Молли Эйткен

Пылать мне ярко

От автора

Молли Эйткен

Пылать мне ярко

Моим сестрам:

Рози, Джоанне и Алексе

Molly Aitken

BRIGHT I BURN

Published by arrangement with Canongate Books Ltd, 14 High Street, Edinburgh EH1 1TE and The Van Lear Agency LLC.

Перевод с английского Дарьи Ивановской

Дизайн обложки Анастасии Ивановой

. Livebook Publishing LTD, 2025

С ее усов стекает кровь. Она стоит у края леса, у ног ее лежит убитый ягненок с перегрызенным горлом. Алеет снег.

Отец говорил мне, что диких кошек Ирландии сгубили римляне еще до того, как этот народ покинул наши берега тысячу лет назад, а то и раньше, но мама как-то шепотом призналась, что в детстве повстречала рысь – и даже поцеловала ее.

Вот я стою, мне девять зим от роду, за мною – городские стены, а вот моя рысь; подкрадывается, уже так близко, что я чую ее выдох. Плоть и хвою. Тянусь к ней, зная: стоит лишь схватиться за ее шею, как она рванет со мной в леса, и там, вдали от любопытных глаз, мы вместе будем танцевать, кружить и мчаться, мчаться, мчаться.

Моя рука дрожит над ее ушами – унестись бы скорей, рыча, запрокинув голову, но между нами лезвием врезается свист, и ее глаза вспыхивают страхом. Или же яростью? Не успеваю скрыться вместе с ней: мгновение – и она золотой вспышкой мелькает меж деревьев.

Оставшаяся на ее месте пустота жжет глаза; я оборачиваюсь к стенам Килкенни. Там стоит пастух, собаки гуртуют стадо. Ко мне по лугу, спящему под снегом, несется мама – из-под белого чепца развеваются волосы, как пламя свечи, которая вот-вот погаснет.

Кителер

Шепоты

– Лежит, мертвая.

– Мертвая?

– Жена Кителера.

– Прямо на берегу.

– В конце их сада.

– Как вроде спит.

– Убили ее, да?

– Так говорят.

– Только дочка осталась.

– Муж, ростовщик. И дочка, его муза.

Январь, 1279

Девочка становится женщиной в зубах зверя. Она должна приручить его. Научиться касаться шелковистого меха. Петь ему колыбельные. Кормить его сырым мясом, и, когда он подходит слишком близко, – ускользать, не теряя при том своей красоты.

Мать выдали за отца в четырнадцать лет. В день свадьбы у нее при себе не было ничего, только кошель с огненно-красными ягодами рябины. Так она защищалась от смерти. В дом мужа она привезла грубый деревянный сундук, полный мешочков с какими-то семенами, проросшими луковицами и флаконами всяких снадобий. Бабушка учила ее, что кровавая луна к рассвету принесет горести, и что отвар из тисовой хвои замедляет биение сердца. Отец ничего этого не понимал и не хотел понимать. Она была всего лишь женщиной, его супругой. Ее задача – рожать детей. Ее задача была – родить меня; правда, предполагалось, что не только меня, но вот мне исполнилось девять, а у меня ни братьев, ни сестер, и я даже слышала, как Альма, мамина служанка, говорила кухарке, что у госпожи давно прекратились кровотечения. Уже тогда я понимала, что это значит. Она утратила свою ценность. Уже тогда я боялась за нее.

Мама всегда была тихой. В словах ее слышался вкус дождевых капель и дрожащая песня черного дрозда. С ней рядом мне чудился запах сырой травы и земли, но она редко бывала поблизости – чаще возилась в саду или стояла у черных вод реки Нор. Именно там, вечером, после того, как я встретила свою рысь, ее и задушили.

✣ ✣ ✣

Семь лет прошло, как мама умерла, и я с тех пор ни разу не встречала той дикой кошки.

Бывает, утром я украдкой сбегаю из отцовской конторы, теплой, полной рабочего гула, искать воспоминания о ней – а лучше кошку, мою дикую кошку, которая, сдается мне, взяла часть матери в момент ее кончины, а теперь где-то рыскает в лесах в поисках потерянной дочери.

Восходит солнце, небо розовеет. Тащусь по снегу. Впереди испуганно блеют и разбредаются овцы. Лучше поспешить, пока отец не послал искать меня. Оборачиваюсь в надежде заметить, как за кустами мелькает пушистая голова, или обнаружить на снегу отпечатки лап, но вижу только деревья – тихие, холодные, отчужденные.

Ступаю на раскисшую дорогу. Передо мной сырыми от снега серыми глыбами вздымаются городские стены, в которых просветами свободы зияют открытые ворота. В Килкенни их девять – и днем можно ненадолго сбежать за его пределы, пока не пробьет комендантский час, веля вернуться по домам, по своим постелям, где, вероятно, будет безопаснее. Гэльских набегов, терзающих нас, местных, не было со времен моего рождения, но что с того? Ночами все закрыто на засов.

Входя в Килкенни, я выпрямляю спину, сжимаю челюсти и устремляю взгляд вперед. Я, как и город, должна быть во всеоружии – но не против вражеских клинков, а против шепотков тех, кто глазеет и бдит. Я у себя одна, мне шестнадцать, и с каждым месяцем их голод нарастает.

Я прохожу мимо замка, невыносимо огромного, похожего на луковицу; это резиденция Маршалов, которым все мы должны быть безоговорочно благодарны за то, что они превратили простой монастырский городок в нынешний величественный Килкенни, огонек для мотыльков: купцов, рыцарей и всех, кому нужны золото и шерсть.

Таков наш Килкенни. Каждое утро мы пинками будим сторожевого пса. Каждый день я вижу, как продавец рыбы катит серебристые тушки в своей тачке: за макрель – два пенни, за лосося – двенадцать, за акулу – душу.

Отец с друзьями, все укутанные в меха, стоят перед лавкой торговца тканями. Избегая их взглядов, я рассматриваю крыши, которые в этой части города слишком далеки друг от друга, чтобы кошка могла перепрыгнуть с одной на другую. Купцы изображают добродетель, но каждый в свое время успел меня схватить, пощупать, однако я уворачивалась – кого хвалила за изысканный наряд, кого осаживала окриком, угадывая, где чье слабое место. Не дав им обслюнявить меня речами о цвете моих щек в столь снежный день, я скрываюсь в переулке, где воздух густ от духа тухлой рыбы. Спешно пробегаю его и выхожу в свежесть широкой улицы. Передо мной – главный вход в наше семейное заведение,

– Алиса Кителер! – Властный и громкий голос прорезает морозный воздух.

Пространство за мной раздвигается, впуская кого-то. Я медленно поднимаюсь. Под аркой у стены стоит монах в серой шерстяной рясе, дверь в сад за его спиной распахнута. У него странный и диковатый взгляд лунатика, и я понимаю, что как обитатель этого сна наяву не должна испугать его.

– Ты не похожа на убийцу.

Это он о котятах.

– Ты меня не знаешь, – отвечаю я и смотрю на него.

Он стоит расслабленно, как человек, который вполне сознает, что выглядит привлекательно. Мне кажется, он старше меня всего на три-четыре года. Его кожа необычно чиста, на щеках – ни одной оспины, у губ – ни одной отметины голода. Это лицо богатого человека. И он откуда-то знаком мне, только пока не понимаю, откуда. Но я-то знаю этот род. Я всю жизнь имею дело с мужчинами, которые преданно поклоняются самим себе, и он, как большинство из них, желает, чтобы я смотрела на него с обожанием, так что я продолжаю глядеть на мертвых котят. Скоро псы выгрызут их глаза, языки и яркие мягкие внутренности, пока еще прикрытые нежным мехом.

– Я как раз говорил о тебе с твоим отцом, – говорит человек в монашеском облачении.

Половина холостяков Ирландии приползали к отцу на коленях вымаливать моей руки, как будто я – сам Рай, а отец – священник, продающий искупление.

– Я всегда знала, что могу превратить святого человека в Сатану.

– Какое тщеславие, – говорит он. – Твой отец упомянул тебя, не я. А ты решила, что я опущусь до вашего рода.

Нас, ростовщиков, вечно ненавидят, но я, не удержавшись, зыркаю на него, и он, конечно же, смеется.

– Как будто я хочу породниться с твоей семьей, – отвечаю я. – О, да. Я знаю, кто ты.

– Божий человек.

Я указываю на его туфли, украшенные изящной вышивкой. Ни один монах не стал бы носить такие. Он ухмыляется все шире, и мне самой противно, что я не могу отвести взгляд, и в моей памяти вдруг проявляются лица его семейства.

– Тебя зовут ле Поэр, – говорю я.

– Поймала.

Это Джон, сын барона из Уотерфорда.

– Мне все равно, кто ты – преступник или барон. Все вы одинаковые. Убийцы и воры, вот вы кто.

Теперь мой черед ухмыляться.

Я ожидаю, что он покраснеет от ярости, но он только почесывает лоб, и я вдруг вижу в нем мальчишку, ребенка, который пытается убедить отца, что достаточно сообразителен и силен, чтобы носить титул.

– И тебе любопытно, отчего я вырядился монахом, – говорит он.

– Не слишком, – отвечаю я. – Теперь подвинься, чтобы я могла уйти в сад и больше на тебя не смотреть.

Он улыбается. Его зубы необычайно чисты.

– Тебе разве никогда не хотелось узнать, каково это – быть обычной, никому не видимой?

– Нет, и этого уж точно не случится.

Я шагаю вперед, чтобы он или отступил, или обошел меня, но он не делает ни того, ни другого, и мы стоим лицом к лицу в узком дверном проеме. Он опирается рукой на стену над моей головой. Его дыхание теплое, он пахнет пивом и гвоздикой, и я почти поддаюсь искушению схватить его за эту руку, помчаться в церковь и больше никогда не возвращаться к отцу. Но я не двигаюсь. А вот он роется в складках своей рясы и достает откуда-то маленький темный пирожок. Не успеваю я отказаться, как он сует мне угощение в руку.

– Кусай, – говорит он, и я кусаю.

Пирожок рассыпчатый, сладкий и липкий. Его губы мягко расплываются в улыбке, рот становится каким-то беззащитным, и мне кажется, что если бы я сейчас прижала нож к его ребрам, он бы позволил мне воткнуть его между костей.

– Придет время, – говорит он и освобождает проход. – Алиса Кителер.

Удержаться не в моих силах. Я смотрю, как он встает на колени над канавой, его рука теряется в мертвой кучке меха. Я смотрю, как он вытаскивает мяукающего котенка цвета пламени. Я смотрю, как он идет к реке, насвистывая, и одной рукой прижимая его к груди.

✣ ✣ ✣

Меня рвет прямо на кусты розмарина.

Сад матери весь черно-белый. В дальнем конце темные ветви рябины укрыты снегом. Все вокруг бледное, как девица в день свадьбы. Я пытаюсь вообразить маму в Раю. Так и вижу ее: счастливая, лицо обращено к небу, взгляд ясный и открытый, без тени страха – но этот образ гаснет. Я пытаюсь представить женщину, которая никогда и не жила.

С постоялого двора доносится смех, звякает оловянная тарелка. Я утираю рот и вхожу через заднюю дверь, не глядя миную кухню. Слуга в столовой подметает грязный камышовый настил. Скоро он заменит его на свежие стебли, переложенные лавандой. Где-то над головой в одной из спален ругаются постояльцы. Комнат здесь три. Одна большая, там двенадцать тюфяков. Оставшиеся две поменьше, но в каждой стоит широкая кровать с выдвижным ящиком и сундук. Эти комнаты – для самых зажиточных путешественников, но всякий постоялец должен быть при деньгах, всякий должен явиться на лошади, иначе ему откажут в приеме. Ночую я в маленькой комнатушке наверху – со мной всегда моя служанка, храпящая старая Альма, а у двери дежурит мальчик с ножом – для защиты от пьяных гостей да и вообще всех, кому не лежится в своей кровати.

Я останавливаюсь в открытых дверях конторы. Ее освещают сальные свечи и лучины. По стенам развешены гобелены с вытканными волками, медведями и рысями, залитыми кровью. Каждую пору детства я провела здесь, под взглядами охотничьих глаз. Вела записи, передвигала костяшки на счетах, подавала купцам вино, улыбалась, сглаживая острые углы сделки. Отец всегда был со мной, оглаживая взглядом мое тело, оценивая, прикидывая, восхищаясь. Мне всегда удавалось отвлечь его, обратившись за помощью в расчетах, хотя я сама знала ответ. Затем я привлекала его внимание к

Сейчас же отец склонился над своими счетами, напевая под нос. С виду он – идеальный банкир: солидный, невозмутимый, весь словно острая глыба льда. Челюсть будто вырезана из камня, кожа белая, как известняк, и такая же пористая, но вот под столом его обутые в меховые туфли ноги непрерывно притопывают в каком-то возбужденном танце. Я прочищаю горло – и он поднимает взгляд, выражение его лица меняется: из надменного ростовщика он превращается в нежного и заботливого отца; это его обычное обличье.

– Дочь, – говорит он. – Твои побеги за городские стены меня пугают. Вдруг тебя там схватит какой-нибудь гэл?

Я смеюсь, качаю головой:

– В этих четырех стенах я в еще большей опасности.

Он обходит стол и идет ко мне, собираясь заключить меня в объятия. Протягивает ладонь к моему лицу, но замирает, так и не коснувшись щеки; рука дрожит в воздухе у моего уха.

– Я беспокоюсь, – признается он.

Я не двигаюсь, не отрываю глаз от пола, изучая каждую пылинку на досках. Я не смогу шевельнуться, пока не пошевелится он, так что отец, как это обычно бывает, вздыхает и отходит, усаживается за стол.

– У меня к тебе еще одно дело, – говорит он, закидывая руки за голову и сплетая пальцы, весь такой самодовольный, и мне хочется стереть с его лица эту ухмылку какой-нибудь едкой репликой.

– Я уже в курсе. Джон ле Поэр.

– Кто тебе сказал? – Он щелкает пальцами, как всегда делает, если срывается сделка.

– У меня свои источники, – отвечаю я.

– Твои источники – мои источники. – Отец похлопывает себя по бедру. Он может быть более чем терпелив с клиентом, но не со мной.

– Я встретила ле Поэра, – говорю я, но не осмеливаюсь смотреть ему в глаза. – В саду. Он был одет как монах.

– И что ты скажешь о браке с божьим человеком? – Он снова смягчается. На губах улыбка, блестят желтые зубы, лоб разгладился. Его взгляд блуждает по моему лицу, и все это время, пока мы беседуем, я не свожу с него глаз.

– Ле Поэр – идеальная пара, – соглашаюсь я. – Мне всегда хотелось иметь мужа из славной семьи убийц и воров.

– Прибереги шутки для клиентов.

– Если бы я шутила, ты бы уже смеялся.

В два шага он приближается ко мне и хватает за руку; она дрожит – а может, это дрожь его руки. Мой разум покидает меня, и я вижу нас как бы сверху. Когда мне было девять, мы однажды танцевали у него в конторе. Он тогда так же схватил меня за руку и завел песенку о дочери пекаря, крутившей роман с четырьмя мужчинами сразу. Она отравила их всех, угостив хлебом, испеченном в отцовской печи. Он кружил меня одной рукой, а потом мы скакали по всей конторе. Дверь в коридор была открыта. Я подняла взгляд и увидела на пороге маму. Она стояла, сложив руки на груди, и мне тогда показалось, что если она их опустит, то рухнет и разобьется вдребезги.

Теперь я – такая же женщина, какой она была когда-то, и я вылетела из собственного тела. Вижу, что его рука все еще стискивает мою, большой палец вжимается в ладонь.

– Ты хочешь, чтобы твоя дочь, – спрашиваю я, – жила в доме убийцы?

Он роняет мою руку. Я слышу, как он жадно глотает воздух. Я вижу, как он отходит от меня, огибает стол и садится в кресло с поникшей головой.

– Я сказал ле Поэру, что он не получит ни тебя, ни моих денег. Вот за чем он приходил. Хапуга. – Он трет глаза, опускает плечи. – Думаешь, я растравил волка?

Я качаю головой:

– Он с виду волк, а на деле – агнец. Агнец-убийца.

✣ ✣ ✣

Вечер. Я сижу под рябиной. Мы с мамой взяли саженец на лесной опушке – маленькое дикое создание, согнутое ветром и тянущееся к небу. Мама вскрыла землю совком, выкопала деревце и велела слуге отвезти его домой на тачке. Рябина любит тишину и свет, так что мы вырыли ей ямку в конце сада, на берегу реки, куда не долетает гомон слуг и голоса гостей. Когда стояло особо знойное лето, мы по утрам и вечерам ведром зачерпывали из реки воду и плескали на ее ветки. Мы шептали слова поддержки и признавались рябине в любви. Осенью ее осыпало ослепительными ягодами, ярче тех гроздьев, что зрели на материнском дереве. Она стала местом отдыха для усталых крыльев голубей и ворон, убежищем для кошек, удирающих от котов, тенистым уголком для мамы и наблюдательным пунктом для меня. Для нас – и мы держали это в немой тайне – дерево было священнее любой церкви.

Я оглядываюсь на постоялый двор – два этажа, чердак, серые стены и закрытые ставни. В конюшне брыкается лошадь. Наверху плачет ребенок. С ветки падает сосулька и разбивается о мерзлую землю. Я знаю, что он никогда не позволит мне выйти замуж.

Я нашла мать на рассвете. Ее непокрытые рыжие волосы были втоптаны в грязь, а на шее виднелись лиловые пятна – как монетки, подношение от убийцы. Я обернула ее волосы своей накидкой, прикрывая от позора, – пусть никто, кроме меня, не увидит этих волос. Я свернулась калачиком рядом с ней, прижалась и крепко зажмурилась. От нее пахло рекой, только что освободившейся ото льда. Не знаю, сколько мы там пролежали, но именно он оторвал меня от нее, осмотрел, придерживая на вытянутых руках, потрогал мой чепчик. Отец не смотрел мне в глаза, и я внезапно поняла, что это он ее убил.

В рыбной лавке

– Старик Кителер обделался прямо в церкви на прошлой неделе.

– Ай, с кем не бывает. Форели?

– Не сегодня,

– Заправляет постоялым двором. Тоже мне новости.

– Хуже. Ссуды раздает.

– Думает, на нее тут все молиться будут?

– Ну я бы ей не отказал, если вы это имеете в виду.

– Какая жалость, что вы женаты.

– Из брака можно и выпутаться.

– Разве что через кладбище.

– Вот и я об этом.

Январь, 1280

– Твой отец.

Роджер Аутлоу перешагивает через укрытые соломой грядки и клумбы. Я отворачиваюсь от него, поправляю платок, расстегиваю и застегиваю накидку. Я знаю Роджера, как знаю сам Килкенни. Я прошла по всем его дорогам. Мы вместе гуляли у реки и придумывали себе будущее, поедая цитрусы под неутомимым солнцем, охлаждая ноги в лазурном море, и за нами присматривала моя служанка Альма, недовольно морщась и сердясь, что я вытащила ее из теплой кухни. Однажды мы сбежали от нее и помчались прочь через луг, ловя ладони друг друга, изредка хватаясь за туники и отпуская на бегу. На краю леса мы рухнули на землю и расхохотались, отчего в небо с карканьем взмыла стая ворон. Мне было четырнадцать, ему семнадцать. Я страстно желала, чтобы он взобрался на меня, хотела ощутить его вес и напор. Я ждала, слушая его тяжелое после бега дыхание, но мы и дальше просто лежали рядом, не касаясь рук друг друга, ничего не касаясь, и смотрели на плывущие облака, пока не замерзли, а потом неспеша пошли обратно в город.

Сейчас по реке медленно проходит баржа.

– Выходите за меня, миледи! – кричит рыбак.

– Я тебе не миледи! – кричу я в ответ. – И за такого, как ты, никогда не пойду.

Он шутовски причитает, сжимает кулаки и трет глаза.

– Я пришел, как только узнал, – раздается из-за спины голос Роджера.

Рыбак машет рукой, баржа скрывается из виду.

Я оборачиваюсь к Роджеру, пытаюсь улыбнуться. В детстве его щеки покрывали веснушки, ноги казались слишком большими, словно лапы, а глаза – огромными и коричневыми, как у щенка. Теперь веснушки поблекли, ноги уже не походили на лапы, но глаза по-прежнему такие юные, такие нежные и озорные – даже сейчас, когда он явно старается быть серьезным.

– Что узнал? – спрашиваю я.

– Твой отец…

– И что же со стариком?

– Он болен, – говорит Роджер. – Ты послала за знахаркой или лекарем?

За ним – постоялый двор, серый и громоздкий. Однажды он станет моим. Однажды он принесет мне больше монет, чем отец когда-либо мечтал. Я смотрю на Роджера. Однажды – пусть он ни разу и не признался, что желает этого, – он станет куда влиятельнее, чем его старший брат, ростовщик Уильям Аутлоу.

– Ты что-то замышляешь, – говорит Роджер.

– У меня к тебе предложение, – отвечаю я и тащу его за руку к рябине, где нас не увидят посторонние.

Он склоняет голову набок.

– Не уверен, что хочу заключать сделку с человеком вроде тебя, Алиса.

Он произносит мое имя наполовину смешливо, наполовину торжественно. Я чувствую на себе его взгляд и подхожу поближе. От него пахнет лошадьми и яблоками.

– Это как раз я рискую, – отвечаю ему, – предлагая сделку преступнику.

– Шутишь над моей фамилией[1], да?

– Конечно да. А теперь отвечай.

– Что с твоим отцом?

Я затыкаю ему рот поцелуем. Его губы на вкус как миндаль. Мой язык скользит по его зубам. Его руки лежат на моих плечах. Мои – на его шее. Мы касаемся друг друга, как перья в птичьем крыле, но он убирает мои руки и отодвигается от лица.

– А с тобой что? – спрашиваю я.

Он потирает нижнюю губу. Свою пухлую теплую губу. Его взгляд бегает по моему лицу, словно ищет признаки шутки.

Я не могу отдышаться.

– Меня не проведешь, – говорит он. – Ты знаешь, что у меня есть свои планы, за пределами Килкенни.

– А ты знаешь, что у меня тоже есть планы, но сперва я должна выйти замуж.

– Чтобы разбогатеть, не обязательно вступать в брак, Алиса.

– Тебе нет, а мне – да.

Мы стоим рядом и глядим на реку. Я вспоминаю все эти годы, когда мы бок о бок учились считать монеты, посмеивались над монахом, наступившим в собачье дерьмо, шепотом обсуждали хапуг-торговцев, ждали, когда повзрослеем, однако его ждать я больше не могу. Я высматриваю баржу вверх по течению, но ее не видно. Моя левая нога отбивает неровный ритм. Я поворачиваюсь и вдруг ощущаю касание его руки к моей, но стряхиваю его ладонь, иду по тропинке к постоялому двору, прохожу в открытую дверь, захлопываю и прижимаюсь спиной к ее деревянному полотну, надеясь услышать, как он стучится, как его губы признают ошибку, но за дверью ни звука, так что я отступаю, мчусь по коридору и оказываюсь в конторе, где мой отец больше не сидит на своем троне.

✣ ✣ ✣

Две недели назад Альма принесла мне миску похлебки.

– Отнеси отцу, – сказала она. – Это рецепт твоей матери.

После смерти мамы Альма взяла на себя заботу обо мне. В те редкие дни, когда я простужалась, она заваривала мне щавелевую воду – подышать паром. Когда я впервые закровоточила, она показала, как подкладывать ветошь. И она неизменно следила за моим отцом.

– Чем дольше ждешь, – сказала Альма, – тем сложнее решиться.

Я отдала ей миску обратно.

– Лучше ты.

Она пожевала губу и кивнула.

– Да, госпожа.

✣ ✣ ✣

Отцовская кровать чудовищно огромна. Сам он – крошечная голова на гигантской подушке. Он храпит. Пламя свечи дрожит и гаснет. Рядом сидит кошка и вылизывает у себя под хвостом. На приставном столике стоит недоеденная миска супа. Я ухожу, и мысли бегут впереди меня.

✣ ✣ ✣

Контора Уильяма Аутлоу широка, просторна и освещена множеством ламп. Он сидит за столом, склонив голову, и неторопливыми изящными движениями что-то пишет в учетной книге. Я всегда видела его издалека: в ратуше, когда он неспешно поднимался по ступеням, в церкви, когда он задумчиво молился, в конторе моего отца, когда он говорил низким и торжественным голосом; но его лицо всегда смягчалось, когда он встречался с Роджером. Разница в возрасте братьев – семнадцать лет, и они отличаются друг от друга, как гончая от голубя, но, несмотря на это, ничто не может их разлучить. Кроме, пожалуй, меня.

Теперь же я стою у него в дверях в красивой позе. Вечерний свет ниспадает мне на плечи, однако он не отрывается от книги и потому не видит ни поворота моей головы, ни огромных глаз, ни крепких рук и ног, которые едва скрывает туго подпоясанная синяя туника.

– Чем

Он не встает из-за стола, так что мне остается прекратить красоваться и подойти к нему. Сегодня я надела все свои браслеты, и они выразительно звенят. Я окидываю взглядом пол, стараясь приметить, нет ли в нем щелей, намекающих, что под ним находится денежное хранилище. Он кажется человеком традиций, которому необходимо держать свои сокровища прямо под ногами – в безопасности, но с риском, что они отсыреют и потускнеют. Отец хранит деньги за стеновыми панелями в конторе, куда мало кто догадается заглянуть.

Останавливаюсь перед столом Уильяма Аутлоу.

– Я выйду за вас замуж, – сообщаю я.

Он ничего не говорит, просто смотрит – заинтересованно, но отстраненно. Осторожно изучает меня, но именно этого я и ожидала.

– Ваш отец отказал мне, – отвечает он. – Я рассматриваю другие кандидатуры.

– Забудьте о других кандидатурах, – говорю я. – Ни одна из них не обладает моими богатством и молодостью, а отец скоро умрет.

– Я не слыхал, что он болен.

– Полагаю, это могло бы дойти до вас от сплетников Килкенни.

– Я редко обращаю внимание на сплетни.

– Они зачастую глупые, – соглашаюсь я, – но в них есть польза.

Я отворачиваюсь, касаюсь указательным пальцем ямки у основания шеи и поглядываю на его книгу, но она закрыта. Я и не заметила, как он ее закрыл. Он ничего не говорит, так что я убираю руку от груди и снова обращаю к нему лицо.

– У меня есть деньги, но также есть и дело, – говорю ему. – Все связи отца – мои. Только за этот год моими усилиями подписано более половины наших сделок. Я видела, как вы работаете. Сперва к вам приходят женщины, потом приводят своих мужей, но ко мне мужчины являются сразу.

Он улыбается – дивной, обезоруживающей улыбкой, слишком похожей на улыбку Роджера.

– Мой брат считает вас приятной женщиной.

– Неужели?

– Он относится к вам как к сестре.

– Мне он говорил то же самое.

– Я согласен заключить с вами союз. – Он говорит это так официально, что если бы я знала его получше, то рассмеялась бы. Но его лицо такое спокойное и серьезное, что я сдерживаюсь. Впереди еще много времени, чтобы посмеяться. Целые годы совместной жизни.

– Давайте назначим день, – предлагаю я. – Май – лучшая пора для свадеб.

– Ваш отец может еще пожить. Это было бы неуместно.

– Ему осталась пара недель, а то и дней.

– Мне очень жаль, – говорит он.

– Мне нет.

Он чуть хмурится, но кивает – явно не настолько заинтересован, чтобы выпытывать. Он встает, окунает руки в чашу с водой, вытирает их сложенным белым льняным полотенцем и обходит стол. К сожалению, он значительно выше меня, так что приходится задирать голову, чтобы посмотреть в его лицо – бледное, нежное и гораздо красивее, чем у Роджера. Уильям Аутлоу протягивает мне руку и я, удивляясь, принимаю ее. Она мягкая и влажная.

✣ ✣ ✣

Из-под одеяла тянется иссохшая рука отца.

Восемь лет прошло с тех пор, как служанка на моих глазах причесала рыжие волосы матери, вытерла ее обнаженное тело и подстригла ее ногти. После похорон я собрала эти обрезки ногтей и выпавшие волоски и сложила в маленькую сумочку, которая всегда висит у меня на поясе. Я ощупываю ее. Когда он умрет, я продам эту кровать.

– Дочь, – говорит он, – ты так похожа на нее.

Он смеется, но смех переходит в рвоту. Подаю ему чашку с водой.

За год, прошедший после ее смерти, он стал таким мягким, всегда ласково кивал мне, когда я показывалась в конторе, и все поглядывал на гобелены, как будто хотел шагнуть в их дикую природу. Иногда по утрам я находила его у реки и приходилось вести его за руку на постоялый двор, где я заказывала ему еду, и он клевал ее, как птица. Однажды я спросила его, не было ли дело в тех наших танцах в конторе, не рассердилась ли она на него и не потому ли он ее убил. Он ударил меня. Потом сел на пол и заплакал. Это был первый и последний раз, когда я видела его слезы. Я стояла над ним и смотрела, ждала, что он все мне расскажет, но напрасно. Мы продолжили работать бок о бок, он все посматривал на меня, пока мое тело не начинало зудеть, так что я просила Роджера с ним поговорить или сама выходила из конторы под любым предлогом и сбегала на луг, если случалась такая возможность. А бывало, шел месяц за месяцем, а он не смотрел на меня, и тогда становилось легко на душе, мои члены расслаблялись; но если он слишком надолго задерживал руку на моем локте, я напрягалась. Наш танец начинался заново.

– Как думаешь, я ее увижу? – Улыбается он, и на мгновение, всего на мгновение, я начинаю во всем сомневаться.

– Ты похожа на меня, – говорит он. Потом хохочет – до хрипоты, до одышки, до слезящихся от удушья глаз.

– Вряд ли ты ее встретишь. – Я похлопываю его по спине.

– Думаешь, она уже выбралась из чистилища?

– Нет, – отвечаю я.

Его глаза расширены, он изображает невинность, но он знает, что я имею в виду, потому что восемь лет назад он встал на путь, который ведет прямо в огонь.

– Теперь ты выйдешь замуж, – говорит он.

– Естественно.

– Ты сильна и сама по себе, Алиса.

Интересно, действительно ли он в это верит. Я стараюсь не гадать, что у него в голове.

– Мало кто обратится к банкирше, если она не замужем.

– Возможно, – отвечает он. – Что ж, тогда заботься о своем муже…

– Как ты заботился о маме?

Не могу понять, смеется он или задыхается.

✣ ✣ ✣

Я гуляю по лугу и слышу колокольный звон собора Святой Марии, возвещающий о моем новом богатстве.

Мне хочется что-нибудь сломать. Сжечь дом. Срубить дерево. Накричать на соседей. Но я просто заправляю платок за воротник и иду прямо по Парейд, направляясь домой, к постоялому двору, и опустевшей родительской постели.

На кладбище

– На доченьке вина лежит, точно говорю.

– Вина?

– Ты что, вчера родился?

– Она бы не смогла.

– Не знаешь ты женщин. Только вот в суде ничего не доказать.

– Бедная, совсем одна осталась.

–Бедная?Мне бы быть такой бедной, как она.

– Она скоро замуж выходит.

– Хороший пир закатят на свадьбе.

– Да только нас не позовут.

Май, 1280

Нет, такой, как я, невесты Килкенни не видал. Я одета во все алое. Я вшила две

Мы стоим рядом, красивая пара, и все на нас смотрят. Я в красном, он в темно-синем. У меня выразительный подбородок и высокие скулы, как у тех каменных рыцарей, высеченных на гробницах в храме Святого Кеннета, а у моего мужа черты лица тонкие, как у какого-нибудь святого. Он – Теобальд Прованский, Иоанн Гуальберт. Нет, нет, он – Святая Аурелия, застывшая на витраже собора. Этот хрупкий священный лик теперь обращен ко мне, но я не отвечаю ему улыбкой. Я и не обязана, к моему облегчению. В отличие от большинства знакомых мне мужчин, он ни разу не угрожал мне ни взглядом, ни словом. Он всегда был отстраненным и добрым, а в моем детстве вел себя так, словно я еще слишком мала, чтобы меня замечать.

Весь Английский[2] город пришел посмотреть, как я выхожу за него замуж: женщины в чистых белых платьях, купцы в ярких одеждах, дети, еще распаренные после мытья. Девушки, пахнущие молоком, землей и тоской, суют мне в руки луговые цветы. Я упиваюсь их завистью, их взглядами, так и поедающими мои шелковые одежды и туфли – и моего мужа. Позади меня мужчины сыпят поздравлениями. Деньги – вот что у них на устах, в то время как губы женщин складываются в любовные стихи, первую брачную ночь, утро после свадьбы. Кровь, – слышу я их шипение. Я улыбаюсь, изображая невежество, но я – дочь владельца постоялого двора, я знаю, что происходит ночью меж двух сплетенных тел. Девчонки развязывают языки, хохочут. Я задерживаю вдох, выдыхаю короткими порциями и одаряю их бесстрастной и властной улыбкой. Они отводят взгляд, понимая, где их место.

Я веду девушек от кладбища, выбирая самую чистую дорогу, чтобы мои свадебные туфельки не замарались, остались в первозданной чистоте. Небо кажется близким и дымным, спускаются сумерки. Я слышу шепотки, полные благоговения и страха, в которых переплетаются мое и его имена. Алиса Кителер. Алиса Аутлоу. Вместе наши имена заклинают удачу. Вместе мы заклинаем силу.

Девушки говорят, что я выгляжу счастливой, и я отвечаю, что так и есть, так и есть. Я стала богаче, чем была с утра. Мне завидует весь город. Теперь я связана с мужчиной, который красивее всех на свете, и сегодня ночью я обнажусь для него и увижу, как его глаза распахиваются от страха и наслаждения. Я коснусь его, прижмусь губами к его губам, и во мне откроется что-то, чего я еще не знаю.

Девушки оставляют меня на пороге трехэтажного дома мужа, захлебываются пожеланиями счастья и, хихикая друг над дружкой, убегают.

Дверь, ведущая в дом моего супруга, отлично смазана; никакого жалобного скрежета не слышно, когда он открывает ее.

Он не подает мне руки, так что я просто вхожу первой.

✣ ✣ ✣

В моей новой столовой – три длинных стола, составленных в ряд. В центре – четыре жареных каплуна, которым мясник отрезал яйца еще до того, как они научились кукарекать по-взрослому. Я осматриваю комнату, замечая развешанные по стенам гобелены с изображениями всяких босяков, протыкающих друг друга копьями. Завтра пошлю слуг, чтоб привезли мои. Столы до блеска отполированы. Я щелкаю пальцами и велю слуге принести скатерти или, если их нет, – камыш, чтобы накрыть столешницы. Сегодня будет много выпивки, и прольется тоже изрядно. Меня прерывают мужские голоса из зала. Я стою у торца стола, возле двери, мне весьма удобно поддерживать милую беседу с купцами и церковниками, а заодно наблюдать, как они бросают завистливые и уважительные взгляды на моего супруга. Я поправляю платье, чтобы складки лежали ровнее, и высматриваю в толпе Роджера, но не нахожу. Возле церкви я его тоже не видела. Когда в городе объявили, что я выхожу за его брата, он сразу же уехал в Дублин, и мои мысли несколько дней метались вдали от Килкенни, по побережью, к нему поближе, и я все гадала, будет ли наш следующий разговор полон ненависти к нашим с ним разделенным судьбам и не решит ли он теперь навсегда уехать из Килкенни, чтобы забыть меня.

– Жена, – говорит Аутлоу.

– Муж, – смело отвечаю я, будто привыкла произносить это слово.

Мы смотрим, как мужчины Килкенни ломятся в дверь, стремясь уничтожить всю нашу еду и выпить все наше вино до последней капли. Впереди церковники – как всегда, самые жадные, одетые в лучшие рясы. Затем купцы, рыцари, их разнообразные жены, все с интересом озираются, прикидывая, сколько денег мы потратили, чтобы произвести на них впечатление. И вот, наконец, он. Роджер. Улыбается. Да, он улыбается, и улыбка адресована мне. Я замечаю, что моего мужа уводит священник, и на миг закрываю глаза. Когда открываю, Роджер оказывается прямо передо мной.

– Здравствуй, – говорю я.

– Ты стала женой человека из рода мошенников, – говорит он.

Я поджимаю губы и скрещиваю руки на груди.

– Ты понимаешь, – говорит он. – Я про нашу фамилию. Аутлоу.

– Клянусь, я эту шутку уже слышала. Молю Бога, чтобы в день собственной свадьбы ты придумал что-то получше.

– Я уже говорил, что не собираюсь жениться в ближайшие годы.

Мне хочется начать все заново, но уже поздно.

– Сочувствую, – говорит он.

– По поводу?

– По поводу твоего отца. Он многому меня научил. Надеюсь, однажды я стану таким, как он.

– Ничего подобного.

– Расскажи, что пошло не так, Алиса. – Он подходит ближе, но я отступаю, и он не пытается сократить расстояние между нами. – Вы с ним ссорились?

– Я… – Я думала, Роджер знал. Я думала, он все понял.

Я думала, что мы просто оба молчим об этом, но на самом деле всё знали только я и Альма.

– На колени не встанешь? – говорю я.

– Что? – Он сводит густые брови к переносице. Раньше он всегда умел шагать со мной в ногу, а теперь хромает позади.

– Так принято, – поясняю я. – Преклонять колени, когда входишь в чей-то дом, если ты стоишь ниже хозяев. Что подумают люди, если увидят, что ты пренебрегаешь невесткой?

На мгновение он замирает, открыв рот.

– Ты что, правда этого хочешь? – спрашивает он.

– Хочу.

Но не успевает ни один из нас шевельнуться: он – преклонить колени, а я – уйти, как рядом со мной снова оказывается

– Твоя жена, – говорит Роджер, – пыталась убедить меня совершить нечто для меня неприемлемое.

Меня бросает в жар, и я впервые за день сожалею, что выбрала именно этот цвет одежды.

– Она сказала мне, что я обязан жениться, – продолжает Роджер, не сводя с меня глаз, и я смотрю на него в ответ, а сама держусь за рукав мужа.

– Мой брат еще молод, – говорит мне Уильям, – и в путешествиях так часто подвергает свою жизнь опасности, что любая жена была бы этим крайне недовольна.

Я улыбаюсь Уильяму:

– Ты прав. Ни одна жена не выдержит той мучительной свободы, которую дает отсутствие мужа дома.

Роджер покашливает. Я не смотрю на него. Может быть, он пытается скрыть смех.

