90-е: рассказы из детства

Горошек для новой жизни

Глава 1. Пустой холодильник

Зима 1993 года пахла не елками, а сыростью подъездов и дешевым табаком. До Нового года оставалось два дня, а в нашем холодильнике «ЗИЛ» гулял ветер такой силы, что мог бы унести Карлсона вместе с его вареньем.

Мне было двенадцать. Моему брату Димке — четырнадцать. Мы жили в панельной девятиэтажке на окраине города, где лифт работал через раз, а лампочки в подъезде выкручивали еще до того, как их успевали вкрутить. Страна, в которой мы родились, только что перестала существовать на карте, а новая еще не успела обзавестись нормальными магазинами. Время было странное: на улицах торговали всем — от шнурков до автоматов Калашникова, а в обычных продуктовых полки зияли пустотой, как дупло.

Мама достала из серванта праздничную скатерть — белую, с вышитыми красными петухами, которую берегла круглый год. Но, посмотрев на пустые полки, только вздохнула и убрала обратно. На столе лежали вареная картошка, соленые огурцы из трехлитровой банки, стоявшей на балконе, и кусок вареной колбасы «Докторской», которую папа принес с завода в качестве зарплаты. Завод выдавал продуктами — кто чем мог. В ноябре папе выдали ящик гвоздей и две бутылки подсолнечного масла.

Оливье без горошка — это не оливье. Это просто салат «Зимний», грустный и неполноценный, как праздник без телевизора. А телевизор у нас, кстати, показывал только одну программу и то с помехами.

— Горошек бы... — мечтательно сказала мама, глядя в окно на падающий снег. — Зеленый, сладкий. Как в Москве.

В Москве горошек был. В Москве вообще много чего было. В нашем городе он появлялся только у спекулянтов на рынке, и стоил как крыло от самолета. Точнее, как три курицы. У нас с братом было ровно два рубля на двоих — мелочь, на которую можно было купить разве что стакан семечек у бабки возле метро или жвачку «Love is» без наклейки.

— В «Гастрономе» на Мира выкинули партию, — сказал Димка, жуя черный хлеб, посыпанный солью. Он всегда знал все новости. У него был свой информационный канал — пацаны со двора, которые тоже всегда были голодными и всегда что-то знали.

Глава 2. План

«Гастроном» №7 на улице Мира был местом сакральным. Там пахло кофе — для запаха, насыпанным в блюдце где-то за прилавком, — и импортным мылом. Там за прилавком стояла тетя Валя с пышной прической цвета «баклажан» и злым взглядом цербера. Она работала там дольше, чем мы жили на свете, и знала всех в районе. И там, за стеклом витрины, среди банок с килькой в томате, березовым соком и кукурузой, стояли ОНИ.

Банки с зеленым горошком. «Глобус». Голубые этикетки с золотыми буквами. Ровный ряд, как солдаты на параде.

— Вон, видишь? — Димка толкнул меня локтем, когда мы проходили мимо и делали вид, что просто гуляем. — Вижу. — У них витрина открывается. Форточка снизу, для выкладки товара. Она на защелке, но защелка хреновая. — И что? — А то, что тетя Валя отойдет к кассе. У нее смена сдается в пять.

План был прост, как ломик, и гениален, как все детские планы. Димка — отвлекает. Я — тянусь через прилавок. В девяносто третьем дети умели быть незаметными. Мы сливались со стенами, с грязным снегом, с толпой. Нас не замечали, потому что мы были частью пейзажа — худые, в куртках не по размеру, в шапках, закрывающих пол-лица.

Мы подготовились. Димка две недели изучал расписание тети Вали. Я тренировался тянуться — сначала за книжкой с верхней полки шкафа, потом за банкой огурцов в кладовке. Пальцы должны были работать быстро и беззвучно.

Настал день. Вернее, вечер. 30 декабря. Снег валил крупными хлопьями, и это было нам на руку — меньше прохожих.

