Абонент

Глава 1

Бывают осенние вечера в Петербурге, когда сам воздух, кажется, пропитан воспоминаниями. Сырость ползёт от каналов, фонари расплываются в тумане жёлтыми пятнами, и даже привычный гул проспекта звучит приглушённо, точно город устал говорить в полный голос. В такой именно вечер Иван Петрович, вернувшись со службы в свою холостую квартиру, снял пальто, не глядя повесил его на вешалку и, не зажигая света, прошёл к столу.

На столе, подле чернильницы и недопитого стакана остывшего чая, лежал его старый мобильный телефон. Иван Петрович знал, что в списке вызовов первым номером стоит один и тот же. Он и не смотрел туда давно.

Вот уже полгода, как не стало Анечки. Полгода, а он всё ещё не мог привыкнуть к тишине их квартиры. Не к той тишине, что бывает, когда человек спит, а к другой — бесповоротной, ватной, которая не нарушается ни дыханием, ни шорохом платья, ни звоном чашки. Анечка была существом звонким, смешливым, и с её уходом мир Ивана Петровича словно лишился всех высоких нот.

Он взял телефон. Пальцы сами, помимо воли, нашли нужное имя. «Аня». Машинально, как делал это тысячу раз при жизни её, когда задерживался на службе или просто хотел услышать родной голос, он нажал кнопку вызова.

Он знал, что никто не ответит. Знал с той самой первой недели, когда, движимый невыносимой тоской, набрал её номер и слушал длинные, равнодушные гудки. Потом номер был отключен, и механический голос равнодушно сообщал: «Аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Это стало его тайным ритуалом, его вечерней молитвой. Набрать номер. Услышать эти гудки. И представить, что она просто не берёт трубку, обидевшись за что-то. Что она вышла в булочную, оставив телефон дома. Что связь временно недоступна. Это было глупо, по-детски, но давало ему странное, мучительное утешение.

И в этот раз, приложив трубку к уху, он уже приготовился слушать привычную бесконечную трель. Сердце его сжалось в знакомой, уже почти родной тоске. Но произошло то, чего он не ждал и вообразить не мог.

После третьего гудка что-то щёлкнуло. Тишина стала иной — живой, наполненной чьим-то дыханием.

— Алло, — раздался в трубке мужской голос. Немолодой, с лёгкой хрипотцой.

Иван Петрович вздрогнул так, словно его ударили. Трубка едва не выпала из его руки. Первой мыслью было: «Показалось». Второй: «Я ошибся номером». Но на экране, он видел это ясно, значилось заветное имя.

— Алло, я слушаю, — повторил голос, уже с ноткой нетерпения.

— Простите, — выдавил из себя Иван Петрович, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. — Простите ради бога. Я, кажется, ошибся.

— Ну, раз набрали, так уж говорите, — неожиданно благодушно ответил незнакомец. — Номер теперь мой. Купил сим-карту в салоне, а вместе с ней, выходит, и звонки ваши получаю.

Эти слова, сказанные так просто, прозаично, ударили Ивана Петровича сильнее любого оскорбления. Итак, всё кончено. Оборвалась последняя ниточка. Раньше хоть гудки, хоть иллюзия того, что номер существует, что он принадлежит ей. А теперь — чужой человек, купчая крепость на её имя.

— Мне очень жаль, — тихо произнёс Иван Петрович. — Не буду вас более беспокоить.

Он уже хотел нажать отбой, но незнакомец, точно уловив в его голосе ту самую, петропавловскую, безысходную тоску, остановил его:

— Постойте. Вы уж простите моё любопытство... но вы не в первый раз звоните? Мне всё идут и идут звонки, а молчат.

Иван Петрович не ответил. В горле стоял ком.

— Видно, у вас горе какое? — не отставал собеседник. — Я по голосу слышу. Вы не думайте, я не из праздного любопытства. Просто...

И тут случилось странное. Иван Петрович, человек замкнутый, не привыкший изливать душу перед посторонними, вдруг заговорил. Быть может, виною тому была анонимность телефонного разговора, а быть может — та самая вечерняя, петербургская, тоскливая мгла, что давит на стёкла и толкает на откровенность.