Лицо Уильяма не меняется. Не могу понять, задели ли его мои слова или он решил, что я так шучу.

– Когда надумаешь жениться, Роджер, – говорит Уильям, – надеюсь, твоя жена будет похожа на мою.

– И окажется такой же идеальной, как мать Господа нашего? – спрашивает Роджер.

– Ты мне льстишь, – отвечаю я. – Дева Мария – само совершенство, но меня раздражает, что мы вечно восхваляем и ее, и прочих подобных ей девственниц. А как же земные жены? Большинство женщин не могут вечно оставаться непорочными. Как еще заселить Ирландию, если не будет женщин, несущих бремя деторождения?

И мой муж, и его брат сосредоточенно смотрят в сторону.

– И еще я сомневаюсь, что непорочные девы вроде Богородицы действительно существуют, – продолжаю я. – Однако тебе, Роджер, я желаю, чтобы, когда ты выберешь себе жену – а я не сомневаюсь, что это случится в течение года, – она оказалась идеальной.

– Давайте я принесу вам вина, – говорит Роджер.

Нарочито взмахнув рукой и натянуто улыбнувшись, он кланяется мне и уходит. Я задела его, но удовлетворения не испытываю – только тяжесть осознания, что нынче я, возможно, навсегда потеряла друга.

✣ ✣ ✣

Трапеза окончена. На тарелках громоздятся кости, рис вычерпан и съеден только наполовину, везде разлито пиво. Гости провожают моего мужа и меня до лестницы и кричат вслед что-то ободряющее, когда мы начинаем подниматься. Почти на самом верху я оборачиваюсь помахать им рукой, но все уже ушли обратно в столовую, дальше пить и есть без нас – остался только Джон ле Поэр в темно-фиолетовой тунике. Я не заметила, как он присоединился к шумной ораве гостей, я не видела его и в церкви, хотя и всматривалась в толпу в поисках его фигуры. А теперь он медленно подносит руку к губам и посылает мне воздушный поцелуй. Не успеваю ответить, как он отворачивается и уходит в мою новую столовую, напевая что-то чересчур затейливое и мелодичное.

✣ ✣ ✣

Из-за сквозняка пламя свечей коптит, свет мечется туда-сюда, так что рассмотреть новую спальню в подробностях мне не удается.

Я снимаю туфли, сбрасываю алое платье, и оно красной кучкой лежит у моих ног. Муж поднимает и складывает его – опрятнее, чем сумел бы любой из слуг. Я снимаю нижнюю шерстяную рубаху и смотрю на него, обнаженная.

В полумраке кажется, что он покраснел. Мое тело властно менять цвет его кожи.

– Поцеловать тебя? – спрашиваю я.

Он слюнявит пальцы и обходит комнату, фитильки свечей шипят при его прикосновениях. В темноте я ложусь на постель, слушаю шуршание его шагов и вздох кровати, когда он садится.

Сейчас все случится. Руки схватят, дыхание участится, станет тяжелым. Но мои собственные руки спокойно сложены на груди, и дышу я ровно. Я жду, когда он заключит меня в объятия и мы сделаем то, что доˆлжно. Я полна страха и – да, любопытства тоже, и даже предвосхищения. Я видела, как скучные и сдержанные женщины превращаются в диких фурий. И я, подобно им, скоро стану такой же.

Но я жду и жду, до самого рассвета.

Аутлоу

Февраль, 1281

Постоялый двор Кителеров. Как же я по нему соскучилась. Через его двери проходит множество людей: монахи, изнывающие от голода по женской плоти – мы все знаем, что друг другом они уже пресытились; купцы (вино, кожа, сукно, семена и шерсть, шерсть, шерсть), нагло сообщающие мне, в какой комнате остановились на ночлег, как будто я сама не знаю; их слуги, по двое-трое на одну кровать, а порой они ночуют в конюшне, если у нас нет мест; иногда рыцари (старые, молодые, умирающие) – Батлер, человек-усы, кузены Маршалла, красные от выпивки, некий де Лейси с нервным смешком, – и все они вечером являются с визитом ко мне в контору, и каждый отправляется спать, получив ссуду.

Иногда они соблазняют меня. Некоторые мужчины пахнут грушами, гвоздикой, дождем. Некоторые поют душещипательными голосами. Кто-то меня смешит. Я не слишком холодна с ними, но и я не дура. Возлечь с любым из них – верная смерть: или от болезни, или от руки мужа, имеющего право казнить за измену, хотя, зная его, – он скорее кого-то наймет для этой цели.

Часто и внезапно появляется Джон ле Поэр. Я каждый раз застываю, не в силах произнести хоть что-то, кроме обычного приветствия, и он с ухмылкой удаляется. А когда он уходит, я чувствую себя какой-то маленькой, мне хочется сбежать, запереться в конторе и трогать себя.

Единственный мужчина, чье присутствие меня успокаивает, – это он, с выразительными руками и изящной длинной шеей. Он, обладатель умиротворяющего голоса, рыцарского звания и земель Типперэри. Он, Ричард де Валль. В каждый свой приезд он тепло благодарит меня за гостеприимство. Он такой же тихий, как мой муж, но все же он, в отличие от него, почти наверняка неравнодушен ко мне как человеку, потому что за время пребывания на нашем постоялом дворе он дважды спрашивал – как вы сами поживаете? Именно так и говорил: «вы сами», и я оба раза не нашлась с ответом, так что задала ему тот же вопрос, и он отвечал с тревогой в больших голубых глазах – не за себя, а за меня, так что я была готова расплакаться, потому быстро попрощалась с ним и ушла посидеть под рябиной.

✣ ✣ ✣

Слуга разогрел жаровню на садовой дорожке. Где-то за пределами сада, на улице, беспокойно ржет лошадь, слышен скрежет металла о металл. Кто-то готовится отбыть из Килкенни. Вокруг камыша вьется и клубится дым, но середина реки черна. Я сижу под рябиной, сливаясь с темнотой. Если бы я жила в сказке, дерево моей мамы сейчас бы сбросило мне сотканное из золота платье, и я бы,

Открывается задняя дверь. На пороге стоит муж. С тех пор, как я убедила его переехать сюда, он избегает спускаться в сад моей матери. Подозреваю, что его смущают беспорядочные зеленые заросли, но даже сейчас, когда на дворе зима и растения спят в почве, он все равно не выходит. Возможно, он предчувствует ростки новой жизни, готовые вот-вот пробиться на поверхность и захватить землю. Он как будто ждет кого-то, но точно не меня. Я же жду, когда моя жизнь двинется вперед. А он, похоже, надеется, что его жизнь вернется к тому, что было до женитьбы. Уверена, он раздумывал, как именно мужчина мог бы избавиться от жены, но он слишком безволен, чтобы что-то предпринять. Ночами он даже не шевелится, не пытается войти в меня. Хотя если бы это случилось, то его желание могло бы исполниться и я бы просто умерла в родах.

А сейчас я не двигаюсь. Не хочу, чтобы он меня заметил. Я пришла сюда, чтобы быть подальше от него, подышать и не сорваться в присутствии гостей. Я уже давно поняла, что нет смысла демонстрировать раздражение. Он, похоже, вообще не замечает ничьих чувств, особенно моих. За прошедший год я привлекла новых клиентов, заключила ряд сделок гораздо более выгодных, чем у наших конкурентов, но, как только я провожаю богатых мужчин и женщин до двери нашей конторы, муж отмахивается от меня. Он считает меня чем-то вроде розочки на праздничном столе: красивой, но практически бесполезной.

Мимо проходит баржа, на берег спрыгивает человек. Он хлопает себя по коленям и смеется. Это Роджер. Он не заметил меня в темноте и рябиновых ветках. Он бежит по дорожке к постоялому двору и, поравнявшись с братом, торопливо что-то рассказывает, энергично размахивая руками. Уильям отвечает кратко и тихо. Дверь закрывается.

Я шагаю по дорожке, распахиваю дверь и вижу обоих братьев у входа в контору. Уильям сдержанно мне кивает.

– Алиса! – Роджер идет навстречу и падает на колени. – Это достаточно подходящее приветствие для тебя, сестра моя?

Я не могу удержаться от смеха:

– Да, сойдет.

Он вскакивает.

– Скоро, – говорю я, – ты станешь достопочтенным судьей Ирландии, и тогда уже я встану перед тобой на колени.

– Я не осмелюсь.

В животе у меня теплеет. Мы снова друзья.

– Жена моя, – говорит Уильям. – Мы с Роджером будем беседовать наедине. Пожалуйста, вели слуге принести нам вина.

– Мужские разговоры? – спрашиваю я Роджера, истекая сарказмом.

– Мужские разговоры, – соглашается он таким же тоном.

– Пусть бы эти разговоры подтолкнули мужа изменить свое поведение по ночам.

– Что? – переспрашивает Роджер, и голос его дрожит от раздражения. Он не желает знать, что происходит между его братом и мною.

– Мужские разговоры. – Я разворачиваюсь и иду обратно в сад. В ушах у меня шумит, ноги подгибаются. Я падаю на прихваченную морозом землю. Над головой – ужасающе просторное ночное небо, освещенное бесчисленными огнями. Мой выдох облаком висит надо мной, заслоняя их.

Кухня постоялого двора

– Он немощен. Валяется, как снулая рыба.

– Кто бы мог подумать, что такой красавец…

– Чем больше мужчина лицом похож на ангела, тем больше дьявольских козней строят его гениталии.

– У хозяина очень приятная внешность.

– Я всегда предпочитала менее женоподобных мужчин. Мне бы грубого пастуха. Мужика, который может задушить волка.

– А мне нравятся такие, как хозяин.

– Если выходить замуж за такого, как хозяин, придется колдовать над тем, что у него между ног. Если бы хозяйка спросила меня, я бы научила ее, что делать.

– Расскажи, Альма. Я сама попробую.

– Лучше ты, чем я. Вот что нужно. Берешь живую рыбу. По размеру мне бы сгодилась минога, но тебе подойдет и озерная форель. И надо засунуть эту живую рыбу в себя. И пусть она в тебе извивается – чтоб тебе было хорошо, – пока не издохнет. Да прекрати ты хихикать! Как только издохла – неси на кухню и готовь ее мужу, по его вкусу. Хозяин больше любит вареную, чем жареную. И вот как он ее съест, сразу станет таким мужиком, что ты и представить не можешь.

Апрель, 1282

Он неподвижно лежит на кровати. Светлые волосы разметались по подушке.

Я стою над ним, сжимая ручку лампы с острым желанием швырнуть ее и поджечь постель.

– Что с тобой?

Он не издает ни звука, не шевелится. Я слышала и видела, как спят разные люди, но таких тихонь – никогда.

– Ты! – кричу я. – Делай то, что должен!

Он выбирается из-под одеяла и садится на край лицом к стене, а не ко мне.

– Прошу тебя, – говорит он, будто делая над собой усилие, как обычно, – поставь лампу. Ты так ею машешь, что сейчас все тут сожжешь.

– Каждый мужчина, который входит в нашу дверь, готов на коленях меня умолять, но именно ты, который лежишь со мной рядом по ночам, не прикасаешься ко мне.

Он молчит.

– Чем я тебе так отвратительна?

– Ложись, пожалуйста. – Он говорит так, будто смертельно устал. – Раз ты так хочешь.

Он по-прежнему сидит на краю кровати, не глядя на меня, и вот пришло мое время, а я не знаю, что делать.

– Ложись, – повторяет он.

Я вытягиваюсь на кровати, мои конечности будто онемели, хотя я стараюсь расслабиться. Я знаю, что если не напрягаться, то будет не так больно. Он не гасит лампы и свечи. Как же мне хочется, чтобы он их задул. Как же мне хочется ничего не видеть. Но я смотрю, как он неловко взбирается на кровать в плотной шерстяной сорочке до пят, с тугой горловиной. Не представляю, как он будет ее снимать. Я еще ни разу не видела его голым за почти два года брака, но вот момент каким-то образом настал. Наконец-то он настал, а я никак не могу перестать вспоминать первую брачную ночь, когда я была полна надежды, желания и страха. Теперь же во мне только ярость.

– Это будет быстро, – говорит он.

Но это не быстро. Сперва он помогает себе, а когда становится готов, то никак не может найти вход. Наконец ему удается, и это так мучительно. Больше всего на свете мне хочется кусаться и царапаться, орать, но я заставляю себя терпеть молча и просто дышу. Я неподвижно смотрю в потолок через его плечо. Он так долго терзает меня, он вошел так глубоко, что мне

Я срываю с себя влажную нижнюю рубашку и роюсь в мамином сундуке в поисках чистой одежды, но все вещи пахнут плесенью. Раздевшись, я лежу под одеялом, дрожа, истекая кровью и не чувствуя никакого облегчения. Значит, этого я и хотела. Именно этого. А он – не хотел, вот в чем беда. Двое должны желать совокупиться. Двое должны желать удовольствия. А ему удовольствие совсем не нужно. Даже когда он летом ест ягоды, то как будто совершенно не наслаждается их вкусом. Я ничего о нем не понимаю. Я не представляю, почему он не хочет меня, и он, полагаю, тоже. Мне кажется, он вообще никогда и ничего не хотел. Ни женщину, ни мужчину, ни зверя. Вот что стоит между нами: его удовлетворенность жизнью, проведенной с пером за приходно-расходной книгой. Монашеской жизнью. Жизнью, которую я тоже как будто раньше желала.

– На следующей неделе, – говорит он из-за ширмы, – я попробую снова.

На рынке

– А у нее уже животик.

– Пирожных много жрет.

– Я бы тоже на ее месте их жрала.

– А я бы выпил все вино в Килкенни.

– Говорю, она беременна.

– И вряд ли от мужа.

– Зуб даю, от его брата.

– Стала бы она рисковать своими денежками и жизнью ради перепиха с братцем.

– За хороший перепих и умереть не жалко.

Май, 1283

Праздник мая[3], я принимаю гостей. По традиции я сегодня умылась луговой росой. Сейчас я стою у маминой рябины, прижавшись к стволу ноющей спиной, и вокруг меня лениво покачиваются соцветия. Моя единственная компания – огненно-рыжая кошка. Я цокаю языком – и она запрыгивает мне на руки, обвивая хвостом мой выпирающий живот. С того момента, как я забеременела – и даже сама еще не знала, что во мне зародилась новая жизнь, – это существо денно и нощно терлось о мои лодыжки. В ее присутствии Уильям начинает чихать, поэтому держится от меня подальше, ночует в конторе, а временами вообще уходит в свой старый дом. В эти дни он, встречая меня в коридоре, ласково трогает мой живот и выражает надежду, что у нас будет сын, и я тоже надеюсь, что сын, – потому что если родится мальчик, и если он выживет, мне никогда больше не придется совокупляться с мужем.

✣ ✣ ✣

Я в одиночестве вхожу в столовую. На мне голубая туника из тафты, свободно облегающая живот, но с узкими, подчеркивающими предплечья, рукавами. Альме придется разрезать его, чтобы достать меня из одежды после приема. Я прохаживаюсь вдоль столов, пробую блюда и вина.

Гости прибывают группами, я подхожу к ним – поделиться сплетнями, дать совет, оценить выбор платья. Я слежу, чтобы в их кубках плескалось пиво или вино и советую попробовать жареный миндаль. Они смеются. Они соглашаются, что груши в медовой глазури просто божественны.

Я замечаю Джона ле Поэра с этой вечной ухмылкой и его жену, которую он держит за руку. Она родила двоих детей – одного за другим, как бы показывая, что передышки он ей не дает. Они подходят ближе: она – робко и нерешительно, он – как всегда спокойно, плечи расслаблены, взгляд неспешно блуждает по зале. Он – из тех, кто всегда в своей тарелке. Они с женой вежливо благодарят за приглашение, но оба слишком внимательно на меня смотрят; два прожигающих, но таких разных взгляда: ее – завистливый, его – похотливый. Я благодарю их за визит и направляюсь к торговцу шерстью, которого знаю всю жизнь.

Последний епископ Оссори, краснолицый, щиплет подавальщицу, но она отходит с пустым выражением лица. Я киваю ему, и он принимает этот жест за приглашение к общению. Он подносит ко рту куриную ножку, не сводя глаз с моего золотого ожерелья. Я смотрю поверх его плеча, вполуха слушая очередную жалобу на то, что младшие ле Поэр крадут у него скот, крещусь, когда он вроде как заканчивает свою тираду, и говорю, что мне нужно побеседовать со старым другом. Его плечи опускаются. Я ухожу.

Ричард де Валль стоит в одиночестве, как часто бывает, и с отстраненной улыбкой кивает всем, кто проходит мимо. По тому, как люди останавливаются и с ответной улыбкой перебрасываются с ним парой слов, я понимаю, что он всем нравится.

– Удивлена, что вы приняли мое приглашение, – говорю я.

– Благодарю вас, что позвали.

Я расспрашиваю о его молодой супруге, и он, краснея, указывает через всю залу на миниатюрную простую девушку с широким лбом и большими голубыми глазами. Я придумываю для нее комплименты, и он так радуется, когда слышит их, что я с легкостью продолжаю ее хвалить. Я говорю, чтобы он как следует ее кормил и не допускал слишком частых беременностей, и советую одну знахарку, которая, как говорят, умеет готовить зелье, снижающее вероятность зачатия.

– Спасибо, – говорит он. – Я ваш должник.

– А вот и нет, – отвечаю я. – Вы один из немногих присутствующих, кто не должен мне ни монеты.

Но он все еще обдумывает мои предыдущие слова. Он смотрит на мой огромный живот, испуганно поджав губы.

– Не беспокойтесь, – говорю я и слышу легкую дрожь в своем голосе. – Я женщина сильная, и после этого младенца – если он выживет – я больше не буду рожать. Я могу о себе позаботиться.

– Это отрадно, – отвечает он, ласково улыбаясь, но все еще с тревогой в глазах. Я же оставляю его, потому что если не сделаю этого сейчас, то простою подле него весь вечер.

Роджер появляется как всегда – в тот момент, когда я уже почти не надеюсь, что меня хоть кто-то рассмешит. Вон он, пробирается через толпу, даже не отряхнув грязь с дорожных туфель. Он машет мне рукой, я улыбаюсь в ответ, но не подхожу к нему. Это завтра мы детально разберем сегодняшний вечер, посмеемся над неугомонными ручонками нового епископа и обсудим, кого из купцов стоит избегать.

Я иду к небольшой группе женщин, которые, судя по бросаемым исподтишка взглядам, как раз обсуждают меня. Я с удовольствием прерываю их беседу и слушаю, как они судорожно ищут новую тему.

Именно в этот момент возле меня оказывается супруга ле Поэра, втискиваясь в поле зрения своим тощим тельцем. Она улыбается сквозь сжатые зубы, явно намереваясь сказать мне что-то ядовитое и

– Жена моя, – говорит он, – не пора ли тебе отдохнуть?

– Все хорошо. Дай мне развлечься.

Он чуть наклоняется и говорит:

– Тебе виднее.

Он уходит, а я остаюсь, и мне кажется, что он впервые сказал нечто осмысленное.

Ко мне подходит высокий мужчина. С первого взгляда на него все становится ясно: уродлив, зубы слишком крупные для такой челюсти; на порядок богаче всех здесь присутствующих. Достаточно лишь посмотреть на его пояс: он застегнут золотой пряжкой – гораздо более искусной, чем все, что я когда-либо видела.

– Надеюсь, – говорит он по-французски, – ваш муж только что со слезами на глазах воспевал вашу красоту.

– Не стану возражать, – отвечаю я на знакомом мне языке, – если вы пожелаете дать ему некоторые наставления по этому поводу.

Он запрокидывает голову и хохочет.

– Вы ночуете в замке? – интересуюсь я.

– Угадали, – говорит он с английским акцентом. – Я здесь с друзьями. – Он машет рукой, как будто приветствуя всех сразу. – Они говорят, что вы женщина, с которой следует познакомиться.

– А я вижу, что вы мужчина, который сам решает, что ему делать.

Арфисты с флейтистами уже начали играть, люди освобождают пространство для танцев.

– Не откажете? – спрашивает он, я соглашаюсь и веду его на середину столовой.

Я делаю первый шаг, и он, улыбаясь, повторяет мое движение, но куда изящнее. Я восхищенно хлопаю, остальные танцоры тоже. Он качает головой, смеется, передает меня в танце другому партнеру. У меня ноет спина, но я не обращаю внимания и пляшу. Я кружусь, отдаляясь от партнера, несмотря на свой огромный тяжелый живот. Последний взмах, последний проход через коридор поднятых соединенных рук. Закончив, я пытаюсь отдышаться. Мой спутник берет меня под локоть, и я позволяю усадить себя в кресло. Я прошу его принести вина, и он послушно идет через залу, по пути задерживаясь поболтать с каждым встречным, потому что все хотят урвать от него кусочек, хотя должны были бы уже понять, что и он, и его деньги теперь мои. Я разузнала, что он владеет ключом к казне Англии, а заодно заручилась его обещанием вернуться ко мне завтра; а уж если мужчина оказывается в моей конторе, то редко уходит, не взяв ссуду.

В зале стоит такая жара и духота, что цветочные гирлянды завяли. Я заставляю себя встать и выхожу из столовой. Пара минут под рябиной – вот что мне нужно. Глоток холодного воздуха, чтобы взбодриться.

✣ ✣ ✣

– Здравствуй, киса, – раздается за спиной веселый голос ле Поэра.

Я поднимаю засов задней двери.

– Ты выпил слишком много моего вина, – не оборачиваясь, отвечаю я.

– А ты не хочешь меня видеть, – говорит он.

Я оборачиваюсь:

– И?

– И, – продолжает он, разводя руками, – тебе нужен сопровождающий. Женщине одной небезопасно там, снаружи.

Он делает пару шагов в мою сторону, но нас все еще разделяет примерно полкоридора.

– Там, снаружи, – говорю я, – мой собственный сад. Там безопасно, как нигде в мире. Так что вернись к своей женушке, а то, боюсь, она меня убьет.

– Я не разрешал ей покупать нож. – Между нами остается всего несколько шагов. – С ее стороны тебе ничего не грозит.

– Если ты считаешь, что у нее нет ножа, это не означает, что она не вооружена. – Я отворачиваюсь, беру фонарь и выхожу в черный притихший сад. – И не смей за мной ходить, – бросаю я через плечо. – У меня охранник на кухне сидит. Раз крикну – прибежит немедленно. Тут темно. Мало ли, еще ненароком зашибет того, кто беспокоит его хозяйку.

Я медленно иду прочь, не оглядываясь, с удовольствием думая, что я его припугнула и он стоит и смотрит мне вслед.

В саду холодно; небо беззвездно. Свет исходит только от реки, отражающей оранжевое сияние факелов. Ко мне подлетают мягкие бурые тени. Это мотыльки, порождения темноты, прилетевшие на огонь. Крошечные крылышки касаются меня. Я добредаю до скамейки под рябиной и в свете фонаря вижу, что там уже кто-то сидит.

– Можно мне хоть минутку покоя? – вскрикиваю я.

– Прости. – Это голос Роджера. – Я сейчас уйду.

– Не надо, – говорю я. – Побудь со мной. Ты и собак отгонишь, и от твоего голоса мне легче. Я нынче такая тяжелая. Живот этот.

– Благословенное дитя, – отвечает он. – Жду не дождусь встречи.

– Ты пьян?

– Трезв, как стекло. Всего кувшин выпил.

Я смеюсь.

– В таком случае, мне нужно обсудить с тобой одно сложное дело.

Он зевает.

– Пожалуйста, давай завтра, а лучше никогда. Меня больше интересует, как ты поживаешь.

– Ты меня знаешь. Я всегда в порядке.

Река плещет волной на берега. Теперь Роджер – один из этих. Орден банкиров. Главные враги моего дела. Их влияние простирается далеко за пределы Ирландии, возможно, в такие страны, названия которых я даже не слыхала. Они никогда не примут женщину в свои ряды, поэтому мне остается наблюдать за Роджером на расстоянии и чувствовать, как растет моя зависть. У нас всегда так было. Он без труда добивается того, чего желаю я, но из-за его легкого нрава я прощаю его почти мгновенно.

– И как тебе нравится быть замужем за моим братом? – спрашивает Роджер. – Он крепкий… орешек.

Я всегда понимала, когда Роджер шутит, но сейчас не понимаю. Я смотрю на небо. Низко висящий серебряный завиток луны похож на прижатое к двери ухо.

– Мы с Уильямом нашли свой путь, – говорю я.

Из дома раздается громкий смех, и на меня накатывает тошнота. Она сдавливает горло, поднимается, и меня рвет на землю. Я задыхаюсь и снова блюю. Хватаю ртом холодный воздух.

– Уже? – спрашивает Роджер.

– Что – уже?

– Началось.

– Что?

– Роды.

Он протягивает мне руку, я принимаю ее.

– Кажется, да.

Он стискивает мои пальцы, потому что это, возможно, последняя ночь, когда я вижусь с ним или вообще с кем-либо. Я отпускаю его ладонь и открываю заслонку фонаря. Внутрь

Как проверить, жив ли младенец

Посмотри ему в глаза. Наблюдай, как в них мерцает жизнь.

Почаще распеленывай его.

Еще раз убедись, что ручки-ножки на месте.

Пересчитай пальчики.

Поднеси перышко к его губам.

Оно трепещет? Нет! Подуй ему в носик.

Прислушайся к его крикам. Успокой.

Прислушайся к его молчанию. Ущипни. Потом успокой.

Опять же – выхвати его из рук кормилицы.

Что бы ты ни делала, не смей спать.

Июнь, 1283

– Какой он красивый, правда? – говорю я Роджеру.

– Ты будешь меня слушать? – отвечает он.

Я в конторе. На скамье сидит кормилица и снова кормит младенца. У нее такие огромные руки, что ребенка едва видно. Я иду через всю комнату и опускаюсь на колени рядом с ней.

– Алиса, тебе нужно поспать.

– Отстань.

– Хоть раз меня послушай.

Я кладу руку на мягкую головку малыша.

– Не будешь спать – перестанешь соображать. Забудешь истребовать проценты по займу.

– Об этом точно не забуду.

– Ты едешь отдыхать, решено.

– Я его не брошу. Я его мать.

Кормилица фыркает, кашляет, укачивает моего ребенка, встает и уходит из конторы. Мне хочется побежать за ней, но я задерживаю дыхание, считаю до десяти и терплю. Потом поворачиваюсь к Роджеру.

– Ты не боишься закончить как твоя мать? – спрашивает он.

– Я… К чему ты ее вообще вспомнил?

– Прости. Это от отчаяния. Можно взять тебя за руку?

– Нет.

– Пять дней прошло. Ты выходишь на улицу?

Очаг плюется огненными искрами.

– Послушай, – продолжает он, – если ты не будешь спать, можешь навредить маленькому Уиллу.

Искра отскакивает от пола, падает на край моей зеленой туники и прожигает маленькую черную дырочку.

– Я уеду, но всего на неделю. Не больше.

✣ ✣ ✣

Когда я прибываю в монастырь, яркий шар солнца стоит в зените. Я жду у маленькой двери в высокой стене, когда монахиня ответит на мой стук. Небо из серого становится голубым, потом снова серым. Дверь распахивается, за ней стоит молодая женщина, лицо скрыто белым капюшоном. Она выходит, захлопывает дверь.

– Можете идти, – говорит она моим слугам, которые только что выгрузили сундук.

Она молча ждет, пока они сложат вещи у ее ног, запрягут телегу и двинутся в обратный путь. Это был мой последний шанс уехать сегодня же, но я отпустила их.

Я оборачиваюсь к монахине: она поднимает руку, показывая, чтобы я ее не перебивала.

– Нас здесь шестеро, мы живем одни, – говорит она, – и редко впускаем посторонних. Мы не хотим, чтобы кто-то мешал нашему созерцанию, но для вас сделали исключение, потому что ваш муж знаком с нашим настоятелем, а настоятель поддается убеждению.

– Это и не мой выбор, – говорю я.

Она кивает, но мои оправдания явно не приняты.

Она снова открывает дверь, и за ее спиной я вижу сад – там столько цветов, сколько я никогда не видала. На колышках вьется фасоль, дорожки усеяны травами, вдоль стен растут яблони и груши. Воздух плотный и сладкий, хоть ложкой ешь. За этим буйством красок виднеется монастырь – приземистое здание с каменной черепицей и колоннадой, увитой жимолостью, как будто сад пытается пробраться в женские покои.

✣ ✣ ✣

Всю первую ночь в крошечной келье я таращусь на пустые стены и сожалею, что не вижу сад. Я чувствую, как внутри меня заходит солнце. Я вся осталась в тени, и странная преувеличенная тишина давит на меня. Я покинула своего ребенка. Он забудет прикосновение моей кожи. Он забудет запах моих духов, но я не должна допускать этих предательских мыслей. Нет, он не сможет забыть меня. Я его мать. Я вернусь к нему – став сильнее, чем прежде.

И все же этой ночью я не сплю; мне мерещится его плач.

✣ ✣ ✣

Днем я гуляю в саду, мысли мечутся. Я просматриваю свою приходно-расходную книгу, но оказывается, что мне и подсчитывать почти нечего. Каждая сделка заключена наилучшим образом, учитывая обстоятельства, в которых я оказалась, да и не изменить уже ничего. Я получила от мужа короткую записку, в которой он сообщает, что у нас здоровый и упитанный сын. Я читаю ее, заливаясь слезами, а потом весь день и всю ночь прижимаю к себе. Никогда еще слова Уильяма не были мне настолько дороги.

Каждое утро начинается со звучащих за дверью кельи песнопений. Я присоединяюсь к монахиням, пою вместе с ними, мой голос поначалу дрожит, но с каждым новым псалмом обретает силу и даже красоту. Бывают мгновения, когда часовня мелькает перед глазами и исчезает, а я оказываюсь в мамином саду и держу за руку сына. Он уже вырос, он почти мужчина, он миновал опасности младенчества и отрочества, нарастил мускулы и радостно ворвался во взрослую жизнь. Каждый день я пою, и каждый же день тянусь к нему – моему малышу, который уже не мальчик, но муж, и ему ничто не грозит.

✣ ✣ ✣

Я прохаживаюсь по узкой тропинке, окаймленной фиалками, маками и наперстянкой. Они – пища для жужжащих вокруг пчел, готовых ужалить, если я посмею отвлечь их от работы. Монахиня подходит ко мне, когда склоняюсь над бабочкой, пьющей водяную капельку с розового лепестка.

– Пойдемте, – говорит она.

Я следую за ней в маленькую темную комнатку с полками до самого потолка. На каждой громоздится невиданное количество рукописей.

Она замечает выражение моего лица и смеется.

– Я видела, вы читали книжечку.

– Это приходно-расходная книга. Я банкир.

Она не просит меня рассказать о себе. Моя жизнь вне этих стен ее не волнует. Здесь ее все устраивает – либо же она просто держит себя в руках и не пытается развлечься, расспрашивая меня о волнительном внешнем мире.

– Вам не интересно? – спрашиваю я.

– Что именно?

– Кто я.

Она улыбается.

– А должно быть?

– Да!

Она смеется, качает головой.

– Вот наши сокровища, – говорит она, указывая на рукописи. – Берите, не стесняйтесь, когда дочитаете – вернете, только будьте осторожны. Лампы и свечи убирайте подальше, чтоб не поджечь ненароком.

✣ ✣ ✣

Позже я зажигаю все имеющиеся у меня свечи и заглядываю в манускрипт. Страницы покрыты иллюстрациями. Каждый чернильный рисунок выполнен так детально, так красочно. На одной из картинок – две обнаженные женщины в зеленой роще. Их распущенные волосы ниспадают по спине, их позы расслаблены, в них нет страха, и они тянут друг к другу руки. Они блаженны и одиноки. Позади них ночное небо, и в нем сияют не звезды, а сверкающие белые листья.

О недолгих отшельничествах

– Разве не все мы хотели бы оставить своих детей?

– И чтоб нас кормили и поили святые руки?

– Ведет себя так, будто при смерти, а сама просто несколько ночей не спала.

– Я с первой почти не спала. А она не прожила и года.

– Тише, тише, соседушка. Мы знаем, как тебе больно.

– Такие, как Кителер, не поймут.

– Однажды и она поймет.

– Никого эта судьба не минет. Даже богачей.

Май, 1285

Мы с моим мальчиком просыпаемся, его мягкое тельце у меня в объятиях; утреннее омовение в трепещущих тенях рассвета; спуск по лестнице; наблюдение за тем, как его полный чечевицы кулачок снова и снова промахивается, пока не осваивает технику точного попадания рукой в рот; прогулка в саду, где он ползает, ловя жуков, и встает у рябины, опираясь на ствол, падает, плачет, снова поднимается; запечатление его первого поцелуя на моих губах, потом еще одного, и еще; посадка луковиц в землю; умение петь еще до умения говорить; указующий жест на реку, на постоялый двор, на меня – со словами «мое, мое, мое».

Ему два, у него прорезываются последние зубки. Клыки. Самые острые. У него красные отекшие щеки, и они болят. Я втираю ему в десны гвоздичное масло и ночами оставляю в саду натертые фрукты, чтобы он жевал их замерзшую мякоть.

Все утро он сидит в саду, красиво раскладывая листья и пустые раковины улиток. А его отец, который обычно не выходит в сад, как раз решает пройтись и случайно наступает на всю композицию. Конечно, Уилл начинает плакать от досады.

– Ты ему мешаешь! – рявкаю я.

Муж смотрит на меня ласково, но с полным непониманием.

– Не трогай его, – говорю я. – Я собиралась учить его счету, а если ты будешь мешать, он не сможет сосредоточиться.

Муж хмурится.

– Ты его мать. Учить – не твоя задача.

– Ты его не понимаешь. – Я беру Уилла на руки, но он тут же рвется обратно на землю.

– Он очень похож на тебя, – говорит мой супруг, глядя на Уилла, который уже бежит прочь по тропинке.

Он хочет, чтобы мальчик был таким же сухим и холодным, как он сам. Я вижу, что он считает Уилла излишне нежным плаксой.

А вот и Уилл, бежит ко мне – такой, как есть. Шумный, смешливый, приятный каждому встречному. Он радуется, обнаруживая в кувшине с водой заблудившуюся пчелу, и грозит всевозможными карами слугам, когда его пытаются вымыть. На отца он похож только тем, что родился мальчиком, а значит, ему все будет доставаться легко. Ему не придется пробивать себе дорогу, потому что не нужно будет никому ничего доказывать.

– Нет, – говорю я. – Он похож не на меня. Он похож на Роджера.

Губы мужа расслабляются. Его брат – единственный, кого он любит, и если он решит, что его сын больше похож на Роджера, чем на меня, то, возможно, потеплеет к нему. Ребенок должен чувствовать себя в безопасности рядом с отцом. Уильям всегда светлел лицом, когда Роджер делился с ним своими успехами в итальянском и грамматике. Я хочу, чтобы Уилл тоже смотрел на отца и чувствовал, что тот его ценит.

Вот я прижимаюсь щекой ко лбу Уилла, растворяясь в его тепле и мягкости. Я стараюсь всегда быть рядом с ним. Я стараюсь всегда уделять ему внимание. Я не такая, как моя мать. Я с ним, присматриваю, слежу. Он не остается наедине с мужчинами, даже с отцом.

Мой муж гладит Уилла по голове, и Уилл мяукает.

Тот бросает на меня полный недоумения взгляд, и я смеюсь.

– Он еще ребенок, – говорю я. – Он хочет быть диким котом.

– Он мальчик.

– Онмоймальчик.

✣ ✣ ✣

– Ты издаешь животные звуки, – говорит муж.

Он лежит на мне. Я впиваюсь зубами в свое запястье. С тех пор, как я родила Уилла, мой муж дважды входил в меня. В обоих случаях я, к своему стыду, выпрашивала. Он соглашался, но как будто наказывал меня, едва одаряя прикосновением и кончая так быстро, что я не успевала принять положение, в котором получила бы хоть сколько-нибудь удовольствия.

Быть его женой – значит отказать своему животному «я». Это испытание железом и холодом. Он запрещает мне петь в его присутствии и прямо говорит, что лучше бы мне поменьше улыбаться. Он даже молиться запрещает, как будто опасаясь, что мой шепот долетит до Божьих ушей и Господь ответит на мои мольбы; а может, он боится, что я, сплетая пальцы, шепчу в совсем другое ухо. Так что я живу, больше не улыбаясь и не напевая при нем, но жизнь продолжается. Я пою для Уилла. С ним я улыбаюсь, улыбаюсь, улыбаюсь. Он смешит меня.

День за днем я наблюдаю за Уиллом: он весь такой крепкий, подвижный, и меня иногда охватывает страх. Даже самые румяные и ясноглазые крестьянские дети иногда безо всякой причины заболевают, чахнут и обращаются в прах. Мне нужен запасной. Хотя бы один. Чтобы заглушить страх.

На третью ночь у меня все свело от желания, и я потянулась к первому, что попалось под руку, и этот холодный, как всегда, человек, взобрался на меня и приступил к делу. Я стараюсь сдерживать стоны. Я прикусываю кожу, но они вырываются, и я вся вспыхиваю от пронзительного удовольствия. От его пощечины у меня звенит в голове, но я хохочу. Задыхаясь, я выбираюсь из-под него и, напевая, ухожу за ширму омыть тело. Потом я оденусь, отправлюсь к себе в контору, вытяну ноги к очагу и выпью вина. Я усну на скамье в блаженном одиночестве, гадая, зародилась ли во мне новая жизнь.

Сказка о монете

Она рождается в боли и огне, помещенная между половинками болванки, и к жизни ее вызывает удар молота. На ее лице – лик короля. Чеканщик оправляет ее, пока она не станет круглой – или настолько близкой к круглой, насколько способна ее сделать нечувствительная от пива рука. Удовлетворенный, он швыряет ее, еще теплую, в мешок, где она скользит и съезжает по куче своих братьев и сестер, а затем неподвижно, словно заснув, замирает.

Спустя многие дни мешок вместе с другими мешками забрасывают в сундук и грузят на крытую повозку. Лошадь идет по ухабистым дорогам, и монета, ликуя, подпрыгивает и звякает вместе с остальными. Наконец-то она куда-то движется. Наконец-то с ней что-то произойдет. Она знает, что ее ждет величие. Она подслушала, что их везут в казну короля.

Но ее фантазии прерывают крики, и какая-то темная жидкость заливает ее мешок. Это люди, положившиеся на волю случая бедняки, они не обладают силой и мудростью ее короля, и они крадут ее. Она в ярости глядит на них, но не может остановить, однако она уверена: король отомстит. Нужно только подождать.