Глава 3. Дело

Мы вошли в «Гастроном» в 16:47. Внутри пахло сыростью и хлоркой. Очередь стояла за хлебом — человек пять, все молчаливые, уставшие. Тетя Валя громко пересчитывала выручку, слюнявя пальцы и шевеля губами.

Димка подошел к витрине и начал громко спрашивать: — А сок яблочный есть? А грушевый? А «Буратино»?

Тетя Валя, не отрываясь от денег, рявкнула: — Мальчик, отойди от стекла! Нет ничего! Все разобрали!

В этот момент я, как тень, скользнул в щель между холодильником «Атлант» и прилавком. Место было узкое, но я был худой. Форточка витрины была приоткрыта на палец. Пальцы коснулись холодного стекла. Банка стояла вторая слева, между кукурузой и горошком «Бондюэль», который стоил еще дороже.

Я потянул.

Дзинь.

Крышка звякнула о край — глухо, но в тишине магазина этот звук показался выстрелом. Тетя Валя повернула голову. Димка, не растерявшись, уронил стопку пустых бутылок у входа. Грохот стоял неимоверный — стекло, звон, эхо.

— Ах вы, хулиганы! — заорала продавщица, вскакивая.

Я дернул банку на себя. Она выскочила из витрины, как пробка из шампанского. Я сунул ее за пазуху — холодный стеклянный бок обжег живот через свитер. Мы рванули к выходу.

Бежали мы так, что ветер свистел в ушах. Дворы, заборы, гаражи, сугробы по колено. Мы остановились только в подворотне между домами, тяжело дыша, с красными от мороза лицами и паром изо рта. Я достал банку. Этикетка немного помялась, но горошек был цел. Стекло холодное, как лед.

— Есть, — выдохнул Димка, улыбаясь так, как улыбаются только дети, совершившие невозможное. — Теперь Новый год будет.

Глава 4. Праздник

Дома мы торжественно вручили банку маме. Она всплеснула руками: — Где вы взяли?! — Выиграли, — соврал Димка, глядя в пол. — В лотерею. У метро дядька продавал билеты. — В какую лотерею? — не поверила мама. — В «Спортлото», — сказал я. — Там можно было выиграть банку горошка.

Мама посмотрела на нас долгим взглядом. Она все поняла. Мамы всегда все понимают. Но ничего не сказала. Только обняла нас обоих сразу — крепко, так, что хрустнули кости.

Она открыла банку ключом-открывашкой. Раздался тот самый звук «пшшшш», который в девяностые звучал как симфония, как фанфары, как обещание, что все будет хорошо.

Мы сели за стол. Салат получился на славу. Мама даже достала из заначки банку сайры — «за Новый год» — и сделала «Мимозу». Папа открыл бутылку «Советского шампанского», купленного еще в ноябре на черный день. Елка была искусственная, из проволоки и зеленой мишуры, купленная в комиссионке за три рубля. Но она стояла, и на ней горела гирлянда — одна лампочка мигала, остальные горели ровно.

Мы смотрели «Иронию судьбы» по первому каналу. Помехи были такие, что половину слов мы додумывали сами. Но это было неважно. Важно было то, что мы вместе.

Глава 5. Участковый

Но самое интересное началось вечером.

Стук в дверь. На пороге стоял участковый, дядя Коля, с красным носом и папкой под мышкой. Он был в форме — серой, с погонами, — и от него пахло морозом и табаком.

— Добрый вечер. Соседи жалуются. Говорят, мальчишки из вашего подъезда... того... в магазине на Мира пошалили.

Мама побледнела. Мы с Димкой сползли под стол. Папа вышел вперед, загораживая нас собой.

Дядя Коля заглянул в комнату, увидел на столе оливье, елку, гирлянду с одной мигающей лампочкой, и нас, двух ангелочков с невинными глазами, сидящих под столом на корточках.

Он посмотрел на банку из-под горошка, стоящую в мусорном ведре — голубая этикетка «Глобус» была видна отчетливо.

— Тетя Валя говорит, банку украли, — сказал он, но как-то без злости. — Говорит, «Глобус» был. Говорит, дети. Говорит, наглые.