— Я… я звонил жене, — сказал он, и голос его дрогнул. — Она умерла. А номер остался.

Он проговорил это и сам испугался. Слово «умерла», произнесённое вслух незнакомцу, обрело вдруг такую страшную, окончательную ясность, какой не имело даже на панихиде.

На том конце провода надолго замолчали. Иван Петрович слушал это живое молчание, сменившее бездушные гудки.

— Соболезную, — глухо ответил наконец незнакомец. — Это великое горе. У меня вот тоже супруга... Анна Андреевна... тоже уж три года как преставилась.

Иван Петрович вздрогнул. Имя, её имя, произнесённое чужими устами, резануло, как ножом.

— А я всё вещи её перебираю, — продолжал голос в трубке. — Письма, какие-то записки... Всё кажется, что вот-вот скрипнет дверь, войдёт она.

И понеслась между двумя незнакомыми, чужими друг другу людьми беседа. Странная, ночная, на грани яви и полусна. Иван Петрович, не узнавая самого себя, рассказывал то, о чём молчал даже перед самыми близкими друзьями. О том, как боялся возвращаться в пустую квартиру. О том, как хранит в шкафу её любимый платок, от которого, кажется, до сих пор пахнет её духами. О том, как видит её во сне и просыпается от собственного смеха, потому что Анечка рассказывает ему какую-то шутку, а потом приходит осознание, и ночь превращается в пытку.

Его собеседник слушал. Иногда вставлял односложные фразы: «Да», «Понимаю», «Бывало и так». Но в этом молчаливом слушании было столько сочувствия, столько невысказанного понимания, что Иван Петрович чувствовал себя так, словно исповедуется перед всем миром.

— Я ведь знал, что не ответит никто, — прошептал Иван Петрович, глядя в чёрное окно. — Я и не ждал ответа. Мне, знаете, важен был сам процесс. Набрать номер — и будто бы я с ней ещё говорю. Будто бы она где-то там, на другом конце провода.

— А я ведь тоже, — неожиданно сказал незнакомец. — Как купил эту сим-карту, так и жду чего-то. Тишина в доме такая, что звенит. А тут хоть вы позвонили.

Иван Петрович усмехнулся. Горько и тихо.

— Выходит, я вам как привидение звоню? Вместо моей жены?

— Выходит, так, — невесело ответил голос. — А выходит, что и вы мне — вроде как посланец оттуда.

Они замолчали. Где-то за стеной соседи, молодые и шумные, включили музыку, и сквозь неё слышались их счастливые, беспечные голоса. А в трубке стояла та вязкая, глубокая тишина, которая связывает людей крепче любых слов.

— Послушайте, — нарушил молчание незнакомец. — Звоните. Ежели тоска совсем заест, вы звоните. Я человек одинокий, старый. Я всегда трубку возьму. Поговорим о них... о наших... Как вы её звали-то?

— Анечка, — прошептал Иван Петрович, и по щеке его, обжигая, скатилась слеза.

— А мою — Анной Андреевной. Значит, сошлось.

Иван Петрович вдруг понял, что это и есть ответ на его невысказанный вопрос. Можно ли продолжать разговор с человеком, которого больше нет, если вместо него появился кто-то другой? Оказалось, можно. Только не для того, чтобы слышать голос прошлого, а для того, чтобы кто-то в холодном настоящем молчал с тобой рядом.

Положив трубку, он долго сидел в темноте, глядя на погасший экран. Телефон больше не был для него магическим предметом. Он был просто вещью. А в груди, рядом с застарелой, ноющей болью, впервые за много месяцев шевельнулось что-то похожее на смирение.

Чужой человек, купивший номер Анечки, сам того не ведая, взял на себя её последнюю обязанность — слушать. И Иван Петрович подумал, что если позвонит завтра, то уже не для того, чтобы молчать в пустоту, а чтобы сказать этому человеку:

«Доброго вечера, Степан Сергеевич. Сегодня я снова видел её во сне...»