Стерня Парадиза

Глава 1

Фотография лежала в старом альбоме, между пожелтевшими страницами, и Асмаловский доставал её редко, как, впрочем, и сам альбом. Молча егерь повертел снимок в руках, фотография «грела» воспоминаниями. Чёрно-белая, с неровными краями, она пахла временем — тем особенным запахом, который бывает у бумаги, пролежавшей несколько десятилетий в шкафу. На самом фото был запечатлён момент: крупная птица с черной шапочкой в полёте, крылья раскинуты, хвост раздвоен наглой рогаткой, а на фоне — белое небо и замерзшая вода, слившиеся в одну серую полосу.

Егерь перевернул фото. Там, с обратной стороны, аккуратным почерком было выведено:

Полярная крачка. Sterna Paradisaea.

Асмаловский знал это название с детства, потому что отец, капитан северного судна, часто повторял его, будто заклинание. Моряки суеверны, полярники — суеверны до жути. Даже советские.

— Смотри, Николай, — говорил тогда капитан Асмаловский, держа сына на руках у борта судна. — Видишь? Это крачка. Она летит с одного полюса на другой. Из Арктики в Антарктику. Двенадцать тысяч километров. А потом обратно. И так всю свою птичью жизнь. Путешественник с черной шапочкой.

Маленький Коля не мог представить двенадцать тысяч километров. Он видел только птицу — белую с чёрной шапочкой, с чёрными кончиками крыльев, которая кружила над водой, кричала резко и требовательно, а потом уносилась вдаль. Куда? Зачем? Он не понимал. Но отец терпеливо объяснял.

— Она видит два лета в году. Наше и то, что в Антарктике. Она не знает зимы. Птица видит только свет, потому что там где она живет — вечный день. Только солнце. Она летит, чтобы жить в этом свете. И её путь — это стерня, которая ведёт в парадиз. Не особо понятный другим, но так понятный ей.

Слово «парадиз» тогда казалось мальчику странным. Он не знал, что оно означает, не понимал. Отец говорил: «Рай. Место, где всегда хорошо. Где тепло и светло. Где нет бурь и холода». И маленький Коля думал: вот бы и мне туда. Вот бы полететь вместе с этой птицей…

Отец сделал этот снимок в восьмидесятые, где-то в северных морях. Он был тогда гражданским капитаном, ходил на сухогрузе, возил грузы в порты Арктики. Фотографий у него было много, но эта — единственная, которую он повесил в каюте, над столом. Говорил: «Смотрю на неё и вспоминаю, что в мире есть путь. И он всегда ведёт к свету, пусть и длинной в двенадцать тысяч километров».

Старик умер, когда Асмаловскому было двадцать. Умер внезапно, в порту, от сердечного приступа. Не дожил до пенсии, не увидел внуков, не вернулся домой. Осталось только фото — чёрно-белое, с неровными краями, с птицей, застывшей в полёте.

Сам Асмаловский давно вырос, стал егерем, теперь тоже почти пенсионер. Он редко бывал на море, чаще в лесу. Но каждый год, в конце лета, когда птицы начинали собираться в стаи и улетать на юг, Николай Иванович доставал альбом и смотрел на этот снимок.

Полярная крачка. В жизни птица тоже была чёрно-белой. Как и всё на этой фотографии. Как и жизнь отца — простая, ясная, без полутонов. Он знал, куда плыть. Знал, зачем жить. И его путь был прямым, как полёт крачки… Просто было тогда.

Асмаловский сидел, вертя в руках фото Размышлял о том, что в жизни каждого есть своя стерня — дорога, которая остаётся после жатвы, после трудов, после потерь. Она может, и бывает колючей, может и бывает выжженной солнцем, может быть пустой. Но она ведёт куда-то. Всегда. Даже если мы не видим конца. Даже если не знаем, что там, за горизонтом.

Отец Асмаловского верил, что путь ведёт в парадиз. Его путь, смешанный с путем сотен тысяч птиц, летящих по орбите земного шара. Туда, где вечный свет. Не в буквальный рай, а в то место, где человек чувствует себя на своём месте. Где он нужен. Где он счастлив. Для отца это было море. В компании птиц, тюленей, китов. Для Асмаловского — лес. Лоси, волки, дикие свиньи, белки.

Для полярной крачки — небо и два полюса, между которыми она мечется всю жизнь.

— Sterna paradisaea, — проговорил Асмаловский вслух. — Стерня парадиза. Путь в рай…

Егерь убрал фотографию в альбом, закрыл его и поставил на полку. За окном шумел лес, пахло хвоей, прелой подстилкой и близкой осенью. Высоко в небе над лесом, невидимые, летели птицы. Может быть, и крачки. Где же ты, черная шапочка, где же ты, наглый раздвоенный хвост? Может быть, ты направляешься к югу, чтобы снова увидеть солнце. Путь твой такой же древний и простой, как сама жизнь.

Посмеявшись внезапному поэтическому настроению, Асмаловский надел куртку, взял ружьё и вышел на крыльцо. Ему нужно было проверить солонцы. Идти по лесу, по своей стерне, которая вела его в его собственный парадиз. Не такой светлый, зато не длинной в двенадцать тысяч километров.