В портовом городе ее меняют на стакан вина – итальянского, как заверяет хозяин таверны. Здесь она видит разнообразных мужчин, но ни один из них не так сладкоречив и мудр, как ее король. Один даже плюет на нее, чтобы она заблестела. Другой трет ее о такую часть своего тела, к которой она хотела бы никогда не прикасаться. Третий кусает ее, уверенный, что она фальшивая. Она-то!

Она переходит из одних грязных рук в другие. Какой-то мальчишка закалывает друга и вынимает ее из еще теплых пальцев, чтобы накормить умирающую сестру, но неизвестный старик вырывает ее из рук мальчика и удирает. Монета истерлась от постоянного и небрежного обращения. Никто о ней не заботился. Никто не носил ее у сердца. Ее так часто трогали незнакомые люди, мечтавшие об удаче, что лик короля на ее лице уже едва различим.

Как-то в морозный день крестьянин отнес ее в мастерскую, и вот на ней снова красуются королевские черты. Она осмеливается надеяться. Ее желания стали скромнее. Ей всего лишь хочется другой жизни, простой и легкой, где ее почти не пользуют; но крестьянин отдает ее торговцу шерстью, и ее охватывает знакомый мучительный ужас, и потом торговец шерстью обменивает ее, а также многих таких же, как она, на кошель венецианских дукатов. Человек, который теперь держит ее в руках, – рыцарь-тамплиер, девственник, банкир. Она ни на что больше не надеется. Она знает, что он будет таким же, как и все остальные, но какое-то время даже симпатизирует ему. Он хотя бы дает ей передышку. Он запирает ее в сундуке под полом. Он записывает ее ценность на бумаге, векселе, который, как ей известно, должен переходить из рук в руки по всей Европе – возможно даже попадая к королям и королевам, – но ее саму никто не трогает, не держит в мошне на поясе, доставая в моменты острой нужды. Нет, вместо этого она лежит в заключении, в темноте, лишенная теплых прикосновений, потому что она сама, по своей металлической сути, слишком ценна, чтобы выпустить ее в мир. Она сводит мужчин с ума. Она превращает детей в убийц. Она разрывает в клочья семьи. И все же она ждет освобождения, потому что обязательно переживет этих существ из плоти и крови, которые ее создали. Она терпелива. Сейчас она полна ярости, и однажды она обрушит эту ярость на своих хрупких создателей.

Июнь, 1289

Утром Альму завернули в саван. Я не смогла на это смотреть. Я отказалась присутствовать на погребении. Слуги умирают каждый год, но никогда обо мне больше не будет заботиться женщина столь же преданная и пылкая. Мой старый ангел покинул меня.

Теперь же я не могу успокоиться. Жду возвращения своего охранника, Феликса, он отправился выбивать долги. Он знает толк в насилии. Сегодня он отрежет кончик пальца у ремесленника-ювелира, и на следующей неделе тот найдет достаточно монет, чтобы расплатиться со мной. Другой такой боец просто от души хлебнул бы медовухи и зарезал должника, оставив банкира ни с чем, да еще и с судебным иском от вдовы.

Я стою у задней двери и смотрю на мамин сад. Я не ухаживаю за ним, как полагается: все заполонила мята, кусты разрослись, дорожка полна сорняков. За черной рекой – только серые здания и белое небо. Я могла бы целыми днями гулять по лугу, собирать цветы сердечника, иссопа и бузины, складывать их в корзинку, а потом останавливаться и слушать песню реки, в которой звучат ее чаяния о море. Я могла бы дождаться, когда солнце сядет за лес, и только потом отправиться домой. Я могла бы раствориться в пейзаже, но вместо этого остаюсь в городе, превращаясь в нечто бестелесное и нереальное. Там, где я должна разговаривать – и быть – как можно тише.

На берегу Нора я снимаю обувь, зарываюсь босыми пальцами в полосу прибоя, закрываю глаза и делаю три глубоких глотка бурого речного воздуха. Мимо проходит баржа, рыбак машет мне макрелью, но я отрицательно качаю головой. У меня есть поставщик рыбы. Другой не нужен. Вода громко шумит. Я чувствую, как покалывает кожу под шелковой туникой, и мне хочется сорвать ее, швырнуть в воду и самой нырнуть вслед, но я не умею плавать. Я и не училась никогда, а даже если бы училась, все равно не уплыла бы голышом: с постоялого двора за мной следят чужие глаза.

У задней двери Уилл, низко склонившись над землей, разговаривает с котятами. Скоро они начнут брачные игры – брат с сестрой, мать с сыном – отвратительные, как всегда у кошек. Скоро мой муж опять переберется из комнаты на постоялом дворе в свой старый дом, где ему легче дышится и где нет животных. Между нами разлад. Я знаю, что нам обоим было бы проще жить вместе, если бы я не заставляла его спариваться со мной каждый месяц, но прекратить пока не могу. Уиллу шесть лет. Он уже пережил самые опасные зимы в своей жизни, и тем не менее. Тем не менее.

Здесь, у воды, никого кроме меня. В ушах трещит, словно в голове горит костер. Слышу крик Уилла – его оцарапал котенок – и вдруг, совершенно беспричинно, все меняется. Желтый воздух словно сдувает по косогору. Река и рябина видятся мне как будто сквозь янтарь, и я вдруг понимаю, что беременна дочерью. Ни в чем еще я не была так уверена, как в этом. Она гнездится в моем теле высоко, где-то под ребрами, подпирая их, будто вот-вот вырвется и взлетит в небо. Мне тоже хочется раскинуть руки, протянуть их к этому желтому дню и взлететь. При одной мысли о ней я становлюсь легче воздуха. Дочь.

Чистая седмица, 1290

Сорок дней поста. Сорок дней на одном хлебе и рыбе. Жую мяту, чтобы заглушить зверский голод, грызу лед, но боюсь, что если не стану есть мясо и сладости, моя дочь начнет пожирать меня изнутри.

Я чувствую, как во мне восходит луна, и думаю о маме. Ветер и деревья всегда звали ее прочь от меня, но я не позволю ничему увести меня от Уилла и от растущей во мне дочери. Я здесь, в Килкенни, ради них.

Уилл приходит, когда я поливаю медом кусок хлеба. Я даю ему кусочек и прижимаю палец к губам. Он кивает и облизывает свой испачканный медом мизинчик. У меня появился союзник, но муки не прекращаются. Малышка поглотила сладость, а меня саму еще терзает чувство голода.

До родов осталось не меньше четырех недель, но я уже готова. Под кроватью стоят четыре кувшина с вином, а в деревянном сундуке лежит плотно закрытая маленькая бутылочка, чтобы онемел позвоночник. Это лишь немного облегчит мои мучения. Что за глупость – впускать мужчину к себе между ног. Моя жизнь дорога мне. С каждым днем она все дороже. Я нужна Уиллу. Я больше никогда не стану приставать к мужу, и несмотря на вес ребенка в животе, от этой мысли мне становится легче.

Малышка за весь день не шевельнулась.

За два дня. Два дня и две ночи. Мой живот мертвецки неподвижен. Я обхожу комнаты постоялого двора. Я иду через сад. Под моей ногой что-то хрустит. Я раздавила улитку. Где-то вдалеке, над расползающимися серыми тучами, с карканьем носятся вороны. Ребенок мертв, я знаю. Его нужно исторгнуть. Чем дольше я его ношу, тем вероятнее, что он убьет и меня.

У изножья кровати стоит мамин деревянный сундук. Бутылочка, которая мне нужна, совсем маленькая. Мама говорила, что никогда не пользовалась снадобьем сама, но давала его служанкам. Работа на постоялом дворе часто вылезает боком в виде беременностей – всегда найдется то похотливый заезжий купец, то скучающий монах. Темная жидкость приготовлена много лун назад, когда я была еще девочкой, но яды не дряхлеют. Я отмеряю полную ложку и глотаю, прежде чем меня успевает остановить мысль, что это опасно.

Боль пронзает позвоночник и разум. Я вдруг думаю, как ослабело тело моего мужа, как часто в последнее время он говорит, что стареет.

– Уильям!

Моя дочь не будет жить. Она даже не увидит, как садится солнце.

Она пушистая, как все звереныши. Я лижу ее голову, та соленая и сладкая.

Она пищит – но просит не молока, а окончания мучений. Мне все равно, я не хочу отдавать ее кормилице. Я не могу ее отпустить. Я слежу и слежу за каждым ее вздохом. Промежутки между ними вгоняют меня в ужас. Они заставляют замирать в душераздирающем ожидании нового вдоха.

Она уродлива. Не то что Уилл, который пришел в мир круглым, розовым и горластым. Она бледная и тощая, угловатая, головастая. Совсем не такая, какой должна быть маленькая девочка. Отец говорил, что я родилась красавицей, но моя дочь никогда не будет красива. И не важно, что она скоро умрет, – мне все равно хочется, чтобы она могла соперничать с ангелами. Я хочу, чтобы ее после смерти любили сильнее, чем всех остальных упокоившихся младенцев, коим нет числа.

Она вялая. Спит и спит все время. Кормилица берет ее – а я не успеваю отнять, потому что руки ослабели, – и щиплет ее с каждым ударом башенного колокола.

Я хочу, чтобы моя дочь открыла и показала мне свои глазки, зеленые, как река, но мне приходится самой раздвигать ей веки, и она, как все новорожденные, смотрит невидящими синими глазами.

Я отсылаю ее с кормилицей, потому что невыносимо слышать ее мелкие сдавленные вздохи. Невыносимо видеть ее крошечное сморщенное личико.

Весь день я жду сообщения «она умерла».

Мои веки размыкаются. Белый свет. Сперва он ослепляет, потом я прозреваю. Надо мной стоит Уильям. Малышка лежит на его руке. Он не смотрит на меня – как и в любой другой день.

Он улыбается ей.

В комнате пахнет гнилыми яблоками.

Она такая маленькая.

Я щиплю себя за руку.

Он назвал ее Розой. Дурень. Она никогда не увидит, как распускаются розовые бутоны. Она никогда не увидит лета.

Я кручусь, ворочаюсь, никак не могу заснуть. Мысли мечутся. Он неподвижно лежит рядом.

Я была уверена, что поступаю правильно, принимая зелье. Я была уверена, что она мертва.

О стены конторы бьется муха, пытаясь вырваться на свободу.

Монеты, монеты, я считаю монеты.

Муха перестала биться. Уверена, если я поищу ее, обнаружу одну оболочку.

Ко мне часто заходит служанка.

На рассвете:

– Госпожа, не выйдете ли в сад, там посвежее? Здесь так пахнет, будто сдохло какое-то животное.

В полдень:

– Я принесла вам поесть. Если не съедите, мыши набегут.

В сумерках:

– Я согрела вам воду для мытья… На ребенка тратить не хотелось бы, но, может быть, юный Уилл помоется, если вы не желаете? Госпожа?

В полночный – ведьмин – час:

– Постарайтесь поспать. Пожалуйста.

Мой муж посылает мне отчеты через слуг:

Малышка иногда просыпается и ищет грудь кормилицы.

Малышка впервые разжала кулачки, можно смыть корочки между пальцами.

Голос малышки все еще слаб, она не плачет, а пищит.

Лицо малышки разгладилось, она стала красивее.

Я прихожу навестить ее на рассвете. Стою в дверях кухни. Там все громыхает. Повар и подавальщица приветственно кивают и возвращаются к чистке пастернака для завтрака. Кормилица стоит ко мне спиной, зачерпывая полную ложку похлебки из огромной миски и отправляя себе в рот. Я осматриваюсь в поисках дочери. Кормилица оборачивается, просит добавки, и я вижу крошечную голову у ее локтя. Глазки опять закрыты.

Мой муж лежит в постели с открытыми глазами и таращится в потолок. На мгновение мне даже кажется, что он мертв, но тут он садится.

– Значит, ты даже не спросишь? – говорю я.

Он надевает рубаху, она оседает вокруг его туловища. Он поднимает голову, разглаживает ткань на груди и кладет ладонь на мою руку.

– Я хотела рассказать, что сделала с нашей дочерью.

Он убирает ладонь.

– Она жива.

– И тебе не интересно, почему она родилась раньше срока?

– Такое часто бывает.

Я заставляю себя улыбнуться, как обычно улыбаюсь мужчинам и некоторым женщинам; эта улыбка вынуждает молодых монахов умолять меня положить конец их целибату и отправить их самих прямиком в ад.

– Алиса, –

– Не нужно себя винить, – говорит мой муж.

Он похлопывает меня по плечу и, качая головой, оставляет одну.

Я касаюсь двери каморки кормилицы и вдруг слышу, что за стеной мужской голос мурлыкает какую-то мелодию. Уильям поет нашей дочери. Я и не знала, что он умеет петь.

– Ребенок – забота слуг, – сообщаю я мужу.

В столовой полно шумных гостей: четверо монахов, виноторговец с несколькими своими детьми. Все увлечены собственной беседой и не обращают на меня внимания, хотя я говорю довольно громко.

Он кладет нож, встает и уходит.

Я отодвигаю тарелку. Монах с сопливым носом внимательно на меня смотрит.

– Алиса. Поспи. Прошу тебя, поспи.

– Она мертвая.

На пороге конторы стоит Уилл и держит в руках что-то маленькое.

Я выскакиваю из-за стола, бегу через всю комнату и хватаю его за руки. Он держит маленького серого котенка.

– Мама? – спрашивает он. – Мне скормить ее собакам?

Моя ладонь врезается в его щеку. Он всхлипывает и бросается прочь из комнаты, прижимая мертвого котенка к груди.

– Просто возьми ее, – говорит он.

– Просто посмотри на нее, – говорит он.

– А вот и Роза. Просто погладь ее по спинке.

– Просто покачай ее.

– Она только что уснула.

– Она просто ребенок.

– Она твой ребенок.

– Пожалуйста.

У мясной лавки

– Собственного ребенка боится.

– А вы лицо-то видели?

– Будь это мой ребенок, я б его на снегу бросила.

– Я слыхала, он с ней и не ложится.

– А ребенок от злого духа, что ли?

– Не вижу другого объяснения.

Дочь, о которой я мечтала

В начале она – розовый клубочек у меня в руках, постепенно разворачивающийся и расцветающий в девочку с бровями цвета пламени, которые мне приходится выщипывать. Каждое утро я умываю ее молоком, а после она кормит им кошек у двери в сад. У нее переливчатый и иногда злобный смех. Она на лету схватывает все, что касается денег, тканей и искусства общения, лучше большинства взрослых. Ей, конечно, не достает легкости и миловидности брата, зато в ней есть храбрость и упорство. Вот чем девочка отличается от мальчика. Либо она борется, либо ее съедят. Дочь, о которой я мечтала, борется. Она никогда не выйдет замуж. Ей не нужны мужчины.

Роза

Мы с дочерью разделены. Она оставила фиолетовые полосы на моем животе. Ее тело все еще вялое, как в младенчестве, но она уже не младенец. Ее повсюду носят на руках слуги или я. Ей уже два года, а у нее почти нет волос – жидкие бледные прядки, как у ее отца. Она дрожит от никому не заметных сквозняков. У нее невероятно большие глаза. Они такие же зеленые, как мои, и в этих глазах вечно стоят вопросы, на которые я не хочу отвечать: ты не могла бы, пожалуйста, отложить работу и взять меня на руки? Я сяду к тебе на колени? Погладишь меня по голове? Сколько дней мне осталось? Когда? Когда ты меня покинешь? Пожалуйста, не покидай меня.

Частенько я сдаюсь, бегу к ней, обнимаю, шепчу слова, которые, как мне кажется, ей непонятны. Частенько я посылаю за слугой, чтобы не видеть этих ее умоляющих глаз.

Сентябрь, 1292

Вороны кружат над крышей собора Святой Марии и кричат, кричат, грозно и громко.

Уилл шагает по траве, перепрыгивая через могилы. Он поворачивается, вытягивает руки над головой и широко зевает.

– Ты знала, что пчелы строят дома из воска? – спрашивает он.

– Да.

– А королевы едят своих мужей.

– Кто тебе сказал?

– Роджер, – говорит он. – И представь, мама: только после того, как пчелы-мужчины сделают им детей.

– С ума сойти, – смеюсь я.

– У нас в саду будет улей.

– Вот. – Я показываю на надгробие с высеченным крестом и изящными извилистыми линиями. – Здесь покоится мой отец.

Уилл протягивает руку, наклоняется и читает надпись. Потом считает на пальцах.

– Двенадцать лет как умер, – говорит он.

– А кажется, что не так уж и давно.

– Он был похож на меня? – спрашивает он.

– Да. Почти все его любили.

– А меня отец не любит. С Розой он всегда такой терпеливый, а со мной – никогда.

Я хочу сказать ему, что он прав – отец не любит его, но можно об этом не беспокоиться, ведь он – наследник, и вообще я люблю его больше всех на свете, но он уже с гиканьем мчится к дверям церкви. Он кажется вечно убегающим от трудностей, как ласточка, покидающая Ирландию перед снегопадом. Он – человек радости, который не привязывается к тому, что может его расстроить. Мне нравится это качество, но последние несколько лет я вижу, что Уилл весь сжимается каждый раз, когда отец критикует его неровный почерк или слишком долгую работу над вычислениями. Ежедневно Уилл бежит ко мне спросить, как решить какую-нибудь деловую задачу, которую поставил перед ним отец, и я отрываюсь от своих занятий, чтобы посидеть с ним и обсудить проблему, но обычно он сам приходит к здравому выводу, его нужно лишь слегка подтолкнуть. Я замечала, как он напрягается в присутствии отца. Я замечала, как он выбегает за дверь с Роджером, когда тот приглашает Уилла сопровождать его на собраниях. Я видела, как Уилл сидит и плачет на лестнице, и обнимала его, пока он называл себя болваном, а я горячо возражала, что он умнее многих мужчин, но не все умения заключаются в конторских книгах; большинство нужны в общении с людьми, и я никогда не видела, чтобы кто-то так же искусно умел вызывать улыбки, как он. Я чувствовала, как он, дрожа, прижимается ко мне. Я чувствовала и его неверие, и его надежду.

Теперь он снова идет ко мне через кладбище.

– Не волнуйся, – говорит он, – я позабочусь о Розе, когда ты умрешь.

Я улыбаюсь и говорю «спасибо», а он, как воробей, опускает голову набок, глядя на меня с любопытством и подозрением одновременно. Он умеет читать по моему лицу лучше, чем кто-либо другой. Он знает, что я говорю не то, что чувствую. Он знает, что я пришла сюда побеседовать, но не знает, что именно я хочу сказать.

– Отец никогда не поглядывает на тебя как-то странно? – наконец задаю вопрос я.

– Ты уже спрашивала, мама, – отвечает он. – Я знаю, на что обращать внимание, но он не делает ничего такого. Со мной – никогда.

– Я знаю. Знаю.

Где-то рядом пахнет горелой соломой. В воздухе тают крики. Нет ничего необычного в том, что чье-то дело или дом исчезают в огне. Нет ничего необычного в том, что люди умирают, но все же.

– Домой? – спрашивает он.

– Домой, – говорю я.

Я хватаю его за руку, и мы бежим.

✣ ✣ ✣

Я бегу к рябине, дочь прижимается к моему плечу, а Уилл мчится впереди, подзывая слуг, которые носятся с ведрами к реке и обратно. В воздухе стоит дым. Горит мясная лавка. Вокруг витает запах топленого жира. Я кричу слугам, чтобы они пока не обращали внимания на постоялый двор, а бежали к мясной лавке и заливали огонь. Гораздо разумнее остановить пожар там, где уже горит, чем ждать, пока он доберется до нас.

Уилл спрыгивает на тропу, словно хочет пойти с ними, но я, свистнув, одергиваю его. Его плечи опускаются, но он возвращается ко мне.

Я стелю под рябиной накидку и кладу Розу.

– Здесь ты будешь в безопасности, – шепчу я. – Рябина защищает от огня.

Она смотрит на ветви. Я устраиваюсь рядом и кладу ее голову себе на плечо. Над нами тяжелыми красными гроздьями висят ягоды. Покачиваются темные листья. Я тихонько напеваю старую мелодию, извлеченную из глубин памяти, где она хранилась все это время – колыбельную моей матери или, возможно, Альмы. От музыки Роза расцветает. Каждую неделю я приглашаю флейтиста, чтобы он играл для нее, и она покачивается под его мелодии, приоткрыв рот, улыбаясь, все еще беззубая, до сих пор. Я никогда не испытывала такого страха, как при виде танцующей дочери. Сейчас я не смотрю на нее, но чувствую, как ее голова легонько качается, немного не в такт моему голосу.

– Мама. – Уилл стоит над нами, его глаза горят тем волнением, которое иногда накатывает на детей. – Ты когда-нибудь убивала?

– Иди сюда, – говорю я, протягивая ему свободную руку. – Ложись.

Он бросается на землю рядом со мной. От его тела исходит тепло, а от ее – холод. Я крепче прижимаюсь к ней. Я пытаюсь удержаться. Я пытаюсь сохранить их обоих. Я посылаю безмолвную молитву своей матери и ее дереву. Пожалуйста, продолжай вдыхать жизнь в уста моих детей. Пожалуйста.

Ноябрь, 1293

Я чувствовала этого ангела – его поступь за спиной, его крылья, вздыбившиеся в осуждение за то, что я с ней сделала, и за то, как я хотела изгнать ее из своего тела, как боялась ее с самого рождения, – но теперь я спокойна. Ангел смерти отступил, – возможно, просто остановился помучить день-два какую-нибудь другую мать, – и я принимаю в конторе Джеймса Пауэрса. Он дергает за финансовые ниточки и выпрашивает ссуды по всей Европе для разорившейся короны. Прошли годы с тех пор, как мы танцевали в Праздник мая в моей столовой, а потом я родила Уилла и потеряла шанс заключить с ним сделку, но теперь у меня снова появилась такая возможность, и я ее не упущу. Сегодня канун Дня всех святых, мы держимся подальше от церковников, жадно собирающих грехи живых, которые оплакивают своих мертвых. Я не хочу говорить с мертвецами. Я здесь ради тех, кто жив. Я здесь ради Уилла и Розы. Я должна быть уверена, что, если однажды исчезну из их мира, мой сын будет в состоянии защитить сестру. А свободу в этом городе можно купить. Эдуард, нищий король, никогда не вернет мне долг. Никто из его кредиторов никогда не получит ни монеты, но если я дам ему то, чего он хочет, если сделаю ставку на английские торговые пути и шерсть, если я налажу контакт со всеми этими придворными мужчинами и женщинами, то получу – пусть и не напрямую – огромную прибыль.

Наливаю Пауэрсу еще кубок своего лучшего французского вина, и он откидывается в кресле, с удовольствием оглядывая комнату, любуется гобеленами, оставшимися от отца, на которых лес и дикие звери, цветы и острые копья. Он улыбается, зевает, допивает вино двумя аккуратными глотками и ставит кубок на стол. Он крайне несимпатичен, но одет в тончайшую шерсть ярких оттенков. У него совершенно выдающийся нос – такой крупный, что даже со своего места за столом я вижу тень, закрывающую половину его лица. Я отставляю кубок. Нет смысла делать вид, что я пью, потому что он на меня больше не смотрит. Его взгляд рассредоточен, сам он расслаблен, а его разум готов повернуть в любую указанную мной сторону.

Я как раз собираюсь заговорить, но в контору врывается сквозняк. Входит мой муж – с пустыми руками, без перчаток, без колец, без кошеля. Он направляется к гостю – я вижу, как в супруге роятся слова, но он не произносит их. Он копит их в себе – а значит, они ядовиты. Они сорвут мне сделку еще до ее начала.

– Муж мой, – говорю я. – Вы с Пауэрсом знакомы.

Пауэрс выпрямляется, упирается ступнями в пол, собираясь встать.

– Не вставайте, – говорю я. – Мой супруг не хотел нас прерывать.

– Ваша жена весьма убедительно раздает указания, – откликается Пауэрс, не двигаясь с места. – Боюсь, я не смею ее ослушаться.

У мужа вокруг губ проступают глубокие складки. Он почти со злобой таращится на моего гостя, хотя ко мне он никогда не проявлял интереса. Что-то другое изменило его обычную непоколебимость, превратив ее в некое подобие печати разочарования на его сжатых губах.

Я обхожу стол и беру его за руку.

– Если это так важно, – говорю я, – мы можем выйти и поговорить.

– Нет. – Он убирает мою руку. – Не хотел вас обидеть. – Это уже Пауэрсу.

– Что ж, жаль, – улыбается Пауэрс.

– Моя жена не желает принимать разумные доводы – по крайней мере, от меня. Я поручаю вам убедить ее, что давать ссуду вашему другу было бы чудовищной ошибкой.

Пауэрс смотрит на свои аккуратно сложенные на коленях руки. Большим и указательным пальцами правой он крутит кольцо на левой. Такой степенный. Идеальное воплощение королевского доверия.

– Я оставлю вас, чтобы вы все обсудили вдвоем, – отвечает Пауэрс. – Я не рискну встать между леди и ее супругом.

Он поднимается, слегка кланяется Уильяму, сверкнув зубастой полуулыбкой.

– Госпожа Аутлоу, – говорит он. – Я еще загляну к вам перед отъездом из Килкенни.

В дверях стоит Уилл, прижимая к себе сестру.

– Ваши? – Пауэрс поворачивается ко мне, его губы кривятся, я наконец вижу, что он слегка раздосадован. Слишком явно моя семья сюда вторглась. Фантазия о соблазнительной банкирше разбивается вдребезги.

Я киваю,

– До свидания, Пауэрс. – Уилл как всегда бесхитростно улыбается самому влиятельному человеку в Англии. Из холла доносится голос слуги – тот желает Пауэрсу добраться до замка в целости и сохранности. Входная дверь закрывается.

Муж забирает Розу из рук Уилла.

– Как ты мог, – говорю я.

Он устало смотрит куда-то мимо меня. Я касаюсь влажной щеки дочери, но муж отходит и уносит ее, а она прижимается к его шее.

Он взбирается по лестнице, и ее крошечная белобрысая головка выглядывает из-за его плеча.

– Скоро опять придет зима, – напоминаю я.

Он останавливается.

– И?

И – я не говорю ни слова. Я не говорю, что по ночам стою у ее постели с перышком в руке и слежу за ее тяжелым прерывистым дыханием. Я не говорю, как каждое лето ее жизни я боюсь, что грядущая зима унесет ее. Я ничего не говорю, но чувствую, как сын берет и стискивает мою руку, так что опускаюсь подле него и прижимаю к себе его теплое тело.

– И скоро придет зима, – сообщаю я в спину удаляющемуся мужу.

Он замирает, но всего на мгновение, а потом поднимается на последние пару ступеней и вместе с ней исчезает из виду.

✣ ✣ ✣

Перешагиваю через слугу, спящего у дверей спальни моей дочери. Его рука сжимает нож, выкованный для ее защиты.

У нее в комнате холодно, но лежащая в постели девочка даже слишком тепла: ее согревает спящая рядом служанка. Во сне все покидают ее, но я не стану.

Прежде эта комната была моей. Теперь она принадлежит ей. Здесь всегда было безопасно. Потому я и выбрала эту спальню. Моя девочка такая маленькая. Из-под одеяла торчит острый локоток. Я опускаюсь на колени возле кровати, ставлю лампу на пол. Медленно кладу руку на ее худенькую грудь; кожа влажная и липкая, но я нащупываю прерывистое дыхание. Она что-то бормочет на своем языке. Я никогда не разговаривала с ней – во всяком случае, как Уилл и мой муж, которые рассказывают ей о жизни, а она слушает, и ее глазки горят обожанием. Я не такая, как они. Я никогда не могла долго смотреть ей в глаза и делиться собой. Я никогда не умела выносить боль утраты.

Я просовываю одну руку под ее шею, вторую – под ноги, и подтягиваю ее к себе. Нежно прижимаюсь к ней. Она стонет, и я ощущаю, как этот стон застревает осколком льда в моем собственном горле. Я накрываю рукой пламя в лампе. Мне нужно встряхнуться. Я вообще не могу здесь находиться. Руку пронзает боль. Она громко скулит. Но нет. Это не она. Это я.

Январь, 1294

Этой ночью моя дочь умирает.

Здания, дорога, небо – все черным-черно. Очертания знакомых мест в темноте кажутся чужими. Я надела красный плащ – пламя среди ночного холода. Тьма быстро сгущается, пока я иду к дому. На улицах горят костры – цветущие розы на белом снегу. Заледеневшие перчатки намертво прилипли к ручке фонаря. Я останавливаюсь у городских ворот, искушая ночных дозорных пригрозить мне поркой за нарушение комендантского часа, но они даже не поворачиваются ко мне. Фонарь погас.

✣ ✣ ✣

В столовой и кухне пусто и темно, гуляет эхо, все слуги спят или где-то прячутся. Я выхожу в мамин сад и шагаю по тропинке к ее дереву. У кромки воды роняю мертвый фонарь. Я ни разу не спрашивала маму, теряла ли она детей до моего рождения. Возможно, у них были имена. Возможно, она пела им песни, пока они еще находились в утробе. Я ни разу не спрашивала, как ей потом удавалось жить дальше, двигаться, вообще существовать. С постоялого двора раздаются крики женщин. Мой вопль звучит как крик связанного зверя. В воздухе над рекой что-то движется, в темноте мелькают белые перья. Я тяну руку к воде. Я ищу ее. Мою дочь. Путь будет Ад или Рай, или то, что между ними, – все едино. Все – смерть.

На черном фоне плывут белые перышки.

✣ ✣ ✣

Не могу зайти в ее комнату. Я жду привычного движения постоялого двора, но, когда оно начинается, я не могу выносить ни звона оловянных тарелок, ни шепота, ни тихого шороха ботинок по устланному камышом полу. Однако колючая тишина еще хуже. Я должна остаться. Стою в саду под навесом, льет ливень. Передо мной в грязных лужах отражается черно-белое небо.

Дверь в сад распахивается, но я не смотрю, кто там ее открыл. Я и так знаю, что это он. Никто другой не осмелился бы подойти ко мне в такой день.

– Я не могу ее похоронить, – говорю я. – У нее слабая грудь. Под землей она не сможет даже вздохнуть. Давай оставим ее у реки, а если так необходимо ее закопать, то хотя бы здесь, в саду. Так она будет не одна.

Я смотрю на него и вижу лишь одну серую слезу на его нижних ресницах. Трогаю свои щеки, но они сухи.

– Ересь, – отвечает он.

Он считает, что я сошла с ума, но если потерять ребенка – безумие, то он тоже сумасшедший.

Письмо Госпоже

Моя дорогая Госпожа!

Не хочу быть невежливым и отнимать у вас время на чтение, но мне очень важно выразить вам свои соболезнования. Мы мало общались, о чем я сожалею. Я хотел сказать, что в детстве сам потерял сестру. Ей было почти три года. Нет ничего хуже, чем когда ребенок покидает тебя слишком рано. А такое – всегда слишком рано.

Скажу вам, что не представляю, насколько вы страдаете. Я не могу этого даже вообразить, но надеюсь, что вы не одна. Надеюсь, кто-то утирает ваши слезы. Надеюсь, вы верите, что она теперь в лучшем мире. Надеюсь, ваша боль однажды утихнет.

Я знаю, что вы – очень чувствительная женщина. Думаю, это делает вашу боль едва ли переносимой. Прошу вас, держитесь. Говорят, что проходящие дни и годы смягчают агонию утраты. Я не уверен, что это правда, но со временем, как мне кажется, мы привыкаем к боли.

Передайте, пожалуйста, вашему мужу и сыну, что я скорблю вместе с ними. По ребенку. Сестре. Хуже ничего быть не может. Вы все в моих мыслях.

Ричард де Валль

Июнь, 1294

По ночам мне чаще всего снится, что сад зарастает розами. Они окружают постоялый двор и

Я просыпаюсь, и во рту стоит такой привкус, будто я укусила нож. Руки мужа гладят мою шею, нежно сжимают, стискивают. Он знает, что я не хотела брать на себя это бремя и становиться ее матерью. Это предательство по отношению к ней, этот стыд просочились наружу, и даже он при всей своей черствости понял, что именно я виновата в смерти нашей дочери.

Я не сопротивляюсь его пальцам, прежде ласковым, а теперь грубым. Я лежу неподвижно, широко раскрыв глаза, глядя на его тень в свете лампы. Мне думается, что именно так и умерла моя мать – когда руки отца крепко сжались вокруг ее горла. Я думаю о Уилле, о его мертвой сестре, и отпихиваю мужа. Впиваюсь ногтями ему в лицо, отталкивая изо всей силы, и он отпускает меня, слезает. А я, задыхаясь, мечусь, пытаясь в темноте схватиться за что-нибудь, за что угодно.

Наконец я замираю, и мне кажется, что мой муж плачет.

Плач

Песнь трех матерей

Она лежит на камне; лики демонов

Ей снятся в леденящих душу снах.

Их грешный танец, поцелуи, смех

Ее к раскаянию не толкают,

Но она плачет, преклонив колени,

И страстно оставляет поцелуи

На дьявольских устах – чтобы спастись

От праведного пламени святого,

Карающего. Но ее слова

Не смогут от проклятья защитить.

Ни запертые двери, ни цветы

Рябины не спасут росток живой

Внутри ее поганого дитя.

Во сне она сжимает свой кошель,

Сокровища и зелье, но когда

Она проснется, то поймет: конец.

Она уже горит.

Август, 1294

Поздний вечер. Сад устлан травой и колючками, заглушающими остальные растения. Побеги гороха не тянутся к небу, а лежат на земле, капуста превратилась в дикие густые заросли. Я ковыряю землю пальцем ноги, прорезаю ее ногтем. По тропинке мчится Роджер, его плащ цепляется за травы, в воздухе разливается аромат майорана и розмарина.

– Алиса.

Он берет меня за руку и ведет прочь от постоялого двора, останавливаясь уже под рябиной. От него пахнет дорогой и небом. День перетекает в сумерки, но еще не темнеет. Кажется, все движется к своему концу.

– В детстве, – говорю я, – я мечтала о лесе. Теперь вообще ни о чем не мечтаю. И ее я не спрашивала о мечтах. Но ее глаза сами бы рассказали мне, если бы я смотрела в них достаточно долго. Ох, эти глаза. Если бы ты женился на мне, она бы никогда не родилась. Она бы не умерла.

Он обнимает меня. Я льну к нему, вдыхаю его тепло, прижимаюсь щекой к крепкой груди.

– Не двигайся, – прошу я.

Я кладу руку себе на живот. Он пуст, так пуст, как не бывал никогда – обвисший, рыхлый, бесполезный. За стенами сада сверкает молния. Я кожей чувствую, как она разрывает лес, раскалывает деревья, и их обломки горят.

Я стаскиваю с головы платок.

– Не надо, – говорит он очень грустным тоном.

Я расплетаю косы, расправляю волосы пальцами. Они развеваются, достают почти до колен. Он стоит, смотрит, смотрит на мои волосы, которые в наступающем мраке кажутся темными, но он должен знать, что на самом деле они рыжие. Я жду очередной вспышки молнии, которая осветила бы меня, но ее все нет, и волосы вымокли и потемнели от воды. Слишком поздно, он не увидит.

– Пожалуйста. – Не знаю, кто это произносит – он или я. Знаю только, что он не хочет меня, никогда не хотел. Я стою и смотрю, как он расплывчатой тенью уходит прочь, а я ловлю ртом воздух, будто пытаясь сделать последний вдох, и пока я пытаюсь вздохнуть, пока паника нарастает и отступает – я жива. Своей борьбой я приветствую смерть. В смерти не будет ничего – или целых два момента, которые лучше, чем ничего: моя мать; моя дочь.

✣ ✣ ✣

Ночью, на кухне, я отрезаю себе волосы мясным ножом.

Война

– У нас болят животы.

– Самовлюбленные ублюдки. Почему лорды вечно недовольны? В деньгах купаются, а нас заставляют воевать друг с другом, чтобы их мошна наполнилась до отказа.

– Мы для вас стараемся, дорогие наши крестьяне. Запомните: мы поступаем исключительно в интересах Ирландии.

– Вы что, не слышите? Мы умираем с голоду.

– Теперь еще и гэлы напали. Мы хотим просто жить, но, видимо, для наших лордов это чрезмерное пожелание.

– Нам не нравится ваш тон. Вы что, не понимаете, что каждому из вас легко найти замену?

– Мы хотели только накормить своих детей. Мы хотели только свободы. Вы не оставили нам выбора. Мы всех вас убьем. Или умрем, пытаясь это сделать.

Июль, 1295

Я могла бы и знать, что луг никогда не молчит. Нет – он полон звуков лета, стрекота кузнечиков, блеяния овец и шума реки. Я чувствую, как жжется крапива, как жалит оса, как мягко шевелятся лепестки ирисов. Я стою на берегу, окунаю в воду ивовую веточку. У ног моих покачивается наперстянка, деликатно придерживая свой яд. Надо мною в воздухе что-то движется – это бесшумно пролетающая птица бьет крылом. Пара ворон пытается сесть на ветки боярышника и с криком взмывает обратно в небо, наткнувшись на колючки.

Небо налито зноем. Я дрожу от странного и страшного предчувствия. У дороги вспыхивает свет, проносится через луг, надо мной, над рекой – и исчезает. Я слышу ветер еще до того, как он касается меня. Воздух кажется сладким и хрустким, меня резко обдает внезапным дождем. Сумка горячо бьет по ногам. Кожа зудит. Вокруг пахнет грязью. Вокруг пахнет смолой. В руке у меня – горящая ветка. Я моргаю, моргаю. Это я ее подожгла? Вдруг я перестаю ее видеть. Все становится белым, потом красным, потом черным. Я бегу, бегу, бегу – как мне кажется, в сторону реки. Принюхиваюсь, ищу воду, но ощущаю только запах горелой плоти. И я снова бегу. Я едва чувствую землю под ногами. Мощный удар холодной речной воды приходится прямо по голове, по глазам, по зубам. Я с силой тянусь вниз. Грудь как будто вот-вот лопнет, но я стараюсь не всплывать, пока шум в ушах не становится настолько непереносимым, что я выныриваю. Все

Я выныриваю. Берег будто вычерчен резкими линиями. Все черно-белое, почти без оттенков серого.

– Блядь! – Я снова пытаюсь нырнуть, но у меня не получается.

– Ну и выражения, – говорит мужской голос.

– Кто здесь?

Ко мне приближается размытая фигура. Видимо, пастух. Кто бы еще мог здесь быть. Во всяком случае, не вблизи боевых действий. Не в разгар бури.

