О зимородках и ржавчине

Глава 1

Мне кажется, с Талью мы дружили всегда. Сколько себя помню, она всегда была где-то неподалёку, и сквозь жизнь мы двигались одними и теми же рейсами, поездами и датами. Когда Таль собиралась переезжать в следующий город, подходило и моё время – и мы брались за руки (совсем детский в нашем исполнении жест), медленно бредя к вокзалу. Билеты покупать не приходилось – у нас вообще никогда не спрашивали, хотим ли мы ехать дальше, просто насильно выталкивали из домов.

Ой, я всё время забываю уточнить, когда рассказываю эту историю: у Тали вместо груди – клетка. Самая обыкновенная птичья клетка. Жить это особо не мешает, в обществе – к всеобщему удивлению – не порицается, да и не одна она такая. Но для дальнейшего рассказа имейте в виду, что речь о девчонке, у которой в груди пустота и которая при ходьбе позвякивает открытой металлической дверцей, на замок не закрывающейся.

– Я хочу себе зимородка! – первое, что заявляет Таль, когда я прихожу к ней домой в начале весны.

У неё волосы не расчёсаны, глаза заплаканы, а ноги босы.

– У тебя же пол холодный, – хмурюсь, рассматривая плитку под ногами.

На каждом втором квадрате – цветочек, между ними – квадраты красивых пастельных цветов. Я смотрю на них и на чужие босые ноги очень внимательно, боясь почему-то поднять глаза на пустую грудную клетку. Возможно, уже в этот момент чувствую, что наши сцепленные руки придётся отпустить.

– Да какая разница! – Таль закатывает глаза и разворачивается на пятках, виляя хвостом-поясом от шёлкового халата. – Чай, кофе, потанцуем? Мама недавно травяной заварила, будешь его? Травяной с сахаром вкуснее всего, тебе сколько ложек? Ну, три – точно много, а одной будет мало, так что две.

Я молчу, привыкнув к её манере ещё года два назад, когда таким образом у нас с ней появились парные браслеты.

Мой – неотъемлемая часть всех моих дней, а Таль свой давно потеряла и потом долго извинялась. Я не обижаюсь, она всё равно знает меня достаточно хорошо, чтобы налить именно тот чай, который будет кстати, а пока меня всё равно тревожит кое-что другое.

– Так… что там… с зимородком?

Мне всегда, казалось, конечно, что Таль птиц любит, зимородков в том числе, но такие её заявления – это как-то совсем неожиданно.

– Вот сюда, – она дёргает плечами и дверца клетки дёргается в такт. – Хочу зимородка! Давно хочу! У одной моей подруги есть прелестнейшая канарейка, она ей с большим трудом досталась, да и ухаживать за ней тщательно нужно, но она у неё есть! А у моей учительницы в начальной школе была золотая рыбка. А я себе зимородка хочу! Голубого!

Я невнятно раскидываю какие-то слова про то, что его трудно содержать, просто потому что вслух признать сложность выполнения этого – особенно для слишком забывчивой, самонадеянной и истеричной Тали – не хочется.

Таль, в свою очередь, все мои слова тщательно подбирает, оценивает и грустно молчит. Мне становится неловко.

– Ты же помнишь, что во многих легендах и мифах зимородок фигурирует в качестве чего-то недостижимого? Чаще всего, конечно, рассказывают про то, как он обрёл своё оперение, например, когда Ноев ковчег…

– Я знаю! – перебивает меня Таль с какой-то обидой в голосе. – Но я хочу! Я бы могла ходить к тем, кто не может выйти из дома, и показывать им его. Или написала бы диссертацию про привычки домашних зимородков. Да даже если он никому не будет нужен, я просто хочу себе зимородка! В мои годы у всех с клеткой вместо груди уже есть кто-то. Канарейка поёт, золотая рыбка помогает удерживать внимание детей, а я чем хуже?

Я прячу глаза на дне кружки, как будто чаинки сложились в карту сокровищ, ведущую как минимум к трём миллионам долларов. А то к семи. И почему я выбираю эти сказочные числа? Жизнь – не сказка всё-таки…

– Таль, ну, подумай, сейчас ты можешь использовать клетку для учебников, это же так удобно. И книги там все умещаются. Нет, ты подумай, зачем тебе на кого-то равняться? В конце концов, у кого-то там вообще сердце! У меня вот, допустим.

Я легко хлопаю себя ладонью по нагрудному карману, заранее зная, что Тали интереснее изучать крошки от булочки на столе.

– А я не хочу ничего! Учебники и книги смогу в сумке носить. Косметику тоже. И если вдруг мне понадобится кого-то полюбить, то у меня для этого есть мозг, спасибо, обойдусь без кровяного насоса со странными химическими реакциями внутри.

Иногда она напоминает мне пятилетнего ребёнка, но так случается из-за необходимости переезда. Таль каждый раз вставляет в свою клетку маленький портативный вентилятор, крутящийся бесконечно. Поэтому я терпеливо моргаю. Таль в ответ колко-пусто хмурится. Отворачивается. Молчит. Думает – а потом совсем потухает и хлопает дверцей клетки. Та звенит-гудит-вибрирует, но от приложенной силы бьётся о клетку и распахивается даже сильнее.

Проходит года три, а то и лет пять (а может, неделя, но это не имеет значения), и мы с Талью сидим на краю обрыва. Завтра уезжать, вот только в разные стороны. Таль за это время изменилась целиком и полностью: волосы перекрасила, гардеробом с подругой махнулась, разучилась делать макияж и перепробовала сотню разных хобби. Одно осталось неизменным:

– Я хочу себе зимородка.

