать угли.

Перед глазами праведных стоит огонь решившихся на самосожжение. И они трепещут, и закрывают врата. Не всем дозволено войти в них. Но всем суждено стать частью моего огня. А после, я соберу угли, и некоторые будут ярче, другие почти потухнут. Но все будут тлеть. Я соберу их в урну, закрою крышку, перевяжу бечевой и добавлю в поклажу своего коня.

И если вы отчаялись – напрасно. Нет, и не может быть цели благороднее.

*

…я спустился с конём к реке. Солнце начинало погружаться за горизонт, и всё вокруг начинало таять, размываться от еле заметной дымки. Пелена исходила от реки, она рождалась в покорном журчании и смешивалась с лучами уходящего солнца, ткалась в прозрачное полотно, сквозь которое мир представлялся подготовленным к вечному покою.

Всё вокруг ощущало это. И потому царила благостная тишина.

Я был изнурён дорогой и участием. Собирался остыть, погрузиться в реку… Но застыл у самого берега.

Нежно пригибая высокую траву, на противоположном берегу появилась женщина в белой сорочке и с просвечивающим белым платком на плечах. Её кожа покрыта росой. Она познала любовь, но её сердце разбито.

Она пришла к реке, чтобы смыть с себя последние ласки, следы прощальных поцелуев и унизительную горечь утраты. Она никогда не считала его своей собственностью. Женщина умела любить и оттого понимала, как это невозможно. Несмотря на обиду, она не считала, что всё было напрасно.

И женщина гордо стояла на берегу и сдерживала боль, с нежной тоской касаясь платка. И смотрела куда-то отстранённо. И её глаза смотрели на меня, но видели только жизнь и перемены.

Платок и сорочку она оставила на траве и нагая вошла в воду…

Если бы кто-то хотел передать любовь через живой образ – то он выбрал бы женщину. Именно эту женщину.

Она с грустью исполняла ритуал прощания, умывая тело полыхающей закатом водой, её руки скользили по бёдрам, груди, низу живота…

Она ещё не знала, что в нём зарождается жизнь.

Я знал женщин, обладающих пленительной красотой, знал женщин, умевших любить, знал женщин, отдавших жизнь во имя любви.

Эта женщина не похожа ни на одну из них. Не имела она и половины той красоты, что многие путают с любовью. Но всё же именно она, спустя столько лет – вечность для многих – стала для меня олицетворением любви.

Женщина, купающаяся в реке после последней ласки с мужчиной, решившим уйти от неё, пренебрегая её главным даром, но оставляя жизнь, достойную всех даров.

Она вышла из воды, набросила сорочку, укрыла плечи платком и пошла сквозь поле высокой травы к видневшимся вдалеке бревенчатым домам. Солнце зашло, но лунный свет выделял её сияющий чистотой силуэт среди шумящих волн травы.

Я бледной тенью последовал за ней.

Звёздное небо затянуло тучами. Ветер принялся раскачивать траву, и всё поле заплясало танцем безумного пламени. Загремело над головой, и пошёл дождь.

Женщина испугалась и побежала. Я ускорил шаг. Вдалеке вспыхнула молния, а затем ударил гром и сбил женщину с ног. Она поднялась и посмотрела на меня. Так же, как у реки. Казалось, что она смотрит вдаль, и там стою я. И вижу в её глазах мольбу.

Это мне знакомо...

Но вместе с отрешённой мольбой из её глаз выходила любовь. Она терялась среди дождя, сливаясь с ним, струилась по её щекам, шее, груди.

Как она похожа не неё…

И тогда я принял решение. Поднял руку к небу. Ослепительный росчерк молнии, и в моей руке меч. Я делаю шаг к женщине. Над ней угрожающе грохочет в перекатах туч громовая поступь. Внезапный выпад молнии потрясает всё вокруг. Женщина вздрагивает, закрываясь руками от обжигающей глаза вспышки.

Я убираю дымящийся меч в ножны.

Женщина открывает глаза, выглядывает из-за щита рук. Мы недолго смотрим друг на друга. Затем она срывается с места и бежит к бревенчатым домам.

Я не следую за ней. Провожаю взглядом. Поднимаю повисший на траве платок…

Вмешиваюсь ли я?

Нет. Никогда. Я уже присутствую во всём.

Когда пришёл её черёд, я встретил её со всей нежностью и почтением…

Но её любовь – дар вечности.

Переходящий дар.

*

Да, это та река.