Позади слышится раскат грома. Я чувствую, как человек хватает меня за руки и тащит. Перед глазами все еще мельтешат искры. Острые стебли травы колют пальцы, босые ноги скользят по косогору.

– Я туфли в реке потеряла, – говорю я.

– Они свалились, когда в вас ударила молния. Наверное, валяются где-то в траве, если не сгорели.

Ударила молния. В меня ударила молния.

– Вы горели, – говорит он. – Повезло, что река рядом. Повезло, что вы нырнули.

Ревет ветер, а я начинаю жутко мерзнуть. Мы долго куда-то идем. Я хватаюсь за его руку. Почему-то мне не страшно. Мысли вихрем несутся вперед. А вдруг я ослепла навсегда? Придется нанимать себе поводыря. Придется нанимать кого-то, кто по утрам будет мне читать приходно-расходную книгу. Кто согласится доверить свои деньги женщине, которая не сможет их пересчитать, потому что не видит? Я зажмуриваюсь, встряхиваю головой и открываю глаза. Белые пятна тускнеют. Все кажется уже не таким пронзительно ярким. Надежда есть.

Я крепче вцепляюсь в его ладонь. Его твердая рука задевает мою, боль пронзает плечо. Под ногами теперь – мокрые листья и хвоя. Чувствую, что иду среди деревьев. Вытягиваю руку и уже через несколько шагов натыкаюсь на кору, прижимаюсь к стволу, чувствую запах политой дождем листвы и слышу раскаты грома над Килкенни.

– Вот. – Его руки касаются моей кожи, он кладет мне на плечи что-то тяжелое. Мех щекочет шею и щеки. Это точно не дешевая пастушья бурка, но голоса всех богатых жителей Килкенни мне знакомы. А этот я не припоминаю.

– Я знаю вас, – говорю я.

– Не знаете.

Его дыхание пахнет анисом и сандаловым деревом. Как и я, он выбирает пряности дальних стран.

– Вы ищете смерти? – Я слышу улыбку в его голосе – он дразнится.

– Может, мне просто нравится жить на краю.

– Гуляете в одиночестве, когда рядом бродят гэлы – и наши солдаты, что еще хуже, если верить слухам.

Я стучу зубами, но все равно отвечаю:

– Люди мне не страшны.

Он смеется:

– Я вижу. Пойду скажу дозорному, чтобы сюда прислали ваших слуг.

– Нет. Не оставляйте меня здесь. – Я пытаюсь нащупать его руку, но не нахожу. – Отведите меня обратно.

– Вы – женщина, которая не боится мужчин, вы справитесь. И потом, вам вряд ли хочется идти в город в полусгоревшей одежде, под руку с незнакомцем. Что скажут люди?

– Не все ли равно?

Он снова смеется.

– Меня хотя бы пощадите. – Его голос отдаляется. – Мне бы хотелось поберечь собственную репутацию, – кричит он издалека. – При случае зайду к вам на постоялый двор за плащом.

Он знает, кто я.

– Не задерживайтесь, иначе я его продам.

Его смех уже слышен совсем далеко, но я от него буквально рассыпаюсь, словно удар молнии превратил меня в стекло. Теперь мир стал слишком видимым. Вот Килкенни высится вдали серой громадой, а вот его маленькая фигурка топает через канаву между лугом и дорогой. Из-под скученных облаков пробивается солнце и освещает его голову.

1295–1300

Это Уилл назвал мне его имя.

Мы бродим по рынку и выбираем фрукты, и тут я вижу, как в толпе мелькает рыжая борода.

– Это Адам ле Бланд. – Я старательно ловлю каждое слово… Адам! (что за имя!)… родом из Каллана… торговец… ростовщик… Я слежу, как шевелятся губы Адама, как его руки жестикулируют в лад словам, двигаются буйно, сильно. Рядом с ним болтается веснушчатая жена и бесчисленное количество девочек.

Он широко улыбается мне, и в этой улыбке – узнавание. Я иду домой с двумя мыслями в голове. Он помнит меня. Он хочет меня.

✣ ✣ ✣

Пять лет подряд он приезжает в Килкенни. Встает солнце – и вот он, но ни разу он не остановился на моем постоялом дворе. Ни разу он не дал мне возможности пройти мимо него по коридору и вдохнуть исходящий от него запах конюшни, пива или пота. Ни разу он не подарил мне шанса стать такой, как мужчины, которых я презираю, – зажать его в углу и шептать в его пустое ухо скабрезные или прекрасные слова. Пока, во всяком случае.

✣ ✣ ✣

Адам. Он – тот самый мужчина, по образу и подобию которого должны быть сотворены все остальные. Яркие, смеющиеся голубые или серые глаза – мне не рассмотреть, ведь я никогда не подхожу достаточно близко. Волосы такого цвета, что стоит их коснуться – и сгоришь. Широкие и округлые плечи. Сплошь мускулы. Могучий торс. Сразу видно – всю жизнь питался хорошим мясом. Ноги ставит так, будто только что спешился с лошади и еще не привык к ходьбе.

Адам. Зачинатель дочерей.

Адам.

✣ ✣ ✣

Он был сотворен из пальца самого Господа, а к запретному дереву его привела она. Но я – не она. Я выше него. Я – Лилит, тоже созданная из плоти Господней. Я известна тем, что вожу дружбу с дикими кошками и козлоголовым. Я известна тем, что высиживаю яйца и, подобно дереву, укрываю птиц в своей тени. Я была создана, чтобы охотиться на него, но он, как и я, наслаждается этой охотой. Дразнит веселым взглядом, облизывает губы, когда видит меня, трогает лоб, как будто смущается, что я на него смотрю. Он знает, что я вожделею его. Нарочно сводит меня с ума. Не представляю, что мне делать.

✣ ✣ ✣

Он – мой яд и мое лекарство. Мое смятение. Я наполняюсь мыслями о нем, и живущая во мне тяжесть уползает и прячется в какой-то темный угол.

Февраль, 1301

– Помните, – говорит священник, – человек есть прах и в прах возвратится.

У меня мышцы криком кричат. Молния все еще гуляет в моем теле, бьется о кости, как страшный колокол.

А иногда на меня внезапно накатывает беспричинный ужас. В голове раздается вопль. Нога немеет, во рту появляется вкус обожженного металла, а где-то внутри гнездится тайное желание, драгоценное белое пламя в темной пещере, страстное и приносящее боль. Мне хочется повыкалывать глаза всем этим пялящимся мужчинам, особенно ле Поэру. Я хочу больше не состоять в браке, и чтобы мой муж был мертв. Я хочу остаться одна в какой-нибудь дикой глуши.

Священник подходит к прихожанам, все покорно склоняют головы. Он окропляет меня горькой водой и покрывает мой лоб пеплом. Это напутствие: скоро пеплом станешь и ты. Скоро тебе гореть.

Рядом со мной стоит муж, глядит из-под полуопущенных век и говорит: «Алиса». Одно слово, но в его устах оно звучит странно. Ворот туники сжимается вокруг моей шеи. В горле встает огромный ком, как острый кусок льда. Грудь горит, не продохнуть. Мне кажется, что я умираю, но пытаюсь жить. Хочется кричать, но не выходит ни звука.

На ступенях ратуши

– Старый Аутлоу…

– Скукожился весь, посерел.

– Как прошлогодняя морковка.

– На ладан дышит.

– Эта жена его еще…

– Дракон, а не баба.

– Она на меня когда смотрит, я чуть не ссусь.

– Вот как только он умрет…

– …она нового в постель притащит.

– Ле Поэра, ему больше всех надо.

– Странно, что его жена до сих пор жива.

– Как и муж Кителер.

Кровать

Когда плотники доделали мое супружеское ложе, его понесли через весь город, чтобы увидели все жители Килкенни. Каркас украшен резьбой в виде дубовых листьев и цветов, но сделан из тиса, вековечного дерева-отравителя, скрывающегося под маской царя леса.

Это всего лишь кровать, но когда мне было двенадцать лет, отец объяснил мне, что именно в кроватях и делают детей; однако я также знала, что в кроватях же и избавляются от детей, когда мужская сила попросту изгоняет ребенка, еще не укоренившегося толком в материнском чреве. В кроватях, в безопасности, мы придаем форму нашим мечтам. Но кровать также может стать местом, где ребенка заставляют перестать быть ребенком.

Я знаю, что в кровати отца ночи мамы были такими же бессонными, как мои. Бессонными от потребности бежать.

Май, 1301

Этим вечером происходит то, что случается редко. Мы редко отдыхаем вместе. Мы редко поднимаемся рука об руку в нашу спальню. Мы двигаемся с преувеличенной осторожностью. Мы снимаем верхнее шерстяное платье и обувь, забираемся в постель. Ночь бела, кошка шипит, чихает, мяукает. Слышны плеск воды и запах прокисшего мяса.

Мы с мужем не спим, прислушиваясь к малейшим шевелениям друг друга. Мы слышим вопль тишины. Лежим бок о бок. Настал ведьмин час. Дом наполняется шорохами. Слуги и постояльцы просыпаются и копошатся под одеялами, пытаясь нащупать хоть чье-нибудь теплое тело.

Я раскачиваюсь туда-сюда, паникую, но прислушиваюсь к каждому его вздоху, к нему, лежащему рядом, – спит он или нет, дышит тихо, неровно, может быть, ему что-то снится. Я не могу дышать, но теперь, наконец-то, я не одинока в этом, потому что он тоже не может дышать. Я прижимаю подушку к его лицу. Как все любовники в соседних комнатах, мы хватаемся друг за друга, наши тела бьются, отчаянно цепляясь за жизнь. Пальцам больно от напряжения. Я отпускаю подушку. Его тело лежит подо мной неподвижно, мягкое и теплое. И вот я снова дышу свободно. Я легка, как бегущая по лугу девчушка.

Кладбищенские шепоты

– Она смеялась. И с утра тоже.

– Вся в отца.

– Когда его нашли слуги, у него кошка на груди лежала.

– И мурлыкала.

– Звери. Вся их семейка. Я давно говорила.

– Без гроша остался.

– В могилу все без гроша сходят.

Май, 1301

Мой муж мертв, а меня одолевает мощное чувство предательства.

Руки безвольно висят. Оказывается, в каждом пальце дремлет такая сила, которая может заставить замолчать взрослого мужчину. Я смотрю на них, тонкие, в чернильных пятнах, понимаю, что это мои пальцы, но все равно удивляюсь. Я должна ощущать груз вины. Я должна чувствовать слезы ангелов, падающие на мое лицо, но я не чувствую ничего, кроме облегчения.

Рядом Уилл, его рука тяжело покоится на моем плече, а подбородок упирается мне в макушку. Мы стоим спиной к саду, но запахи долетают до нас. Первые розы распускаются на ветру. Травы прорываются сквозь тропинки. Сад, оскорбительно живой, стоит напоминанием: он мертв. Мы смотрим на постоялый двор, над трубами которого вьется дым. Пару секунд мы отдаем ему честь, только мы.

– Я бы поступил так же, – произносит Уилл.

– Роджеру не говори.

Его смех звучит холодно и резко. Он тоже видел, как его дядя плакал на похоронах на глазах у всего Килкенни. Роджер не мог бы даже вообразить мой поступок. Никакие сплетники его не убедили бы. Он поверил бы только нашему личному признанию.

Я обнимаю Уилла, стискиваю. Теперь он мужчина, но все равно он мой. Он всегда целиком и полностью был моим. Я глубоко вдыхаю и смеюсь.

Июнь, 1301

Я одна. Уилл покинул меня. Переехал в старый дом своего отца. Все эти годы я только и мечтала, чтобы он вырос целым и невредимым, а теперь он вырвался на свободу, и больше всего на свете я хочу вернуть его, превратить обратно в маленького мальчика, но мы оба уже повзрослели. Он вступил в свою собственную жизнь.

Стою в коридоре постоялого двора и понимаю, что все здесь меня переживет – эта лестница, каждый табурет и ночной горшок, даже этот пыльный воздух; но там, за дверью столовой, маняще и тепло сияет свет. Я буду наполнять это место жизнью до самого конца.

Шумный прием в самом разгаре; я наблюдаю за женой Адама ле Бланда. Она бледна и простовата, но миловидна. У нее розовый лоб, на котором по последней моде высоко выщипаны волосы. Лицо утопает в тщательно накрахмаленном чепце. Никогда бы не подумала, что такая миниатюрная и хрупкая женщина может родить такое количество детей – и уже снова округлиться в ожидании следующего.

Тут его взгляд наконец останавливается на мне, и мы оба улыбаемся. Улыбаемся. Улыбаемся, потому что знаем, что вожделеем друг друга, но также знаем, что это непозволительно, и от того расплываемся в широчайших улыбках до боли в щеках. Наверняка половина присутствующих заметила этот накал между нами, но мне все равно. Я выпила слишком много вина. Я жажду подобраться к нему поближе, уволочь из залы и там, в тени коридора, где гости нас не видят, но находятся достаточно близко, чтобы я трепетала от страха быть застуканной, прижаться губами к его груди.

– Я вынужден вас покинуть, – раздается у меня за спиной. Я оборачиваюсь – за мной стоит де Валль. Милый, нежный де Валль. – Спасибо за прекрасный вечер. – Его руки судорожно сжимают перчатки, глаза опущены.

– Не задержитесь ли еще ненадолго? – спрашиваю я. – Мне так и не удалось поговорить с вами.

Он смотрит на меня, как будто изучая, и я, кажется, краснею – а может, в комнате просто слишком жарко.

– Здесь хватает людей и поважнее меня, занимайтесь ими. Желаю вам доброй ночи.

Он отводит руку, кланяется и уходит. Взгляд его серых глаз печален, и, когда он скрывается из виду, я остаюсь одна посреди столовой, с пустотой в груди.

– Жена де Валля умерла три года назад. – Уилл дерзко ухмыляется. – Только подумай о его богатстве, землях. Титул, опять же.

– Он тихоня.

– И вовсе не похож на отца.

– Я не выдержу тихоню.

– Де Валль не тихоня. Он…

– Ты слышал, как пел Адам ле Бланд? Такой сильный и звучный голос.

– Да, он такой. Идем-ка со мной.

– Нет. – Я оглядываю комнату, но Адама не нахожу. Он ушел без единого слова и даже взгляда.

– Я не нужна тебе, правда? – спрашиваю я.

– Еще как нужна, – отвечает он.

Уилл берет меня под руку и ведет сквозь редеющую толпу, прочь из залы и вверх по лестнице.

Я как будто успеваю только моргнуть, как мы оказываемся в моей спальне. Он откидывает одеяла, снимает с меня туфли и укладывает в постель. В полумраке я смотрю на своего мальчика, который уже и не мальчик вовсе. Он целует меня в лоб и тихо выходит из комнаты, оставляя наедине с тяжестью невыплаканных слез.

✣ ✣ ✣

Адам ле Бланд стоит достаточно далеко от стола, за которым я сижу, так что мне удается рассмотреть его целиком: густую рыжую бороду, улыбку, округлые мышцы ног под фиолетовой туникой. В этой его редкой неподвижности я вижу хорошее расположение духа, кураж, все это буквально вибрирует у него под кожей, готовясь выплеснуться в любой момент – что и происходит: он вбегает в контору, оставив дверь нараспашку.

Я фыркаю, как будто слегка заскучала, а он с ухмылкой осматривает комнату. У меня голова раскалывается после вчерашних возлияний, но спала я долго и без сновидений. Какое же это облегчение – освободиться от всех образов и чувств, погрузиться в ничто, пусть даже ненадолго. А сейчас я смотрю на него, и он, такой материальный, такой сильный, спешит сюда наполнить меня. На его губах темные пятна от вина. Он трет щеку ладонью, будто смущаясь. Рассматривает гобелен и рысь на нем – с желтыми глазами, с окровавленной мордой. Без единого слова он делает шаг назад, как бы собираясь уйти, и вот я уже бегу к двери, опережая его, захлопываю и прижимаюсь к ней спиной.

Он близко, так близко, он опускается на колени, его рука проскальзывает под подол моей туники. Он очень уж поспешно стаскивает с меня туфлю, берет ногу обеими руками. Его кожа на моей коже, он гладит большим пальцем мою пятку, указательным проводит линию от лодыжки вниз, вниз к мизинцу. Потом его пальцы медленно поднимаются вверх по моей икре. Рука добирается до колена, мягко обводит его, нежно поглаживает с внутренней стороны. У меня перехватывает дыхание, когда его пальцы отпускают и поднимаются выше. Я обхватываю его плечи и сползаю куда-то вниз, вся мокрая, но тут кто-то стучит в дверь, и он убирает руку. Он встает, чуть отодвигая меня в сторону, потом открывает дверь, и на меня обрушивается гомон женских голосов.

Он выходит в коридор, я безуспешно вожусь с туфлей, потом оставляю ее и бросаюсь наружу, к галдящим девушкам. Следую за ними на улицу. В запряженную повозку забирается целая стайка сестер в ярких накидках. Адам усаживается рядом со своей бледной женой и, улыбаясь, машет мне. Я вижу, как он обнимает ее за плечи, гладит выпирающий живот и что-то шепчет ей на ухо. Она смеется. Меня она не видит, зато я вижу, как их повозка уезжает вниз по улице.

Контора

Придите ко мне, все нуждающиеся в звонкой монете. Я готова, я жду вас в полном одиночестве. Отыщите меня в этом каменном мешке. Смех еще не утих, но небо над головой уже исчезло – остались лишь доски, вытесанные из деревьев, которые когда-то были лесом.

Придите. Я здесь одна, а застенки так плотно набиты монетами, что звуки города сюда не проникают. Зимой здесь зябко, летом жарко. Кресла жесткие, несмотря на подушки. На дне очага лежит зола, лампы источают копоть, окутывающую головы всех входящих.

Здесь легко забыть о проделанном пути. Здесь не с кем поговорить. Некому взять за руку, чтобы вместе погрузиться в тень.

Вести из Каллана

– Остался один с четырьмя дочерями.

– Кошмар какой.

– Бабье царство.

– А кто умер?

– Ай, госпожа Аутлоу, вы меня напугали.

– Я спрашиваю, кто умер.

– И сколько вы за это заплатите?

– …Благодарю покорно. Даметта скончалась. Жена ле Бланда.

– Ребеночек ее убил.

– Разорвал.

– Считай, на части.

– А что с ребенком?

– Тоже помер.

– Ишь ты, как быстро убежала эта Кителер.

– Давай сюда монету.

– Кителер, кажись, хочет еще детишек.

– Куда ей? Сорок скоро стукнет.

– Да-да. У нее уже все там пересохло.

Июль, 1301

Пусть даже я тянулась бы к небу, пыталась бы достичь рая, этот город все равно крепко держит меня в своей грязи. Я стою перед прекрасным домом в Каллане. Я

– Ты вдовец, – говорю я.

– Да ты что? – Его волосы всклокочены, как собачья шерсть. Он смеется, прижимаясь носом к моему лбу.

– Я к тебе весь день ехала, – сообщаю я.

Одеяло на его кровати шевелится, словно одержимое привидением, оттуда выглядывает белобрысая женская голова. Девица трет глаза.

– Служанка, значит, – говорю я.

Он кивает, ухмыляется:

– Кителер, ты вытащила мужчину из постели.

– Жду тебя внизу.

✣ ✣ ✣

Стены зала увешаны гобеленами. Самый большой, вышитый на льняном полотне, изображает цветущий летний сад. Видимо, это ее работа. Даметты. Бледные нити скоро выгорят до белизны, и цветы на расстоянии станут почти неотличимы один от другого. Я выхожу во двор, велю слуге принести мне вина. Возвратившись, греюсь у большого камина в центре зала. На всех скамьях лежат цветные подушки. Должно быть, он сам их выбирал, потому что его покойная жена вряд ли обладала тонким вкусом.

В комнату входит девушка лет пятнадцати, ее руки сурово скрещены на груди, а бледные губы сжаты в тонкую линию. Как будто вместо рта – шрам. Ее лоб, как и у матери, высокий и розовый после выщипывания волос. По заветам моды, бровей у нее тоже нет. Я пока не озаботилась подобными ухищрениями. Брови у меня и так всю жизнь бледные, и за свои сорок лет я уже насмотрелась на разные модные веяния, чтобы понять, что переделка внешности того не стоит – через несколько лет волосы, возможно, придется отращивать заново, но они могут попросту перестать расти.

– Сожалею о кончине вашей матери, – говорю я.

– Правда? – Кожа вокруг ее глаз опухла и посерела.

– Нет, – отвечаю я. – Вероятно, особого сожаления я не испытываю. Видите ли, мы с ней не были знакомы, но я думаю, что для вас и ваших сестер это тяжелая утрата. Вот об этом я действительно сожалею.

– Это утрата и для отца!

– Несомненно.

– Она была такой, какой и должна быть жена и мать.

– Это какой же?

– Бескорыстной и богобоязненной, – говорит она с чрезмерным для ее возраста напором взрослого человека, причем мужчины. Мне даже нравится эта ее уверенность.

– Вы такая же, полагаю, – отвечаю я.

Она качает головой:

– Нет. Нет, я не такая. Вечно злюсь на мужа. Я не такая, какой бы следовало быть.

– По крайней мере, вы честны, – говорю я. – Однако, если вы всегда будете настолько открыты, люди могут воспользоваться этим. Скажите, все ваши сестры уже замужем?

Она хмурится, взгляд блуждает по моему лицу, прикидывая, насколько я опасна. Я представляю угрозу для всех молодых женщин – как богатая вдова. Я лучше любой девушки.

– Младшая – нет, – отвечает она. – Ей всего двенадцать.

Рядом с ней вдруг появляется Адам, похлопывает ее по руке, но она отталкивает его.

– Ты уже знакома с Алисой Кителер, – говорит он.

– Не говори глупостей, папа, – отвечает она. – Ее фамилия – Аутлоу.

Она выходит из комнаты, но мне кажется, что не дальше коридора.

– Итак? – Он с улыбкой склоняет голову набок.

– Может, поженимся? – спрашиваю я.

Он хохочет:

– Господь всемогущий, ты прекрасна.

Я подхожу к самому большому гобелену, подцепляю нитку, торчащую из вышитого синего василька, символа красоты, эмблемы печали. Я тяну за эту нить, пока на ткани не остаются лишь дырочки от иглы, и комкаю ее в кулаке. Оборачиваюсь – и вижу, что он стоит на коленях.

– Не смей говорить со мной словами других мужчин, – велю я.

– А они ведь так и поступают, да? – отзывается он. – Умоляют, унижаются, выпрашивают и плачут. – Он встает на ноги. – Я же буду требовать. Ты станешь моей женой.

– Я все это уже проходила, – говорю я. – Тебе придется постараться.

Он раскатисто смеется, снова падает на колени и медленно заваливается навзничь прямо на пол. Он смотрит на меня, голубые глаза блестят, а я запираю дверь.

Я встаю над ним, сбрасываю туфлю и ставлю ногу ему на грудь. Он медленно касается голой кожи, и тут в дверь кто-то скребется. Он вскакивает и распахивает ее.

– Что? – рычит он.

Но за дверью никого. Просто служанка принесла вино; он выхватывает его и захлопывает дверь у нее перед носом. Потом, сияя, поворачивается ко мне.

– Должен признаться, этим утром я основательно утомился, – сообщает он. – Я могу доставить удовольствие тебе, но себе пока нет.

Я закладываю руки за спину, выпячиваю грудь.

– У нас на это есть вся жизнь.

Он подскакивает, хватает меня за предплечья.

– Моя ослепительная женщина.

Мое сердце колотится о ребра. Он поднимает мои руки к своей шее. Должно быть, чувствует, как я дрожу. Теперь я в его власти, но все равно говорю:

– Ты будешь делать то, что я скажу.

– С удовольствием.

Ле Бланд

Июль, 1301

Близится закат. Овцы пьют из ручья, ветер треплет цветы дикой розы, а впереди виден лес, пышный и зеленый; он зовет меня. Я велю слугам отвести повозку и разгрузить ее на постоялом дворе. Разворачиваю лошадь к деревьям, и мой новый муж, как ни странно, послушно следует за мной. Стражники скоро закроют ворота Килкенни, мы останемся снаружи, но меня не беспокоит, что придется провести ночь под открытым небом. Мы согреем друг друга.

Я соскальзываю с лошади, привязываю поводья к ветке и бегу в лес, не оглядываясь. Перепрыгиваю через папоротники и корни, петляю между кустов и камней. Я слышу, как он топает позади, оборачиваюсь и бросаюсь в его объятия. Поймала. Наконец-то. Мы падаем на покрытую мхом землю. На моем языке – его соленый пот, в моих ноздрях – густой дух лесной почвы. Он стремительно входит в меня, я почти сразу же сотрясаю воздух криком, заставляя птиц срываться с ветвей. Он рычит, перекатывается со мной на спину, закрывает глаза. Как я легко расправилась с ним.

Смотрю

Он лежит подо мной, улыбается, трет глаза, как будто собираясь спать, искушая меня прилечь и забыться сном в его объятиях. Но я не готова отдыхать. Я хочу добавки.

– Женщина, – говорит он. – Я не деревянный. Мне нужно передохнуть, прежде чем продолжать.

Я слезаю с него, кожу еще покалывает от возбуждения, отхожу на несколько шагов. Вдалеке, за деревьями, виднеются серые очертания Килкенни.

– Ты такая неистовая, – говорит он. – Не знай я, как оно на самом деле, то решил бы, что ты никогда в жизни не трахалась. Аутлоу хоть на что-то годился?

– Мало на что, – отвечаю я, все еще глядя на город.

– Ну и дурак. Зря ты на него время потратила.

– Дай мне обещание, – говорю я, оборачиваясь к нему.

Его руки заложены за голову, губы лениво расслаблены.

– Дай мне слово, что это между нами не изменится, – говорю я. – Дай слово, что будешь верен мне, несмотря ни на что.

– Ты сомневаешься в моей верности, киса? – Он тянется к моей лодыжке, но я отхожу.

– Мне не важно, чем ты занят за пределами моей постели, – продолжаю я. – Но ты должен быть верен мне и моему сыну, и нашему дому. Сильнее, чем собственному.

Он с усилием садится, сурово смотрит на меня.

– Клянись, – требую я.

Он бьет кулаком по земле и встает.

– Клянусь, моя маленькая женушка. – Он снова тянется ко мне, но я отступаю.

– Жизнью своих дочерей, – говорю я.

– Я уже твой. – Он сжимает в кулаке край моей накидки. – А ты – моя.

Я выдергиваю ткань из его хватки.

– Поклянись своими девочками.

Он хмурится, смотрит на меня в упор.

– Разрази тебя Господь, Алиса. Все девочки замужем, кроме одной. А остальные будут кормить ее до совершеннолетия. Тебе нечего опасаться с их стороны. Я принадлежу тебе.

– И Уиллу.

– Да. И сыну твоему тоже. Можно мне теперь вознаграждение?

Я целую его в губы, и он кусает меня. Он зол, но именно этой искры мне и не хватало. Вот какого мужчину я хотела.

В угасающем свете мы въезжаем в ворота Килкенни. Над стенами торчат на пиках гниющие головы воров и убийц. Мой рот наполняется острым вкусом крови.

Из Каллана в Килкенни

– Тело Аутлоу еще даже не остыло.

– Ле Бланд. Что ж, он следующий.

– Так и он руку приложил.

– Нет, она сама. Так только женщина могла.

– Суд все выслушает и решит, чья правда.

Май, 1302

– Нас обвиняют в убийстве.

Адам сидит в кресле, придвинутом вплотную к столу Роджера, и у него дрожат колени. Комната завалена одеялами и подушками, пол покрыт множеством ковров, пестрых, как летние луга. Для еды такое место не годится. Вероятно, человек вроде Роджера, влиятельный тамплиер, может себе позволить каждую весну менять ковры после того, как всю зиму в них втаптывали объедки. Я бы тоже могла – если бы хотела, – но несмотря на достаток, мне пока хватает ума застилать пол камышом, если на столе стоит еда.

– Ты должен успокоиться, – говорит Роджер Адаму.

– Я не могу успокоиться, – отвечает мой муж.

– А я вообще не прошу его быть спокойным, – вмешиваюсь я.

– Ты бы на моем месте успокоился? – спрашивает Адам.

Роджер откладывает перо.

– Этот вопрос нужно решить.

– Я твоего брата едва знал, – говорит Адам. – Как я мог его убить? Я, конечно, той ночью был в городе, но точно не у Алисы на постое. И в спальню я бы к ней не пошел. Между нами ничего не было в то время. Ничего, что подтолкнуло бы к действию. Мы были знакомы, но его собственность я и пальцем не трогал. Да меня же всего трясет!

Супруга Роджера, юная, розовощекая, стоит у стены, как украшение, и притворяется глухой, но по напряженному взгляду ее темных глаз я вижу, что она ловит каждое слово. Мне следовало бы подружиться с ней, увести в священный полумрак своей конторы, накормить ее там пирожными и выведать все, что она когда-либо слышала в этой комнате, но даже спустя столько лет я все равно не могу полюбить жену Роджера.

Он всматривается в меня острым взглядом карих глаз. Я смотрю на него в ответ, пытаясь выровнять дыхание. Уверена, он все еще доверяет мне. И если бы он решил, что я его предала, эти огромные темные глаза не смогли бы ничего скрыть.

Адам берет с тарелки наполовину недоеденный кусок пирога, жадно откусывает.

– В убийстве! Нас! – Крошки сыпятся на ковры Роджера.

– Уильям был бы в ужасе, – говорит Роджер, – если бы узнал, как пятнают его собственное имя, его жены и его сына.

– Мои люди не смогли разузнать, кто именно нас обвинил, – сообщаю я.

– Но ты кого-то подозреваешь. – Роджер выпрямляет спину. – Говори, кого.

Все дочери Адама выпрашивают у него деньги, советы, изо дня в день требуют его внимания. Они твердят, что мне нужно только его богатство, а он со смешком отвечает: «Она всего лишь человек». Эти девушки вечно куда-то ускользают, избегают меня, но я неизменно стою у них на пути, жду, улыбаюсь им, говорю, что они прекрасно выглядят, и чаще всего они стыдливо краснеют в ответ.

– Моих падчериц.

Адам разжимает пальцы, пирог падает и разваливается.

– Они бы ни за что.

Я опускаюсь перед ним на колени.

– Сам подумай, любимый. Они меня презирают. А если нас признают виновными, они унаследуют все состояние. Это само по себе уже достаточный повод. Они на что угодно пойдут, чтобы лишить наследства и нашего бедного Уилла. Ты должен изменить завещание. Вычеркни их.

– Нет.

– Они только и ждут, когда меня, а заодно и тебя, дорогой, повесят.

– Совершенно не важно, кто это сделал, – встает из-за стола Роджер. – Мы знаем, что мой брат был уже стар, и он умер во сне. Врач это подтвердил. Я попрошу его свидетельствовать в вашу пользу.

– Я заплачу любую требуемую сумму, – говорю я. – Но не более.

– Понял.

Адам хлопает по столу, рассыпая остатки пирога:

– Мы невиновны. Мы не должны ни гроша.

– Закон так не работает, ле Бланд, – говорит Роджер.

Адам роняет голову на руки. Он плачет, и я от потрясения не могу даже пошевелиться и утешить его. Это жена Роджера похлопывает его по плечу и обещает, что все будет хорошо, что ее супруг со всем разберется. Она выводит Адама в коридор, обещая напоить хорошим пивом.

– Нам вообще не нужно идти в суд, – говорю я, прохаживаясь по комнате и глядя в пол. – Присяжных подкупать – дорого,

– Алиса?

– Я только предполагаю, что это кто-то из его дочерей, а если я права, то дело сразу закроют, потому что они свидетельствовать не могут. Все они находились в Каллане, когда Уильям умер.

– Алиса!

– Что?

– Я все правильно понимаю?

Я останавливаюсь.

– Ты о чем?

Пару секунд он молчит, рассматривая кусок сокрушенного Адамом пирога. Наконец он поднимает на меня взгляд.

– Это ты отправила донос шерифу?

Я сажусь.

– Что меня выдало?

Роджер смеется, но смех холодный и печальный.

– Ты просто хочешь, чтобы Адам вычеркнул дочерей из завещания.

Теперь смеюсь я, но получается слишком громко.

– Ты меня раскрыл.

– А ты не умеешь хранить от меня секреты, – говорит он.

Мы молчим, предаваясь сумрачным воспоминаниям. Я выныриваю из них, только когда Роджер хватает меня за руку.

– Считай, что все обвинения сняты, а его богатство принадлежит Уиллу.

Я сжимаю его пальцы.

– Ты настоящий друг.

– А то я сам не знаю. Однажды ты меня погубишь.

✣ ✣ ✣

Верхушки деревьев дрожат, на траву падает белый луч света. За моей спиной, в лесной чаще, не слышно ни звука – кроме зова кукушки. Она – вестник любви и лета. Она – птица лжи и прелюбодеяния. Она обманом заставляет других растить ее детей. Она проворна и умна. Она велит мне возвращаться домой и пробуждаться.

Я просыпаюсь с осознанием, что мне удалось спасти свою жизнь. Ловушка, которую я подстроила самой себе, оказалась несколько сложнее, чем я предполагала, но Роджер, как я и уповала, справился. Мне просто нужно было, чтобы он переговорил с шерифом. Дело закрыли, затрат я особых не понесла, а сплетники вскоре занялись другими скандалами. Теперь Адам боится своих дочерей и запретил им навещать нас – младшей, которую даже я не могла бы обвинить в доносе, тоже – но я точно знаю, что он пока не вызывал писаря, чтобы изменить завещание. Он стал много пить, а временами, по вечерам, после избытка вина и баек, в его глазах стоят злые слезы. Он огорчен поведением своих девочек, но, боюсь, еще сильнее огорчен моим.

– Адам?

Он дремлет рядом, его ресницы сладко трепещут.

– Адам.

– М-м-м?

– Нельзя оставлять им наследство.

– Алиса, – стонет он. – Рано об этом.

– Мы выпутались, но в следующий раз все может обернуться против нас. Все твое имущество, твои деньги должны остаться Уиллу… и мне.

– Как скажешь.

Я забираюсь рукой под его тунику – он еще мягкий, но отвечает на мое касание. Он рычит. Я смеюсь и взбираюсь на него.

Места, где я предавалась блуду с мужем:

✣ Перед рассветом, прямо на полу моей конторы, с открытой дверью.

✣ При свете дня, у стены сада, наполовину в тени яблони: быстро, но сладко.

✣ На заднем сиденье повозки под открытым небом по пути в Каллан. Мы тогда заплатили вознице за молчание, но он все равно разболтал в таверне, а спустя неделю об этом трепался весь Килкенни.

✣ Во дворе собора Святой Марии, вскоре после наступления комендантского часа, где нас мог застукать ночной дозорный: страшный грех, но тем волнительнее.

✣ Дважды в комнате для гостей, вместе с гостями: дивная пара, особенно дама; молодой монах был очень уж энергичен и для нас определенно слишком молод.

✣ Во всех вышеупомянутых местах мы принимаем такие позы, которые священники считают наиболее греховными: я, женщина, сверху, или же совсем нечестиво, как животные – когда он входит в меня сзади.

Май, 1303

Я – переполненное пристанище чувств, но в моих страстях нет ничего нового. В один момент я сама радость, в следующий – отчаяние, а к вечеру впадаю в вялое безразличие. Я никогда не стою на месте, меня никогда не занимает только одно переживание – обычно они или накатывают все сразу, или их вообще нет. Все из-за Адама. Ночью мы встречаемся в темноте, тянем друг к другу руки. У меня всегда была упругая кожа, синяки на ней не появлялись, но сейчас, когда моюсь, я замечаю на себе свежие позеленевшие следы пальцев или старые серые отметины. Мы пятнаем мою кожу своей яростной страстью, но мне в целом плевать, несмотря на боль.

При свете дня, когда мы живем не телом, а разумом, мы собираем монеты, ох как мы хорошо их собираем; мы – два дракона, готовые изрыгать огонь на любого, кто попытается отнять их у нас. Иногда я замечаю, как он смотрит на меня голодным волчьим взглядом, и знаю, что такой же взгляд читается на моем лице, как в зеркале.

Мы сидим в конторе – я за столом, считаю утреннюю выручку, он откинулся на скамье, потягивает пиво.

– Давай пообещаем, – вдруг говорит он, – что умрем только в глубокой старости, одновременно, в одной постели.

– Я вообще не собираюсь умирать, – отвечаю я. – Но буду держать тебя за руку, когда ты вознамеришься.

Он вскакивает, проливая пиво на камышовый настил. Залпом допивает, швыряет кружку, она падает на подушку. Он порывисто обходит стол и хватает меня за руки, заставляя встать, и притягивает меня к себе, прижимает. Его язык скользит к моему уху. Меня пробирает дрожь. Дверь закрыта, но не заперта. В любой момент может зайти посетитель или слуга, и это только распаляет меня. Он прижимает ладонь к мягкой плоти между моих ног, и я радуюсь, что на мне только тонкая шелковая туника. Он гладит меня – быстро, даже слишком быстро – и я трепещу, я задыхаюсь. Потом он толкает меня, и я встаю на колени под столом. Я задираю его тунику, развязываю бриджи – он уже тверд. Я дразню его касаниями языка, но он бранится, и я приступаю к делу. Совсем скоро я сплевываю его семя на пол – слуга потом уберет. Он стал мягким и податливым там, где только что был твердым и жестким. Но я хочу продолжения. Кожу покалывает, это ощущение пробирается внутрь моего тела, выедает дыры в костях. Вжимаюсь губами в его рот, он тихо стонет. Я приподнимаю подол своей туники, чтобы он видел меня всю, и он смеется, глядя, как я себя трогаю. У меня гудит

– Иногда я думаю, что мне самое место в Аду, – говорю я.

Он касается губами моего уха.

– Я бы составил тебе компанию.

– Рай кажется ужасно чистеньким и скучным.

Он вздыхает и смотрит на стропила, к которым я подвесила для свежести луговые травы.

– Ад, – продолжаю я, – похож на нашу нынешнюю жизнь на земле. Грязь, беспорядок и очень много боли, но удовольствий хватает. О чем бы мы стали шутить в Раю?

– Я знаю приличную шутку.

– Рассказывай.

Он морщит лоб, потирает щеку ладонью.

– Что змей сказал Еве, когда они встретились в таверне после грехопадения?

– Догадываюсь.

– Конечно догадываешься. Давай-ка я снова вас познакомлю.