Папа вышел вперед: — Николай, Новый год же. Дети. Сам понимаешь. Время такое.

Дядя Коля вздохнул. Посмотрел на наше скудное застолье — картошка, соленые огурцы, «Мимоза» с сайрой, оливье с краденым горошком. Потом достал из кармана мятую купюру — пятьдесят рублей, по тем временам деньги немаленькие — и положил на стол.

— Ладно. Я это... того... закрываю дело. Но чтобы больше ни шагу в «Гастроном». И это... с праздником, что ли.

Он ушел. А мы сидели и ели оливье, которое казалось самым вкусным в мире. Мы ели его и чувствовали себя преступниками и героями одновременно. Преступниками — потому что украли. Героями — потому что добыли праздник.

Глава 6. Спустя годы

Прошло много лет. Сейчас в магазинах сотни видов горошка — «Глобус», «Бондюэль», «Green Giant», в железных банках и стеклянных, с сахаром и без, с солью и без. Но того, украденного, я помню до сих пор. Он был сладким. Не потому, что сахар, а потому, что мы добыли его сами. И потому, что в тот Новый год, несмотря на пустые полки и украденную банку, мы были вместе.

Димка сейчас живет в другом городе. У него своя семья, своя работа, свой холодильник, в котором всегда есть горошек. Но когда мы созваниваемся на Новый год, он всегда спрашивает: — Оливье делаешь? — Делаю. — А горошек? — Горошек есть. Целый ящик. — Эх, — говорит Димка. — А помнишь?

И мы помним. Помним холодную банку за пазухой, помним грохот бутылок, помним тетю Валю с ее «баклажанной» прической, помним дядю Колю с мятой купюрой. Помним время, когда банка горошка была сокровищем, а Новый год — чудом, которое мы сделали своими руками.

И оливье был настоящий. И праздник был настоящий. И мы были настоящие.

Войнушка

Глава 1. Правила были жёсткие

Зимой 1993 года наш двор был полем боя. Не метафорой, не игрой в переносном смысле — самым настоящим полем, где панельные девятиэтажки были крепостями, гаражи — бункерами, а сугробы — окопами.

Мне было двенадцать. Моему брату Димке — четырнадцать. Мы жили в доме №14 по улице Строителей, и наш двор делился на две враждующие территории: наш подъезд (первый) и подъезд соседний (третий). Пацаны из третьего были старше, злее и, как нам казалось, «богаче» — у них были настоящие игрушечные автоматы, привезённые откуда-то из Москвы. У нас — палки, обмотанные синей изолентой.

Изолента, кстати, была валютой. За рулон синей изоленты можно было выменять три «солдатика» или одну жвачку «Love is». Я не шучу.

У нас был кодекс. Настоящий, неписаный, но соблюдался строже, чем школьный устав.

Правило первое: нельзя бить палкой по лицу. По корпусу — можно. По лицу — никогда. За это исключали из игры на неделю.

Правило второе: если упал — ты «убит». Лежишь, не двигаешься, пока не закончится «бой». Никаких «я не упал, я присел».

Правило третье: девочки — не участвуют. Не потому что слабые, а потому что «это мужская игра». Глупо, конечно, но так было.

Правило четвёртое: «пленных» не бить. Их можно было «расстрелять» — но только понарошку, крикнув «пиф-паф». Настоящее насилие в игре запрещалось. Хотя за пределами игры — случалось всякое.

Правило пятое, главное: если ты проиграл — не жалуйся родителям. Никогда. Если пожаловался — ты предатель. С тобой больше никто не играет.

Помню, как Димка однажды вернулся домой с разбитой губой. Мама всплеснула руками: «Кто это тебя?» Димка пожал плечами: «Упал». Мама не поверила, но ничего не сказала. Она знала правила.

Глава 2. Оружие делали сами

У пацанов из третьего подъезда были настоящие автоматы — пластмассовые, с трещоткой, привезённые из Москвы. Они хвастались ими, как хвастаются дорогими часами. Мы смотрели и молчали.

У нас были палки. Но мы их делали — и это было интереснее, чем просто иметь.