Она лежит головой у меня на коленях и смотрит куда-то в хрустально-серое небо, грозящее разбиться на мелкие капли от любого громкого слова.

– Я даже держала нескольких! Но у меня не получается их удержать. А один захотел остаться, но он не был голубым. А я хочу голубого!

Про обязательное наличие голубого окраса она раньше никогда не говорила, но я решаю не переспрашивать.

– Посмотри, это же такой прогресс. Лет семь назад ты их даже не видела, а теперь можешь ловить их. Лет семь хотела любого, а теперь хочешь именно голубого. Я тобой горжусь, – улыбаюсь ей мягко и собираю разноцветные её пряди в косички. Волосы у неё бесконечные, как и получившиеся косички, которые она потом полночи будет расплетать.

– Ты мной всегда гордишься, это не считается, – её губы начинают заметно подрагивать. – Спасибо, конечно, но ты мне всё равно зимородка не поймаешь.

– Не поймаю, – соглашаюсь послушно, пытаюсь заглянуть в её глаза – те в цвет неба прозрачные.

Сквозь её грудь я вижу сухую траву и думаю, что ей идёт этот жёлто-зелёный. Стереотипно хочется сказать что-то обнадёживающее, но слова-бусины никак не нанизываются на шнурок, только скатываются с обрыва и теряются где-то внизу.

В прозрачных глазах набираются озерца соли, но Таль не отворачивается, только смотрит на меня пронзительно.

– А вдруг я никогда не найду себе зимородка?

И вот тут начинается дождь, а думаю, не может ли ржавчина тронуть подругу. Если что, я, конечно, всегда помогу её счистить, пусть только Таль даст.

Мы бегом растворяемся в воздухе, оказываясь в своих домах, где нас уже ждут чемоданы. Меня ждут точно, Таль – неконкретно-неопределённо, она из тех, кто двинется дальше с одной ручной кладью размером с мой карман.

На вокзале мы встречаемся снова, уже за руки не держась. Я удивлённо замираю, а Таль улыбается – у неё в груди одинокий одуванчик в торфяном горшочке.

– А как же..? – я позорно не могу сохранять такт и пялюсь через толстые линзы сквозь неё.

– Зимородок?

Я киваю. Таль пожимает плечами, и горшочек съезжает на пару сантиметров.

– Будет. Я сказала, что хочу себе зимородка, значит, я смогу его найти. Просто так никто ничего не хочет, правда? Хотят – зачем-то. А одуванчики я тоже люблю. Они сначала долго-долго-долго растут, а потом как разлетаются по всему миру с ветром! Попутным! – на последнем слове она важно поднимает указательный палец, украшенный тонким ободком кольца.

– Правда, – я прячу неуверенность за облегчением.

Вспоминаю вчерашнее треснувшее небо и думаю, что Таль могла сделать какие-то свои выводы. Пожалуй, это хорошо. Есть определённый шанс, что со своей ржавчиной она сама разберётся.

– Будешь мне писать? – спрашиваю, меняя тему, потому что к нам подходит мама Тали.

– Не-а, – смеётся она глухо, одуванчик в груди подрагивает. – Ну, может иногда… Наверное, мне нужно немного времени. А ты мне будешь?

Точно сама разберётся.

– Ага, – стараюсь попасть в её интонацию, но промахиваюсь – получается всё-таки слегка напряжённо.

Наши сумки ударяются на фоне молчания.

Проводница возле входа выкрикивает что-то про необходимость немедленно рвануть с места. Я мысленно не соглашаюсь, потому что необходимость слишком быстро двигаться дальше чересчур пугает тех, что ещё на прошлом месте не совсем разобрался. Меня такое никогда не устраивало, но я подхватываю свои три (или семь?) чемодана (совпадение или всё-таки сказка?) и быстро шагаю вперёд, не оборачиваясь.

Надеюсь и буду всю жизнь надеяться, что Таль тогда обернулась. Мне приятно думать, что для меня было место в пустой грудной клетке, не способной закрыться на замок, ну или в какой-нибудь части её мозга (или чем там ещё она планирует любить?).

Спустя какое-то красивое число лет я получаю от неё конверт. Мне его вручает почтальонша с подозрительно понимающим взглядом.

Я вскрываю его, как только захлопываю дверь своей квартиры. С неё меня, кстати, пока не гонят. Мне кажется, мне удалось устроиться в этом огромном городе достаточно хорошо, чтобы теперь жить спокойно. Двигаться дальше могу, конечно, но пока мне и так хорошо.

Из конверта выпадает фотография. На ней Таль – снова до неузнаваемости изменившаяся, пусть я всё ещё её узнаю. Грудную клетку обвивает какой-то вьющийся цветок, а в правом верхнем углу кадра заметна птичка, раскрывшая в полёте голубые крылья.

На обратной стороне фотокарточки лаконичное «всё ещё ловлю». А ниже она, кажется, хотела дописать что-нибудь вроде «с нежностью, Таль», «с любовью, Таль», «с приветом, Таль», но второе слово было замазано, а имя оказалось написано со строчной буквы, вот и осталось: «С...таль».

И мне почему-то мгновенно становится за неё спокойно. Эта девчонка со сталью вместо костей, дождём вместо слёз и одуванчиком в груди навряд ли поддастся ржавчине.