Март, 1305

Вся знать Килкенни взбеленилась: стоят, облизываются, принюхиваются, вылавливая в воздухе собора волнующие нотки духоˆв. Завтра закончится Великий пост. Все планируют свои первые мясные трапезы. Я заказала четырех поросят в меду и связку фазанов.

Пальцы Адама скользят по моему бедру, я шлепаю его по руке. Это уж слишком. У меня все-таки есть репутация. По мнению наших священников, одного раза в неделю вполне достаточно; когда у женщины кровотечения – тоже нельзя (хотя мои стали настолько нерегулярными, что в этом смысле я грешу реже); само собой разумеется, что прелюбодеяние – смертный грех (о чем нам напоминают на каждой воскресной проповеди); а уж за совокупление во время Великого поста придется откупаться мешком монет и множеством молитв. Сомневаюсь, что хотя бы половина рыцарей, собравшихся под крышей собора Святого Кеннета, следуют этим правилам; я-то их и сама не соблюдала, однако все вокруг искрит яростным голодом, и мне ясно, что воздержания было предостаточно.

Епископ в просторной шелковой сутане весь извивается, как горностай в капкане, знающий, что скоро его пустят на меховой кошель.

– Телесные наслаждения, – говорит он, и его голос эхом доносится со всех сторон сразу, – быстротечны. Но последующий за ним карающий огонь будет пылать вечно.

Он думает о мальчике, который живет вместе с ним, ест с руки сладкие фрукты, а взамен устраивает порку голому епископу Оссори. Он думает, что я об этом знаю и потому он должен мне звонкую монету. Он думает, как бы ему вывернуться из-под моего ногтя, которым я могу его прижать. Но у меня есть добыча и получше. В прошлом месяце я поймала в капкан самого жадного волка Англии. Король Эдуард должен мне пятьсот фунтов стерлингов. От этого мы с Адамом веселились, как дети.

– Ах ты самка, – шепчет Адам.

От него пахнет пирогом с угрем, соломой и горелым жиром. Он тихонько рычит. Он еще не отошел от случившегося на рассвете. Я проснулась оттого, что на меня что-то давило. С тех пор, как его дочери обвинили – точнее, я обвинила – нас, он стал груб со мной, иногда резко входя, когда я еще не готова, дважды у меня даже шла кровь, а иногда не обращал внимания, что я кричу от боли, делая вид, будто принял эти вопли за стоны наслаждения; причем он начинает, когда я еще сплю. Он не рискует вести себя так жестко, когда я бодрствую и смотрю ему в глаза. Сегодня же утром я проснулась и обнаружила, что он прижимается ко мне. Не успела я потребовать, чтобы он немедленно с меня слез, как дверь нашей спальни распахнулась. Пришла служанка. Она ахнула, хихикнула и выбежала из комнаты, но я потребовала, чтобы она вернулась и помогла мне одеться. Я выбралась из-под него, бросив одного, злого и возбужденного. Теперь его рука гладит мою спину. Я снова ее стряхиваю.

Впереди меня сидит на скамье Ричард де Валль, я вижу его седую голову. Он странный. Я не знаю, что он делает тут, в Килкенни, вдали от своих тучных пастбищ, вдали от детей. Возможно, он бежит от мертвой жены. У всех, кто живет долгую жизнь, есть тени за спиной. Однако он спокоен, несмотря на свою утрату. Он – сама сдержанность, в которую и мне бы хотелось погрузиться.

Моей шеи касается чей-то палец. Адам? Но нет – он наклонился к Уиллу и что-то шепчет ему прямо в ухо. Я оборачиваюсь и встречаю самодовольный взгляд Джона ле Поэра. Видимо, проскользнул и специально уселся за нами прямо перед началом службы. Он откинулся на спинку скамьи, вид угрожающий. Руки его бледны, безволосы; они лежат на коленях и кажутся скользкими на ощупь. Сидит и потирает губу пальцем – видимо, тем, которым касался моей шеи. Улыбается. Для мужчины, разменявшего пятый десяток, он выглядит даже привлекательнее, чем когда мы только познакомились, и мне, как и при первой встрече, хочется от него сбежать, но также хочется схватить его за руку и увести за собой. Мы таращимся друг на друга, пока священник не умолкает, а Адам не касается моей руки. Я не отталкиваю мужа. Оборачиваюсь к нему. Он прощен – за то, что случилось утром. Он прощен – за то, что думает, будто повелевает мною. Громким шепотом я сообщаю ему на ухо, чем мы займемся этой ночью.

Иллюстрированная рукопись Изображение

Цена: неизвестна

Мужчина и его жена идут к реке по садовой дорожке. Вокруг них – дикие маки и васильки. Судя по богатому наряду – он или тамплиер, или банкир, или даже заместитель судьи либо канцлера Ирландии. Женщина одета проще, и по тому, как мужчина к ней склоняется, ясно, что это он пришел к ней за советом, именно к ней, а не к товарищам или друзьям детства, которые знают его лучше всех прочих.

Этим двоим явно легко друг с другом. Они кажутся чуть ли не единым целым, их головы склонены – то ли смеются, то ли плачут, – и эти люди совершенно точно делятся чем-то глубинным, своими душами. Они – образец безмятежности и доверия.

Но в эту идиллию, в самом низу иллюстрации, тревожно вторгается голова наблюдателя – богатой женщины в чепце.

Сентябрь, 1306

Дверь нашей спальни полуоткрыта. На приставном столике в солнечных лучах одиноко стоит чаша с лилиями. Срываю с головы шелковый платок. Я надела его для Адама, но за весь день мы так и не увиделись. Он редко бывает нужен мне в течение дня, но

Наверняка он скоро придет. Я отправила двоих слуг искать его. Я жду, едва дыша. Потом оборачиваюсь и замечаю, что в спальне я не одна. На ковре стоит и шипит кот. У него массивная, слишком большая для такого мускулистого тела, голова, а нижняя губа распухла после драки. Я топаю по полу, но кот не убегает. Он ищет то ли рыбью голову, то ли разгоряченную самку, в которую сможет воткнуть свой колючий шип. Я запрыгиваю на кровать. На мне только нижняя рубаха, и ноги голые. Одна кошачья царапина может загноиться, воспалиться и убить меня. Нельзя рисковать и приближаться к его когтям. Этот кот не стоит моей жизни.

Он медленно обходит всю комнату, принюхивается и забирается под кровать. Что-то ищет. Все дело в моем кровотечении. Его привел сюда мой запах, похожий на тот, который появляется, если потереть монету о монету.

Я жду, когда он снова покажется и уйдет отсюда. Так долго жду, что ноги начинают болеть. Я не осмеливаюсь позвать слугу, потому что на зов может заглянуть кто-то из постояльцев и увидеть меня раздетой. Я не шевелюсь, надеясь, что не понравлюсь коту, что он отправится искать более мясистую жертву. Он выскальзывает из-под кровати, но не выходит из комнаты, а снова принимается расхаживать туда-сюда. Такой мускулистый кот, такой сверкающий огненный мех. Туда-обратно, туда-обратно – он ходит и ходит, даже не останавливаясь, чтобы зализать раны. Я встала на четвереньки, изготовилась. Буду драться, если придется. Кот приближается к кровати. Мой рот переполняется слюной, я плюю в кота. Слюна попадает прямо в широкую морду, он отскакивает и выбегает из спальни.

Я радостно вскрикиваю и захлопываю дверь, потом бросаюсь к деревянному сундуку и вынимаю одежду на завтра – проветрить. Сосредоточиваюсь, чтобы руки не дрожали, вдумчиво расправляю ткани. Лен. Шелк. Шерсть. Смеюсь. Господи, кот. Просто кот – но сердце до сих пор выскакивает из груди. Складываю все рубахи и туники и убираю их обратно в сундук.

✣ ✣ ✣

Я всю ночь не спала, прохаживаясь по освещенной лампами спальне. В груди все занемело, зато ноги полны энергии. Им бы куда-то бежать, но я сдерживаюсь. Адам сидит с непокрытой головой и тычет пальцем в плавающие в чаше лилии. Он поворачивается ко мне – кулак сжат, в глазах стоят слезы, и до меня внезапно доходит. Он знает, что я делала в сумраке этой комнаты. Возможно, он понял это за все прошлые ночи – по моим острым ногтям и зубам. Возможно, поэтому он сделал мне больно. Хотя нет, вряд ли он все понял раньше. Видимо, кто-то ему сказал.

Он убирает руку от чаши, с пальцев капает. Ночи напролет он пил с Уиллом. По вечерам я присоединялась к ним, но они потом уходили в таверну или на петушиные бои. Я же предпочитала спать. Мне не хотелось порочить свою репутацию, составляя им компанию. Однако Уилл бы ни за что не разболтал мою тайну – разве что ради отцовской любви.

Я слышу звон, но для колоколов еще слишком рано. Вот бы я могла добежать до собора, заставить звонарей отменить уже прозвучавший набат, вернуть нас во вчерашний день. Я то ли улыбаюсь ему, то ли ухмыляюсь. Он такой рыжий, прямо красный. Красные волосы, красный рот, красное сердце. Мне так хочется взять его сердце, прежнее, вчерашнее сердце, вырезать его и навсегда спрятать в сундук у изножья кровати, чтобы сохранить нас навеки такими, как мы были: его – в блаженном неведении, себя – женой, которая почти приручила мужа.

Я шагаю к нему, но он отталкивает меня, наклоняется над сундуком и вытаскивает оттуда тунику за туникой, швыряя их за спину, словно потрошит тушу. Я, спотыкаясь, подхожу к нему, заталкиваю туники обратно, но он продолжает выбрасывать их – желтые, красные, синие.

– Ха! – вскрикивает он и бросается вперед.

Его кулак сжат, я прыгаю, пытаясь дотянуться и разжать его пальцы.

– Это мамино.

Он толкает меня на пол. Дверь содрогается. На постоялом дворе тишь, но ведь сейчас ночь. По ночам всегда тихо.

– Это я пила! – кричу я.

Оказывается, я гонюсь за ним. Оказывается, мы стоим наверху лестницы и деремся, а потом оказывается, что я больше не дерусь. Я стою там одна, не двигаюсь, и в моей руке зажат мамин пузырек с ядом.

Он тоже не двигается. Лежит у подножья лестницы, раскинув руки ладонями вверх. Рот открыт. Пятна на небесно-голубой тунике. Уже рассвело. Рассмотреть его я могу лишь потому, что дверь на улицу открыта настежь, и я не знаю – то ли он ее не закрыл, когда вернулся, то ли только что зашел слуга или заблудившийся гость. Я прислушиваюсь к шагам и голосам, но не слышу ничего, кроме собственного дыхания.

Я медленно спускаюсь по лестнице. Перешагиваю через него и выхожу на улицу, оставляя дверь открытой.

Когда-то крапива росла в Райском саду и была прекрасным цветком. Но после того, как Ева совратила Адама, под зеленые листья крапивы спрятался змей, и она стала жалить всех, кто к ней прикасался.

– С вами все в порядке? – В пустом дверном проеме разрушенной церкви стоит де Валль, натягивая на голову капюшон из некрашеной шерсти, чтобы укрыться от дождя, тихо моросящего сквозь отсутствующую крышу.

– Нынче не май, – отвечаю я, снова глядя на жгучие листья. – Собирать крапиву уже поздно. Дьявол идет за ней, чтобы сплести себе тунику.

– Кровь, – говорит он, указывая на мои ноги. Я все еще обута в домашние туфли – мягкие, подбитые кроличьим мехом. В них впиталась кровь Адама.

Адам. Я потеряла его кожу, соленый вкус его плеч, ежедневное колючее прикосновение его бороды к своей шее, морщинки, обрамляющие его глаза, когда он смеялся. Я потеряла плотское наслаждение. Я потеряла смех – и его, и свой. Я больше никогда не услышу его задорных поддевок, его громогласных требований подать хлеба, вина или меня. Потерян кураж наших сражений. Потерян тот, кому я могла сказать, что Бог, о котором мы слышим в церкви, был создан специально,

– Я не успела взять его за руку, – сказала я. – А ведь хотела. Правда хотела.

Де Валль подходит ко мне вплотную. Касается моего лба холодными пальцами.

– Вы не по погоде теплая, – сообщает он.

– Нарвите крапивы, – прошу я. – Произнесите мое имя, и я исцелюсь.

– Я отведу вас домой, если позволите.

Я тянусь к крапиве, обхватываю листики ладонью. Жар прокатывается по руке и проникает прямо в голову.

– Я не знаю, что случилось, – говорю я.

– Мне сказали, что он упал. Уже весь город знает. Мои слуги сообщили, что видели, как вы в горе выбежали на улицу, но никто не смог вас найти. Я подумал, что вы могли уйти сюда, за стены, где зеленее. Я и сам люблю это место. Уединяюсь в этой церкви. Мне кажется, Бог тут – самый настоящий.

Я стою на надгробном камне. Именно у надгробий и в местах упокоения мертвых растет крапива. В заброшенных, необитаемых местах. Крапива – это призраки.

– Это не ваша кровь, – говорит он.

– Она вся моя. Вся его кровь – моя.

Я не собиралась толкать его. Виновато мое кровотечение. Оно завладело моими руками, наполнило их яростью и придало твердости, а еще было темно. Он просто упал. Меня убили каменные плиты у подножья лестницы. То есть, не меня. Его. Там было столько крови. Я никогда не видела столько крови.

Мне хочется отдохнуть, прижаться головой к мягкому шерстяному капюшону де Валля и погрузиться в другую жизнь, но нет. Я собираю крапивный букет, прижимаю его к груди, он щекочет и жалит мне лицо. Я собираюсь вернуться на постоялый двор, где на обеденном столе будет лежать готовый к трапезе гусь, а на моем рабочем – моя любовь.

– Я пойду с вами, – говорит де Валль.

У меня нет сил оттолкнуть его. Я не хочу отталкивать его.

Август, 1307

– Хорошо, что я вас нашел, – говорит де Валль.

Я стою в саду, склонившись, под дождем, и срезаю ножницами веточки лаванды. Цветы распустились прямо под разросшимися ветвями ивовой изгороди. Черемша, лук и капуста теснят друг друга. Клумбы поросли щавелем и мятой, повсюду – россыпь маргариток, на которые слетаются пчелы и стрекозы.

Я заснула прямо за рабочим столом, а проснувшись, дрожала от холода, так что вышла в сад прогуляться. Адам раньше бродил в моих мыслях, тихо плача, он уже был не тем мужчиной, которого я обожала, но недосягаемой тенью; теперь же, спустя год, все только ухудшилось. Он перестал являться моему воображению с хоть какой-нибудь ясностью, и мне остается лишь искать его запах, вспоминать, как изгибались в улыбке его губы, но я ничего не чую, ничего не вижу. Адам – это сила и основа моего бытия. Он глубоко внутри меня, и это навсегда. Избавить от него свою душу – значит, убить эту душу, но он угасает, а с ним угасаю и я.

Мы стоим у кромки воды, я и де Валль. Льет ливень. Ни один слуга не рискнет выйти в сад, но вполне может осмелиться подсмотреть у двери. Я превращаюсь в эхо. Мне так хочется уложить голову ему на плечо, закрыть глаза и успокоиться. Я тоскую по тому, чего не могу получить.

И по Уиллу тоже тоскую. Постепенно между нами накапливается горечь. После смерти Адама мы постоянно на взводе. Я знаю, что он винит меня – так же, как я виню его за то, что он открыл моему любимому правду о первом супруге. Даже когда он рядом, нас разделяет расстояние. Говорить нам удается только о бессмысленных вещах: дорогах, дожде, новом епископе. Мы никогда не обсуждаем наши страхи.

Рядом со мной теперь совсем другой человек, и он не знает меня. Тем не менее, он вкусил самой мрачной, самой печальной части меня, и остался. Однако я все же нечто большее, чем утрата Адама или то, чем я была до его ухода. За этот год де Валль часто навещал меня, когда приезжал по делам – и, полагаю, в свое удовольствие. Он привозит мне странные подарки: черенки из собственного сада, поэтические и астрономические рукописи, которые, как ему кажется, могут меня заинтересовать. Он вообще редкая птица. Другие таскают мне драгоценности и ткани, приводят лошадей. А он приносит горшочек мяты и простую гравюру со стихами об английских лесах.

– Позвольте? – Протягивает он руку.

Я киваю, и его пальцы легко касаются моей спины, он приобнимает меня, и я чувствую себя невинной и благословенной.

Временами он кажется таким же, как все остальные. Его привлекают мои лица: и лицо «приди ко мне», и лицо «люби меня», и лицо «хочу тебя», и лицо «я богата», и лицо «я такая дурочка», и мое смеющееся лицо, и мое шутливое лицо, и мое крайнее отчаяние. И все же он глядит на меня с такой добротой. Он никогда ни о чем не просит, только любуется растениями и указывает на утят, плывущих по реке за матерью.

Он некрасив. У него красные пятна на коже, вокруг рта – морщинки от улыбки. Он весь – морщинка. Он сморщился за полвека. Я знаю, что ангелы придут за ним. Они уже получили сообщение и поднялись в воздух.

Я ежедневно напоминаю себе, что теперь и Уиллу пора жениться. Он должен найти богатство в объятиях другой. Должен продолжать род. Но его дети будут носить не мое имя. Они станут Аутлоу.

Де Валль – тоже хорошее имя, но не мое.

Де Валль приглашает меня на прогулку; мы возьмем слуг и уедем из города гулять по лугу.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Почему бы и нет?

Венчание

– Она опять.

– Что опять?

– Вышла замуж.

– Кто?

– Эта, Кителер.

– За дворянина. Очень амбициозная женщина.

– Мне всегда казалось, что в ней что-то против природы.

– А сколько завистников на церемонии!

– И первый – Джон ле Поэр. Он-то точно на нее глаз положил.

– А шурин ее? Я вот думаю, между ними что-то было.

– Его больше интересовала собака, чем женщина.

– Ты про его жену?

– Ну да, о жене он вроде как печется, но поболтать предпочитает со щенками.

– Эти богатеи такие странные.

Де Валль

Сентябрь, 1310

Я сижу у алтаря заброшенной церкви и жду мужа. Он отбыл в Типперэри повидать своих детей – взрослых и крайне недовольных

Он входит, моргая от солнечного света, льющегося через отсутствующую крышу.

– Алиса. – Он оглядывается, словно ищет какое-то другое слово. Он оскорблен тем, что я сижу на Господнем столе. Он настолько милый, что мог бы вывести из себя даже самого безмятежного святого, и все же он мне небезразличен.

Спрыгиваю, подхожу к нему и прижимаюсь лицом к его груди.

– Я соскучилась, – говорю я и обнимаю его.

– Зачем мы здесь? – спрашивает он.

Я целую его, он наклоняется ко мне, укутывая своей накидкой.

– Я подумала – мы могли бы заняться здесь любовью, – отвечаю я.

– Не в Божьем же доме, – говорит он. – Пусть даже Он его и покинул.

Я отстраняюсь, но его накидка все еще укрывает меня.

– За нами постоянно кто-то наблюдает, да? – спрашиваю я.

– Особенно за тобой. – Он гладит меня по щеке.

Он говорит о вечно преследующем меня призраке, ле Поэре, чья жена наконец умерла в этом году. Не в родах, а как было написано на роду. Ее убила старость. Какой благословенный способ покинуть этот мир, какой предсказуемый поворот на пути, который мы все ищем, – но ее уход придал взгляду ле Поэра свежую остроту; уверена, ночи он проводит в борделях, насыщаясь плотью так жадно, как никто бы не осмелился. Возможно, вдовство его более чем устраивает. Возможно, я просто выдумываю себе его одержимость. Я пытаюсь себя переубедить, а потом вдруг вижу его в толпе своих гостей и замечаю, как он замирает с полуоткрытым ртом, уставившись на меня с таким знакомым волчьим голодом. Ничего я не выдумываю. Однако, он сознает мою власть, потому что редко перебрасывается со мной более чем парой приветственных слов. Я чувствую, что он просто выжидает момент слабости, когда я сама приглашу его в постель. И я боюсь этого дня, потому что предвижу его.

– Можем уйти отсюда, – говорит Ричард.

Я вижу, как мы бродим по лондонским рынкам, рука в руке. Я вижу, как мы сидим у реки во Фландрии, на родине моего отца, а вдали поскрипывает темный лес. Все правда. Я никогда не видала ни чаек на голубой глади океана, ни лесов Европы, они живут только в моем воображении. Слабые отблески гаснущего огня на стене. Я вижу, как мы возвращаемся в город. Я слышу, как он кашляет по ночам. Я ощущаю, как силы оставляют его тело, когда он прижимается ко мне. Я чувствую плесневый предсмертный запах его кожи и вижу, как его хоронят в незнакомой мне земле. Я вижу, как стою одна на неизвестном кладбище, и меня некому обнять.

– Мое дело, – говорю я, – без меня рухнет.

– Может быть, самое время передать его Уиллу?

Я с усилием сглатываю, в горле жжет.

Ричард сблизил нас с Уиллом. Он видел это расстояние между матерью и сыном, и начал тихонько подталкивать нас к примирению. Сперва он приводил Уилла только по большим праздникам, на фестивали и приемы, а потом – на более скромные посиделки, куда приходили только Роджер, его жена, сам Ричард и я. Это были очень непринужденные вечера – мы все сбрасывали обувь, устраивались поближе к очагу, ели простую еду и вели простые разговоры. Мне даже начала нравиться жена Роджера, Джоан, но что еще лучше – мы с Уиллом снова стали обмениваться шутками. Однако на месте глубокой раны всегда остается шрам. Иногда я выбираю держаться в стороне от него и разговаривать только с другими гостями. Иной раз при встрече он демонстративно не спрашивает у меня совета по новой сделке, которую готовится совершить. Мы никогда больше не станем теми, кем были в его детстве. Долгими ночами, бывает, я думаю обо всем, что уже утратила, и цепляюсь за Ричарда.

– Жизнь коротка, – говорит он. – Оставь Уиллу все, что сумела построить, и давай уедем. Мои дети тоже под присмотром. У нас есть такая возможность.

Я отступаю, ткань его накидки соскальзывает с моих плеч.

– Я всю жизнь работала, чтобы создать то, что сейчас имею. – Я стою и ковыряю мох на алтаре. – Уедем – и останемся одни. Без никого.

– Да, – улыбается он. Ему только этого и хочется.

– Совсем одни, – повторяю я. – А потом – я, совсем одна.

Ричард молча смотрит на меня. Я должна снова взять его за руку и спрятаться под покровом его накидки.

– За что ты меня любишь? – спрашиваю я.

– За то, что ты можешь говорить обо всем на свете. Что разбираешься практически во всем лучше, чем кто-либо из окружающих. За то, что у тебя появляются ямочки на щеках, когда ты сердишься.

– Ты же меня совсем не знаешь, – говорю я.

– Что нужно – знаю.

И мы все-таки занимаемся любовью, но не в церкви, а снаружи, в высокой траве, и на нас смотрят только сидящие в ветвях дуба птицы.

После я прижимаюсь к его груди и говорю:

– Не могу я уехать. Не сейчас.

Он целует меня в макушку.

– Знаю. Я подожду.

Любимый мой. Думает, все такие же хорошие, как он.

Мышонок

Со мной в спальне соседствует черный мышонок. Такой маленький, так жаждет тепла. Я жалею его, усаживаю к себе в ладошку и ношу с собой. По вечерам, в столовой, я рассказываю гостям чудесные истории о прошлых встречах с людьми, ныне знаменитыми и мертвыми, а мышонок глядит на меня, сверкая глазенками в отблесках огня. Ох уж эти глазки. Они видят даже во тьме. Ночью ко мне склоняются с гобеленов мертвые и немые лики святых, слушая мои стоны, пока милый муж нежно прикасается ко мне – я научилась любить эти касания. К утру мышонок засыпает, свернувшись клубочком у меня на коленях, мы – сама сладость, но когда из-под платка на моей голове выбивается прядь волос, они оба смотрят на меня – мышонок и муж, – и я уверена, что они видят меня такой, какая я на самом деле.

Сентябрь, 1315

Поверхность реки становится льдом. Течение замедляется. Воспоминания о солнце сочатся из моей плоти, а ночи все удлиняются. Я погружаю руки в сундук с монетами, жадно пью их яркий блеск, но на ощупь они холодные и скользкие.

Я судорожно цепляюсь за Уилла, пытаюсь вернуть ту легкость, которая связывала нас раньше, но чувствую, что ему все время хочется стряхнуть меня. Он слишком

Женись, советую я Уиллу, жена принесет тебе деньги, но он только смеется и отвечает, что еще не встретил женщину, которой мог бы радоваться всю жизнь.

Мне нечего ответить. Мой сын умнее меня.

✣ ✣ ✣

Над садом летают ласточки, направляясь домой. Ричард медленно идет рядом со мной, время от времени наклоняется и показывает на растения, которые в этом году были хороши, а также отмечает, какие надо вырвать и сжечь. Он стал таким слабым. В прошлую зиму в его грудь ворвался холод, заморозил ее, и она до сих пор не оттаяла. Я советую ему уехать обратно к семье, к своим зеленым-зеленым землям, но он не отвечает – только прижимается губами к моим губам, словно это я вдыхаю в него жизнь, и мне все-таки хочется, чтобы он остался со мной.

– Идем, – приглашаю я, беру его за руку и веду в спальню. – Я замечала, – говорю ему, – что ты часто рассматриваешь мой запертый сундук у кровати.

– Да. – Его голос звучит так мягко.

– Смотри. – Я отпираю замок, и он, не дожидаясь разрешения, лезет в сундук и вытаскивает оттуда сверток алого шелка.

– Я тебе шляпу из него сошью, – говорю я.

Он качает головой, улыбается, поглаживает ткань. В его глазах плещется веселая нежность. Они теперь все чаще говорят за него.

– Ты скажешь, что это не твой цвет, но он тебе очень идет. У тебя царственные черты.

Он гладит меня по руке, не отрывая взгляда от сундука, снова качает головой.

– Достань еще что-нибудь, – предлагаю я.

Он вытаскивает маленький зашитый мешочек и подносит к носу.

– Лаванда, – говорит он.

– Да, – отвечаю я.

– А еще?

– А еще там обрезки маминых волос и ногтей. Посмертные. Я их сохранила. Мне так спокойнее – когда ее часть со мной.

Я наклоняюсь к сундуку, трогаю вещи.

Он задерживает взгляд на моем лице.

– Мама прекрасно разбиралась в травах. Гораздо лучше меня. Я-то целыми днями училась отцовскому ремеслу. Теперь жалею, что не ее. Она, как мне кажется, была на тебя похожа. Тихая, вдумчивая. В детстве я не умела ценить эти качества.

Он держит меня за руку, не давая пошевелиться. Я не могу смотреть ему в глаза. Роюсь в сундуке. Ричард все знает. Я никогда ничего ему не рассказывала, но он нутром чует худшее из моего детства. Он знает, что, когда Уилл был маленьким, я ни разу не оставляла его наедине со взрослыми мужчинами. Он знает, что я редко вспоминаю отца, хотя в Килкенни его до сих пор любят и со мной часто пытаются поговорить о нем, но я всегда перевожу разговор на удобную мне тему.

– Вот это, – говорю я, – отвар наперстянки. Помогает от простуды и лихорадки. Вот тут – настойка из листьев тиса, она приводит к очень, очень медленной смерти. Странно, кстати, – само дерево живет тысячи лет. Это – любовный чай. А этой веточкой плюща можно размешать напиток, и она ослабит действие яда.

Он выпрямляется и ложится на кровать.

– Я запомню твои объяснения, – улыбается он. Такой бледный. Я его измучила. Стараюсь не плакать, но слезы текут сами собой.

Внезапные вести из Франции

– Мой дед – ведун. Всю жизнь им был. Если я ему скажу, что теперь его считают еретиком, он обрыдается.

– Твой дед, конечно, тонкая натура, но ремесло сменить придется.

– А то я не знаю.

– Твой дед папе не особо нужен. Ему нужны банкиры.

– Я бы посмотрел, как горят французские ростовщики. Может, и с нашими ловкачами так же поступят.

– Наши такие жирные, что шкварчать будут на всю округу. На этом сале и Килкенни сгорит.

– Роджера Аутлоу первым спалят. Он же тамплиер. Зуб даю.

– А, нет. Его не тронут. Он защищает Дублин от шотландцев. Лучше эту их скользкую бабу.

– Да, приятно послушать, как орет такая, как она.

– Жаль, что ей юбку не задерут.

– Думаешь, она ее мало задирала?

Сентябрь, 1316

– Алиса, проснись.

Лицо Ричарда освещает лампа: он держит ее в руке и надсадно кашляет, прикрывая рот свободной ладонью. Вокруг глаз лежат тени, а сам он худющий, почти прозрачный. Он обнимает меня, гладит по спине.

– Мне снилось, что я задыхаюсь, – говорю я. – Грудь сдавило – не продохнуть.

Он гладит меня по голове.

– На тебя кошка запрыгнула.

Я смеюсь.

– Знаю, что не надо пускать котов в дом, но не могу себе отказать. Люблю я их. Они мне подарки приносят. То малиновку, то синицу, то жаворонка, то дрозда.

– Думают, что тебя нужно подкармливать.

Он ловит ртом воздух. Ему теперь так трудно разговаривать. Я сжимаю его ладонь, пока он не восстанавливает ритм дыхания. Он улыбается, благодарно поглаживает меня по щеке. Он будет молчать до утра.

– Коты приносят птиц тебе, Ричард. Я велела кухарке запечь нескольких в пирог. Самых свежих.

Его глаза бликуют черным. Заглядываю в его зрачки. Я столько лет ждала, когда он скажет, что знает, чем я занималась в странной темноте этой комнаты, что он знает, какой девочкой я была – наполовину боящейся, наполовину любящей отца, и что эта девочка озлобилась на мужчин, но не перестала нуждаться в их преданности.

Он мягко притягивает меня к себе, прижимает мою голову к своей груди, и я слышу, как с перебоями бьется его сердце. Я стискиваю его крепче, чем следовало бы. Пытаюсь удержать его. Пытаюсь не дать ему покинуть меня.

✣ ✣ ✣

С мертворожденной улыбкой он спрашивает:

– Любимая, ты слышишь сверчков?

Я целую его ладонь.

– Сейчас позову слугу.

– Принеси фонарь, – говорит он. – Так темно.

Он угасает. Он угасает день за днем. Такой добрый человек не может не угаснуть. Я кормлю его самыми лучшими сладостями от нашего поставщика провизии, цукатами в меду. Он кивает, благодарит меня, но на самом деле только притворяется, что ест их. Когда он засыпает, я выгребаю из-под подушки все, что он спрятал.

Его налитые кровью глаза умоляют меня несколько месяцев подряд. Он указывает на мой сундук. Я отказываюсь, отказываюсь, отказываюсь. Я делаю вид, будто не понимаю, чего он хочет, но он продолжает

Все хорошее должно умереть. Поэтому я до сих пор жива.

Правдивая история Маргарет Рассел

Идет февраль 1311 года от Рождества Христова, и впереди еще пять лет до того, как Ричард де Валль умрет в постели жены. Алиса далеко, ее голова покоится на теплой груди нового любящего мужа. Она спит в неведении и неге. Но здесь, на подступах к Маллинахону, уже едут двенадцать всадников, черными силуэтами оттеняя тающий снег. Над их головами полыхает полуденное солнце. Впереди, на краю долины, окруженный пологими холмами Типперэри, стоит крестьянский каменный дом. Пасущиеся в тени дуба овцы испуганно разбегаются. Всадники веселы от пива и мяса. На их поясах болтаются ножи и мечи в ножнах. После долгого зимнего бездействия они едва соображают. Все жаждут битвы.

Перед домом они неуклюже спешиваются и привязывают лошадей – некоторые буквально вываливаются из седла, еще не протрезвев от выпитого с утра пива. Они хлопают по плечам своего предводителя, Стивена ле Поэра; тот нетвердой походкой направляется к двери, но останавливается прямо перед ней, и его спутники тоже замирают, словно охотничьи псы в ожидании, когда хозяин спустит их с поводка. Все неподвижны, кроме одного большеголового плечистого мужчины с раскоряченными ногами. Это Джон ле Поэр, он лет на двадцать старше своего самоуверенного племянника. Он остался с лошадьми и наблюдает за остальными: серые глаза налились кровью от постоянного недосыпания и попыток не отстать от молодежи, но он все равно ухмыляется с видом гостя на празднике.

Рот Стивена ле Поэра расползается в улыбке, обнажая острые зубы. Он, как и прочие члены группы, закутан в плотный плащ, но в его пружинистой фигуре, в отличие от остальных, чувствуется легкость, свидетельствующая об уверенности в собственной правоте. Он поворачивается к своим людям, задиристо хохочет, и они тоже расслабляются. Этот звук рикошетит от холмов, но мужчины как будто не замечают доносящегося из прошлого эха собственных голосов. Они толпятся у двери, некоторые достают ножи – хотя и знают, что особой необходимости нет. Крестьяне не держат большого количества оружия, а их разбойничья шайка числом превосходит любое количество зимующих в доме людей.

Дверь распахивается. У крестьянской жены широкий лоб и большие темные глаза, в которых отражается страх. Она смотрит на мужчин и как будто осознает, что ее лицо вызывает в них ярость и кураж, но ничего не может с этим поделать.

– Что вам нужно? – спрашивает она.

Она изо всех сил сдерживается, пытается казаться сильной, но плечи ее дрожат. На ней шерстяная туника – изящная, но тяжелая – и плотный серый капюшон. Губы потрескались от холода. К воротнику прицепились чешуйки кожи. Она внимательно смотрит на протянутую левую руку Стивена ле Поэра.

– Маргарет, – говорит он, – любовь моя. Иди ко мне.

Она пятится. Он шагает на порог, хватает ее за руку и выволакивает на снег. Он кружит ее в танце, мужчины кричат и ликуют, а бегавшие рядом овцы, кувыркаясь, несутся в сторону холмов. Стивен вертит ее и, вскрикивая от восторга, разжимает руки. Маргарет падает на наст спиной вперед. Она всхлипывает, но когда мужчины окружают ее плотным кольцом, умолкает, отворачивается и вжимается лицом в снег, всем видом выражая покорность. На шее Стивена пульсирует жилка. Она смотрит на свои обнаженные красные руки.

– Какого цвета у тебя волосы?

– А ты ей в рот загляни. Сразу станет ясно, что и какого у нее цвета.

– Ты говорил, она по тебе сохнет.

– Приперлись сюда ради девки, которая его и в глаза не видела.

– Где твой муж, Мардж?

– Не слышу!

– Стивен, она, конечно, красотка, но…

– Какая боль! Она на него даже не смотрит!

– Удерем отсюда вместе, Маргарет?

– Где твой муж?

– Этот трус сбежал, – говорит она, и все хохочут, и ей на миг кажется, что она их переиграла; она озирается, смеется, будто с ними заодно. И тут в круг входит Джон ле Поэр. У него довольный вид человека, который сделал ставку на медвежий бой, и видит, что зверь соперника болеет и недоедает. Все мужчины, включая племянника, смотрят на него, а он медленно складывает ладони в молитвенном жесте.

– Мальчик мой, – говорит он. – Ты потащил нас в это идиотское путешествие к замужней женщине, которая, как ты сказал, в тебя влюблена и просто умирает от желания сбросить с себя бремя законного брака. Посмотри на нее: тебе действительно кажется, что она умирает?

– И что? – отвечает Стивен. – Я ее увидел, и она мне понравилась.

Джон ле Поэр разводит руками.

– У нас у всех глаза на месте, Стивен. И мы тебя понимаем.

Мужчины смеются, но Стивен озирается, как суслик, чувствуя всеобщее недовольство. Он хватает Маргарет за запястья, дергает на себя и жадно целует в губы. Ее тело напрягается. Он вдруг отталкивает ее. По его подбородку течет кровь. Она его укусила.

Не оборачиваясь, она пускается бегом. За спиной топочут лошадиные копыта, но она бежит и бежит, а потом падает, не в состоянии ни вдохнуть, ни выдохнуть. Ее захлестывает ярость. Она поднимается, встает на ноги и снова бежит, но опять задыхается. Кто-то дергает ее вверх и затаскивает на лошадь. Ее подбрасывает на ходу, она бьется спиной о мужскую грудь.

Все впереди укрыто снегом. Позади горячо и отрывисто дышит мужчина, Маргарет подумывает прямо на скаку спрыгнуть с лошади, но слышит, как кричат остальные всадники – восторженно, радуясь погоне. Она держится, но сама еще не знает, за что именно держится и какое будущее ей уготовано.

Она думает: я буду скучать по прежней жизни, какой бы скромной она ни была, я буду скучать.

Июнь, 1317

Все гости пришли в масках. Волки танцуют с кроликами, кони рассказывают мышкам свои секреты, а я, кошка, совсем одна. Мой филин, мой Ричард, уже почти год как ушел. Его птенцы осаждают меня с требованиями денег, которые якобы им принадлежат, и я вынуждена слать короткие письма с отказами. Мой взрослый детеныш, Уилл, тоже покинул меня. Он сейчас в Дублине с Роджером. Вся моя стая меня бросила.

Я пью вино, еще больше

Я отрываю губы от его рта и кладу голову ему на плечо. В реке отражается красная луна. Ее плоть распадается на куски в черной воде, текущей вниз, к мосту. Эта ночь ярче многих прожитых мною дней. Все вдруг становится чересчур настоящим. Меховая оторочка царапает горло. Я думаю: с ним тоже все получится. Бывало и хуже.

– У меня к тебе предложение, – говорит ле Поэр.

– Предложение руки и сердца?

– Точно, – говорит он, все еще крепко придерживая меня за талию. – Завтра ответишь. Как раз успеешь подумать, что будет, если ты окажешь.

– Я отвечу «да», – говорю я, потому что он знает, кто я такая, что я натворила, и либо он получит меня, либо уничтожит.

Его масляные губы изгибаются в восторженной улыбке. Иногда по ночам, рядом с Уильямом или Адамом, я пыталась представить, каково это – возлечь с ле Поэром. Он для меня был чем-то вроде мечты из сна, но я никогда не желала его наяву. И все же он теперь мой. Я кладу ладони на его руки, все еще лежащие на моих бедрах, и стряхиваю его хватку.

– Ладно, – говорит он. – Ладно. – Он в эйфории. Ему кажется, что он подчинил меня своей воле – да, ему почти удалось, но я пока все контролирую. Многие жены подпаивают мужей настойкой из тиса, чтобы прекратить страдания супруга или даже ребенка. Он не посмеет ни осудить меня за это, ни донести шерифу. Нет, если я что и сделала, то заставила его желать меня еще сильнее. Все, что я сделала, – показала, насколько я заботливая жена. Такая жена всякому нужна.