Брали ровную ветку (лучше — от старой черёмухи, она крепкая). Обматывали синей изолентой — где надо, там и толще. Приделывали рукоятку из куска фанеры. Красили гуашью — если была. Если не было — обжигали на костре, чтобы стала чёрной, «как настоящее».

Самый крутой «автомат» был у моего брата. Он сделал его три дня, втайне от всех. Когда он вышел с ним во двор — пацаны из третьего подъезда притихли. Автомат был деревянный, с настоящим прикладом, с «магазином» из жестяной банки. Он выглядел как настоящий. Димка никому не давал его даже потрогать.

Секрет: если обмотать палку изолентой в два слоя, а сверху — чёрной, то она выглядит как металл. Мы это знали. Взрослые — нет.

Глава 3. «Война» шла по расписанию

Мы играли каждый день. После школы — с трёх до шести. В выходные — с утра до темноты. Мамы кричали из окон: «Дима! Домой!» — но мы не слышали. Или делали вид, что не слышим.

Территория делилась чётко. Наш двор — от первого подъезда до берёзы. Их — от третьего до гаражей. Заходить на чужую территорию без «боя» запрещалось. Это было вторжение.

Бои шли по сценарию. Димка придумывал их заранее, как режиссёр. «Сегодня мы — разведка. Завтра — штурм. Послезавтра — оборона». Мы кивали. Димка был главным. Он был старше, сильнее и умнее. И у него был лучший автомат.

Помню один бой — в конце декабря. Мы «взяли» их бункер (гараж дяди Толи, который он никогда не закрывал). Сидели внутри, в темноте, прижавшись к холодной стене. Слышали, как пацаны из третьего подъезда бегают снаружи. Кричат. Ищут нас.

Димка прошептал: «Сидим тихо. Пусть думают, что мы ушли».

Мы сидели два часа. Замёрзли. Проголодались. Но не вышли. И когда они ушли — мы вышли, с чувством настоящей победы.

Это было лучше любой компьютерной игры. Хотя компьютеров у нас не было.

Глава 4. Однажды всё пошло не по плану

В феврале 1994 года случилось то, что изменило всё.

Мы играли в «штурм». Димка был командиром. Я — разведчиком. Наша задача — «взять» берёзу у гаражей. Их задача — не дать.

Я побежал первым. Поскользнулся на льду. Упал. И сильно ударился головой о бетонный бордюр.

Помню звон в ушах. Помню снег, красный от крови. Помню, как Димка подбежал, схватил меня на руки — он был сильный, он мог — и понес домой. Через весь двор. Не оглядываясь.

Мама вызвала «скорую». Меня увезли в больницу. Наложили швы — целых четыре. Я пролежал в больнице три дня.

Когда вернулся во двор — игра изменилась. Пацаны из третьего подъезда подошли первыми. Сказали: «Мы больше не будем». И мы перестали играть в «войнушку». Совсем.

Не потому, что запретили родители. Потому что мы сами поняли: игра — это игра. А голова — одна.

Глава 5. Что осталось после

Прошло тридцать лет. Двор изменился. Гараж дяди Толи снесли. Берёзу спилили. Панельки покрасили в яркие цвета — розовый, жёлтый, зелёный. Теперь там детская площадка с резиновым покрытием и пластиковыми горками.

Иногда я приезжаю туда. Стою у первого подъезда. Смотрю на берёзу — новую, молодую, посаженную лет десять назад.

И вспоминаю: синюю изоленту, деревянные автоматы, кодекс, «пленных не бить», Димку, несущего меня на руках через двор.

Мои дети играют в компьютерные игры. Там есть «войнушка» — с графикой, звуком, оружием. Но там нет двора. Нет снега. Нет пацанов из третьего подъезда. Нет правил, которые ты соблюдаешь не потому, что заставили, а потому, что так правильно.

Я не говорю, что было лучше. Было по-другому. Но тот зимний двор, та игра, та разбитая губа и четыре шва на голове — это моё. Из 90-х.

И я бы не променял это ни на что.