Мороз и Девочка из снега

Глава 1

Ступал старик тяжело, натужно: белые войлочные сапоги с хрустом ломали тонкий наст и погружались глубоко в снежные кучи, отчего каждый последующий шаг вынуждал высоко поднимать ногу и с силой отталкиваться посохом. Но там, где проходил он, не оставалось следов — из-под края толстой шубы на меху, что волочилась следом, летели во все стороны снежные хлопья. Словно вился над землёю пышный ледяной шлейф.

— Я, на деле-то, попутчиков не жалую, — сказал старик, обращаясь как будто бы к застывшим деревьям вокруг, к стремительно сменяющему цвет небу, к блёклому лунному диску над головой. — Не жалую, — добавил громче, — слышишь?

Никто не отозвался. Даже ветер не завывал. Но старик-то знал — чуть поодаль, шагах, может, в десяти, девочка семенила вослед. Весу в ней немного совсем, а потому двигалась она тихо, резво. Как маленький зверёк. Ни треска веток, ни скрипа снега. Не показывалась она: то за одним деревом спрячется, то за другим затаится; то за разросшимися еловыми ветвями укроется, то за высокой снежной насыпью схоронится.

Издали заметила она, что где старик проходит — там сразу воздух совсем-совсем морозный становится и стужа стылая метёт. Мимо деревни он брёл, так с ним сама метель под руку шла. Сразу все по домам попрятались да нос боялись за порог высунуть. Только собаки жалобно выли, и скотина какая беспокоилась. Ну как за таким волшебством да не увязаться?..

А дело-то к полуночи близилось, крепчал мороз с каждым часом.

Старик остановился, посохом в землю уткнулся, ладонями в навершие упёрся и замер, ожидая чего-то. А девочка чем ближе к нему подбиралась, тем сильнее ветер чувствовался — в рукавах путался, под пальтишко худое забирался, — словно только вокруг деда вихри и закручивались. Любая другая уж давно бы озябла, а она всё шла и шла, заворожённая замеченным волшебством.

— Ты за мной, говорю, не ходи. Хуже будет. Замёрзнешь на смерть.

Слова он бросал отрывисто, через плечо, не оборачиваясь. И тут как начал с силой снег разметать — посохом, валенками, тяжёлым подолом шубы, поднимая вокруг белёсую муть. Словно осиный рой, взлетело облако колючих снежинок, маленьких льдинок — и во все стороны!

— Не замёрзну, дедушка, — подала всё же голос девочка, выглянув из-за нового укрытия и смело подставив поднявшейся метели лицо.

Сама вся бледная, снегом припорошённая, почти просвечивала. Вновь тяжело опёршись на посох свой, дед верхушкой поправил сползшую на брови шапку. Задумчиво хмурился он какое-то время, странную девчушку изучая.

Давно ж он понял, что следят за ним. Да и не редкость, чтобы увязался кто — случайно или по замыслу. То за ряженого примут и за бороду норовят дёрнуть, то по незнанию в дом, к огню пытаются насильно увести… Но думал старик, что коли идти будет не останавливаясь, так девчонка сама и отстанет, назад повернёт, устанет по бездорожью продираться. Все любопытные отставали. А эта… Эта упрямая оказалась.

— Кой я тебе дедушка? — С усмешкой он провёл варежкой по длинной пушистой бороде, стряхивая иней. — Глупая…

— А кто ж тогда?

— А никто, — пожал плечами старик. — Просто Мороз.

— Так и я никто. Просто девочка. Из снега.

Смех у старика был заразительный, громкий, раскатистый, и морщинки в уголках глаз лучились. И всё вокруг от этой искры блики стало отбрасывать — и небо над головой, и снег под ногами. Совсем не казалось почему-то, что Мороз над незваной попутчицей насмехался. Погода в волчье время, может, и злая, а в самом старике и тени истинной злобы не было. Девичьи губы сами в улыбке расплылись, широкой и искренней, в глазах те же добрые смешинки засветились.

— Как так, из снега? — не поверил он, но смотрел уже с интересом.

Девочка, осмелев и подобравшись совсем близко, начала сбивчиво рассказывать. Всё молчала-молчала, неделями и слова от нее нельзя было добиться. А тут возьми да и расскажи обо всём сразу старику.

Как на белый свет появилась: мол, вылепили её из снега родители в святочный вечер и желание загадали — дитя обрести.

—– И что же, случилось чудо? — уточнил Мороз.

— Стало быть, случилось, раз ожила.

И что в деревушке никак у неё не ладилось: грустно всё по весне да жарким летом было, а сама не понимала, отчего ж так. Будто, когда просыпается всё по весне, она, наоборот, уснуть пытается.

— Может, не работящая ты попросту?

— Была бы не работящая, так одна бы вовсе не справилась.

И что на третий её месяц про́синец без семьи осталась. Лютая была зима — многих тот год прибрал…

Рассказывала, да всё печальнее история звучала — всё про одиночество, опустевший, а потому постылый дом, бесцельные скитания… Но не с тоской рассказывала и не чтобы разжалобить. Важно ведь, так говорила, не то, что скучала она по названным матушке с батюшкой, конечно, скучала, а то, что любили они искренне и горячо. До самого последнего дня.

— От того я ни холода, ни тепла теперь не боюсь. Потому что зимы-то ледяные, а любовь-то — она ведь горячая. Вот здесь, — сказала и прижала ладони к груди, где сердце билось.

И гулко так, громко, что даже тишину леса ночного разбивало.

— Совсем ничья ты осталась, получается, — задумчиво потёр бороду старик. — И податься, говоришь, некуда?

— А я с тобою пойду, дедушка, — осмелев, девочка встала вплотную к Морозу и за рукав его схватилась. На ресницах её тут же иней образовался, а щёки алый румянец окрасил. — Можно?

По-новому оглядел старик хрупкую фигурку пред собой. На открытую улыбку девчушки взглянул, в глаза её голубые всмотрелся, в собственное отражение в тёмных зрачках... И ничего ответить не смог. Словно язык к нёбу примёрз. Стоял, думу думал. Морщина меж бровей глубокая залегла. Долго думал. А потом взмахнул рукой, посохом путь указывая, аж снежинки с варежек во все стороны — туда, мол, вперёд, там изба моя ледяная.

Девочка вновь как молодая белка вскачь пустилась, только вперёд теперь, а не позади. А старик, прежде чем следом выдвинуться, вдохнул морозный лесной воздух полной грудью и так подумал: «Вот и посмотрим, как сложится. Одному ведь и правда не всегда хорошо».