Я рассматриваю его в лунном свете. Это самое лучшее освещение для того, кто скоро станет моим любовником, и даже в этом красном зареве он очень красив. Он тот, за кого себя выдавал, прикрываясь маской. Коварнейший из мужчин, проˆклятый ангел, и в этом мы с ним, как мне кажется, похожи.

– Поцелуй меня еще раз, – говорит он.

Я отстраняюсь.

– Только после свадьбы.

Он ухмыляется. Воспринимает мой отказ как игру.

– Ты и я, – говорит он. – Рано или поздно это должно было случиться.

Над нами висит огромная и яркая кровавая луна.

Ле Поэр

Июль, 1317

Я смотрю на плачущего дьявола и смеюсь.

Сцена на повозке как будто бы парит над толпой. Дьявол – лучший из актеров, самый занимательный персонаж. Он нравится тем, как восторженно вскидывает руки и яростно потрясает кулаками. Его маска гротескна, но я слышу перешептывания в толпе: говорят, что под этой маской мужчина, ни с кем не сравнимый по красоте. Все кричат, что главный герой, Феофил[4], должен быть проклят – в конце концов, этот дурень по собственной воле продал душу коварному дьяволу. Он сам себя приговорил. Толпа, охваченная великолепием и размахом драмы, ликует, желая увидеть, как он умирает, как он горит. Однако стоящий на высоком помосте Феофил олицетворяет все фантазии и мечты жителей Килкенни – молодость и красоту, богатство и власть. Немногие могут подняться на те же высоты, как тот, кто продал душу. Хотя мне пьеса кажется простоватой. Половина известных мне церковников точно так же продали души дьяволу, а деньгами обеспечили себе право на чистилище. Каждый богач способен спастись. Только бедняки не могут позволить себе потерять Божью благосклонность. Хотя даже я, ростовщик, вижу ошибочность такого подхода. Когда настанет мой смертный час, я не буду давать взяток и без того богатым людям, чтобы попасть в Рай. Я попросту исчезну и с помощью смекалки и туго набитого кошелька постараюсь обеспечить себе конец гораздо лучший, чем мог бы предложить любой из священников или епископов.

Мы поженились в день святого Свитуна – что в целом не удивительно. Свитун был избалованным епископом, останки которого захоронили не там, где он хотел, и поэтому он вызвал дождь, ливший сорок дней, пока его никому не нужные кости не перезахоронили. Я видела, как блестят глаза моего мужа. Ему казалось, что он доконал меня, как когда-то Свитун доконал тех, кто стоял у власти, и полагаю, тут он не ошибся. Он получил желаемое – ту девушку, за которой все время наблюдал, – но вот только я давно не

Зрители вокруг ахают от восторга. Феофил избежал казни на костре. Эти бродячие артисты изменили сценарий. Я смотрю на плачущего дьявола и не могу перестать смеяться. Раздаются громоподобные аплодисменты. Спектакль окончен, но скоро начнется другой. Как и весь город, артисты будут сидеть в осаде, пока шотландцы или не отведут свои лодки от берегов Ирландии, или не возьмут ворота Килкенни. Мы все ждем вестей, а я тем временем не могу выйти на луг. Мое убежище – сад, и в каждый дождливый день я сижу под деревом своей матери.

✣ ✣ ✣

В шестом часу пополудни я иду домой, на постоялый двор. В столовой накрыт стол – большие миски дымящихся булочек и жидкий капустный суп. Постояльцы снуют туда-сюда, некоторые стоят и ругают детвору, требуя сесть на место. Двое взрослых детей моего нового мужа мечутся по комнате. Его старший сын утонул тридцать с лишним лет назад – одной заботой меньше; осталась только замужняя дочь, практически не имеющая значения для человека вроде ле Поэра, и младший, который пытается дожить до сорока лет. Эти двое пьют, шепчутся и тычут пальцами в сторону стен, как будто выбирают, кто какие гобелены заберет после смерти их отца и моей. Я улыбаюсь им. Скоро я уговорю ле Поэра переписать свое имущество на меня и Уилла, и тогда моя улыбка будет такой широкой, что лицо треснет. Я не просила его это сделать и никогда не стану. Он должен сам прийти к нужной мысли с помощью моих подсказок и личного внимания Уилла. Я уже близко. Полагаю, я уже близко.

Сейчас он восседает в большом кресле, в котором до него сидели все мои мужья, но ему оно особенно подходит. Он там словно на своем месте. Каждый раз, когда я бросаю на него первый за день взгляд, меня интригуют ямочка на его подбородке и немного толстоватые губы. Он вечно вытягивает обутые ноги на стол, как бы поджидая, когда их кто-то сдвинет и придется подогнуть их под себя. Он весь такой расслабленный, словно его кости скреплены разболтанными шарнирами, неизменно одет в роскошные меха и тонкотканное белье, и все это не очень подходит к брутальной красоте его лица. Он выглядит как работяга, который еще в шестнадцать лет должен был умереть от зубных болезней, но почему-то дожил до своих шестидесяти.

Он закидывает руки за голову. Я не слышу, но уверена, что он удовлетворенно вздыхает. Уилл стоит рядом, старательно смеется и жестикулирует, подражая своему новому отцу, а тот кивает, внимательно прислушиваясь к каждому слову моего сына. Я медленно иду к ним, по пути останавливаясь сказать пару слов соседям, Уильяму Пейну де Боли и Алисе Фабер, которых обычно избегаю: они простые люди без особых достоинств и регалий, и я им не доверяю – они завистливые сплетники. Однако муж распахнул двери и для них, и для всех местных. За моим столом вечно торчит или какой-нибудь клерк, или жена какого-нибудь бездельника. Ле Поэр любит, чтобы в доме было многолюдно и шумно, пусть даже и в унылой компании. Я смеюсь над рассказом Уильяма Пейна де Боли, хотя на самом деле вполуха слушала его жалобу на мясника. Касаюсь руки Алисы Фабер, улыбаюсь, и она так радостно улыбается мне в ответ, как будто я вручила ей мешок монет. Я быстро ретируюсь, пока кто-нибудь не успел схватить меня за рукав и начать уговаривать вложиться в очередное нелепое предприятие, затеянное одним из них. В комнате стоит и мое кресло – тоже резное, но изготовлено оно гораздо более искусной рукой: детали каждого цветка вырезаны так тонко и точно, что все цветы узнаваемы, будто их сорвали на лугу, а вот кресло мужа сделано так, будто мастер видел растения только на рисунках. И естественно, кресло мужа выполнено по заказу еще моего отца.

– Ты как всегда отлично выглядишь, женушка, – говорит он, небрежно взмахнув рукой. У него полный рот пережеванного хлеба. Он превратил его обратно в тесто.

– Ты тоже хорош, муженек.

Он ухмыляется и с явным самодовольством потирает щеку.

– Я смотрела спектакль…

Он тянется ко мне, хватает за грудь и сжимает.

– Весьма упругая для женщины твоих лет.

Я не могу оттолкнуть его руку. Я не могу поднять глаза на гостей, потому что знаю, какую пощечину отвесит мне эта рука на глазах у всех, здесь и сейчас. Он провоцирует меня. Я теперь научилась понимать это. Конечно, приходится собраться с силами, но я не двигаюсь и не отвечаю.

– Моя упругость – от неизменно хорошего питания. – Я безмятежно смотрю ему прямо в глаза, и он, как я и предполагала, тут же теряет интерес и отпускает меня.

– Расскажу-ка вам историю, – объявляет он на всю столовую.

– О, будь так любезен, – говорит Уилл, бросая на меня жалостливый взгляд. Я отворачиваюсь.

Ле Поэр утирает рот и тихо щелкает зубами, пока слушатели не умолкают. Его сын демонстративно зевает, и тот тяжело на него зыркает. Я заметила, что между ним и его детьми нет особой близости. Я их не виню, но их безрассудство меня радует. Он уже теплее, чем к ним, относится к Уиллу, который обращается с моим мужем как с отцом, о котором всегда мечтал, хотя в свое время говорил, что ле Поэр, по его мнению, слишком переменчив, чтобы мне стоило выходить за него. Однако, мой сын, как и я, хитер и временами несколько бестактен. Он умеет извлечь выгоду из любой ситуации.

Наши гости – смешанная толпа виноторговцев, выходцев из менее зажиточной семьи Галруссин и нескольких развязных церковников, которые живут в одной комнате и последние ночи очень уж шумно друг друга ублажают. Я стараюсь не смотреть соседям в глаза. Что-то нехорошее есть в этом собрании под моей крышей в обычный день. Ничего толкового от нашего общения с простыми людьми не будет, и я уверена, что им от этого вреда больше, чем мне.

– Как вы все наверняка знаете, – говорит мой муж, – наша семья славится своей жестокостью и беззаконием. – Он улыбается и снова ждет тишины, пощелкивая зубами. – Вы все

Будь кто посмелее, поспорил бы с этим утверждением.

– Это было примерно пять лет назад, – продолжает он.

– Шесть, – говорю я.

– Неужели? Моя жена обожает эту историю. Так вот: мой племянник Стивен вбил себе в голову, что ему очень приглянулась жена Рассела – а там есть на что посмотреть. Вот такие длинные каштановые волосы – да, я умею убеждать, она мне все показала. В общем, когда мы со Стивеном и нашими парнями явились в дом Рассела, этот трус сбежал, бросив жену, но она нас встретила – как бы поточнее выразиться – с радостью загнанного оленя. Стивен говорил, что она от него без ума, но она, кажется, даже не узнала моего наглого племянничка. Этот черт солгал, и мне ничего не оставалось, кроме как забрать ее у родственничка. Она бросилась бежать. Ха! Бедняжка решила, что мы ее не догоним. Я первым вскочил на лошадь. Люди Стивена слишком уж любят выпить. Так вот, я взвалил ее на своего коня и отвез – тише, не смейтесь так над женщиной, – в замок Дунгарван. Стивен и его братки гнались за мной, но я хороший наездник. Они не догнали. Он целый день потом – или два, я был занят, не считал – буянил у стен замка, а потом, видимо, заскучал и убрался. Только через шесть дней Рассел пришел за женой. И он не хотел забирать ее, пока я не поклялся на Библии, что не обесчестил ее. Мне все равно к тому моменту хотелось от нее избавиться. Эта женщина не переставала плакать, а все мы знаем, как это докучает, так что я согласился признать, что она весьма доброчестива.

– Тебя вызывали в суд, да? – подсказывает Уилл.

Ле Поэр улыбается моему сыну, скаля плотный ряд потемневших от вина зубов.

– Вызывали. Я давал показания. Рассел не верил, что я ее не трогал, и на его месте я бы посчитал точно так же, но могу сказать, что он смелый человек, раз рискнул спрашивать меня дважды.

– Ты сказал им, что она невинна? – спрашиваю я.

– Я же говорю.

– Пожалел ее.

– Ну конечно.

– То есть, не ради того, чтобы не марать свое имя? – уточняю я.

Он улыбается мне. Ему нравится угроза в моих словах.

– Разве ты не поступила бы так же, красавица моя? Имя имеет вес в нашем мире.

– Ты прав, – соглашаюсь я. – Я бы тоже солгала.

Он смеется и наклоняется к Уиллу, явно бормоча какие-то пакости по мою душу. Я отталкиваю тарелку с супом. Он остыл.

Ее зовут Маргарет. Я ее навсегда запомнила. Ее затаскали по судам. Ей не верили. Высказался каждый из мужчин, которых привлекли к разбирательствам, чтобы решить, непорочна ли она. И вердикт о ее невиновности был вынесен на основании их свидетельств. Да, мой муж ее не тронул, и я не представляю, что, кроме смерти, могло остановить его от этого; но если бы она, крестьянская жена, все-таки прикончила его, богатого человека, ее бы просто повесили.

Она провела с ним шесть дней и ночей. Она знает, сколько в нем ярости, всегда булькающей прямо под поверхностью. В нашу первую брачную ночь он показал себя во всей красе, во всех смыслах. Он сказал, что первая жена сделала из него увечного. Что он только рад ее кончине. Потом он снял с себя всю одежду и встал, раскинув руки, как будто предлагал мне щедрый подарок. Я не сдержалась. Расхохоталась. В его глазах что-то стремительно мелькнуло, и он резко переменился. Его кулак врезался в мою скулу, я упала на пол. Дальше – как в тумане. Он взял меня прямо там, где я валялась, – как служанку какую-нибудь. Это потом уже он плакал, умолял простить, обещал впредь быть помягче. Я хорошо знаю лжецов, потому солгала в ответ. Я заверила его, что отныне он будет делать только то, что я велю. От возбуждения он себе чуть язык не прикусил. Я сказала, что стану его госпожой, и по большей части он с удовольствием выполнял мои приказы – днем в конторе, а ночью в постели. И в целом я держу его под контролем, но он, как сторожевой пес, временами кусается.

Когда он крепко засыпает и храпит, я доставляю себе удовольствие глиняным инструментом. Иногда я думаю, что он заснул, и тут он начинает смеяться, я подскакиваю и спрашиваю, что такого смешного, а он отвечает, что смешная – я, отнимает эту штуку и берет меня сам, но это всяко лучше, потому что я уже готова.

Пользуясь инструментом, я думаю об Адаме и вспоминаю Ричарда. Иногда даже воображаю Роджера, а еще реже – ее, Маргарет, женщину, которую я никогда не видела, но которая, возможно, знает моего мужа не хуже меня.

Рецепт отравы

✣ В самое темное время ночи выйди с постоялого двора без фонаря. Возьми с собой корзину, положи в нее совок, нож и ножницы.

✣ Делай это в августе или сентябре.

✣ Поспеши на кладбище и найди могилу отца.

✣ Найди ближайший тис, собери шесть горстей ягод, три ветки и корень.

✣ Как можно скорее возвращайся на кухню, раздувай угли и ставь на огонь котел с водой.

✣ Оборви с веток листву, ягоды раздави в кулаке. Положи все это в котел. Подбрось туда корень. Жди, когда вскипит.

✣ На рассвете быстро, но не обжигаясь, процеди отвар в глиняный горшок и храни его в конторе. Подойдет место за стеновой панелью. Оставь для брожения. Подожди месяц, но можно и дольше, если хватит терпения.

✣ Как только станет совсем невмоготу, а никакие другие средства не покажутся возможными, добавь отвар в мамин флакон и храни в сундуке у кровати, и по ночам помни, что можешь начать его использовать с утра любого дня.

✣ Для наилучшего результата добавляй в похлебку или вино.

Ноябрь, 1317

Я боюсь, что для меня в мире больше не осталось чудес. Боюсь, что я все их уже проглотила, и тут появляется она.

Она стоит посреди конторы на свежем камышовом настиле. В карих глазах – смелость, но губы дрожат. У нее слишком большой нос, а лоб широк и лишь едва нахмурен. Подмышки ее туники пожелтели, но она стоит, расставив ноги и скрестив руки, словно ей плевать на эту грязь, а я смотрю на нее и думаю,

– Меня зовут Петронилла, – говорит она. – Петронилла де Мит. Ребенок называет меня Пэт.

– То есть, ты замужем.

– Нет.

– Вдова.

– Нет. – Ее губы упрямо сжимаются.

– Что ж, Петронилла, – говорю я. – Можешь приступать к работе, как только переоденешься. У меня есть несколько туник, которые я больше не ношу. Забери их.

– Хорошо, – говорит она. Я покорена. Она похожа на меня в шестнадцать лет – если бы я родилась в бедной семье.

– У меня есть дочь, Сара, – говорит она. – Ей четыре года. Она тоже может работать.

– У меня не благотворительный приют. Наверняка тебе это известно.

Она смело выдерживает мой взгляд, и я почти сдаюсь.

– Забирай ребенка с собой, – разрешаю я, – но кормить ее будешь из своего пайка.

Наконец этот храбрый взгляд упирается в землю, и мне кажется, что я победила, но она снова вскидывает голову и улыбается.

– О вас даже в Дублине идет молва, – сообщает она.

✣ ✣ ✣

Стоит полдень, я наблюдаю, как Петронилла и ее ребенок обрывают красные, прихваченные морозом ягоды с маминой рябины. Петронилле идет моя голубая туника. Она подчеркивает кремовую нежность ее щек. Девушка двигается, словно танцует, и хохочет так звонко, что мне кажется, будто от этого смеха сейчас расколется лед на реке. Разговаривает она нарочито медленно – так делают только для того, чтобы научить ребенка говорить. Она наклоняется, подхватывает это крошечное существо на руки и подбрасывает в морозный воздух. Хотя девочка, Сара, совсем маленькая, я ее подбросить вряд ли смогла бы. Петронилла, похоже, состоит из одних мускулов. У меня создается впечатление, что ее ноги пускают корни при каждом шаге. Ее ребенок кажется бесполым, как все дети, увлеченные окружающим миром и едва осознающие, как родители воспринимают их маленькие тела. Их ручки все время куда-то тянутся, они шевелят пальчиками и цепляются, цепляются за материнскую плоть.

Вот и сейчас Петронилла берет большой острый камень и швыряет его в ведро, разбивая ледяную корку. Ее дочь хватает обломок и торжествующе размахивает им, как рыцарь мечом. Потом бежит, продолжая махать, и вдруг замирает и роняет его на дорожку, где он рассыпается бесчисленными осколками.

Петронилла быстро поднимает Сару на руки, сажает на бедро и бежит к дому, ко мне. Ребенок размахивает рукой, кровь брызжет на новую тунику ее матери.

– Насмотрелись на нас? – спрашивает Петронилла.

– Твоей дочери не четыре, – говорю я. – Ей года два.

Она пожимает плечами:

– Вы бы нас не приняли, если бы знали, что она такая маленькая.

Не успеваю я ответить, как Петронилла уходит прочь, прижимая к себе девочку, которая все еще всхлипывает и поглядывает на меня через плечо матери. У нее большие и печальные глаза. Словно она уже знает, как безжалостная жизнь перемелет ее кости и плоть. Словно представляет, что и ее век, и век ее матери, будет коротким, как у большинства слуг. Они не доживут до моих лет – но, с другой стороны, и не увидят столько смертей, сколько видела я.

✣ ✣ ✣

Наступает вечер. Петронилла расплетает мои волосы. Ле Поэр наблюдает с кровати, медленно обгладывая куриную ножку. От него никуда не деться. Он не дает уединиться. Уильяму двадцать лет, но он ни разу не видел моих волос, зато ле Поэр в первую брачную ночь сорвал с меня плат, и утром в его сжатых кулаках я увидела рыжие и седые пряди.

Он и сейчас напрягает кулак. Возможно, раздражен тем, что Петронилла так долго возится, а может быть, возбудился от наблюдения за мной или за ней. Не знаю и не хочу знать. Не хочу заглядывать в его разум, потому что я даже свой не желаю постигать до конца.

– Я хочу выпить вина, – говорит он.

– И мне принеси, – прошу я.

Он скатывается с кровати и выходит из комнаты.

Она перестает перебирать мои волосы, и мы обе замираем в молчании, замечая, насколько просторнее стало в спальне без него.

– У меня тоже была дочь, – говорю я. – Красивее твоей, но слабая. Умерла, не дожив до четырех лет.

– Моя дочь не умрет.

– Они все умирают. Рано или поздно.

Она продолжает заплетать мои волосы, дергая время от времени. Больно, но я не закрываю глаза. Я смотрю на ее искривленное отражение в полированном зеркале.

– Ваш муж – он…

– Ты привыкнешь к нему, – говорю я. – Я же привыкла.

Она приподнимает густую бровь.

Снаружи слышится треск сосулек, а я думаю – интересно, движется ли река подо льдом?

– Здесь постоялый двор, – говорю я. – Не выпускай дочь из своей постели.

Ее руки замирают на моей голове, и я чувствую, что она вот-вот что-то скажет, но тут открывается дверь и входит муж. За ним идет мальчик, слуга, с графином вина и двумя кубками на подносе. Он быстро ставит поднос на стол и выходит из комнаты. Ле Поэр смеется и снимает верхнюю тунику. Он сжимает и разжимает кулак, намекая, что дал слуге тумака, но я сомневаюсь. Мальчишка слишком молодой и прыткий. Ле Поэр хочет показать, что настроен воинственно, однако я убедилась, что чаще всего он буянит только по ночам, когда перепьет вина и теряет твердость, отчего и звереет. Но сейчас, бодрый и трезвый, он запрыгивает на кровать и похлопывает по одеялу, переводя голодный взгляд то на меня, то на Петрониллу. Ее руки сжимают мою голову. Я встаю, подхожу к кровати и стучу ногой по маминому деревянному сундуку. Внутри него дремлет яд. Я могу использовать его в любой момент, если захочу. Голова еще хранит тепло ее рук.

– Спокойной ночи, Петронилла, – говорю я, и она выскальзывает в темный коридор, оставляя нас с ле Поэром смотреть друг на друга в мерцании многочисленных ламп.

Декабрь, 1317

– Мама! Кушать!

Люди кивают, выглядывая из-за обледенелых дверных косяков своих домов, но никто не подходит близко ни к Петронилле и Саре, ни ко мне, предпочитая нашему обществу риск попасть под упавший ледяной кинжал. Обо мне шепчутся по всему Килкенни. Люди всегда держались от меня на расстоянии – или же это я поставила себя выше их. Я сделалась недосягаемой. Я потеряла слишком много мужей, правда большинство женщин, которым перевалило за пятьдесят, овдовели хотя бы дважды. Я слышу в городе тихий гул направленной на меня ненависти, но это не важно. Они мне не нужны. У меня есть друзья. У меня есть сын. У меня есть богатство, а теперь еще и Петронилла.

Она подводит Сару к окну булочной. Я

– Этому пекарю не стоит доверять, – говорю я. – Я слыхала, что от его хлеба люди сходят с ума.

– Звучит забавно.

– По пути домой я куплю хлеб получше.

– Я сама решу, что есть мне имоейдочери.

Но когда мы проходим городские ворота, она отдает буханку нищему раненому солдату.

– Наверное, он и так уже сошел с ума от своих мыслей, – говорит Петронилла.

✣ ✣ ✣

На лугу я отпускаю ее руку и бегу к деревьям. Я слышу, как она хихикает и спешит за мной. Я добегаю до леса и бросаюсь на траву. Она падает рядом со мной. Я опираюсь на руку и смотрю на нее. У нее закрыты глаза. Она ушла на глубину, где мне ее не достать. На меня накатывает искушение прижаться к ее губам, но я знаю, что она отпрянет. Я рассказываю ей, какое небо мне иногда снится – золотистое, склонившееся к морю, – говорю о вкусе солнца на устах, о ночных пейзажах с новыми звездами. Я рассказываю ей о монастыре, в котором побывала, когда Уилл был совсем маленьким, об иллюстрации, изображавшей двух женщин на природе – распустивших волосы, полностью свободных, обнаженных, но при этом почему-то пребывающих в безопасности. Она смеется, называет меня прекрасной фантазеркой, а Сара смотрит на нас, в изумлении открыв рот. Я тянусь к ее шапочке, но она отшатывается.

– Когда я была примерно в твоем возрасте, – говорю я, – то повстречала здесь дикую кошку.

Ее глаза распахиваются, в них загорается надежда. Она прижимает пальчик к губам и крадется к деревьям, высматривая что-то и тихонько рыча, словно подзывая кошку-сестрицу.

Петронилла рассматривает мое запястье. На нем красуется фиолетовый синяк. Он появился позапрошлой ночью, но все еще болит. Она нажимает на него сильнее, чем следовало бы, и я отдергиваю руку. Она фыркает.

Не глядя на нее, я говорю:

– Не люблю заострять внимание.

– Да я вижу.

Каждое утро я просыпаюсь с мыслью, что могу его извести, и эта мысль придает мне сил. Могу. Он в моих руках, я могу его раздавить. Но он еще не переписал завещание, и к тому же у меня есть она, моя свободная женщина. Она все видит и понимает меня. Она дает мне надежду на светлые дни и ночи. Рядом с ней я могу жить дальше.

– Я научу тебя читать. – Гляжу на нее и ожидаю увидеть на лице радость и благодарность, но из-под ее век сочится страх.

– И какой толк от чтения? Мне будет безопаснее не знать всей этой чертовщины.

– Она может принести много радости.

– Какую же радость вам дали слова?

– Деньги, – отвечаю я. – И спасительные другие миры.

Она хмыкает:

– Можно подумать, кто-то даст мне денег за то, что я буду понимать слова и другие миры. А с нашим-то что не так?

– В словах и иллюстрациях – покой и красота.

– Покоя и красоты мне хватит, когда я умру. Поверьте, если я научусь читать, это принесет мне только боль. Ваших денег у меня нет. Мне незачем изучать то, что вы, банкиры, знать и церковники, храните в секрете. Вы можете научить меня каким-то мелочам, но что будет, если я уйду служить в другой дом? Сильно им понравится, если окажется, что я могу прочесть их книги о деньгах и о блуде? Нет, нет, я останусь как есть, не надо пятнать меня всякими такими вещами, которые вы знаете. Я лучше буду лежать под открытым небом и веселиться со своим ребенком.

– Если станешь монахиней, ты сможешь читать.

– И вкалывать вместе с дочерью до изнеможения, чтобы ухаживать за богатыми монахинями, которые отдали свои сбережения церкви. Нет. Лучше служить одной хозяйке.

Я смеюсь.

– Справедливо. Ты выиграла.

Пора покидать луг. Солнце село, красный солнечный кровоподтек в небе становится фиолетовым. За нами качаются тени деревьев. Я чувствую, как из-за них на меня смотрят разные существа. Жертвы и охотники.

Таверна в Килкенни

– Вы что, не слыхали, что она со мной сделала?

– Лорд, мы же не сплетники.

– Нашли кого дурить. Разве не вы весь вечер шептались, как эта Кителер подмяла под себя весь двор? Конечно. Половина знати – ее должники. А вторая половина перебывала в ее постели.

– Мы, конечно, все от нее не в восторге, но разве вы бы стали так говорить о жене вашего отца?

– Он жертва. У нее договор с дьяволом, вот она и обратила его разум против его же детей. Он был стар и болен. Легкая добыча. Все ради его денег.

– Прошу прощения, лорд, но, как я понял, она потащила вас в суд, чтобы получить свое вдовье наследство. По закону это право принадлежит любой жене, даже если пасынки возражают.

– Думаете, ей этого хватило? О нет, она заставила его перед смертью переписать завещание в пользу себя и своего сына-проныры. А этот ее муж сидел и хохотал все заседание, и кузен его, Арнольд ле Поэр, тоже хихикал – конечно, он выступил против меня, тем более что сам вот-вот станет сенешалем Килкенни. Кто против него попрет?

– С вами жестоко обошлись, лорд. Возможно, вам следовало все это учесть, прежде чем отказывать ей в наследстве.

Октябрь, 1318

Канун Дня всех святых и умирающее солнце.

Я зажигаю лампы по всей спальне и всматриваюсь в неподвижную воду в пиале из серого камня. Отражение сверкает огнем зеленых глаз. На мгновение я вижу, как за моим плечом вздрагивает черное крыло смерти. Я улыбаюсь этому отражению. Моего мужа нет. Он уехал четыре дня назад, и от него никаких вестей, только гуляют привычные слухи о разбое и разврате. Я велела ему отправиться повеселиться с друзьями, он обрадовался, закружил меня, сказал, что мысль восхитительная, и ушел. Он все еще силен и полон энергии, которая, как мне кажется, подпитывается моей собственной, но зато теперь я предоставлена самой себе, могу собраться и восстановить силы.

В дверь осторожно стучат. Я подскакиваю, надеясь, что это Петронилла. Она совсем недавно ушла к себе. Я открываю дверь, но вместо легкой женской фигуры за ней обнаруживается знакомый крепкий мужской силуэт. Могла бы и догадаться. Петронилла никогда не стучится.

– Роджер, – говорю я, – что ты тут забыл после комендантского часа?

– Мне придется здесь переночевать.

– Идем в контору.

Я беру лампу и следую за его сутулой фигурой вниз по лестнице, где гуляет холодный сквозняк. Изо рта вырывается пар. Надо бы разбудить

Как и я, Роджер чуть округлился с возрастом, а последние несколько месяцев добавили ему новых морщин под глазами. Его жена умерла три месяца назад. Они жили в Дублине, поскольку он теперь приор тамплиеров в Килмейнеме; я могла только написать ему письмо с соболезнованиями. Он мне так и не ответил, но, полагаю, ответом можно считать этот поздний визит.

В конторе я сажусь на скамью, но вместо того, чтобы устроиться рядом и разделить тепло наших тел, он выбирает стул на другом конце комнаты. Он слишком далеко от очага, чтобы согреться.

– Алиса. – Его голос звучит очень устало.

Я представляю их, его с женой, такими, какими видела однажды, когда они бродили по моему саду, склонившись друг к другу, и казались единым существом. Теперь он снова одинок и выглядит таким хрупким.

– Будь осторожен, – говорю я. – Подожди несколько лет, прежде чем жениться снова, оцени ситуацию трезво.

– Я – не ты, – отвечает он.

– У меня сегодня нет сил на твою воинственную честность, да и у тебя, полагаю, тоже.

Он нажимает на пальцы левой руки, щелкая суставами. Он носит только одно простое серебряное кольцо, и несмотря на то, что превосходит достатком многих мужчин, никогда не выставляет его напоказ.

– Ты наделала немало шума, – говорит он. – Даже в Дублине. А всё твои падчерицы.

– Знаю, знаю, – отвечаю я ему. – Они хотят моей смерти. Ничего нового. Детки ле Поэра – хуже всех, хотя он еще жив. Всем, кто только готов слушать, они рассказывают, что я прелюбодейка. Что я это делаю даже с животными. С котами, видимо.

– Это меня не волнует.

– Признаться, не догадывалась, что у них такая бурная фантазия.

Он качает головой, пропуская мою шутку мимо ушей.

– Они болтают, что ты убила Ричарда, ле Бланда и даже моего брата.

Я отхлебываю пива.

– У меня есть друзья вроде тебя и сенешаля Килкенни.

– Влияние Арнольда ле Поэра и даже мое имеет свои пределы.

– Ты скоро станешь лордом-канцлером.

Он вздыхает, проводит пальцами по седым волосам.

– Джоан говорила, чтобы я остерегался помогать тебе.

– Вот сучка.

– Алиса!

– Я ей доверяла.

– А она тебе – нет.

– Что ж, мудро. Мы оба это знаем.

Он улыбается, смотрит куда-то вдаль.

– И почему же не доверяла?

– Она считала, что ты не видишь дальше собственных интересов.

– Я бы не прожила так долго, если бы не инстинкт самосохранения. Именно этому мой отец учил нас обоих, только вот я, в отличие от тебя, не могу работать на Совет. Мне пришлось найти собственный путь.

– Уверен, на твоем месте я поступил бы так же.

– Ты намекаешь, что тебе неприятно видеть честного человека вроде меня таким неразборчивым?

Он качает головой.

– Я как будто беседую с глухим.

– Твоя правда. Я слишком старая, чтобы меняться.

– Ты бы и так не изменилась.

– Изменилась бы, – отвечаю я. – Если бы вышла за тебя.

Он снова улыбается, и, несмотря на его печальный вид, в этой улыбке я различаю тень сожаления.

Мы долго сидим в молчании, пока я не советую ему пойти и приклонить голову в доме, который ждал его все эти годы. Все равно ночная стража его не арестует. В отличие от меня, он выше закона.

✣ ✣ ✣

Я выхожу в сад босиком, прямо на мороз. Я не хочу возвращаться в постель одна. Я замерзла. Все вокруг замерзло. Я медленно дышу, чтобы успокоиться. Все ушли. Как много их, исчезнувших из виду, и только я осталась нести их бремя.

Мамино дерево сбросило всю листву. В темноте различимы лишь костлявые верхние ветви на фоне умытого лунным светом неба. Мне все еще легко из-за отсутствия мужа. Мои синяки желтеют. Мои члены принадлежат только мне. Мои руки принадлежат только мне. Я щелкаю пальцами – они хрустят, будто ломаются сосульки.

Прижимаюсь ухом к стволу рябины, страстно желая услышать ее голос, ее наставления, но, конечно, понимаю, что это ребячество. Мое тело – все еще тело молодой женщины, потому что ему всю жизнь хватало отличного мяса и вина, но, несмотря на это, сердце мое истощилось до предела. Жизнь дерева бьется в ритме приливов и отливов, хотя кора его скована льдом. Я знаю, что мне не суждено быть недолгим гостем на этой земле. Моя доля – жить дольше, чем мне рады, пируя сотню лет, а то и больше.

В воздухе разливаются два голоса. Кошка воет от боли, а кот рычит от удовольствия. Добыча и хищник. Я в своей жизни бывала и тем, и другим. Наверное, я всегда буду одновременно и тем и другим, но прямо сейчас мне хочется быть никем. Я хочу спать на постели из мха, глядеть сквозь распростертые ветви на усыпанное бесчисленными звездами небо, но я не животное. Мне нужна мягкая перина, пирожные и пиво. Мне нужно, чтобы мои волосы расчесывали чьи-то руки. Мне нужно нежное касание шелка. Я – ничто без своей конторы, без своих клиентов, без своих монет.

Господь! Меня еще не утомили ни возрождения, ни смерти, ни сама жизнь. Ледяной дух жалит ноздри. Река скрипит под торосами. Закричала бы, если бы хотела, слушала бы, как мой голос эхом разлетается над водой и возвращается обратно, раскалывая ледяной покров. Я могу дать ему волю, если пожелаю. Я могу получить все, что только захочу, – кроме Роджера. Он не принадлежит мне. Теперь я понимаю, что никогда и не принадлежал. Это его утрата, но также и моя. Джоан была нежной, доброй, заботливой. Я совсем не такая и никогда не сумела бы стать такой, но, если бы он на мне женился, я бы никогда не выла от боли утраты и не слепла от ярости. Я бы наверняка не боялась ни ночи, ни самой себя. Будь он моим мужем, я бы никогда не познакомилась с дьяволом так близко.

Я возвращаюсь в дом на тяжелых онемевших ногах.

Со свечой в руке я поднимаюсь по лестнице на самый верхний этаж. Распахиваю знакомую маленькую дверь. Петронилла свернулась клубочком возле Сары, согревая девочку. Трясу ее за плечо.

– Вставай, – говорю я.

Ребенок стонет, садится в постели и трет глаза. Петронилла сверкает зрачками.

– Мне холодно, – говорю я.

– И чего вы ждете от меня, госпожа?

Едва сдерживаюсь, чтобы не отвесить ей пощечину.

– Спускайся вниз. В мою постель. Поспишь со мной. Мне будет тепло.

Петронилла слезает с тюфяка

– Можешь оставить ее здесь.

Петронилла сажает Сару на бедро и идет мимо меня, обдавая теплом.

– Сару я беру с собой, – отвечает она. – Вы сами говорили. Здесь постоялый двор.

Я иду за ними в свою спальню, и они ложатся, дрожа и прижимаясь друг к другу, в мою огромную постель.

За стряпней

– Вот ей и свеженькая заноза в заднице.

– Ты про нового епископа?

– Не выделывайся, Петронилла. Слухи о хозяйке и до нас доходят. По всему городу болтают.

– О чем?

– О ведьмах в Килкенни.

– Этот будет не такой, как остальные, которые только жрут фазанов и платят женщинам за крепкую плоть.

– А вдруг он прав?

– Я тебя умоляю. Она не ведьма. Дело не в деньгах. Он на нее нацелился, потому что папа писается при мысли о ведьмах, вот ее и обвиняют. А на самом деле он не прочь бы с ней, потому что она красивая, взрослая и богатая женщина. И он хочет ее наказать за то, что из-за нее он сомневается в своем благочестии. Все просто.

– Ты говоришь точно как она.

– И что? Разве это не правда?

– Скоро узнаем.

Ноябрь, 1318

Собор святого Кеннета отбрасывает на могилы огромную ледяную тень. Мне уже пятьдесят пять, а большинство из погребенных здесь не дожили и до сорока. Я намерена прожить сто лет. Не вижу причин не дотянуть до сотни. У меня все зубы на месте, кроме одного. Тем не менее, тень на меня уже упала, и я вижу ее во всем вокруг. Год готовится к спячке, укрываясь палой листвой и тихим морозом. Холод обратил шотландцев в бегство. Они съели все наши зимние запасы. Теперь на постоялом дворе гостей будет мало, но домочадцы отлично переживут зиму. У нас в кладовках полно вяленого мяса, бочек с яблоками, солений, мешков муки и кувшинов меда. Сегодня я вышла из дома на мороз, чтобы оценить мужчину, с которым еще не знакома, но который уже мною одержим.

За мной наблюдают – знакомое ощущение легкого ужаса покалывает затылок. Я затаила дыхание, на миг испугавшись, что это мой муж, но его не может здесь быть. Он ни по какой причине не станет взбираться на холм святого Кеннета, и ему вообще не придет в голову искать меня в храме, если не настало воскресенье, когда я попросту не могу здесь не появиться.

Я чувствую, что наблюдатель где-то на портике, но не оборачиваюсь. Не стану уделять ему внимания, пока не пойму, в чем его слабость. Я смотрю на крышу собора. Одинокая ласточка чистит крыло и взмывает в воздух. Семья ее бросила. Возможно, она ранена, а значит слишком слаба для перелета. Возможно, она слишком самоуверенна и считает себя сильнее остальных, но если эта птица останется здесь, то не переживет зиму. Я уже представляю, как она падает на землю с обледеневшими крыльями.

Я жду, и под медный перезвон близких колоколов мой соглядатай наконец показывается. Он спокойно стоит и смотрит, причем не на меня – во всяком случае, создается именно такое впечатление, – а на кладбище, где лежат богатые мертвецы Килкенни. Возможно, он размышляет, сколько еще монет можно из них вытянуть, но это вряд ли. У него на уме лишь одна добыча, очень конкретная, и он пытается в данный момент ее отвлечь и успокоить. Хотя я и так спокойна – да к тому же знаю, что прямо сейчас каждый волосок на его тщедушном тельце стоит дыбом, потому что мои глаза устремлены на него. Я не могу определить его возраст с такого расстояния, но он не выглядит ни старым, ни молодым. Одет он как обычный монах-францисканец, но несмотря на скромный рост, в его фигуре чувствуется превосходство человека, который даже будучи чужаком уже считает себя владельцем этого места. Кому как не ему быть новым епископом.