Я ничего здесь не помню, но чувствую, в этот раз волк не ошибся. Раздолье, эти мрачные воды и застывшее безмолвие, под толщей которого покоится тайна. Но её суть мне неведома. Быть может – это угроза, быть может – спасение.

Иду вдоль берега, за мной, поджав уши, плетётся волк и ковыляет конь. Они боятся неизвестного. Совсем, как живые.

Река вливалась в озеро, покрытое недвижимым слоем холодного тумана. Он образовывал плотное кольцо и возвышался в отдалении, подобно снежной горе. Это озеро огромно. И город стоял в самом его сердце на острове, полном зелени и золотых осин.

Луна призывно стелет дорожку по поверхности озера. Высвечивает плоскодонную лодку на берегу. Её словно нарочно оставили здесь…

– Лодка только для меня, – обращаюсь я к спутникам. Они понурились и молчат. Я кладу руку на макушку волку, другую на нос коня. Так я благодарю их за службу.

Затем снимаю с коня поклажу. Сначала достаю белый платок и расстилаю на траве. Затем на ветхой ткани раскладываю факел и урну, обвязанную бечевой. Снимаю бечеву и крышку с урны. Высыпаю в руку угли. Они кажутся совсем потухшими, но когда я опускаю их в остов факела, они вспыхивают и дают тихий свет. Втыкаю факел в землю, закрываю урну крышкой, перевязываю её бечевой, бережно складываю платок, возвращаю скарб в сумку и возвращаю на спину коня.

– Можете идти. Мы всё равно найдём друг друга.

Так было всегда. Даже если нас разбросает по разным уголкам мира, мы всё равно найдём друг друга.

Но они не уходят. Стоят. Смотрят. В лодке не оказалось весла, но как только я забрался, её незримой силой медленно потянуло от берега. Я последний раз посмотрел на моих угрюмых спутников. Поймал себя на мысли, что всё же стоит дать им имена. Когда вернусь, подумаю над этим…

В чёрно-синей толще воды заметно слабое мерцание. Я пригляделся. Оказалось, это что-то вроде водорослей. Они впитывали свет полной луны и бросали голубые блики на изнанку озёрной глади. А лодка продолжала скользить по ней, и на её бортах играли сполохи лунного света, излучаемого странными растениями, густо заполнившими дно озера.

До меня донёсся тихий плеск и звук расходящейся от могучей силы воды. Но я не чувствовал никакой жизни вокруг себя. Даже на дне озера не было ничего живого. Мне знаком мир грёз. Но то, что таится в этом озере, лежит за его пределами. Неужели жители этого города нашли путь к вечности, отстояли в нём своё я, своё имя? Какую цену им пришлось заплатить? Я совсем никого из них не помню. Как давно это было… Видимо, очень давно, если даже в моей памяти ничего не осталось. Забытые люди, что стремились к вечной памяти. В правой руке я сжимаю факел. И в нём тлеет простая истина. Забвение – это дар. Я пришёл объявить им об этом… И вновь прозвонить в колокол.

Я думал, нет чудища страшнее, чем разум. Но его дитя… Место, где никто никогда не будет забыт, но где нет жизни. И меня. Если она надеялась найти здесь спасение, то напрасно. Она вскормила в себе паразита.

Туман отступает от лодки. Но я понимаю, что его прогоняет факел. От бледного огня слоистый туман тает, стекая в озеро, как масло. Сквозь его плотное нутро видны арки, остатки башен и колонны. Некоторые словно движутся в тумане, раскачиваются над водой, как шеи морских чудовищ. В выступающих из воды руинах видятся воспоминания о белокаменной крепости в окружении золотого леса. От былых ощущений величия и сакрального ничего не осталось. Их извратило в пренебрежение к порядку и жажду безраздельного обладания.

Чувствую, что за мной наблюдают. Чувствую, здесь меня боятся. Тем самым, первородным, дремучим страхом. Я пришёл за ответами, а нашёл врага. Держу факел перед собой на вытянутой руке, чтобы узреть его. В тревожном безмолвии слышен только плеск воды.

Мне нужно пробиться к башне. Это единственный способ... Пусть всё, что было – забудут. Если же я потерплю неудачу, то совсем скоро забудут меня. А затем и она превратится в миф. Нечто бесформенное сгущается в тумане предо мной. Готовлюсь к бою и обнажаю золотой меч. На острие клинка сверкнуло эхо молнии.

Это надежда на ещё одну встречу.

24.12.2020-30.12.2021