И как раз когда я решаюсь к нему подойти, он разворачивается и удаляется в собор, а я остаюсь растерянно гадать, стоит ли мне отправиться за ним или лучше подождать, когда после мессы начнется привычная суматоха, и в окружении людей ему придется изображать хоть какую-то вежливость. Подожду. Он надеется, что я прямо сейчас за ним побегу. Он хочет, чтобы я его умоляла, чтобы пообещала новый витраж за его молчание насчет моих предполагаемых танцев с дьяволом – наверняка же он слышал сплетни о муже – но, к сожалению, по его виду понятно, что ему не хватит остроумия, чтобы понять шутку, особенно если пошучу я, женщина. Он ждет, что я буду рыдать, упрашивать его отозвать своих шпионов, но я отказываюсь давать ему желаемое, и тоже ухожу с кладбища. Все равно мы скоро встретимся.

Проповедь епископа

В этот день, под этой крышей собрались так же и те, кто сеет семена зла в Килкенни.

Оглянитесь и посмотрите на своих соседей. Вот молодая мать, которая родила многих детей Божьих. Вы знаете ее: она кормит младенцев своею плотью. Труды ее тяжки, как и ваши. Наступает ночь, и она измучена, но сон ее крепок и спокоен под взглядом Господа.

Оглянитесь. Спросите себя, верите ли вы, что сердца всех членов вашей семьи так же добры и чисты, как у этой женщины? Поклоняются ли ваши друзья Господу должным образом? Не обращаются ли они к тем силам, которые отвернут их от лона Церкви? Вы знаете, что они живут среди вас – развратники, ростовщики, старухи, отравители.

Смотрите! Будьте внимательны! Они рядом, сидят подле вас, изображая невинность. Не обманывайтесь их красивыми лицами и медовыми речами.

Дьявол прежде был ангелом; глядя на него, вы как будто видите Рай, но для неопытного взгляда Рай и Ад могут с непривычки показаться одинаковыми. Бдите!

И помните: я – тот, кто всегда услышит вас, если вы придете за помощью, когда вас начнут сбивать с пути. Я спасу вас – если придете ко мне без промедления, прежде чем вас обратят во зло.

Ноябрь, 1318

Всю жизнь в людях, играющих роль самих себя, я видела абсурдность или жестокость. Этот маленький францисканец, новый епископ Оссори, Ричард Ледред, воплощает оба качества, и я не могу отделаться от мысли, что такое сочетание не таит в себе ничего, кроме опасности, – и все же я не могу его бояться. Я видела больше покойных епископов, чем могу сосчитать. Он так же не вечен, как и остальные.

Ле Поэр оглядывает собор, выискивая друзей, чтобы отвлечься. Большинству он нравится – всем, кто так восприимчив к его щедрости и заразительной потребности в праздности. Его нужда в одобрении этого большинства даже кажется почти трогательной. Мой постоялый двор – действительно лучшее место для него, потому что здесь у него каждый вечер есть новый гость, который приходит послушать о его похождениях, его богатстве, его связях. Жена виноторговца говорит, что приятно видеть таких похожих супругов, но потом, заметив выражение моего лица, краснеет и уточняет, что имеет в виду сходство в лучшем смысле – нашу любовь к жизни и веселый нрав. Я хохочу, и она быстро ретируется. Она ошибается. Мы с ним различаемся почти во всем. Он мил там, где я безжалостна. Он жесток там, где я нежна. Он похотлив, когда я холодна, а когда я киплю страстью, он остается безучастным. Однако, признаюсь, я люблю и ненавижу его в равной степени, и это совершенно взаимно. Да, мы друг друга стоим. Но кое-что все-таки выпадает. Он не понимает представляемой францисканцем угрозы, как понимаю ее я. Он видит лишь коротышку, над которым можно посмеяться за кубком вина, – и я тоже, но, в отличие от ле Поэра, я всегда чую опасность за версту. Я обязана ее чуять. Этот крошечный епископ полон страстной злобы ко мне, и с высоты своей кафедры он может отравить ею всех вокруг.

Мне на колено опускается рука Петрониллы. Я сжимаю ее ладонь. Плечо, прижатое к моему, вздрагивает. Я шикаю на нее, сдерживая смех.

Муж, сидящий слева, наклоняется к моему уху:

– Новый епископ тебе не по зубам, женушка.

Я касаюсь затылка, прежде чем это сделает он, и обнаруживаю, что у меня из-под платка выбилась прядь волос.

✣ ✣ ✣

Кладбище. Ветер. Дети бегут домой, родители бредут за ними.

Я притаилась в портике собора, жду Ледреда. Петрониллу я отправила домой вместе с моим мужем. Мне казалось, что ей не терпится вернуться в тепло, к очагу, но также я хотела подойти к епископу одна, без отвлекающей его внимание молодой женщины. Мы с ним слишком долго друг друга избегали. Настало время познакомиться – тем более я чувствую, что он еще не определился, как именно собирается меня уничтожить.

Я смотрю вслед Петронилле и Саре, которые пытаются догнать моего мужа. На краю кладбища девушка и ребенок оборачиваются и с тоской глядят на меня. Я отвожу глаза и направляюсь в собор.

✣ ✣ ✣

– Епископ.

Ледред подпрыгивает от неожиданности, и я сама не рада, что обратилась к нему так громко. Наглость для него не годится. Чтобы ему было спокойнее, мне стоило бы встать на колени, притвориться, что я целиком ушла в молитву, и тогда он мог бы обратиться ко мне свысока, показать свою важность, почувствовать себя главным. Сейчас же он смотрит на меня снизу вверх, руки нерешительно болтаются вдоль тела, и я чувствую, что этот маленький человечек боится меня и осуждает, но не хочу облегчать ему задачу. Оссори – это богатство и власть, однако я почти так же богата, а связей в городе у меня побольше, чем у него, чужака. Он ощущает мою силу и понимает, что ошибся, посягнув на мою репутацию.

– Что вам нужно? – спрашивает он. – У меня немного времени.

– Мы пели латинские гимны, – говорю я. – Это ведь вы их сочинили, не так ли? Я большой поклонник искусства во всех его формах.

– Да, я автор. И слов, и музыки.

– Вы заставили знать Килкенни петь соловьями, а не квохтать, как куры, которыми мы, боюсь, и являемся.

Я смотрю на его прямую спину и понимаю, почему папа его выбрал. В отличие от своих плотоядных предшественников, слишком восприимчивых к телесным позывам, этот епископ – кремень. Я вела дела с теми развратниками, которые были до него. Каждый из них отдал небольшое состояние из средств Господа, чтобы расплатиться по кредитам и перед смертью успеть роскошно попировать, но я вижу, что он ни монеты не потратит из церковной казны – во всяком случае, на меня.

– Надеюсь, – говорю я, – ваши сочинения отучат наше духовенство петь мирские песни.

– Эти ваши песни – наветы дьявола.

– Вы так талантливы. Я бы хотела увидеть ваши творения и за пределами этого собора. Вы не брались за сочинение пьес?

– Шутки на эту тему с человеком моего положения – оскорбительны.

– Простите мою бестактность, – говорю я. – Очень непривычно видеть в вашем положении человека, если угодно, с незапятнанной душой. Но скажите же, нравятся ли ваши труды нашему дорогому папе? Полагаю, он часто просил вас о гимнах…

– Что ж, да, но…

– И даже читал ваши стихотворения перед сном.

– Госпожа ле Поэр…

– Простите, епископ, но, как ни прискорбно в этом признаваться, все-таки леди ле Поэр.

– Я знаю обо всех ваших браках.

– Прекрасно. Моя репутация дошла до Франции.

– Вы гордитесь своей дурной славой.

– Дурная слава, мой благочестивый епископ, полезна в моем ремесле.

Он пристально и яростно смотрит на меня, но в целом выражение добродетельности не сходит с его лица. Наконец я перехватываю его взгляд, и он говорит:

– Я все о вас знаю…

– Моим падчерицам нельзя доверять.

–Онине марают руки ростовщичеством.

– Нет, они только хотят поиметь с него выгоду, как делал весь клир этого собора со времен моего отца. Вы что думаете, Маршалы смогли бы оплатить здесь все до последнего камня, если бы не брали в долг у таких, как я?

Сквозь витраж льется солнце, заливая все вокруг цветными лучами, желтыми и оранжевыми. Мы словно стоим в ванне света или огня.

Сегодня я нажила себе маленького врага, но меня это не особо заботит. Я сокрушу его, как сокрушила бесчисленное множество других мужчин.

На кухне постоялого двора

– Правда?

– А ты тоже?

– Он худший из всех.

– Мне предыдущий нравился.

– В смысле, ты тоже с ним легла?

– Ой, нет. Он не изменял хозяйке. Поэтому и нравился.

– А с этим ей все равно, хоть он нас поубивает.

– Мы для них не лучше животных.

Октябрь, 1320

Прекрасный незнакомец держит в руках флейту. В свете висящих на балках ламп его смуглая кожа отливает синевой, как река Нор зимой. Он – вода, по которой я могла бы отправиться в плавание.

Один из кузенов Маршала шепчет мне, что музыкант похож на демона. Я же отвечаю, что человек, рожденный под солнцем более жарким, чем наше, не становится демоном – к тому же, я видела демонов, и они вовсе не так красивы. Маршал отшатывается и поспешно уходит, а я остаюсь смеяться в одиночестве. Как же легко испугать мужчину, когда ты уже пожилая женщина – но гости все равно поворачивают головы в мою сторону и восхищенно смотрят, как я хохочу, а их глаза блестят желтым в свете ламп.

Мне в последнее время кажется, что я иду по тропе, которую толком не могу разглядеть, с колокольчиком в руке, возвещающим о моем местонахождении, и где-то рядом полыхает пламя – горячее, манящее и немного опасное. Музыкант тоже это чувствует. Он подходит ко мне, прижав к губам флейту, выдувает быструю легкую мелодию, в середине мелодии вдруг отнимает инструмент от своего рта и спрашивает:

– Миледи, что вы предпочитаете на ужин?

– Заниматься любовью.

Его темные глаза расширяются. Я могла бы позже встретиться с ним у себя в конторе. О, жизнь без завтрашнего дня – вот как я хотела бы провести эту ночь, пусть даже прямо сейчас ле Поэр тяжелой рукой берет меня за шею и тащит через всю комнату, так что я уже почти не слышу музыки.

Чуть позже, в этой самой конторе, музыкант стал бы шептать мне непристойности. Я бы целовала его голые влажные плечи, а между поцелуями говорила бы о своем огромном богатстве, но сейчас муж держит меня мертвой хваткой, а я должна беседовать с его отвратительными пьяными друзьями. Что хуже всего – я потеряла одну туфлю. Я стряхиваю руку ле Поэра со своей шеи и велю Петронилле после ужина увести флейтиста в контору. Она ошарашенно хлопает глазами, но потом кивает и смеется. Она еще может жить.

Я пью вино и с горечью думаю о том, что мою красную туфельку непременно примерят все, кто пришел на ужин, растопчут и я больше не смогу ее носить.

Рай

Это не сад. Здесь нет никаких аккуратно подстриженных растений. С конических деревьев не свисают клетки с певчими птицами. Воистину, что бы ни рассказывали нам церковники, цветы не растут здесь опрятными рядами.

Нет, нет, рай – это лес и луг. Это место, где в небе неподвижно висит ястреб, высматривая копошение мыши в поле. Это высокая трава, в которой алыми флагами реют маки. Здесь дикие розы вздымаются к небу, ветер разносит их нежный аромат, а к шипам цепляется волчья шерсть. Здесь личинки мотыльков подъедают кору деревьев, пока те не валятся на землю, а потом падает снег, садится солнце, и реки поворачивают вспять. Это место великих, сокрушающих небо бурь. Это место, где две женщины могут стоять рядом, обнажившись и распустив волосы, чтобы в них плясал ветер.

Апрель, 1321

Мы с Петрониллой идем в темноте, потирая сонные глаза, освещая себе фонарями путь вдоль берега. Она несет на спине узелок с хлебом, испеченным в нашей собственной печи. Такое впечатление, будто все, что я в последнее время слышу за речами тщедушного францисканца о моей любви к демонам, – это вести о том, как странные темные фантазии одолевают людей, объевшихся дурного хлеба[5], который продают в половине пекарен Килкенни. Я не могу допустить, чтобы мои гости занедужили или, что хуже, умерли, и их кошельки закрылись вместе с их глазами. Я не могу допустить, чтобы мои слуги обезумели и взбесились. И – что самое для меня страшное – не могу позволить Петронилле, моей опоре, благодаря которой я держусь и живу, потерять самообладание.

Петронилла ведет нас. Я следую за ней, вооружившись только огнем и собственными мыслями. Когда мы выходим на галечный пляж, занимается синее утро. Вокруг нас – высокий камыш и мокрые камни. Деревья стоят близко к воде, укрывая нас от взглядов проезжающих по дороге людей. Петронилла поворачивается к реке и снимает тунику и нижнюю рубаху. Ее тело – вспышка белизны на фоне серых камней. Ее живот слишком округл и слишком красив. Дитя родится совсем скоро, живот опадет и сплющится. Сегодня она выглядит так, будто поглотила весь свет мира, но ее улыбка режет не хуже ножа. Она не для меня. Она адресована небу, реке, грядущему дню. Я ненавижу ее за это – и люблю. Я всем сердцем хотела бы быть этой девушкой, простой служанкой, плавать в реках, возлежать с кем попало, а ночью нежиться в детских объятиях.

Вскрикнув, она заходит в реку и ненадолго исчезает, потом ее голова показывается над темной поверхностью.

– Идите сюда! – зовет она, но я не могу. Я застряла в грязных туфлях на твердой земле. Я не умею плавать, но не осмелюсь ей признаться. Вместо этого я устраиваюсь отдыхать под дубом и оттуда наблюдаю за ней – как она взмахивает руками, каскадом разбрасывая брызги. Я так хочу, чтобы она вернулась на берег. Я так хочу, чтобы мы угощались сливами, смахивали мошек со щек друг друга. Я даже хочу, чтобы она исчезла под поверхностью этой реки: я бы помчалась к ней по берегу, бросилась в воду, обнаружила бы, что умею плавать, как рыба, и спасла бы ее. Я смотрю, не отрываясь, как она плывет, взмахивая руками, выравнивая положение тела, отталкиваясь от течения. Ей совершенно все равно, смотрю ли я – или кто угодно – на нее. Она нежится в холодной воде. Потом вскрикивает, переворачивается на спину, и я не слышу больше никаких других звуков – даже саму себя. Я вижу белые

Я зову ее снова и снова, пока ее голова не поднимается высоко над водой. Она машет рукой, я подзываю ее поближе. Медленно, словно ее тело внезапно отяжелело, она выбирается из воды, и я заворачиваю ее в свой плащ.

– Мы идем домой, – заявляю я.

– А как же хлеб? – спрашивает она, но вяло и неубедительно.

– Ты устала. Перекусим по дороге.

Ее лицо осунулось и побледнело. Она кивает и тяжело опирается на мою руку.

Всю дорогу до Килкенни мне кажется, что за нами следит чей-то злобный взгляд, но, оборачиваясь, я вижу только пустую дорогу.

– Обещай мне, – говорю я ей, – что если однажды в тебя ударит молния и ты загоришься, то немедленно бросишься в реку.

Она качает головой.

– А если я не добегу до реки?

– Я сама тебя отнесу.

✣ ✣ ✣

Мы идем по улице святого Киарана, и на нас отовсюду бросают дерзкие взгляды. Петронилла прижимается ко мне. Всю ее силу забрала река.

– Мы почти пришли, – повторяю я раз за разом, и мои слова превращаются в напев – ритмичный, но бессмысленный. Она, наверное, думает, что мы никогда не доберемся до постоялого двора и она умрет прямо здесь, на этой загаженной улочке Килкенни, но мы все-таки добредаем до бокового входа, ковыляем по дощатому мостику и проходим через садовую дверь, бросив ее нараспашку. Я затаскиваю Петрониллу на кухню и велю своему охраннику отнести ее наверх, в спальню, а кухарке наказываю приготовить теплое питье, бульон и еще хлеба.

Этот здоровяк несет ее по коридору, и ее белое лицо, выглядывающее из-за его мощного плеча, кажется совсем крошечным. Какая же она маленькая. До сегодняшнего дня я никогда не видела, чтобы она боялась. Я отворачиваюсь и бегу по коридору, в сад.

✣ ✣ ✣

Ароматы розмарина и лаванды не могут перекрыть тяжелого духа какой-то гниющей на жаре мертвечины. Разномастные кошки загорают и катаются в траве. Я иду к маминому дереву и встаю на берегу, глядя на проплывающие по реке розовые лепестки. Ждать приходится недолго. Я не оборачиваюсь, позволяю ему подойти поближе – пусть считает себя хозяином положения. На воду падает его тень, отчего он сам кажется выше ростом.

– Добрый день, епископ, – здороваюсь я, не глядя на него. – Чем обязана вашему визиту?

– Этот город – настоящее пекло, – говорит он.

Полагаю, он сам не знает, зачем пришел, так что придумывает причину по ходу разговора.

– Осенью, – говорю я, – должно быть прохладнее, но вообще вы меня удивляете. Разве в Авиньоне не жарче?

– Я имел в виду не погоду.

Он качает головой, тяжело дыша. Я предлагаю ему попить из моего бурдюка, но он отказывается. О его ногу трется кот. Епископ наклоняется и гладит животное. Кот мурлычет и ластится.

– Я часто задаюсь одним вопросом, – говорю я. – Если бы наш жизненный опыт был иным, разве мы бы не стали вести себя по-другому?

Епископ выпрямляется с таким напряженным выражением лица, словно уже очень долго сидит на ночном горшке, но ожидаемое облегчение так и не наступает. Кот продолжает тереться о его ноги.

– Все дети Божьи, – отвечает он, – идут своим путем. Нет никаких «если бы».

– И вам кажется, что они все могут быть спасены?

– Конечно.

– Даже ростовщики и ведьмы?

Он резко поворачивается ко мне.

– Только если они раскаются. Вы раскаиваетесь?

– Вы когда-нибудь мечтали о жене, епископ?

Ледред краснеет.

– Никогда.

– Удивительно.

В сердитой линии его рта мне видится некая приятная дикость.

– Вы сегодня вместе со мной наблюдали, как моя служанка купается в реке, – говорю я.

Он резко вдыхает. Я встаю лицом к нему.

– И еще я думаю вот о чем, – продолжаю я. – Лучше бы мне было родиться мальчиком. А вот в вас есть множество качеств, которые мужчины так ценят в женщинах, не находите? Например, ваш рост – но не только. Личность тоже. Вы говорите о ведьмах – и вообще женщинах, особенно старухах – с такой нескрываемой страстью, с таким огнем, какой бы любой муж хотел видеть в жене, и при этом ваш голос звучит так нежно. При свете дня вас бы называли милой и ласковой. Вы же идеальная женщина, Ледред. Если бы вы родились такой же безоружной, как я, то могли бы подарить счастливую жизнь многим мужчинам.

Щеки Ледреда заливаются краской.

Я касаюсь его локтя. Он смотрит на мою обнаженную руку на своем рукаве, и его передергивает. Я не могу сдержаться и хохочу.

Он сбрасывает мою ладонь, открывает рот и тут же закрывает.

Он устремляется в сад, а я все смеюсь, смеюсь, смеюсь.

Май, 1321

Петронилла мычит. Ее ноги подкашиваются, но Сара и краснощекая служанка хватают ее за руки. Я чувствую запах жидкости, выплескивающейся у нее между ног, бросаюсь вперед, промочив в ней ступни, и подхватываю выскользнувшего ребенка. Его волосы темны от крови. Его большие черные глаза блестят. Я заглядываю меж пухлых ножек. Это девочка. Она такая крепенькая, хотя совсем новенькая. В отличие от дочери, руки у Петрониллы висят плетьми, а глаза остекленели. Она покинула свое тело – по крайней мере, в данный момент. Я велю Саре лечь рядом, а служанке – давить на грудь Петрониллы, пока на сосках не выступят желтые капли. Я собираю их пальцем и кладу в рот малышке. Петронилла засыпает, Сара сворачивается подле нее, служанка убегает – несомненно, к себе, – а я заворачиваю девочку в зеленый шелковый шарф и уношу.

Я хожу с ней по саду, показываю лилии и розмарин, потом тимьян и, наконец, рябину, усыпанную белыми цветами, но эта крошка, такая милая и легкая, еще ничего не видит; даже когда я целую ее в лоб, она не понимает, что я – не ее мать.

Она требует материнскую грудь, и здесь, у дерева моей мамы, я мечтаю только о том, чтобы не быть такой старой, чтобы я сама могла кормить это дитя.

И пока она плачет, я стою под рябиной и смотрю, как колышутся соцветия на фоне голубого неба, более яркого, чем было еще вчера. Я знаю, что скоро верну малышку матери, которая ее родила, но пока что мы стоим здесь – она кричит, а я улыбаюсь. От ее крика искрит воздух. Ее голос согревает мою кожу, обжигает ее. И я не могу сдержать улыбки. Не могу не ощущать это летнее тепло.

Колыбельная

Взгляни наверх и ты увидишь

Как умирают в небе звезды

Как тихо угасает свет

Как мотыльки в ночи белеют

Касаются крылами крыльев

Они живут одну лишь ночь

О спой же, спой свою им песню

О том, как жить, когда есть ноги

Которыми ты топчешь землю

Которые вздымаешь к небу

Как жизнь растет и рвется с корнем

Как время и молчит, и воет

Всегда снаружи и внутри

Август, 1322

Я крошу прошлогодний хлеб птицам, рассыпая его по всему саду. Возможно, они наедятся проросшей в нем плесени и сойдут с ума, начнут нападать на собратьев и повыдергивают им все перья, отчего те навсегда застрянут в моем саду, утратив способность летать. Слуги уже разбросали весь свой хлеб, так что в саду теперь пируют полчища скворцов, воробьев и жирных голубей – они клюют сухие объедки, черствые крошки, из которых ушла жизнь и доброта. Сегодня Ламмас[6], мы собираем первые фрукты, выбрасываем старый хлеб, чтобы испечь новый. Маленький францисканец запретил проводить праздник первого урожая в церквях, потому что, по его мнению, люди слишком уж радуются и веселятся, но нас не остановить. С соседней улицы доносится смех. Нам не нужен священник. Каждая семья в состоянии самостоятельно поблагодарить землю.

Петронилла стоит у реки и бросает хлеб уткам, гребущим против течения. На ее бедре сидит малышка Базилия. Прелестнейшее дитя, первые слова уже расцветают на ее губах, хотя ей не исполнилось и года. Взгляд ее темных глаз жадно впитывает все, к чему обращается, и смотрит она с таким превосходством, которое переплюнет даже мое. Она тоже смугла, как и ее отец-флейтист, но ее кожа чуть светлее, чем у него, а волосы чуть бледнее, чем у матери. Летнее солнце румянит ее щечки. Я не дам Базилии прожить короткую и полную боли жизнь, это уже решено. Я спасу ее. Я вписала их обеих в завещание – да, это мелочь по сравнению с тем, что достанется Уиллу, но гораздо больше, чем любая служанка или дочь служанки когда-либо получали.

Уилл тоже с нами. Он пришел поделиться слухами, льющимися из церковных дверей по всему городу. Так сейчас выглядит круговорот наших бесед. Он приходит с дурными вестями, а я только их и жду. Он втайне гневается на меня: я вижу это по тому, как кривится его рот, когда он пересказывает мне гаденькие истории, которые плетет обо мне тот маленький францисканец, а потом остальные священники – как, впрочем, все церковники – разносят его байки быстрее любого булочника. Все это так забавно. Все так бессмысленно – вот только люди вцепились в эти сплетни и, похоже, даже поверили им. Говорят, я ведьма, и это не имело никакого значения до появления маленького францисканца, но теперь он рассказывает людям и своим служителям, что ведьмы заключают союз с дьяволом. Правда, подобные разговоры пока ведутся шепотом. Может, они и утихнут, как гаснет свеча на ветру, если в этих байках не будет никаких зацепок; к тому же я постаралась, чтобы сплетники не обошли вниманием и других людей. Моих соседей и знакомых – я выбирала практически наугад. Тех, кто меня раздражал. Тех, кто не выплатил долг. Тех, кто случайно перешел мне дорогу в неудачный день. Я просто как бы выбалтывала кому-то из слуг или охраны сплетню, которую нужно было разнести по городу.

Я вижу, как Уилл поднимает Базилию на руки, а она колотит его по лицу. Петронилла тянется к дочери, не давая ей бить сына хозяйки. Они втроем склоняются друг к другу, почти соприкасаясь головами, на мгновение кажутся настоящей семьей, и мне хочется кричать. Я машу им, но меня не видят. Они стоят, смеются, их хохот пугает взлетающих уток. Уилл отдает Базилию матери и идет по тропинке ко мне, а я в очередной раз поражаюсь его огромному росту, бороде, морщинкам, которые рассыпаются вокруг глаз, когда он улыбается. Он наклоняется поцеловать меня, и мне приходится тянуть руку и гладить его по голове, чтобы убедиться, что он настоящий, что этот человек – мой ребенок.

– Осторожнее, мама, – говорит он. – Будь благоразумна.

– В чем ты меня подозреваешь?

Он подмигивает и прижимается щекой к моей щеке.

– А теперь я не откажу себе в удовольствии выразить почтение моему лжеотцу, чтобы он мог заплатить мне за преданность.

Он отстраняется и, насвистывая, идет к постоялому двору.

Я спускаюсь к Петронилле и Базилии. На фоне бурной реки они кажутся такими маленькими. Петронилла глядит вниз по течению, ее внимание приковано к уплывающему листику, а Базилия машет мне пухлым кулачком. Она разжимает пальцы и показывает монету, но я ее забираю, чтоб девочка не сунула ее в рот и не подавилась. Наверное, это Уилл ей дал. Завел бы собственных детей, тогда бы и сам понимал. Базилия недовольно рычит, и я наклоняюсь сорвать ей золотую водяную лилию.

– Так-то лучше, – говорю я, подавая цветок, но она швыряет его в меня, а потом, после короткой гневной паузы, хохочет.

Петронилла все еще смотрит на воду. Ее профиль – круглый ясный глаз, щека, с которой сходит румянец, чуть съехавший набок платок – выглядит одновременно и просто, и дико. Сейчас она не поддается переводу ни на один язык, и я знаю, что никогда не пойму ее по-настоящему, но, боюсь, она видит меня лучше, чем я сама.

– Я хочу выдать тебя замуж за Феликса, – говорю я.

Она трясет головой, словно пытается проснуться.

– Вы хотите продать меня человеку, которого наняли сворачивать головы?

– Быть незамужней опасно.

– А лежать на брачном ложе – нет? – спрашивает она, поворачиваясь ко мне и глядя в глаза с невыразимо спокойной рассудительностью.

Базилия дергает ее за платок. Я забираю девочку из материнских рук, она возится, уверенно устраиваясь поудобнее. Сильный ребенок. Наверняка доживет до совершеннолетия. Я стискиваю ее, и она визжит. Я шепотом извиняюсь, и мы обе смотрим на воду, от которой никак не отводит глаз ее мать. Мне так хочется, чтобы мы все вместе сейчас оказались на излучине реки – чтоб она была мокрой после купания, и мы просто нежились на солнце. Там бы я могла ей что угодно рассказать. Я бы сказала, что все не так просто, что все пошло не по плану. Там, на берегу реки, я бы могла забыть о своем положении и поцеловать ее, но мы не там,

Садится солнце. Река раскалывается на красные сполохи. Я утыкаюсь лицом в шейку Базилии. Она пищит, я отдаю ее матери. У Петрониллы какой-то слишком ясный взгляд, в глазах блестят жутковатые искры. В этом взгляде лишь ровное спокойствие и никакого страха.

Она берет меня за руку, и мы какое-то время просто стоим на месте, наблюдая, как стремительные речные воды спешат к морю.

✣ ✣ ✣

Из конторы доносятся мужские голоса. Дверь распахнута. За ней стоит Уилл – он оглядывается, смеется, потом поворачивается к двери, прямо ко мне; он не видел, как я подошла. Смех сменяется серьезностью. В его глазах – холод и ярость, а при виде меня губы сжимаются в тонкую линию. Он кивает, выходит в коридор, кладет мне на плечо крепкую руку и направляется на улицу. Я знаю, что ле Поэр говорил обо мне – и наверняка что-то вульгарное. Чтобы смириться с моим превосходством в работе, ему приходится цепляться за мою женственность, за мое тело, за те фокусы, с помощью которых я привязала его к своему дому. Он сидит на моем стуле, его ноги лежат на моем столе. Перед ним открыта моя приходно-расходная книга. В этот момент – как и в любой другой – его и превозносят, и поносят все, кто слышал его имя, но я не делаю ни того, ни другого, за исключением случаев, когда, скрепя сердце, принижаю себя, рассказывая нужным клиентам восторженные байки о его доблестных деяниях. Он проводит пальцами по своей густой шевелюре всех оттенков черного и белого. Как ни странно, мне тоже хочется коснуться его волос, проворковать ему на ухо что-то нежное, чтобы он положил голову мне на колени и слизывал гусиный жир с моих пальцев. Я подхожу к нему, не закрывая двери. Он даже не вздрагивает, когда я спихиваю со стола сперва одну его ногу, потом другую, и его ступни громко шлепаются на пол. Он хватает меня за запястья и притягивает к себе. Сажает к себе на колени; я повинуюсь. Это так пикантно, даже мило – как он танцует между желанием быть вожделенным и потребностью утвердить свою власть надо мной.

– Я могу тебя прикончить, – сообщает ле Поэр с детской улыбкой.

– Ты не сможешь, – отвечаю я. – Ты – не я.

Он смеется, как будто я сказала что-то смешное, как будто женщина не может представлять угрозу. Я тоже смеюсь. Смеюсь, потому что он меня обожает и ненавидит. Мне хочется его укусить, но я закрываю глаза и жду поцелуя. В такие моменты рядом с ним я снова чувствую себя девчонкой.

Шепоты и крики

– Разжирела на наших денежках.

– Сука.

– Скорее, кошка драная.

– Эта сука забрала у меня все отцовские средства.

– Мы все вернем и преумножим.

– Она затребовала у меня вдовью долю.

– А кто говорил, что будет легко?

– Но она убийца. Наверняка же…

– Нет, нет, ты плохо слушаешь. Она – ведьма.

– Но…

– Эта сука – ведьма.

– И что?

– Думай головой. Епископ.

– Значит, надо утверждать, что она ведьма?

– Да!

Декабрь, 1323

Сочельник

Над Килкенни застыла хрустальная ночь. Серп луны бледнее костей. Я брожу по улицам, не тревожась об опасности, исходящей от мужчин, вооруженных выпивкой, жадностью и сплетнями; такие не заметят меня, женщину старше двадцати. Из-за реки веет надвигающимся бураном. Из-под ставен и звериных шкур пробиваются слабые отблески чужих огней. Килкенни звонит в колокола, возвещая о родившемся у непорочной девы Младенце. Я сплевываю на лед. Да уж, непорочной.

✣ ✣ ✣

Я вхожу на постоялый двор – и там стоит тишина, раздается лишь едва заметный гул, который всегда сопровождает такую тишь. Гостей сегодня нет, слуги давно лежат в постелях. Я тяжело поднимаюсь по лестнице. Распахиваю дверь спальни, надеясь застать там темноту, но мне в глаза бьет яркий свет. Горят все лампы, чтобы я увидела – как он наверняка и задумал – его широкую, белую, мясистую спину и выглядывающее из-за его плеча лицо Петрониллы.

Подавив желание уйти, я стою в дверном проеме и смотрю на распластанную под моим мужем Петрониллу.

Он стонет, слезает с нее и шлепает себя по голому животу.

– Пойду выпью, – сообщает он, натягивая свои многочисленные туники.

– И мне принеси, – говорю я.

Он ворчит и протискивается в дверь.

Петронилла уже вылезла из кровати. Она полностью одета – только платок почти сполз с головы, открыв светлые волосы. Я шагаю к ней, чтобы его поправить.

– Не трогайте. – Она смотрит куда-то сквозь меня.

– Пэт, я…

– Я знаю, что делаю, – стиснув зубы, отвечает она. Меня поражает ее спокойное и неподвижное лицо. – Здесь постоялый двор.

Эти слова огнем жгут мой мозг. Конечно, я все чуяла, но гнала от себя эту мысль. Я весь день держала Базилию при себе, ночами Петронилла сама охраняла ее, да и Сара, которая теперь работает на кухне, тоже спала рядом с матерью. Они были в безопасности. Я знала, что девочки под защитой, но не подумала о самой Петронилле. Конечно, она уже взрослая и может за себя постоять, но она – не я. У нее есть только ее тело.

Она уже покидает меня, уходит к детям. Ей нужно к ним, разумеется. Она – их защитница. Между нами лежит огромная пропасть, и это он ее создал. На ее лице внятно написано, что она никогда не станет обсуждать ни эту ночь, ни другие подобные. Ее жесткие, сжатые губы – нож для меня, и я превращаюсь в ужас. Я – ярость.

✣ ✣ ✣

Рождество

Я подливаю тисовый настой мужу в похлебку. Он видит, как я что-то размешиваю в его тарелке, но даже не моргнув сует в свой улыбающийся рот полную ложку. Он доверяет мне несмотря на все, что обо мне знает. Он с каждым глотком лишь утверждается в своем тщеславии, и я понимаю, что на самом деле спланировала его смерть еще в тот миг, когда задрала его козлиную маску, когда впервые услышала историю Маргарет, когда познакомилась с его женой. Вот что я вкладываю в движения своей руки.

Он доедает и целует меня, и я вынуждена отстраниться, чтобы его отравленный язык не попал мне в рот.

– Не здесь, – говорю я.

– Ну хоть кусочек, – просит он.

Я подставляю шею, и он кусает. Я не издаю ни звука, когда его зубы больно впиваются в кожу.

– Ты меня убиваешь, – жалуется он, но мне не смешно.

✣ ✣ ✣

Охота на крапивника[7]

Всю ночь, под шумы возни и погони, он стонет за ширмой. Зря я не зажгла благовония.

Рано утром меня будят мальчики в соломенных нарядах и требуют монетку для крапивника. У них отовсюду торчит сухая трава, только подожги – вспыхнут в то же мгновение. Еще спалят весь Килкенни ради одной несчастной птички. Я оставляю мужа и спускаюсь в контору. Базилия сидит у очага, дует на свои маленькие пальчики. Наверное, Петронилла специально оставила ее здесь, а сама куда-то исчезла. Не могу удержаться и усаживаю малышку к себе на колени.

– Мальчики охотятся на крапивника, потому что эта птица предала человека Божьего. Он бежал по полю, капли его крови падали на только что посеянную пшеницу, и вдруг чудесным образом все поле заколосилось, пряча его следы. Но тут из пшеницы с пением вылетел крапивник и показал солдатам, куда ушел преследуемый. Чтобы год закончился, крапивник должен умереть, и эти мальчишки как раз пришли убить птицу.

Базилия слушает, вытаращив глазенки. Иногда мне кажется, что она меня побаивается.

✣ ✣ ✣

День святых Невинных Младенцев

– Как думаешь, люди меня любят? – спрашивает он.

– Какие люди?

– Я нездоров, а никто меня не навещает. Даже мои дети.

– Мой Уилл к тебе приходит.

– А ты им писала?

– Твоим детям? Да. И не раз.

– Я тут подумал…

– Не напрягайся.

– Я меняю завещание.

– Ты такой милый. Я пошлю за писцом.

✣ ✣ ✣

Колокола Святого Кеннета звучат глухо и навевают грусть. Я иду через весь город к собору. В каждом доме кто-то молится и плачет – якобы об убитых Иродом младенцах, но на самом деле люди оплакивают собственных детей – и тех, кого уже потеряли, и тех, кого еще предстоит потерять. Мы все живем на этой земле, чтобы защищать их всеми возможными способами.

✣ ✣ ✣

В соборе я прикладываюсь к витражному лику святой Маргариты. Она – мое предупреждение. Она была дочерью священника-язычника, но после смерти матери ее воспитывала христианка. Когда Маргарита достигла девичества, ее потребовал себе в жены римский наместник, но она отказалась. Она не отреклась от веры ради богатого мужа. Она не научилась тонкому искусству убеждения мужчин в том, что последнее слово за ними, и это ее сгубило. Чтобы избежать своей участи, ей следовало на словах согласиться стать его женой, а потом ускользнуть под покровом ночи, пока он не прибрал ее к рукам. Но в итоге римлянин казнил ее за упрямство. Ей отрубили голову.

Я чувствую, что францисканец стоит прямо за моей спиной. Я оборачиваюсь: мы смотрим друг на друга в упор, оценивая, примериваясь. Его язык то показывается, то прячется, трогая шелушащийся левый уголок рта.

Кого вижу я: перепуганного хулигана, мечтающего стать святым.

Кого видит он: ненасытную ведьму-людоедку.

Наши оценки весьма точны. Мы оба видим опасность.

Мы смотрим друг на друга несколько мгновений, но они тянутся мучительно долго, как удаление зуба. Я медленно прохожу мимо него, ощерившись в подобии улыбки, и он точно так же скалится мне в ответ.

Январь, 1324

– Сара спит в обнимку с красной туфлей.

Петронилла босиком. Надо бы разложить по полу конторы побольше камыша. На ее руках и шее выпирают синие вены.

– Я ее давным-давно потеряла, – говорю я. – А вторую выбросила.

Петронилла кивает.

– Я его застукала, – говорит она. – Он рылся в вашем сундуке.

Она наклоняется и поднимает Базилию с пола. Потом отворачивается и идет к двери. Она украла себя у меня, но появляется невыносимо часто – всегда глаза в пол, на меня не смотрит. И все же я не могу ее ненавидеть. Она такая молодая. Она даже не представляет, что сделала бы на моем месте. И никто не представляет.

– С тобой все в порядке? – спрашиваю я.

– Он выгнал меня из спальни, – отвечает она. – Я ждала, наблюдала. Пришли два священника, потом ушли. Несли сумки.

– Маленькому францисканцу.

– Да.

– Иди сюда, – зову я.

Она качает головой, поудобнее перехватывает Базилию, а та вся извивается и пытается слезть, потому что кипящая внутри жизнь не позволяет ей оставаться в плену даже у материнских рук.

– Пожалуйста, – прошу я.

Петронилла поворачивается, на ее лице застыла ненависть вперемешку с беспомощностью. И никакой благодарности за то, что я спасла ее саму и ее дочерей.

– Ну вот и всё, – говорю я.

Лучше бы она заговорила, осудила бы меня, а я бы спорила и опровергала, но она молчит. Базилия обнимает ее за шею. Петронилла уходит. Если она и останется, то только потому, что никто в Килкенни не осмелится ее нанять, а заваленные снегом дороги не выпустят ее из города.

Ярость уже оплетает мои члены огненным хвостом. Мне хочется бежать.

✣ ✣ ✣

Я башней возвышаюсь над мужем. Он сжался, скукожился, почти потерялся на нашем брачном ложе. Волосы выпали, остался лишь жалкий клок над правым ухом. Он снова превратился в младенца, лысого и хнычущего. Из-под одеяла тянется тощая рука. Половина ногтей выпала. Я смотрю на эту руку с отвращением и восторгом.

– Позови священника, – просит он.

Я жду, изучая собственные ногти.

– Пожалуйста, – добавляет он.

– Ты хочешь еще в чем-то исповедаться?

Я почему-то никак не могу перестать улыбаться.

– Я ему все сказал, – говорит он.

– Что и кому?

Свеча в моей руке искрит и шипит.

– Священнику, – говорит он. – Что меня отравили. Ты.

– А.

– У Ледреда есть план… он хороший человек… все-таки.

– Францисканец приходил сюда?

– И не один план.

✣ ✣ ✣

Наступает ночь, и я в последний раз иду к мужу.

Он лежит ко мне спиной, уже холодный.

Алиса

Обвинения

– Она отреклась от веры.

– Не она одна. Куча женщин.

– И несколько мужчин.

– Целый год и еще день.

– Животных расчленяли.

– И разбрасывали по перекресткам.

– Все для демона.

– Для Роберта, сына Арта[8].

– Он разве не Робин[9]?

– Пичужка?

– Я о демоне.

– В собор Святой Марии еще вломилась.

– Собственных несчастных мужей проклинала, все шепотом.

– Свечи гасила.

– И кричала еще:Фи! Фи! Фи! Аминь!

– Порошки сыпала, мазями всякими мазала, в ловушку нас заманивала.

– Петушиные кишки брала.

– Ногти мертвецов.

– Мозги некрещеных мальчиков!

– Жгла дубовые поленья.

– И варила все в черепе вора!

– Леди Алиса сношалась с демоном.

– В обличье черного человека.

– Не, собаки.

– У них еще есть железный жезл.

– Она на нем по ночам скачет.

– А я-то думал, что она только своих мужей

Январь, 1324

Никто не выходит мне навстречу с фонарем. Кое-как добираюсь до дома в желтоватом свете луны. Теперь, после его смерти, я не могу спать в своей постели. В постели умирают, а не живут. Дощатый мостик через сливную канаву скрипит под моими ногами. Обычно дверь заперта изнутри, но сейчас она поддается. Заходи кто хочешь, бери что хочешь. Теперь он умер, и у меня хватает лакомой добычи для всякого ворья. У меня есть все, что нужно, и это опустошает. Я все думаю о деревьях и двух обнаженных женщинах. Слушаю злые голоса птиц. Этот францисканец настроил против меня мой родной город. Он жаждет упиваться моим позором, но я не позволю. Он услышит мои громовые раскаты, и ярость воспоминаний захлестнет его. Еще пара недель – и небо окрасится в багряный; он будет смотреть в это небо и жалеть, что я не сожгла его.

Сад нем. Вся жизнь ушла из него. Петронилла стоит под рябиной в тени ласковых ветвей. К ней прижимается Сара. Мне так хочется подойти, обнять ее, но я остаюсь на месте и смотрю, отчасти даже ожидая, что она бросится в реку, увлекая Сару за собой. Но она этого не делает. Ей не нужно. Она-то не горит.

Роджер,

Сожги это письмо сразу после прочтения.

Все обвинения против меня лишь подтверждают, что этот маленький монах уже много лет держит все в себе. Какое везение – нажить себе врага-поэта.

Я знаю, ты думаешь, что он составил обвинения еще до того, как выбрал меня жертвой. Ты прав – это дело похоже то, которое Франция завела на тамплиеров, но уж прости мне мое тщеславие. Все-таки именно меня он так страстно презирает.

Меня вызвали к нему, и мы оба знаем, что суд признает меня виновной. Невыносимо об этом думать, но я вынуждена покинуть Килкенни.

Дождись меня, Роджер. Я еду к тебе.

Февраль, 1324

У меня болят колени. Я лежу, свернувшись, на полу в конторе у сына. Убежала с постоялого двора, когда пришла весть: скоро за мной явятся наемники францисканца. Возможно, они уже взяли оружие и в праведном гневе вышли из его дверей, с трепетом представляя, как совершат одобренное Господом насилие и затащат в темницу старую, но красивую женщину.

Уилл разлегся на скамье, задрав ноги, и разглядывает потолок, как будто из него вдруг вышли все силы, но я-то знаю, что он просто копит ярость, собирает ее в один плотный ком для следующей схватки, а я лежу на полу – не хватает только зарыдать, как на поминках. Когда-то мой сын был шутником, смешливым симпатягой, маленьким задорным принцем. Теперь же он – мстительный грешник, весь в мать. Как же быстро растут дети. Волосы его стали как волчья шерсть – серые, жесткие. Губы истончились, как у его отца на исходе жизни. Вот так бы выглядел мой первый муж, если бы прожил дольше.

– Поднимись с пола, мама.

– Нет.

– Как хочешь.

Свечи коптят. Желтый свет мечется по стенам. Я сажусь, поджав ноги, и рассматриваю гобелены. Килкенни вышит мельчайшими стежками: на одном конце – замок, на другом – собор на холме, а посередине – мой постоялый двор. Над его крышей поднимается дым. Я горю.

– У меня есть люди.

– Ты не можешь убить францисканца.

Он трет глаза.

– Если придется, – говорит он, – отстрою новую крышу для Святого Кеннета. Я останусь в Килкенни.

– А мне надо уехать, – говорю я.

Он разводит руками, садится и наконец смотрит на меня.

Я поднимаюсь, обнимаю себя за плечи и подхожу к нему. Он подскакивает, трет лицо, качает головой. Быстро и прохладно целует меня в щеку. Я кладу голову ему на плечо, чувствую, как напрягается, а потом расслабляется его тело. Я не смею сказать ему, что все будет хорошо. Не могу вдруг солгать ему в последние минуты нашей совместной жизни.

Список арестованных за колдовство

Роберт из Бристоля, Джон Галруссин, Эллен Галруссин, Сиссок Галруссин, Уильям Пейн де Боли, Алиса, жена Генри Фабера, Ева де Браунстаун, Аннота Ланге, Петронилла де Мит и ее дочь Сара.

Февраль, 1324

Я бреду по саду. Снег уже растаял, но ветер швыряется в лицо пригоршнями дождя. Плащ и туника спереди промокли до нитки. Я тащу топор. Он совсем новый, с хорошо сбалансированной рукоятью. Я замахиваюсь и опускаю топор вниз. Когда железный зуб впивается в кору, мамино дерево печально стонет. Петрониллу забрали. Я бы молилась, молилась, молилась за нее, но от этого никакого толку. Будь моя воля – я затянула бы черным крепом все, что с ней случилось, все, что еще случится. Погасила бы все фонари. Обрушила бы ночь на этот город. Поют колокола Святой Марии, а я снова и снова с размаху опускаю топор, пока мамино дерево не сдается и не падает в реку. Вероятно, его унесет течением, но спасение уже невозможно. Я нагибаюсь, хватаю ствол и оттаскиваю от быстрой воды.

Меня отвлекает детский смех.

Базилия сидит на схваченной морозом земле. На голове у нее капюшон из неокрашенной шерсти.

Она поглаживает свой расстеленный на земле белый плащ.

Пусть кто-то другой порубит на дрова эту рябину. Я сажусь рядом с малышкой, воздух вокруг пахнет морозом и льдом. Я стерла ладони, идет кровь. Она снимает капюшон, открывая мягкие темные волосики.

– Мама? Сара?

Я не могу даже языком пошевелить. Я не знаю, как сказать такой крохе, что люди Ледреда бросили ее маму и сестру в темницу.

Она протягивает ручки и показывает мне котенка – рыжего, с янтарной головой и умными глазками. Базилия прижимается к нему щекой. Я поддерживаю ее за локти, мы поднимаемся. Она улыбается во весь рот и смотрит то на меня, то на котенка; взгляд ее полон обожания. Она стоит лицом к реке, но спиной прижимается к моим ногам.

Я вижу, что солнце уже касается неба кончиками пальцев. Нам пора.

– Базилия, – спрашиваю я, – хочешь посмотреть Дублин?

Она качает головой.

– Котик останется здесь, – говорю я ей.

Она прижимает котенка к груди. Он извивается, пытаясь вырваться из ее крепкой хватки. Я забираю зверька, ставлю на землю и уношу вопящее дитя через боковой вход на улицу, где нас уже ждет повозка.

День всех душ[10]

Ноябрь, 1324

Колокола возносят молитву об очищении святым огнем всех пребывающих в чистилище душ. Над Килкенни белеет рассветное небо.

С ветки тиса раздается отчаянный кошачий вопль, и Ледред резко втягивает голову в плечи, защищаясь от пронзительного звука. Медленно оборачиваясь, он оглядывает сад. Меж кустистых бровей появляется складка. Он лениво разминает пальцы, щелкая суставами, что-то ищет одними глазами и наконец замечает кошку. Ледред чуть пятится – никто бы не заметил, но внимательные кошачьи глаза улавливают это движение. Она знает, что ее присутствие мешает ему, однако, когда он направляется к ней, не убегает за стену одним прыжком, а ждет на месте. Он стоит всего в шаге от дерева; кошка злобно и недовольно урчит. Воодушевленный епископ подходит еще ближе, тянется к ветке и криво ухмыляется – вот-вот схватит. Зверь склоняет голову набок, как бы говоря: мы оба знаем, чем закончится этот день.

И поскольку кошка не может дать епископу желаемого, она наконец прыгает на стену. Она намеревалась следить за ним до конца, но это невыносимо. Она пробегает вдоль стены, перепрыгивает на покатую крышу мясной лавки и взбирается повыше, где клубится дым и возятся птицы. Она достигает высот, которых ему никогда не достичь. Кошка оборачивается всего раз – посмотреть на него, следящего за ее перемещениями, на крошечного человечка, поглощенного городом, – а потом открывает пасть и истошно кричит, прорезая густой воздух. Он уже потерял ее из виду. Наверняка он ее даже не слышит, но ей это и не нужно. Она знает, что ее образ еще горит в темных комнатах его сознания. Она оставляет его и уходит привычным маршрутом по городским крышам, скользким от черной плесени. Эти крыши давно прохудились, расшатались и отсырели, но, если ветер переменится, любая из них вспыхнет в одно мгновение. Чуть ниже, по обеим сторонам дороги, колышутся целые реки серых, зеленых и алых шляп и множества белых платков.

✣ ✣ ✣

Стоящая у замка толпа ревет, и кошка понимает, что не вынесет зрелища сжигаемой женщины. Она перебегает от дома к дому, от лавки к лавке. Стоит непривычная тишина. Почти никто не остался дома. Все ушли глазеть. Все ушли смеяться и плакать. В воздухе висит дым и жжет им глаза.

✣ ✣ ✣

Небо тускнеет. Кошка шагает в темноте вдоль лоснящегося черного бока реки Нор. Она прыгает с моста на баржу, идущую до самого моря. Утром она переберется на лодку. Она проедет в крытой повозке по Уэльсу, не глядя на горы, и через несколько недель остановится в саду, окруженном высокой стеной. Там она свернется клубочком, обернув голову хвостом, и чуть отдохнет, а потом, через много сезонов, когда наступит очередное лето, откроет глаза и увидит девочку Базилию, играющую в мяч под кивающими головками роз.

Англия

1331

Невысокий мужчина смотрит на яблоню, на которой спит кошка. Монастырь, где он оказался, стоит на опушке леса, щелкающего торчащими во все стороны обледенелыми ветвями, но внутри, за стенами, раскинулся тихий морозный сад, где в вечернем свете воздух кажется белым и застывшим. Человек натягивает поглубже шерстяной капюшон, тело сводит напряжением. Возможно, он чувствует, как кто-то наблюдает за ним из аркады, тянущейся по обе стороны сада.

Это я стою в тени и наблюдаю. На мне – церковное облачение. Уже несколько лет я вместе с Базилией прихожу в этот монастырь – мы подружились с настоятельницей и время от времени являемся сюда отдохнуть от дел. Сегодня я взяла с собой рясу священника, дождалась, когда все сестры закончат молитву, а потом переоделась и обнажила седые волосы, чтобы встретить посетителя. Со времен отъезда из Ирландии я ношу мужскую одежду и мужское имя, живу в крохотном городишке неподалеку, у меня на берегу маленький трактир, и ко мне приходят за шерстью, сплетнями и деньгами. Письма от Уилла и Роджера кажутся сумасбродными: Арнольд ле Поэр, кузен моего последнего супруга, умер в тюрьме, поскольку осмелился выступить в мою защиту против францисканца; Эллен и Сиссока Галруссинов, а также Алису Фабер сожгли на костре (Сару, совсем ребенка, тоже); Ледред обошелся благословенным унижением – его вызвали в суд оправдываться за учиненное безумие, – и решил сбежать, последовав моему примеру, но я точно знала, что он направляется просить снисхождения в Авиньон и вскоре будет проезжать через Англию, останавливаясь на постой в монастырях и обителях. Наш монастырь находится на побережье, буквально лицом к Франции, на пути всех таких беглецов.

Он стоит под яблоней – бывший епископ Оссори, – и я разочарована. Я ожидала, что он будет метаться, угрожающе зыркать по сторонам, но вижу только того же маленького и даже как будто безобидного человечка с белыми огрубевшими пальцами.

Я неслышно подхожу к нему, беру за плечо и он, к моему удовольствию, вздрагивает.

– Вы как будто удручены.

Я мягко и отстраненно улыбаюсь, как обычно улыбаются одиноким путникам монастырские священники.

– О нет, нет, – отвечает он, и голос его звучит выше и пафоснее, чем мне помнилось. – Благодарю вас, брат.

Он

– Яблоня наводит вас на мысль о грехопадении? – спрашиваю я.

Он завороженно смотрит на кошку, которая, изгибаясь всем телом, прохаживается туда-сюда.

– Вам нездоровится? – говорю я.

Он качает головой.

– Я просто думал, – отзывается он, не сводя глаз с кошки, – что этот сад напоминает мне другой, где я бывал раньше.

Глаза его красны. Возможно, он, как и я, плохо спал последние семь лет.

– Где был тот сад? – интересуюсь я.

– В Килкенни.

– Это место стало знаменитым. Пойдемте. Расскажете мне о нем. Присядем у кухонного очага, выпьем чего-нибудь теплого. Там тихо – монахини сегодня проведут вечер в посте и молитве. – Я окидываю взглядом его отощавшую фигуру. – Думаю, заодно найдем, чем вас накормить.

Небо становится оранжевым, как будто свет делает последний рывок, прежде чем тьма поглотит его. Он снова смотрит на дерево. Там висит одно красноватое яблоко – сморщенное, но упорно цепляющееся за ветку. Кошка спрыгивает со стены, приземляется и уходит в здание монастыря искать мышей.

– У вас тут нашествие котов?

– О, только парочка заглядывает.

✣ ✣ ✣

Я отправляю Ледреда в кухню, а сама иду по коридору и открываю дверь в комнату. Базилия лежит в постели, грудь вздымается и опускается. Все, что у меня есть – а это не так уж много – достанется ей. Она может остаться здесь, с монахинями, продолжить управлять трактиром или отправиться в новые места, пробовать диковинные фрукты и спать под лиловым небом. Я замираю и вижу, как длится и длится жизнь внутри нее. Мне хочется упасть на колени, преклонить возле нее голову и сидеть так, пока она не проснется. Мы бы вместе вернулись в наш трактир, делая вид, что она – моя дочь, а я – ни в чем не повинный родитель, как делали все эти семь лет, но скоро она станет женщиной и сама все узнает. Языки неизвестных мне людей расскажут ей, что именно я была той рукой, которая проводила ее мать и сестру на костер, и она не сможет меня простить. Она вспыльчива, как ее мать, и мечтательна, как ее отец. Она покинет меня. Я не могу ждать, пока она начнет действовать. Я ухожу, не коснувшись ее. Закрываю и запираю на засов дверь. Я же знаю ее. Я сама взрастила в ней ненависть к францисканцу. Если она узнает, что он здесь, то перережет ему горло во сне, и его кровь я не скрою ни от какого суда. Она – девушка с темной кожей. Ей не будет пощады. Мы сбежим во Францию, доберемся до Италии, но бегать нам придется вечно. Она никогда не будет свободна. Я спасу ее от самой себя, а на рассвете ее вызволят монахини.

✣ ✣ ✣

Кухня кажется слишком жаркой после морозного сада. У меня уже волосы прилипли к шее, и облачение пропотело насквозь. По широкому столу рассыпана мука, на полу валяется зерно, в золе у очага дремлет кошка.

Ледред вытирает платком жир с губ и бросает в огонь куриную кость.

– Вы, возможно, слышали о моей работе, – говорит он.

– Я знаю, кто вы, – отвечаю я. – Ваше имя почти так же известно, как имя Алисы Кителер. – Я убираю прилипшие к шее мокрые волосы. – Но вашими поступками руководил Господь, а ее… Видимо, вы что-то такое разглядели в ней – огонь зла, например, или необыкновенную дерзость свободомыслия.

Он покашливает, берет с тарелки куриное крылышко и откусывает, поглядывая на свернувшуюся у его ног кошку.

– Не называйте свое имя моим монахиням, если вы еще этого не сделали, – говорю я ему. – Они могут слишком разволноваться.

– Я тоже питаю отвращение к пылким женщинам, – говорит он с полным ртом полупережеванного белого мяса. – Но встреча с такими представителями духовенства, как вы, укрепляет меня в мысли, что моя работа была проделана не зря, хотя многие старательно заставляют меня думать иначе.

– Да, да. Что ж… – Я выдавливаю улыбку, качаю головой, делаю серьезное лицо, потом снова поднимаю взгляд и натужно улыбаюсь. – Я много думал об этом деле. И вот какой вопрос меня тяготит столько лет: почему?

– Что – почему?

– По какой причине она убивала своих мужей?

– Слово дьявола – и алчность. Ради денег она была готова на все.

– Нет.

– Простите?

– Ни мужчина, ни женщина здесь не дадут верного ответа. Она делала это и все. Просто убивала. Низменный порыв – ниже того, который привел к грехопадению тех первых из Эдемского сада. Это просто свершилось, и мне жаль – не в том смысле, в котором проповедуете вы и ваши братья, а по-человечески – ведь эти мужчины когда-то давным-давно тоже были детьми, смотрели на деревья и звезды и ощущали себя частью нашего огромного мира. Это единственное, что можно знать наверняка.

– Вы воспринимаете ее как какое-то животное, но я-то с ней встречался. Она была женщиной до мозга костей. Хитрой, порочной и лживой.

– Раз вы ее знали, придется вам поверить.

Ледред потирает пальцем левое веко.

– Вижу, эксцентричность неплохо разрастается на почве затерянных женских монастырей.

Видимо, он считает, что я – священник не от мира сего, который слишком долго общался с женщинами. Знал бы он!

– Здесь, – говорю я, – все вольны отдаваться своей истинной сути.

– Опасное решение для женского сообщества.

– Сомневаюсь, что они причинят вам вред. – Я кашляю в кулак и, убирая руку от губ, вижу кровь. С отъезда из Килкенни меня одолевает этот недуг – кашель, слабость, боль и, с недавних пор, кровь, которая предвещает медленно приближающуюся кончину.

Ледред собирает с коленей крошки и забрасывает их в рот. Между нами устанавливается приятная тишина. Я ставлю на угли небольшой котелок с бульоном. Огонь шипит и трещит. Скоро мы покинем это место. Скоро какая-нибудь другая женщина будет раздувать это пламя.

Ветер резко ухает в трубе и загоняет в кухню облако дыма. Ледред закрывает рукавом нос и рот. Я протягиваю ему чашку горячего бульона, он благодарно что-то бормочет.

– Наверное, вам надоели разговоры об этом деле, – говорю я. Слезы от дыма жгут мне щеки.

– Это труд всей моей жизни. – Ледред смотрит на огонь красными слезящимися глазами и улыбается. – Мало кто понимает масштаб проблемы, все озабочены только вопросами денег и плоти.

– Как она выглядела? – От очага исходит свет, плоский и тусклый, как старый нож, но в этом свете францисканец кажется суровым, хоть и еще более худым, чем прежде. Вроде

– Она выглядела старой, – говорит он, быстро моргая. – Но желанной.

Он приоткрывает рот, будто все еще голоден. Потом снова переводит взгляд на огонь и выковыривает из зубов застрявший кусок курятины. К бульону он не притронулся.

– То есть, зло выглядит как желанная женщина, – подытоживаю я. – Как все просто. Странно, что я сам до этого не додумался.

– Вас монахини с толку сбивают. – Он вынимает изо рта еще один ошметок.

– А Петронилла?

– Сама натирала метлу Кителер и скакала на ней. Удовлетворяла себя, пока хозяйка у нее же на глазах совокуплялась с демонами. Но вы и сами все знаете. Раз следили за делом.

– Слово Петрониллы не считалось достоверным, но на нем выстроили все обвинение.

– Я там присутствовал от Божьего лица. Уж могу оценить ее ответы.

– Разве вы бы сами не признались в ереси под пытками?

Он качает головой, глядя на меня с каким-то удивлением.

– И еще, – продолжаю я, потому что остановиться уже не могу, – разве не все знали, что Петронилла ела хлеб из испорченного зерна? Тот самый, от которого сходят с ума и мучаются кошмарными видениями?

Ледред медленно встает. Краска сходит с его лица.

– Как думаете, она жива? – спрашиваю я.

Я стою перед ним. Семь долгих лет я ждала его.

– Что вы за человек такой? – Ледред проливает бульон, и тот растекается по полу. Он пятится к двери. Его маленькое жалкое личико сереет. Он трясет головой, глядит под ноги – нас разделяет всего шаг. Кошка теперь вьется подле меня.

Наконец он поднимает взгляд.

– Вы из Килкенни, – говорит он, хватаясь за дверь. Распахивает ее, пристально смотрит на меня, затем качает головой и проворно выходит в коридор.

Он пришел искать меня, как и все остальные, как все мужчины, которым я отказывала, как все мужчины, за которых я выходила замуж. Последние годы я пряталась и поджидала его. Но я не собиралась ни пытать его так, как он ее пытал, ни предавать огню, как поступил он, спалив ее живьем. Я не продумывала кару для него шаг за шагом, и теперь, хотя мне и хочется видеть, как он страдает, я не желаю уничтожать его своими руками.

– Я видел, как она горела, – говорит он. – Так красиво. Труд Божий вдохновляет. Горела и выкрикивала имя своей госпожи.

Его руки изящно сложены на животе.

– Лжешь, – говорю я. – Она кричала имена дочерей. Сара. Базилия.

У меня пылает лицо, словно я сидела слишком близко к огню.

Будь он мертвецом, его взгляд казался бы пустым, а улыбка – жуткой, но сейчас его глаза сияют, а улыбается он как человек, который разгадал клоунаду с самого начала. Как тот, кто с самого начала знал, кто я.

– А теперь уходи, маленький францисканец, – говорю я. – Здесь слишком много свободных молодых женщин. Только вообрази, что они могут с тобой сделать.

Деревья

Я выхожу из монастыря через боковой вход, отыскивая фонарем путь в предрассветной тьме. Он едва освещает морщинистую мерзлую землю под ногами. Я чувствую, как впереди к самому небу вздымается высокий лес. В ветвях трещит и ломается лед, меня держит фиолетовая темнота. Я ставлю фонарь на землю, сбрасываю рясу, кожаный пояс, подризник и туфли. Однажды в меня попала молния, и я горела. С тех пор на моей коже остались белые ветки шрамов. Я – редкость. Когда-то я пылала ярко-ярко, притягивая и поглощая всех – нарочно и невольно, – кто попадал в мое пламя.

Теперь я выдыхаю, окончательно остыв. Впервые в жизни мне некуда спешить и возвращаться. Я не оглядываюсь. Я делаю шаг в чащобу, открываю рот и рычу.

Дополнительные материалы

Петронилла

Рассказ

Слушай. Слушай меня. Не хочешь слушать мою историю? Так отрежь себе уши. Иди выпей море. А я буду говорить.

Я родилась в реке. Не помню ее названия. Потому и не могу к ней вернуться.

Я думаю, это было на рассвете. Моя мать сидела на корточках, где глубина больше, и позволяла воде толкать ее в живот в ритме схваток. Я думаю, вода показала ей, как войти в свою боль, как плыть в ней. Я думаю, она не плакала, как плакала я, когда рожала собственных детей.

Вот еще что помню. Прошли годы. Раннее утро, мы с мамой идем к реке, стираем замызганные коричневым нижние рубахи хозяина, потом раскладываем их на камнях сушиться. Мы не обязаны стирать именно в реке. Недалеко от дома есть колодец, но мама убедила его, что речная вода отстирывает лучше, и он сказал – да, да, как хочешь, маленькая леди.

Она раздевается до нижней рубахи. Я смотрю на нее – не так, как он всегда смотрит. Нет. Я смотрю с благоговением, желая, чтобы она вечно была со мной. Она даже не оборачивается, а потом ныряет.

Вот что произошло: она исчезла. Я страшно перепугалась. Я кричала, но что толку, когда человек под водой? Он все равно не слышит.

Она умерла от оспы через несколько месяцев, и я ушла от хозяина. Мне было девять зим. Я шла в Дублин под дождем.

А моя мать умирала так же, как я? Когда я умирала впервые, я существовала только внутри своей смерти, в ее жгучей боли, но я научилась отстраняться от нее, плыть по течению, погружаться в воспоминания о детском смехе и о влажном прикосновении его губ к моим.

В тот день, когда мы стирали туники, чтобы они выглядели как новые, она научила меня держаться на воде.

Наверное, я сперва барахталась как попало, но запомнила только, как поплыла.

Мой третий ребенок, Базилия, решила родиться, когда я плавала в реке. Я помню, как вяло шевелила ногами, как вода давила на живот и как мягко и долго тянулась схватка. Я забыла, откуда пришла. Я была водой.

– Петронилла!

Это хозяйка.

Я помню, что вода не хотела отпускать меня.

Сара, наверное, была в кухне. Нельзя оставлять дочь без присмотра, но я оставила.

Как же я сожалею. Я шла обратно в город, и боль терзала меня, словно в животе скребла раскаленная ложка. Боль жгла так, что мои слезы высыхали, не успев пролиться.

✣ ✣ ✣

Я вечно мерзну. У меня всегда мурашки. Все, кто спит рядом, каждый раз отмечают это.

– Твой муж умер? – спросила она, и я солгала. Не знаю, почему.

От

По моей босой ноге проползла улитка, оставив длинный и тонкий, блестящий, как металл, след. Почему я не пошла по этому следу?

Мы сидели на мокрых камнях. Первым подарком, который мне принес мой мужчина, была полная корзина водорослей. Мы сидели и грызли самые сочные кусочки. Море пропитывало наши языки. Почти каждую ночь оно убаюкивало его.

Больно. Эти кровавые осенние закаты после пронесшегося над морем шторма – так больно, когда не знаешь, жив ли он еще.

Он уходил весной и возвращался осенью на лодке. Зимой он вдруг появлялся у дверей и улыбался – не мне, а моему мокрому подолу. Прошло много дней, прежде чем я смогла коснуться его в своей постели. Он стал моим мужем.

Наш первый ребенок умер через два дня после рождения. Мы плакали всю ночь, и он обнимал меня. Утром я ушла стирать вещи хозяина, а он уплыл. Когда он вернулся, я схватила его за руку и сжала зубами кончик его пальца.

Солнце так быстро умирает в дымке облаков. Если бы я плыла в лодке по морю, то следовала бы за солнцем, и оно бы никогда не исчезло.

✣ ✣ ✣

Вспомнила: тот, другой город – это туман; он поднимается от реки, как последние слова какого-то заблудшего духа, проникает в дверные щели, а в шумных и теплых комнатах развеивается и исчезает. Хозяйке было плевать на меня, так что ее глаза неизменно сверкали, как будто она вот-вот заплачет.

Если бы я могла вздохнуть, то вздохнула бы, но я мертва. Но теперь мне кажется, что мертвые только и делают, что вздыхают.

Здесь, в смерти, я не представляю, чтобы река могла иссякнуть, и потому мое тело, или мой вздох, или что угодно, истончается и дрожит. Боюсь ли я исчезнуть? Я боюсь смерти, хотя она уже свершилась, но я-то знаю, что она всегда может повториться.

Я ждала его. Два года ждала. Наша дочь Сара уже выросла. У меня остались только воспоминания о наших трепетных ночах, наших телах, наших разговорах.

Я всегда знала, что он тот еще бродяга. Наверняка у него есть другая семья. Наверняка он однажды появится, весь просоленный, с россыпью морщинок вокруг глаз – от переизбытка солнца и постоянных улыбок.

Довольно.

Моя хватка ослабевает.

Если кто и имеет право гневаться, так это я – но все равно именно она, щедро одаренная Господом, вечно кипела яростью.

Лучше бы она родилась мертвой.

✣ ✣ ✣

Я останавливаюсь.

Я переворачиваюсь на спину – или вздыхаю.

Я представляю, как он находит меня. Жаль, что он не познакомился со своей дочерью. Жаль, что я не утонула.

Я вздыхаю.

Я знаю, что меня снова затащат в огонь, несущий боль.

Я надеюсь, что кроме огня есть еще холодные волны и есть он, который втянет меня солеными руками на борт лодки. И там, в лодке, я надеюсь встретить своих дочерей.

«Влюбленная леди Кителер»[11]

У. Б. Йейтс, «Тысяча девятьсот

девятнадцатый» (1921)

В инсталляции Джуди Чикаго «Званый ужин» (1974–79) отдельное место за столом отведено Петронилле де Мит. На тарелке размещены изображения книги, свечи, колокола и котла. Все они заключены в огонь.

Эта книга – вымысел, но меня на нее вдохновила живая женщина.

Стоит отметить, что в средневековой Ирландии официальный Новый год отмечался 25 марта, в Благовещение, когда ангел объявил Марии, что она беременна младенцем Иисусом. Однако в этом романе я обозначила даты в соответствии с современной традицией, когда Новый год приходится на 1 января.

Я хочу выразить особую благодарность Финбарру Дуайеру за его книгу «Жизнь в средневековой Ирландии: Ведьмы, шпионы и стокгольмский синдром» (Life in Medieval Ireland: Witches, Spies and Stockholm Syndrome). Я ее столько раз читала, что она вся истрепалась. Книга Кэтрин Харви «Огонь вожделения: Секс в Средние века» (The Fires of Lust: Sex in the Middle Ages) помогла мне составить довольно живое представление об отношении к сексу во времена Алисы.

Неоценимую помощь в написании книги оказала научная работа Энн Нири, в частности исследование упомянутого судебного процесса.

В книге Сент-Джона Дрелинкорта Сеймура я нашла ключевое, но крайне удручающее «Современное повествование о деле против госпожи Алисы Кителер», зафиксированное на латыни Ледредом или кем-то по его указанию.

Поскольку сам Ледред уже все сказал, я позволяла ему вторгаться на страницы только тогда, когда считала это абсолютно необходимым.

Я глубоко признательна Археологическому обществу Килкенни за доступ к архивам, а также замечательным библиотекарям-волонтерам, которые без устали ходили от полки к полке и позволяли мне фотографировать тексты, чтобы я могла обращаться к ним во время ночных писательских бдений.

Я сознательно решила не описывать то, что никогда не должно было случиться с Петрониллой. Я не хотела лишней детализацией усугублять ее трагедию, а также травмировать читателей.

Алиса Кителер прочно вошла в летопись Ирландии, но если бы не возбужденное против нее дело о колдовстве, мы, возможно, никогда бы не узнали о ее существовании. Однако ее история – как и многих других женщин – была утеряна. Этот роман – попытка позволить ей вновь заговорить.

Я благодарна всем людям, которые в той или иной степени помогли мне создать эту книгу. Спасибо тебе, Орион, моя звезда, дитя мое. Я начала этот роман, пока ты рос во мне, а теперь вы оба вышли в мир. Люблю тебя, малыш.

Спасибо тебе, Арт, за ободряющий голос и веселье в трудные времена.

Спасибо моей семье: во-первых, маме, Морин, за ее самозабвенную и постоянную веру в то, что я справлюсь, даже не высыпаясь. Отцу, Джеймсу, за его страсть к истории, которую он привил мне в юности. Сестрам – Рози, Джоанне и Алексе – за их смех и добрые приветы. Шотландцам, ирландцам и бразильцам – спасибо за поддержку и любовь.

Моим дорогим друзьям-писателям: моей банде из университета Бат Спа (Клэр, Сьюзи и Крисси), поддерживавшей меня издалека; Ясмине Флойер за записи – я имею в виду подкасты, – которые помогали мне во время всех взлетов и падений, связанных с написанием «Алисы». Честное слово, я бы не справилась без вас. Дженни Мастард – за то, что вытерпела чтение первых черновиков и дала мне такие важные советы, что у меня не было другого выбора, кроме как сделать эту книгу

Спасибо многим редакторам, чьи талантливые руки прикоснулись к этой книге: Джо Дингли, одобрившей идею и подтолкнувшей меня начать писать; Аише Хотон, которая любезно помогла пройти путь от первого черновика до чистовой рукописи; Диане Миллер, чей добрый и неизменно ясный взгляд заставил меня посмотреть на роман новыми глазами; и, наконец, Лии Вудберн, с изяществом и блеском доведшей «Алису» до конца.

Все сотрудники издательств Canongate и Knopf – какое счастье, что за моим текстом стоят ваша сила и блеск.

Мой агент Хелли Огден – чемпион и талант. Спасибо за ваши прекрасные правки и дружбу. Моя благодарность также правой руке Хелли, Ма'суме Амири, за то, что терпела мои рассказы, и за все ваши добрые электронные письма.

Спасательный круг – писательский грант Шеффилда, который я смогла использовать, чтобы нанять няню для ребенка и часами заниматься «Алисой». Особая благодарность Марии де Соуза и Стефану Тоблеру.

Два моих новых героя, мои научные руководители в Университете Шеффилд-Халлам, профессор Харриет Тарло и доктор Элисон Твеллс – они поддерживают меня в следующем безумном приключении и вообще – кремни, без которых я теперь не могу обойтись.

И последняя, но, конечно, не по значению благодарность – самой Алисе. Я безмерно благодарна тебе за то, что ты позволила мне войти в твою историю и дать тебе голос. Спасибо.

Об авторе

Молли Эйткен (1991 г. р.) – писательница. Родилась в Шотландии, выросла в Ирландии. Изучала литературу и античную культуру в Университете Голуэя, получила степень магистра по литературному творчеству в Университете Бат-Спа. Автор романов «Ребенок острова» и «Пылать мне ярко». Вошла в шорт-лист премии журнала Writing Magazine, лауреат премии Элис Хоффман. Живет в Шеффилде, Англия.

Обсудим?

Мы любим книжные клубы за то, как одна и та же история оживает для каждого читателя по-своему. За теплые споры, неожиданные мнения и магию, которая случается, когда обсуждают книгу.

Этот роман может стать отличным поводом для беседы. Здесь – несколько вопросов, которые могут начать обсуждение и навести на интересные мысли. Не обязательно идти по списку – выбирайте то, что отзывается сердцу.

1. Алису, героиню романа, как и реальную Алису Кителер, жившую в Ирландии XIII века, подозревают в колдовстве, а позже и вовсе судят как ведьму.Образ ведьмы в романе для вас – это намек на реальное колдовство, метафора женской силы или что-то еще?

2. У Алисы было несколько браков – каждый со своими тайнами, страхами и расчетом.Какой из этих союзов показался вам самым искренним, а какой – самым противоречивым?

3. Постоялый двор – первое пространство, где Алиса чувствует вкус власти, денег и риска.Что для нее значит это место на разных этапах жизни – в юности, в замужестве, в зрелости?

4. Горожане постоянно обсуждают Алису, их голоса сливаются в общественный хор.Как вы воспринимали эти главы? Повлияли ли слухи на судьбу Алисы?

5. Почти все главы книги названы именами мужей Алисы. Только первая – по ее фамилии, которую ей дал отец, а последняя – просто «Алиса».Что для вас значит эта структура? Каким вы увидели путь героини к «Алисе»?

Приятного и бурного обсуждения!

Примечания

Аутлоу (англ.Outlaw) буквально переводится как «преступник, некто вне закона». –Здесь и далее, если не указано иного, примеч. пер.

Со времен норманнов (VIII–XI века) и до объединения в 1843 году Килкенни состоял из двух городов: ирландского и английского.

Другое, более известное в Ирландии название – Бельтайн.

Феофил (Теофил) Киликийский, архидиакон Аданы, был обвинен в том, что продал душу дьяволу ради восстановления былой должности и почета. Однако, мучимый угрызениями совести, он раскаялся, Богоматерь над ним сжалилась, вымолила ему прощение, и умер он как святой. Его история легла в основу легенды о Фаусте.

В XIV веке в Европе, в том числе и на Британских островах, бушевала эпидемия эрготизма – заболевания, которое возникает при поедании выпечки из пшеницы, зараженной спорыньей. Галлюцинации и помешательство являются частым симптомом этой болезни.

Ламмас– кельтский праздник начала осени, в современном мире традиционно отмечаемый 1 августа. Накануне, в последнее воскресенье июля, принято собирать первый урожай черники, а в сам Ламмас – печь черничный пирог и хлеб из зерна нового урожая.

Охота на крапивника,также охота на королька и День святого Стефана – праздник, отмечаемый в Ирландии 26 декабря. После ловли крапивника начинаются шествия ряженых с песнями и танцами от дома к дому с тушкой убитой птицы (сегодня используется чучело). Согласно поверьям, убийство крапивника в любой другой день в году могло принести несчастье, а в праздничный – должно защитить жителей от всевозможных бед.

Робертом или Робином, сыном Арта (англ.Artison), в обвинении против Алисы Кителер именовался демон-инкуб, который являлся к ней в образе кота, черной собаки или темнокожего человека. –Примеч. ред.

В Ирландии робином называют малиновку. –Примеч. ред.

День всех душотмечается 2 ноября, после Дня всех святых. В этот праздник поминаются прежде всего умершие родные и близкие.

Неточная цитата из перевода Г. Кружкова. –Примеч. ред.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге