"Театр в провинции"

Пролог. Не плачь, дядя, не ты один сиротка!

Игорю Доминичу - с любовью!

«Не родитесь, Поэты, в провинции, а родившись – не лезьте в Поэты. Не нужны здесь мессии с провидцами, дай вам, Господи, многие лета. Здесь иные мелодии слышатся, здесь другою монетою платится... А стихи, что ночами не пишутся – ну, так мало ли, что кому плачется...»

Я дописал последнюю строчку, отодвинул ноутбук, потянулся и поискал глазами пачку сигарет. Но на подоконнике, заменяющем мне письменный стол и заваленном всякой всячиной, ее не было.

- Наверное, забыл в кармане, – подумал я.

И покосился на обретавшуюся у порога куртку. Вставать и идти за пачкой, было лениво. И я просто уставился в окно. Моя бывшая жена называла окна - «телевизором для бедных». Но я только посмеивался и говорил, что в «зомби – ящике» настоящую жизнь не показывают. Вряд ли в нем демонстрируют такой умопомрачительный малиновый закат. Никакая техника не способна передать его истинные оттенки. Однажды мы с ребятами из нашего театра попытались запечатлеть картинку аж на пять совершенно разных по качеству фотоаппаратов: от простой «мыльницы» до навороченного «Никона». И ни одна не соответствовала действительности. Вот и сейчас на город опускался точно такой же закат, хотя до октября было еще далеко. Неяркое солнце, стремившееся к горизонту, раскрашивало облака и золотило листья кленов, толпившихся на берегу небольшого озера. Даже из окна было видно, как скользит по воде упавшая листва, то обгоняя плещущихся у берега уток, то с разбегу налетая на эти «живые» острова. Импровизированные кленовые «кораблики» устроили на озере регату, словно торопясь поиграть в догонялки. Кто знает – что будет завтра? Вдруг в конце сентября уже выпадет снег, как в прошлом году? И останется лежать до конца мая и первой листвы?

В наших краях это – обычное дело. У нас тут, ясное дело, не Сибирь, но и далеко не Прибалтика. Небольшой наш городок болтается где-то посередине между Прагой и Волгоградом, а до Минска и Вильнюса – ближе, чем до Москвы. Мамаша моя упорно звала Невель «Зажопинском» и смоталась из него при первой же возможности. Сначала – к бабушке в столицу, а потом и вовсе в Штаты. У папеньки там имелась какая-то дальняя родня. Бабушка втихаря называла ее «вражеской» - ибо папенька мой по национальности литовец, а его родственнички за кордон уходили вместе с немцами. Помнится, соседки сплетничали, что маменька приперла ухажера из какой-то туристической поездки в Палангу. Причем, еще аттестат не получив. В общем, темная там была история. Но я никогда ею не интересовался.

Рос я с дедом, а он на эту тему не распространялся. Потом так совпало, что дед умер, а родители спешно засобирались за «бугор». Бабушка их радостно туда сплавила – ибо зятя своего откровенно не любила, а сама вернулась, продав свою «однушку» в Сокольниках. И выторговав себе под это дело возможность воспитывать меня здесь и без их участия. То есть – предкам денежки и свобода, а ей – любимый внук и старый дом.

Я при этом все время исполнял роль какой-то раритетной тумбочки, которую жалко выкинуть, но неудобно содержать. Родился-то я в Москве. И жил там до самой школы. Но однажды маман решила, что я слишком взрослый мальчик, чтобы спать с родителями в одной комнате, а на крошечную кухню к бабушке я не вписался, – и меня сплавили к деду. Через пару лет оставшаяся без квартиры бабушка, приехала ко мне. И мы жили с ней вдвоем, до тех самых пор пока я не вырос и не женился. Сделал я это во вполне сознательном возрасте. Но, видимо, не слишком удачно. Потому, что бабушка, увидев мою Светку, изрекла коронную фразу: «Так тебе и надо»! И что-то потом еще долго бубнила про карму, родовое проклятие и неправильный выбор. Ну, надо полагать, что она в подобных барышнях лучше меня разбиралась. Тем более, что невесту мою она знала много лет – мы в одном классе учились. Светка тоже долго копалась в женихах, но с годами рядом с ней остался только один кандидат в мужья – я. То ли прочие были еще гаже, то ли – хитрая теща вспомнила, что ко мне родственники в Штатах прилагаются, но свадьба состоялась. Мы худо – бедно прожили около двадцати лет, похоронили бабушку, почти вырастили дочерей, а потом вдруг история повторилась. Девки мои внезапно засобирались к неведомой заокеанской родне. Светка нашла к чему придраться – и мы с ней быстренько развелись. Отвоевать девчонок не получилось, я махнул рукой, продал фамильный дом и остался в Невеле один. Вот, смотрю теперь в окно и размышляю: кто во всем этом виноват? Родители, которые меня фактически бросили? Бабушка, которая мне с ними уехать не позволила? Или я – сам такой дурак? А может, это, в самом деле, какая-то весьма странная семейная традиция – жилье продавать и из страны сбегать? Наверное, тут все вместе. И «карма» эта, и мое неумение жить. Ну, кто, скажите, выучившись в Питере на журналиста, добровольно возвращается в какой-то заштатный городок?! Да еще идет работать сценаристом в НАРОДНЫЙ театр? На закате нашей совместной жизни, Светка любила повторять, что я – вообще неправильный мужик. И даже имя у меня – бабье. Ну, что поделать? Если назвали меня в честь деда – Валентином. Кстати, отчество у меня тоже – дедово, как и фамилия. Это, видимо, маменькино «темное прошлое» слегка объясняет. Но я ни разу не в претензии. Уж лучше быть обычным Ивановым, чем каким-то там Мажюлисом. Хотя фамилий у нас тут хватает всяких. Сказываются войны - и с Польшей, и с Литвой. Городок у нас хоть и достаточно древний, но маленький.

И, несмотря на то, что еще Иван Грозный упоминал Невель как «город», до конца восемнадцатого века Невель считался не городом, а местечком. Причем еврейским. Мне даже иногда странно быть тут Ивановым. Впрочем, и деда с бабкой в эти края тоже войной занесло, только уже немецкой. Да и сам я – вроде как «понаехавший», хоть и прожил тут почти всю сознательную жизнь, если не считать пяти институтских лет. Только меня никуда отсюда уезжать не тянет. Навещали мы с бабушкой пару раз своих «иноземцев» - я дни считал, когда мы с той Америки улетим. Пешком бы ушел, но через океан – несколько проблематично. Мне, книжному мальчику, там было смертельно скучно. Хотя я и язык знал – бабушкиными молитвами. Но вот «американской мечтой» так и не проникся. Зато Светка всю дорогу родню доставала и окучивала – а они от нее успешно то джинсами, то косметикой откупались. Уж не знаю – как они там поладят? Девчонок только жалко – им еще школу заканчивать. Но подросткам сейчас, где интернет – там и родина. «Загугленная молодость» - как ржет мой институтский дружок, с которым мы по ночам в тех тырнетах перестукиваемся. Я усмехнулся, вспомнив неистощимого на остроты друга, и все-таки встал, чтобы достать сигареты. Куртка с заветной пачкой криво висела на колченогом стуле. Мда! Говорят, что вещи с годами становятся похожими на их хозяев. Одежка моя, хоть сильно поношенной и затрепанной не выглядела, все же вид имела какой-то печальный и, я бы даже сказал, усталый. Полы уныло обвисли, линия плеч опустилась, словно зябко сутулясь перед грядущей зимой. Воротник, правда, пытался дерзко топорщиться, но выходило у него это неубедительно. А черные нитки пока еще крепких швов давно выцвели и побелели. Вот так - и я! Прожил жизнь, серебра в волосы и бороду нажил, а ума и удачи – нет. Я наклонился, встряхнул куртку. Пачка сигарет со стуком выпала из внутреннего кармана. Поднимая их и выпрямляясь, я бросил случайный взгляд в помутневшее от времени зеркало гримерки. Тип в сером свитере смотрел на меня оттуда с мрачной иронией на худом скуластом лице. От юноши, полного надежд и наполеоновских планов, вернувшегося сюда из северной столицы, у моего отражения остался разве, что крупный фамильный нос, торчащий неколебимо и гордо, точно форштевень старого корабля. Да еще, пожалуй, глаза. «Ты у меня вообще небожитель…» - грустно вздыхала Светка в редкие минуты ласки и тепла. Имея в виду, наверно, их не выцветший небесный цвет. Да уж! Небожитель! Которого земная реальность взяла за шкирку и приложила так, что до сих пор слева под ребрами ноет. Впрочем, так мне, дураку, и надо! Я выдернул из пачки сигарету и ожесточенно отвернулся от равнодушного стекла. Когда фамильный дом, наконец-то, был продан, а все документы – подписаны, риэлторы растворились во времени и пространстве вместе с вырученными за продажу деньгами. Поднятые на уши менты только руками разводили, да крутили у виска пальцем. Дескать, если вы, господин хороший, обращаетесь в делах купли-продажи недвижимости черти к кому и не читаете бумаг, что вам подсовывают, то уж потом не обессудьте! Короче говоря, в тот далеко не прекрасный день я остался без жилья и практически без копейки в кармане. Спасибо, прежняя администрация родного театра сжалилась над его единственным завлитом и пустила в бывшую гримерку, ставшую отныне моим домом, воплощением холостяцкого неуюта, а, по совместительству, и Парнасом. Смешно, но самые лучшие мои сценарии появились на свет не в родных стенах, а именно здесь – на этом широком, как письменный стол, подоконнике. Между узкой, покрытой старым пледом тахтой, тумбочкой с электрическим чайником и вечно не закрывающимся шкафом.

Я щелкнул зажигалкой и с наслаждением затянулся. Дым серой струйкой улетал в приоткрытую форточку, а мысли мои, как это часто со мной бывало после долгожданной сигареты, сменили раздраженно-досадливый тон - на элегический. Я усмехнулся, подумав, что ни в одном другом театре, кроме нашего Народного, сценаристу, даже самому прославленному, не разрешили бы жить в гримерке на птичьих правах. Да, ведь и сбежал я в родной Невель и в этот балаган не просто так! Было дело: предложили мне место завлита в одном театре. Достаточно известном, таком, что в Новостях Культуры с завидной регулярностью мелькал! И что в итоге? Поработал я пару месяцев, а потом рванул оттуда, роняя тапки. Вы спросите – почему? Отвечу цитатой из бессмертного Шварца: «Король неизлечимо запутался, пытаясь понять, отношения работников театра друг к другу. Он собирался казнить половину труппы, но никак не мог решить, какая именно половина заслуживает казни». Насколько я помню, бедный король от такой жизни вскоре начал «цепенеть», а потом и вовсе свихнулся. Ну, а я решил не дожидаться столь печального итога и вернулся на историческую родину. Чтобы работать не с истеричными примами и мечтающими о скандальной славе режиссерами, а с нормальными людьми. Педагогами, бухгалтерами, домохозяйками, мелкими офисными клерками. Для которых сцена – не место удовлетворения непомерных амбиций, а глоток кислорода чистого творчества, солнечный прогал в тучах унылых серых будней. И я полюбил Народный театр. Полюбил, как третьего своего ребенка: неловкого, нескладного и нелепо романтичного. Светка, помнится, частенько шипела, что мне, мол, четыре стены и тряпка занавеса - дороже родной семьи. С этим можно было, конечно, поспорить, но какая-то доля истины в том имелась. Мне, действительно, был и остается дорог каждый кирпичик этих стен, каждая трещинка обветшавших подмостков. Если честно, ДК в котором помещается наш театр, внешне напоминает мне обедневшего чудака-аристократа: пока был богат, отгрохал себе поместье, немыслимо сочетающее в себе почти все стили архитектуры. Высокий купол палаццо эпохи Возрождения, барочная лепнина, готический портал, узкие витражные окна. Дикая эклектика, но, черт возьми – какой сказочный вид! И внутри – не скучно! Три огромных аквариума с экзотическими рыбками (правда, сейчас остался только один – экономия бюджета-с!) Посередине вестибюля – фонтан с танцующей нимфой (который давно уже не работает).

В наличии имеется также – зимний сад с каким-то подобием средневекового городка в миниатюре: деревянные башенки, ратуша – по пояс взрослому, домики с черепичными крышами. Мелкие детишки это место обожают едва ли не больше самих спектаклей для малышей, что мы иногда ставим. Городская администрация «косит лиловым глазом» и ворчит, что «полезная площадь используется нерентабельно». То есть сад и городок надо бы снести, а буфет расширить с тем, чтобы потом сдавать его в аренду под разные там банкеты и корпоративы. Слава Небесам, нынешний директор ДК пока отбивается. Впрочем, не будем о грустном! Ибо, как только я начинаю думать о главреже нашего несчастного театра, у меня последнее вдохновение пропадает. Точно такая же тоска посещает при мысли о том, что «бывшая» исчезла из города как-то слишком быстро и подозрительно. Иногда даже думаю, что с теми проклятыми риэлторами у нее, не иначе, был какой-то преступный сговор – дабы мне, коню педальному, ни копейки не досталось. Впрочем, это так – в порядке бреда. И к делу уже не относится. Одно радует, что накануне ее поспешного отъезда, сильно смахивающего на бегство, я загремел в больницу с банальным аппендицитом. Но успел уволочь с собой старенький ноутбук – как всегда «горел» сценарий, и никого не интересовало – где и в каких условиях я буду его дописывать. Аппарат мой, конечно, слова доброго не стоит – включается через раз и живет какой-то исключительно своей «эстонской» жизнью. Выражение – «далекоо ли до Таллллина» - это про него. Но зато все мои сказки вместе с ним уцелели. А рабочие качества иногда можно поправить – особенно, если громко рассказывать – куда и с какого этажа он у меня лететь будет, если окончательно откажется сотрудничать. Кое-какие мои шмотки тоже нашлись по знакомым домам и гаражам – ибо, где только и с кем не приходилось обсуждать сценарий? Одним словом, все не настолько суицидально. Работа пока есть, крыша над головой – тоже. А что я теперь остался совсем один – так с кем не бывает? Как пелось в одной известной песенке – «не плачь, дядя, не ты один сиротка»!

Глава 1. У ваших бегемотиков не заболят животики!

Ну, все, кажется, накликал! Дверь гримерки скрипнула, впуская сшибающую с ног волну дорогого мужского парфюма. А вслед за ней собственной персоной появился Владлен Борисович – с недавних пор новый главреж Народного театра. Как всегда, подтянутый, свежий, бодрый и сверкающий голливудской улыбкой на все тридцать три зуба. Злые языки утверждали, что, прежде чем появиться у нас в Невеле, этот красавец заведовал магазином сантехники. Но культурному департаменту он – то ли сват, то ли – брат, то ли – еще какой троюродный плетень. И – наша вечная головная боль. В немногочисленных интервью представителям местной прессы Владлен гордо именовал себя «успешным и демократичным руководителем». Демократичность его, впрочем, заключалась в бесконечном потоке сальных шуточек, коими он осыпал молодых артисток. А еще в том, что ко всем работникам старше себя он обращался исключительно фамильярно и «на ты».

- Так, чего сидим? Почему не работаем? – начал он с порога вместо приветствия.

Шагнул к моему подоконнику, цапнул лист с начатым стихом, сморщил нос и бесцеремонно отбросил листок в сторону.

- Опять очередную нетленку ваяем? Слышь, Валентиныч, брось эту хрень! Дело есть на сто рублей.

Я попытался изобразить живейшее внимание. Вышло это у меня плохо, но Владлен ничего не заметил, вдохновленный новой идеей.

- Значицца, так, Валентиныч! Вышел я на нового спонсора. Хороший мужик, деловой. Владелец сети колбасных магазинов по всему Невелю. Ежели мы ему потрафим, то огребем ха-арошие бабки!

Я пошевелился и издал невнятный звук, который при желании можно было принять за одобрение. Начальство тут же выхватило из недр пиджака объемистый еженедельник, весом и габаритами напоминающий тисненый золотом кирпич, и зачастило:

- Ну, перво-наперво, садись писать сценарий шоу. Чтоб усе было, как на Бродвее! Гы! Телочки в купальниках, блестки-стразы, музыка, шутки юмора. Та-ак! И непременно, чтобы был монолог Ливерной Колбасы! Так наш новый спонсор приказал. В стиле этого… как его… ГамлЕта, во! Типа, тварь я генномодифицированная, или право имею - съедобною зваться?!

- Это уже Раскольников какой-то получается, - пробормотал я, чтобы вставить хоть что-то.

И подумал, что топор в гримерке мне бы не помешал. Хотя – нет! Без него лучше, потому что иной раз ужасно хочется пустить это «средство от головы» в дело.

- Кто-о? А, ну да, Раскольников! Читал, конечно. Хороший поэт!

Я хмыкнул, но Владлен ничего не заметил. Его неудержимо «несло» дальше.

- Во-вторых, Валентиныч, настрочи куплеты Молочных Сосисок. На мотив любимой песни спонсора: «Цвет настроения – синий».

- У кого? – невинно поинтересовался я.

- Что – у кого?

Владлен запнулся в своем пламенном монологе и потерял нить рассуждения.

- У кого, говорю, цвет синий? У спонсорских сосисок?

Мой собеседник, наконец-то, понял шутку, и она ему не понравилась.

- Острить, Валентиныч, будешь, когда таким же счетом в банке обзаведешься! И собственной квартиркой, между прочим. Напомнить тебе, сколько месяцев ты здесь кукуешь без денег и прописки?

Это был удар ниже пояса, и я счел за лучшее скромно помолчать.

- То-то же! – осклабился он, довольный легкой победой. – Ну-с, вроде, я тебе уже все сказал… Хотя – нет! Забыл о главном! Придумай щаз же крутой рекламный слоган для корпорации «Мясоделов». Чтобы спонсору понравилось, и твоя цитата у него на вывеске золотыми буквами сверкала.

Я медленно прикрыл глаза. Сосчитал до десяти. Нервы плавились, держать себя в руках становилось все труднее.

- Чего молчишь? – подтолкнул меня Владлен. – Завис? Рекламу сочинять – это тебе не рифмами бумагу портить.

- Придумал! – я старательно изобразил улыбку жизнерадостного идиота. – Отличный слоган! «По утрам, надев трусы, съешь кусочек колбасы».

Искатель легких денег вздрогнул и странно посмотрел на меня.

- Не, ну это как-то… Не того, в общем! Придумай еще!

Я снова нарисовал на лице глубокое раздумье.

- А если так? «Побалуй милую колбаской!»

Главрежа заметно перекосило.

- Ты издеваешься надо мной, что ли? – злобно прошипел он. – А ну, думай еще!

- Да что тут думать? Вот прекрасный слоган: «В помощь бизнес-голодающим. У ваших бегемотиков не заболят животики»! Уж если это вашему спонсору не понравится, тогда я не знаю!

- Зато я знаю! – в бешенстве заорал Владлен. - Что без моих связей вся эта ваша богадельня и дня не продержится. В общем, Валентиныч, мать твоя женщина, или ты сегодня пишешь сценарий колбасного шоу, или завтра нас отсюда вышвыривают за долги по ЖКХ и просроченную аренду! С тобой вместе, на минуточку! Думай, сценарист несчастный, шевели извилиной! И – да! Опять чуть не забыл! Что вы со своим прежним придурком ставить собирались? Чехова? К чертям эту вашу «Муму»! Репетируем праздник для спонсора! Я все сказал!

Он вышел, хлопнув дверью так, что с побеленного при царе Горохе потолка, на пол рухнул кусок штукатурки. Фразочка про нашего предыдущего главрежа, прозвучала весьма двусмысленно и достаточно самокритично, но вряд ли наш сантехник понял – что он такое сказал.

- Могут граждане не все погореть на колбасе, – доставая сигарету, подвел я грустный итог. – Но у меня, похоже, получилось.

В принципе, я ничего не имел против продукта и его производителей. Как бы от всего была своя польза. Эти деятели рядом с городом целую «колбасную» деревню отгрохали – с ресторанчиком, детским городком и мини-зоопарком. Ну, подумаешь – елка новогодняя у них вместо привычных шаров и хлопушек была увешана продукцией, а в заборе - старые шнеки от мясорубок торчали. Прикольно даже! Может, они ее потом бомжам или собакам раздавали – в качестве подарков. Но писать Арию Ливерной колбасы я даже под пулеметом не стану! Сдается мне, что я тоже скоро в бомжи перекочую.

Вопрос поиска новой жилплощади осложнялся тем, что на улице стоял глухой сентябрь – и немногочисленные дачи с гаражами отпадали сами собой. Плюс ко всему к друзьям – приятелям уже вернулись дети и родители, торчавшие летом по деревням и санаториям. Да и друзей мужского пола в нашем театре было не так много. А соваться жить к барышням я остерегался: намечтают себе разного – потом сам не заметишь, как окажешься чьим-то мужем...

Сигарета давно догорела, ноутбук уныло мерцал пустым экраном, и я решил, что торчать в гримерке больше нет смысла. Пройтись, что ли, по родимому театру напоследок? Может, друзья-актеры какую новость хорошую сообщат или просто ободряющие слова для меня найдут? Я вышел и направился по узкому полутемному коридору туда, где из двери, ведущей в кулисы, лился мягкий свет старого прожектора. Мои ребята, действительно, репетировали Чехова. Старинный водевиль под названием «Медведь». Часть актеров сидела в зале, следя за тем, как на сцене разыгрывается захватывающая финальная сцена.

- С каким наслаждением я влеплю пулю в ваш медный лоб! – воскликнула героиня, поднимая тяжелый дуэльный пистолет.

Главный герой восторженно закатил глаза:

- Вот это я понимаю! Настоящая женщина! Огонь, порох, ракета! Я совсем с ума сошел, влюбился, как мальчишка, как дурак!

Выстрела, разумеется, не последовало. Зато, через пару реплик, в соответствии с текстом Антона Павловича, были жаркие объятья и продолжительный поцелуй. Маленькая хрупкая Анечка, игравшая в этой сцене роль помещицы Поповой, поправила на затылке тяжелый узел золотисто-рыжих волос и со смехом погрозила своему партнеру.

- Ванька, не увлекайся! Не путай игру на сцене и реальность!

Иван Мохов, в «миру», детский доктор и вдовец, растящий единственного сына, смущенно развел ручищами. Внешне наш Иван-богатырь был похож на боксера со стажем: квадратные плечи, переломанный нос, кулаки – как арбузы. А в душе – простак и добряк такой, что мухи не обидит. Аня еще раз помахала пальцем перед его внушительным шнобелем и легко спорхнула со сцены. Я проследил за ней глазами, в который раз удивляясь, как жестока и несправедлива бывает порой судьба к талантливым красивым женщинам. Тридцать пять лет, ни дома, ни семьи, безотрадная работа в местном отделении Сбербанка и одинокая комната, которую она снимает у вечно болеющей и вредной, как баба Яга, родной тетки. Почему жизнь не сложилась? А черт ее знает! При этом Анечка - прирожденная комедийная актриса. На сцене – обворожительна и прекрасна! И не только сама мгновенно забывает о своих невзгодах, но и зрителя заставляет смеяться, восхищаться и неистово кричать «Браво!» в финале.

Репетиция этого эпизода закончилась, из-за кулис, хитренько улыбаясь, уже выглядывал Ванькин сын, готовясь к следующей сценке. Я собрался выйти из зала, но Аннушка нетерпеливым жестом остановила меня:

- Тин-Тиныч, будь добр, помоги нам. Доведи репетицию до конца. Сам видишь, Иннокентий Аркадьевич снова лекарства от мировой скорби перебрал!

Я обернулся и поискал глазами помощника режиссера. Тот преспокойно дрых в своем кресле, свесив голову на плечо и оглашая зал негромким солидным храпом. Вот ведь напасть! С ним нашей труппе «повезло», примерно, так же, как с Владленом. Классику ему ставить неинтересно, а вот «датские» концерты и всякие шоу для спонсоров – пожалуйста! Вот уж действительно – подобное тянется к подобному!

При этом, Кешенька абсолютно искренне считал себя непризнанным гением, которого злой рок занес из столицы в наши края совершенно случайно. И в тщетном ожидании, пока слава сама постучится в его дверь, он со скуки яростно «квасил», срывая одну репетицию за другой. А мне приходилось выкручиваться и подменять его, совмещая роли сценариста и руководителя спектакля.

- Помогу, конечно, как всегда. Не впервой! – отозвался я, садясь на первый ряд. – По местам, ребята! Следующая сцена - «Злой мальчик». Аня, зови молодежь и Ванькиного оболтуса тащи сюда! Стоп! Как вы встали? У Чехова ясно сказано: молодые люди отправились на рыбалку! Почему ты держишь удочку, как гаишник – жезл? А вы, юноша, в честь чего явились раньше положенной реплики?

Привычное сценическое вдохновение охватило меня. И когда репетиция закончилась, а артисты разошлись, тоска резанула меня по сердцу ржавой бритвой. Черт, вот выпрут меня из театра за нежелание воспевать доброго спонсора – и что тогда? Кешка с труппой не справится, пьесы писать будет некому, и станет наш Народный тем, чем его мечтает видеть окаянный Владлен! Тупой агитбригадой, готовой за пару долларов воспевать хоть колбасника, хоть черта с дьяволом!!! И ЭТИМ завершится дело моей жизни?! Я чуть не застонал от такой перспективы.

- Тин Тиныч, ты чего? С тобой все нормально?

Аня подбежала ко мне, тревожно взглянула в глаза.

- Все в порядке, - выдавил я. – Начальство доставало, но я его послал!

Она недоверчиво кивнула и отошла в сторону. Я грустно улыбнулся. Звонкое имя «Тин Тиныч» мне подарили наши театральные дети после пьесы «Остров знаменитых капитанов». Так звали главного героя в этой приключенческой истории. И уж он бы нашел выход из сложившейся идиотской ситуации. Актеры покидали зал, оживленные, перебрасывающиеся репликами, довольные удачной репетицией. Я стоял в стороне и смотрел в их лица. Совсем молодые и не очень, задумчивые и беспечные. Разные, но одинаково озаренные внутренним светом. Тем светом, которое дают лишь долгие увлекательные занятия любимым делом. Люди, которые стремятся к улучшению этой реальности – строят дома, сажают деревья, играют в самодеятельных спектаклях, да просто - улыбаются ближним, делятся радостью, обнимают друг друга – мне кажутся героями. Их следовало бы награждать медалями за отвагу быть счастливыми, как участников боевых действий. Медалями за противостояние серости, безразличию. Вот и мне надо как-то научиться противостоять! В конце концов, Владленчик меня же не Вишневый сад рубить заставляет?! Стисну зубы, повторю, как мантру: «Бездарному замыслу – идиотское воплощение!» и попробую что-то написать. В крайнем случае, переделаю какой-нибудь графоманский опус, найденный в недрах Тырнета. Главное, чтобы означенный колбасный благодетель согласился оплатить наши долги, и театр не пошел с молотка!

С этой воодушевляющей мыслью я уже собрался было вернуться в родную гримерку, как вдруг произошло неожиданное!

Глава 2. Ты говоришь мне: «Ну, хватит войны и мельниц - пусть они мелют воду, а не зерно»

В зал, как комета, ворвался главреж и с ходу пнул кресло с мирно дрыхнущим Иннокентием. Тот, нервно озираясь, вскочил, еще ничего не понимая, но, уже демонстрируя готовность служить любимому начальству. А Владлен Борисыч почтительно кланяясь, уже вел по проходу незнакомую тетку в розовом костюме с прической а-ля мадам Помпадур.

- Проходите, Гертруда Львовна, прошу вас, присаживайтесь! – ворковал он. – Сейчас вы ознакомитесь с репертуаром нашего, так сказать, уголка искусства. Господа актеры, играем все сначала!

Кеша старательно вытаращил глаза и вяло махнул рукой. Ребята на сцене вопросительно посмотрели на меня. Я кивнул, мол, действуйте, тоже мало, что понимая в сложившейся ситуации. Тетка в розовом, вроде бы, не походила на пресловутого колбасника. Черт его знает, откуда эта фря выскочила? Может, из Культурного Департамента, а, может, главреж еще одну спонсоршу нашел. В любом случае, сыграть надо достойно. Не ради возможных наград, а ради памяти прежнего режиссера, с которым у меня были, если не дружеские, то, во всяком случае, хорошие товарищеские отношения. Он всей душой болел за наш Народный театр, да так и «сгорел» на работе, не дождавшись премьеры. Ушел он из жизни внезапно и нелепо: оборвался какой-то тромб. Так что довести спектакль до ума – теперь уже дело чести! И моей, в том числе.

Пока я размышлял, действо на сцене развернулось с новой силой.

Пьеса называлась «Смех сквозь слезы или «Играем старый водевиль» и объединяла в своем сюжете сразу несколько самых известных произведений Антона Павловича. Актеры сегодня творили чудеса. Благополучно забыв про главрежа и невнятную розовую тетку, они шутили, смеялись, плакали и перебрасывались репликами, в каждой из которых возникали и рассыпались миры. Исподволь входила в наш бедный театр развеселая дворянская эпоха, вставали белоколонные усадьбы над морем колосящейся ржи, бравые усачи скакали охотой, брызгало пенное шампанское, в паркетных залах лакеи зажигали свечи, и маленькая ножка бежала в вальсе. Грустная чайка летела над озером, у ствола прибрежной ивы слышался чей-то шепот и горячие руки сплетались в жарком объятии… Эта эпоха входила вместе с Раневской, с Петей и Ниной Заречной – и рушилась. Разваливалась под натиском практичных купцов Лопахиных. Падали под ударами топора цветущие вишневые деревья, зарастали аллеи в парках, гасли и чадили свечи в залах с выбитыми стеклами. Заканчивалась дворянская эпоха, воцарялся денежный мешок. А там, за горизонтом, бесконечно далеко и отчетливо грозно, уже вставала заря нового века. Дымно-кровавого и безжалостного, как сталь. Я смотрел спектакль, затаив дыхание, и чувствовал себя стоящим на краю разлома Времени. Героиня сделала шаг вперед, тихо произнесла последнюю реплику, подняла руку, желая поправить то ли прическу, то ли - эпоху, а затем печально улыбнулась и бессильно бросила руку, закончив и собственную смешную и грустную историю, и целый период русской жизни, и спектакль.

Клянусь, что если бы зал был полон, то он немедленно взорвался бы криками: «Браво!» и «Бис!» Но тишина нависла над сумрачными рядами кресел. Иннокентий хлопал глазами, не зная, что делать. Главреж, нервно вертелся, бросая вопросительные взгляды на тетку в розовом. Наконец, она встала, лениво приложила несколько раз одну ладонь к другой и, сложив губы бантиком, задумчиво протянула:

- Ню-ю, не зна-аю! Как-то это все…

Тетка щелкнула наманикюренными пальцами, ища подходящее слово. Актеры, сразу ставшие усталыми, заметно напряглись. Гертруда вытаращила подведенные глазки и радостно выпалила:

- НЕ ПОЗИТИВНО – вот как!

Я сжал кулаки с чувством человека, на глазах которого только что ударили его ребенка. Но не успел и слова вымолвить, как Владлен тут же заюлил:

- Что конкретно вам не понравилось, Гертруда Львовна? Скажите мне, я тут же прикажу все исправить!

- Ню-ю… - снова занудела тетка. - Дорогие друзья-актеры, разве вам не хочется играть нечто светлое, бодрое, оптимистичное? Ну, к чему, скажите, эта мировая скорбь? Все эти ваши, так сказать, выраженьица? Типа: «Здоровы и нормальны только заурядные, стадные люди». Или: «Эти умники такие глупые, что не с кем даже поговорить». Нет, уважаемые актеры, этот спектакль решительно не понравится господину Сыромятникову!

По сцене пролетел шум, и снова воцарилась тревожная непонимающая тишина.

- А разве Владлен Борисович вам ничего не рассказал? – удивилась Гертруда. – Ведущий бизнесмен и почетный гражданин нашего города Сыромятников Игорь Станиславович готовится баллотироваться в депутаты Государственной Думы. Я являюсь руководителем его PR-компании. И, честно говоря, очень рассчитывала на участие в ней вашего Народного театра. Открытые флэшмобы, народные перфомансы, наглядная агитация в виде уличных представлений с песнями и частушками - и все такое прочее. Ну, вы же меня понимаете? Разумеется, спектакль надо переделать. Приспособить под нужды нашего PR-менеджмента. Игорь Станиславович в долгу не останется, даже не сомневайтесь, друзья! Он к тому же является одним из акционеров Газпрома, и главный лозунг его программы: «Пока стоит труба – жива Россия!»

Тут наш славный богатырь Иван не выдержал и довольно громко хрумкнул в кулак, а потом заржал в полный голос. Гертруда Львовна повернулась к нему с выражением сдержанного негодования на лице:

- Не вижу ничего смешного! Человек страдает за Родину, мечтает обустроить наш край. Вообще, господа комедианты, - последнее слово она произнесла уже весьма ядовито. - Вам всем бы не мешало перечитать классика! Чьи пьесы вы тут пытаетесь изобразить. Он и другое писал!

- Они перечтут, Гертруда Львовна! – взвился главреж, только что кулаком не грозя насмешливо улыбающейся труппе. – Они все перечтут и сыграют по-другому. В соответствии с желанием господина будущего депутата!

- Вот именно! – снова взмахнула пальчиком розовая мымра. - Ведь, как известно, Чехов изрек: «Человек это звучит…» как его? Твердо? Или - нет! Это, кажется, Пушкин, сказал. А Антон Павлович в письме к…к Тургеневу, кажется… В общем написал: «В человеке все должно быть прекрасно. И лицо, и тело, и мысли…» И эта, как ее? Все время забываю… Вспомнила! Душа! Так вот, оставив свое послание потомкам, Антон Павлович тем самым хотел заметить…

Антон Палыч Чехов однажды заметил, Что умный любит учиться, а дурак – учить. Сколько дураков в своей жизни я встретил – Мне давно пора уже орден получить!

Эти строки вылетели из меня с силой ружейного залпа. Гертруда вздрогнула и, наконец-то, обратила на меня внимание. Владлен уже раскрыл перекошенный рот, но актеры шагнули к краю сцены и подхватили дружным хором:

Дураки обожают собираться в стаю. Впереди – главный, во всей красе! В детстве я верил, что однажды встану, А дураков – нету! Улетели все.

Кто-то ударил по струнам принесенной из-за кулис гитары. Песенка, озорная и злая, полетела над залом. Помощник режиссера сделал такое движение, словно собирался нырнуть под кресло. Гертруда попятилась и спряталась за спину Владлена.

А умный в одиночестве гуляет кругами. Он ценит одиночество превыше всего. И его так просто взять голыми руками – Скоро из повыловят всех до одного!

Когда ж их всех повыловят – Наступит эпоха, которую не выдумать и не описать. С умным – хлопотно, с дураком – плохо. Нужно что-то среднее, да где же его взять?!

- Кешка, идиот, давай занавес! – зашипел обретший голос главреж.

Помощник метнулся к щитку на стене, тяжелая ткань начала падать. Но актеры подхватили ее на лету и закончили песню, держа занавес, словно атланты – небо: высоко над головой, на вытянутых руках.

- Так вот, как у вас встречают представителей законной власти? – заверещала вмиг потерявшая последний налет «культурности» Гертруда. – Шуты гороховые, скоморохи, петрушки несчастные! Я их, можно сказать, на помойке нашла, а они мне про дураков поют!

- Про умных надо петь умным! – отрезал я, вызывая огонь на себя.

Будь что будет, но нельзя, чтобы артисты пострадали.

- А это еще что за чучело? – взвизгнула мастер пиара.

- Это наш сценарист. Бывший. С сегодняшнего дня он у нас не работает! – затараторил главреж.

- Вон из театра, повстанец липовый! Иди, бомжуй, где хочешь! Но, чтоб я тебя за три километра от твоей поганой гримерки не видел!

- Тогда и мы уйдем! – крикнул кто-то из актеров.

Я предупреждающе взмахнул рукой.

- Ребята, не порите горячку. Вам еще спектакль до ума доводить, и этой своре депутатской противостоять. А уйти я, честно говоря, собирался и сам. У нас с Владленом Борисовичем давно наметились творческие разногласия. Насчет светлого образа ливерной колбасы в русской драматургии.

- Будешь под забором теперь шуточки шутить! – процедил главреж. – Не захотел служить современному искусству – пеняй на себя!

Я одним прыжком взлетел на сцену и отвесил всей шайке шутовской поклон:

- Как сказал классик: «Служить бы рад – прислуживаться тошно!»

Потом повернулся к актерам:

- Извините, друзья, если что-то было не так. Держитесь и не давайте себя сломать! Не говорю «прощайте» и надеюсь еще увидеть ваш спектакль.

Я соскочил со сцены и гордо прошествовал мимо онемевшего от злости Владлена, и идущей красными пятнами, Гертруды.

- Барахло свое из гримерки забери! – прилетело мне вслед.

Аня спорхнула со сцены.

- Валя, постой, я тебе помогу!

- Нищему собраться – только подпоясаться, – философски изрек я, распихивая по карманам всякие мелочи.

Потом достал из шкафа джинсы, рубашку и пару футболок, сунул их в пакет, сунул в чехол ноутбук с проводами и оглянулся.

- Ну, что ж! Спасибо этому дому - пойдем к другому!

- И куда ты теперь? – грустно спросила Анечка, наблюдавшая за моими сборами. – Опять «по рукам»?

- Ага! – согласился я. – А еще у меня ключ от соседского гаража имеется. На случай атомной войны.

- Все шутишь?- вздохнула она. - Там же холодно уже, наверное. А зимой - что делать станешь?

- Зимой найду себе какую-нибудь кочегарку. С проживанием. Или в охранники к колбасным олигархам подамся, – бодро ответил я, прекрасно понимая, что и с этими планами могут возникнуть проблемы.

Мне не хотелось пугать добрую девушку печальными перспективами. Помочь она мне при всем желании не может и к себе не пригласит. «Баба Яга» в свое время выставила ей условие – никаких гостей в доме! А тем более – мужиков. Да я и сам не рискну остаться с Анечкой наедине. Она – славная, но я-то ей зачем? Как говорится - «Сорок лет – ума нет», и, видимо уже не будет.

- Не волнуйся! Я уже взрослый мальчик! Справлюсь. Лучше обними меня на прощанье. И пожелай удачи.

Анечка грустно улыбнулась.

- Я лучше пожелаю, чтобы беды обходили тебя стороной, Дон Кихот ты наш доморощенный!

- Спасибо, дорогая Дульсинея! Как там было в недавней пьесе по Сервантесу?

Вот-вот угаснут звуки нот, устанут музыканты. И сядет славный Дон Кихот верхом на Росинанта.

Взлечу над садом, расправлю крылья. Прощай, Гренада. Прощай, Севилья.

А стать преданьем – удел заманчив! Не плачь, Испанья, прости, Ламанча!

Но может быть, неверный ход Придумал бедный автор? И не сегодня Дон Кихот Умрет, да и не завтра?

Перекинув через плечо ремень от сумки с ноутбуком, я подхватил пакет и, неуклюже чмокнув девушку в щеку, выскочил из гримерки. Где-то в недрах ДК все еще раздавались начальственные вопли. Но меня они уже не волновали. Я толкнул дверь и вышел на улицу…

Понимая, что кто-то может смотреть из окна вслед «изгнанному из рая», я расправил плечи, беспечно насвистывая веселый мотивчик, пересек улицу и скрылся за кустами. Бодро прошелся по дорожке возле озера, убедившись, что никто меня не преследует, плюхнулся на лавочку и достал из кармана сигареты. Изображать героя уже не было необходимости. Поэтому я опять стал самим собой – обычным неудачником с опущенными плечами. Да к тому же, еще и бездомным. Идти «по рукам» было некуда, а в гараже мог попасться его радушный хозяин. Надо сказать, что в свое время сосед приглашал меня не только в гараж, но и в дом. Но я отказался. Ибо проживание там шло бы под девизом: «я столько не выпью». Мне почему-то внезапно вспомнился свой дом, бабушка и беззаботные времена моего далекого детства. Каждое лето мы отправлялись с ней на море – не на ближнее и холодное, а на далекое и теплое. А перед тем, как оттуда уехать, обязательно бросали в волны монетку.

- Монетки бросают в море, чтобы вернуться, – говорила она. - А еще можно бросать монетки, чтобы исполнилось желание. И если тебе грустно - брось монетку. Неважно куда. Она обязательно обернется маленьким чудом. Надо будет только оглядеться по сторонам и подождать.

Я улыбнулся, достал из кармана рубль и закинул его в озеро. Потом быстро поднялся и зашагал в сторону раскидистых тополей, растущих у городского кладбища. За всеми своими семейными катаклизмами я как-то забывал туда заглядывать. И деда с бабкой давно не навещал.

Глава 3. Гаснет светильник, на сцену выходит блюз - маленький демон, не знающий миф о счастье…

Тихая улочка, ведущая в тихое место, была с одной стороны застроена убогими деревянными домиками, а с другой по ней тянулись бывшие купеческие лавки. Все, как на подбор, из знакомого красного кирпича. А в отдалении высился даже какой-то полуразрушенный особняк с колоннами и портиком. Осень наполняла мир яркими, но печальными красками. Зелень листвы уже сменилась красным, оранжевым и желтым. В заброшенных палисадниках еще цвели астры. Но буйное цветение почти завершилось с уходом лета, и многие из них выглядели очень уныло. Пользуясь тем, что прохожих на улице не наблюдалось, я просунул руку сквозь щелястый забор, сорвал несколько белых крупных цветов и быстренько смотался. Бабушка почему-то всегда предпочитала этот цвет, хотя мне больше нравится фиолетовый.

Быстрым шагом преодолев оставшееся расстояние до ограды кладбища, выполненной из того же красного кирпича конца позапрошлого века, я нырнул в калитку и, кивнув сторожу, углубился в заросли. Мне тут же вспомнился ответ на дурацкий вопрос в каком-то КВНе: «как называется домик сторожа на погосте? – живой уголок». Кстати, на обратном пути надо будет у мужика поинтересоваться – не нужен ли ему помощник? Хотя, сторожка настолько мала, что там и без меня тесно…

В недрах «последнего приюта» было тихо. Приторно пахло увядшими цветами, а ветерок неспешно раскачивал сухой осот, вымахавший в человеческий рост. Бросив свои вещи в жухлую траву возле оградки, я кое-как справился с этими джунглями. Потревоженные муравьи дружно кинулись штурмовать мои башмаки, из бывшей клумбы вылез какой-то неприятный жук, и я не решился садиться на покосившуюся лавочку.

И торчал возле печального холмика столбом, являя собой набросок к картине Перова – «Старики родители на могиле сына». Ну, у меня свое название – но сути это не меняет. Мне тоже захотелось ссутулиться и спрятаться за кого-нибудь от всего внешнего мира, чтобы скрыть всю свою печаль. Вот только никакого смирения и понимания случившегося на моем лице совершенно не наблюдалось. Я искренне не «догонял» – за какие грехи на меня свалились все печальные события последних месяцев? С какого рожна, и главное – за что я, Дон Кихот Невельский, остался у разбитого корыта? А гадкий главреж со своим помощником – неплохо устроились? Вон и Светка, небось, греет свои телеса на океанском побережье, и все у нее прекрасно. А я, словно памятник, торчу в этой ржавой ограде и не знаю – куда голову преклонить?

- Мда, классика жанра, – вздохнул я, щелчком отбрасывая в гору мусора, пустую сигаретную пачку. – Будьте осторожны со словами! А то сюжет рискует обернуться явью…

Гитары траурно звенят – печальна их работа. Хоронят рыцаря. Меня. Идальго Дон Кихота…

Не плачь, Севилья. Не плачь, Гренада. Я стану пылью, но слез не надо.

К чему рыданья? И вид обманчив… Прощай, Испанья, прости, Ламанча…

Мне показалось, или взгляд на бабушкиной фотографии действительно стал сердитым?

- Не ругайся! – пристыженно буркнул я. - С этим я постараюсь не торопиться! Не будем радовать врагов и огорчать друзей.

Я нащупал в кармане ключ от гаража, поправил на холмике белые астры и, подхватив вещи, пошел на выход. Хм! А на улице-то холодает! Пока я успешно боролся с сорняками, мне было даже жарко. А сейчас, когда солнце ушло за горизонт, на улице стало неуютно. Зайти, что ли в какую забегаловку? И хотя бы чая горячего выпить. Ну, и прикинуть – как ходить и куда стрелять? Идти в гараж не хочется от слова «совсем», но неприятную перспективу можно слегка отодвинуть. Только сначала надо понять – что у меня с наличностью? И достать из дальнего кармана новую пачку сигарет.

Я присел на лавочку возле старого особняка, пытаясь вспомнить – кому он принадлежал? То ли какому-то известному философу, то ли кому-то из его единомышленников – интеллектуалов. Помнится, потом их всех посадили. А вот не фига было лезть в историю религии! Занимались бы лучше своей литературой. Что этот философ написал? Кажется, доклад на тему «Проблема героя и автора в художественном творчестве». Достаточно актуальное произведение, доложу я вам! Во всяком случае, для меня…

Мои размышления прервало появление двух странных персонажей. Они неторопливо вышли из дверей особняка и задумчиво уставились в небо. Я тоже посмотрел наверх. Ничего, как говорится, интересного. Сплошная серая облачность. Сумерки уже начали спускаться на город, расползаясь по крышам и облетающим кронам деревьев. С озера тянуло сыростью. Вполне привычная и даже скучная картинка.

- Скажите, уважаемый, - спросил меня некто в шляпе, изящным движением поправив на носу оправу, обмотанную черной изолентой. – Сейчас у нас утро или вечер?

- Вечер, – с готовностью ответил я, борясь с желанием задать вопрос – на какой почве господа потерялись во времени и пространстве?

- Вот видите, Петр Алексеевич, - обратился обладатель шляпы к низенькому мужичку в мятом малиновом костюме времен застоя. – Я был прав!

- Вынужден признать вашу правоту, Павел Сергеевич! – раскланялся обладатель «новорусского» пиджака. – Как говорили древние: « После долготерпения дня – вечер грустит и прощает». Однако, мы с вами не на шутку увлеклись сравнительным анализом ранней поэтики Байрона и Шелли и безнадежно пропустили божественное время заката.

- Функция коего – печаля нас, возвысить наши души, спокойствия природы не нарушив, переиначить мысли и слова, - подхватил его собеседник. – Обратите внимание, коллега, насколько точен и поэтичен в своих формулировках Юрий Иосич!

Я во все глаза смотрел на эту странную парочку. Вид у заговоривших со мной пожилых «философов» был весьма потасканный, но при этом с оттенком какой-то аристократической небрежности и, можно сказать, утонченности. Порыжевший от времени серый плащ на мужчине в шляпе был щегольски дополнен красно-желтым полосатым шарфом. А при взгляде на его аккуратно подстриженную клинышком бородку вспоминалось старинное слово «эспаньолка». Что же касается второго незнакомца, то его сходство с печально известными «новыми русскими», по счастью, ограничивалось все тем же малиновым пиджаком. Высокий с залысинами лоб, буйно курчавящиеся темные волосы и черная рубашка с загадочным алым кушаком вместо привычного ремня выдавала в нем натуру не то цыганскую, не то гусарскую, словом, неприкаянно романтичную. В этот миг я остро пожалел, что совсем не умею рисовать. Мои собеседники просто просились на полотно в стиле гротеска. Подумалось еще: вот отличные персонажи для новой пьесы. Только, когда и где я ее напишу, а, главное, зачем? Судя по сегодняшнему появлению жуткой Горгоны, то есть, тьфу, Гертруды, театр доживает последние дни.

Видя, что я пригорюнился, Павел Сергеевич сочувственно покачал головой:

- Однако, я вижу, что разрешивший наши сомнения благородный дон внезапно погрузился в печаль. Не желаете ли развеять ее, сударь?

- Соглашайтесь, клянусь Небом! – воскликнул Петр Алексеевич. - В полумиле отсюда есть отличная таверна, где достойным мужам будет оказан всяческий почет и подано отменное бургундское, согревающее тело и веселящее душу.

- Почему бы и нет? – улыбнулся я. – В конце концов, идти мне все равно некуда, а ужинать давно пора. Итак, ведите меня в вашу таверну, благородные синьоры!

Приятели еще раз поклонились, и наша троица свернула в ближайший переулок. Все дорогу мои нежданные проводники, энергично размахивая руками, спорили на философские темы, осыпая друг друга шквалом цитат и древних имен. И замолчали, только подойдя к узкой лесенке, ведущей куда-то вниз. Выщербленные от времени каменные ступеньки выглядели как-то очень по-средневековому. И это впечатление усиливала вывеска данного заведения. Выполненная в виде кованого щита с выбитыми на нем готическими буквами: «Таверна Белый Единорог». Домашняя кухня и живая музыка ». Надо же! А я даже не подозревал о существовании столь приятного заведения! Мда! Чаще надо было к бабушке заглядывать!

- Нам – сюда ,- мужчина с бородкой величавым жестом указал на вход.

Мы спустились, но едва успели толкнуть тяжелую дубовую дверь, как вдруг она распахнулась сама. На пороге стояла внушительных размеров мадам в пышной юбке и накрахмаленном белом чепце. Не успел я удивиться аутентичности ее наряда, как «хозяйка таверны» подбоченилась и заголосила:

- Опять явились поздно, хвилософы окаянные! И где вас только черти носят?! С утра пиво завезли – мне одной его разгружать надо было? К обеду новые ящики прибыли, а вас, голодранцев, все нет и нет.

Я растерянно попятился, размышляя: а не дать ли деру вверх все по той же лестнице? Кажется, мне и моим спутникам здесь не рады. Но оба «философа» лишь переглянулись и дружно расплылись в самых любезных улыбках.

- Дражайшая Ксантиппа, вы сегодня необыкновенно темпераментны! – воскликнул Павел Сергеевич.

- Позвольте вашу лилейную ручку, синьора! – подхватил Петр Алексеевич. – Даже за тысячу миль отсюда я не встречал столь обольстительной и роскошной дамы, как вы!

- А ну вас, к лешему, балаболы, - уже дружелюбнее буркнула «синьора», отмахиваясь от настырного поклонника. – Ужин на столе, в дальнем углу, как всегда. Лопайте быстрее и не забудьте бутылки и прочую упаковку из подсобки на задний двор вынести.

- Э-э, позвольте заметить, любезнейшая Ксантиппа, что сегодня мы с коллегой явились сюда не одни, – заметил обладатель шарфа и шляпы.

Женщина только сейчас обратила на меня внимание.

- Так что ж вы молчали до сих пор, ироды? Посетитель пришел, а я с вами, дураками, битый час базарю. Проходите, молодой человек, и прошу прощения за мой тон. Считайте, что это была… м-м-м… семейная сцена. Просто один из этих попугаев – брат моего покойного мужа. Ну, вот я и подкармливаю бедолаг, как могу, а они тут подрабатывают то грузчиками, то уборщиками.

Суетясь и приговаривая какие-то извинения, она провела меня в небольшой зал с низко нависающими сводчатыми потолками. Грубо обработанный камень серых стен, «украшения» в виде заржавленных секир и двуручных мечей, небрежно сколоченные из толстенных досок столы и стулья – окончательно довершали впечатление путешествия на машине времени во времена Вальтера Скотта. И тем удивительней было, что со всем этим средневековым убранством странно и хорошо сочетался негромкий голос саксофона, льющийся с маленькой сцены в углу зала. Светловолосый парень выводил мелодию, а мужчина постарше подыгрывал ему на гитаре и пел мягким, чуть хрипловатым баритоном:

Казался чёрствым хлеб, казался пыльным свет, В изломанный цилиндр сползалась медь монет. И Арлекин твердил чужую чью-то роль: «Король ушёл к другой? Да здравствует король!»

У Коломбины жар и сломано перо. Пьеро ругает власть и пьёт из кружки ром. Канатоходец - толст, жонглёр с утра небрит, Скупой антрепренёр ни тлеет, ни горит.

Король, конечно, гол, – в чём держится душа, А жизнь не стоит вся и медного гроша. Вот, разве за любовь заплатят медный грош… И фарс похож на бред, а бред на жизнь похож…

Острые гитарные аккорды звучали резко и пронзительно, а негромкий голос поющего был полон горькой иронии. Я доел поданное мясо, расправился с каким-то салатом, и снова погрузился в невеселые раздумья.

Видит Мироздание, не хотел я уходить из театра, громко хлопнув дверью! И бросать друзей-актеров на растерзание всяким там колбасникам, чокнутым пиарщикам и недоделанным «гениям», вроде нашего главрежа, тоже ни разу не хотел. Но сотрудничать с депутатом и его сворой – это значит, идти против своей совести. И что я потом смогу написать, предав свои убеждения пусть даже один-единственный раз? А с другой стороны – чем мой «героический» уход поможет Народному театру? Ничем, естественно! Только ускорит процесс его развала. Мда-а! Жаль спектакль, жаль ребят и себя мне тоже немножечко жаль. Ну, хоть совесть свою я не запятнал – и на том спасибо.

- Мы, дражайший Павел Сергеевич, работаем за миску похлебки, как Шуберт и Ван Гог! – внезапно раздалось над самым ухом. – Это наполняет мое сердце неизъяснимой гордостью.

- Возблагодарим же за то Небеса и любезнейшую Ксантиппу! – подхватил Петр Алексеевич.

Тут философ заметил мою мрачную физиономию и осекся.

- Кажется, ни изысканные блюда, ни вино не разогнали облаков с бледного чела нашего нового знакомого, - озабоченно заметил он.

Его коллега наклонился над моим столом и проницательно заметил:

- Друг мой, я вижу в ваших глазах тревогу и тоскливую печаль. Поведайте мне, отбросив ложный стыд, вам негде преклонить свою мятежную голову?

- Так сложились жизненные обстоятельства, - вздохнул я и развел руками. - Раз уж речь зашла о бесприютности, ответьте мне, добрые люди, не найдется ли в подсобке вашей драгоценной Ксантиппы местечка для одного дона? Я готов спать на мешке с картошкой, подложив под голову баклажку из-под пива!

- Помилуйте, сударь, зачем вам такие неудобства? – всплеснул руками Павел Сергеевич. – Хотя, если вы принадлежите к древней и прославленной школе философов-стоиков, я, пожалуй, сниму свой вопрос, как нелепый.

- Не принадлежу! – быстро вставил я, предчувствуя, что-то хорошее.

- Тогда позвольте проводить вас в совершенно безопасное и даже в чем-то уютное местечко. Мы с моим бесценным коллегой вот уже третий месяц обретаемся там.

- Идемте же, благородный дон! – провозгласил Петр Алексеевич. – На город надвигается бурная осенняя ночь, и я уже слышу, как ветер воет, словно тысяча неупокоенных душ. В такое время хорошо сидеть у камина и перелистывать «Кентерберийские рассказы», наслаждаясь тяжеловесным староанглийским слогом. Там, куда мы вас отведем, будет достаточно и первого, и второго!

Я принял посильное участие в решении хозяйственных проблем, расплатился с хозяйкой, и поднялся по лестнице наверх. Мы уходили в ночь, а в таверне негромко пел саксофон, и приятный голос по-прежнему выводил:

Гаснет светильник, на сцену выходит блюз - маленький демон, не знающий миф о счастье…

Глава 4. Тишина. Безмолвен вечер длинный, но живит камин своим теплом…

На обратной дороге мои спутники поведали мне, что особняк действительно принадлежал репрессированному философу. Когда хозяин дома сначала сел, а потом отбыл куда-то за Урал, власти прибрали к рукам бесхозное здание. И в нем расположились всякие конторы – начиная от учительских курсов и заканчивая отделом культуры и редакцией местной газеты. Во время войны особняк уцелел при бомбежке, но, как водится, был полностью разграблен «доблестными» немецкими войсками. И, разумеется, больше уже никакого интереса ни для кого не представлял. Администрация городка на дом не позарилась, отдав помещение детской библиотеке. Но сейчас ее здесь уже нет. Ибо недавно в городе нарисовался какой-то иностранный наследник с кучей бумаг, указывающих на его право владения отобранной собственностью. Возвращать ему, ясное дело, ничего не стали, но несчастную библиотеку на всякий случай турнули. И, в ожидании решения своей участи в «верхах», особняк остался стоять без дела и без хозяина. Чем и воспользовались мои собеседники, тоже оказавшиеся, как теперь говорят, в «сложных жизненных обстоятельствах»..

- Мы тут обитаем на почти законных основаниях, – грустно улыбнулся Петр Алексеевич. – Наши доблестные менты даже рады, что мы здесь проживаем. Вроде, как и помещение под присмотром, и проверять его лишний раз не надо.

- А другие «бомжи» домиком не интересуются, что ли? – удивился я.

- Вы забываете наши географические особенности, милейший, - хохотнул Павел Сергеевич. – Неприкаянный народ стремится тайными тропами сбежать в Евросоюз! Ну, или хотя бы в Витебске осесть. У нас и обычных-то жителей скоро не останется. На швейной фабрике уже и работать некому!

Я пожал плечами. Желания сбежать из Невеля у меня никогда не возникало. Что, собственно, частенько бывало причиной моих семейных разборок. Светка все время подбивала меня продать дом и куда-нибудь уехать. Но я упирался. Во-первых, к дому прилагалась бабушка, а брать ее с собой жена ни разу не планировала. Во-вторых, мне нравилась моя тогдашняя работа в редакции. Интересные командировки, замечательные люди – что может быть лучше? Это потом, когда бабушка слегла, пришлось бросить работу и податься в театр писать сценарии – ибо этим можно было заниматься, не выходя из дома. Да и за детьми требовался присмотр. Светку моя роль «няньки» сначала вполне устраивала. Но потом бабушка умерла, а девчонки подросли. И меня начали активно грызть за дурацкую должность, не приносящую больших денег…

Все это подавалось под соусом «наши дети должны получить нормальное образование». Но учиться девчонки не хотели, как я над этим вопросом ни бился. Теща про них гордо говорила – «все в мать»! И это было печальной правдой. В какой-то момент я понял, что проиграл, отступил, махнул на все рукой, и подался во «внутреннюю эмиграцию». Частенько оставаясь ночевать в театральной гримерке. Ну, что было дальше – уже известно. Если бы не брошенный в озеро рубль и счастливое стечение обстоятельств, замерзал бы я сейчас на какой-нибудь лавочке…

- Не иначе сегодня – день сюрпризов! – подумал я. – Или бабушка снова оказалась права – и монетка обернулась маленьким чудом. Надо было только оглядеться по сторонам и подождать…

По узким кованым ступенькам мы поднялись на маленькое крыльцо, и я заметил еще одну деталь в архитектурном облике бывшей библиотеки. Стену над облупившейся вывеской украшал большой барельеф в виде совы, держащей в крючковатых лапах открытую книгу. Белая лепнина со временем посерела, хвост и часть крыла выглядели так, словно птица чудом спаслась от ретивых охотников. Но загнутый клюв был воинственно открыт, а круглые глаза смотрели дерзко и упрямо. Я бросил взгляд на страницы гипсовой книги. И немного удивился, потому что какой-то умник написал на ней красным маркером: «Никогда не сдавайся!» Я усмехнулся.

- Спасибо, тетушка Сова. Постараюсь.

И вошел в дом вслед за своими проводниками. Первый этаж особняка поверг меня в уныние. Обшарпанные стены, покрытые пылью пустые стеллажи – все это выглядело так, словно здесь прошла спешная эвакуация или еще что похуже. Заметив мое вытянувшееся лицо, Павел Сергеевич поспешил ободрить меня:

- Друг мой, не впадайте в отчаяние. Сейчас мы минуем это неприятное место, поднимемся на второй этаж, и вам откроется совсем другая картина.

Бродячий «философ» не обманул меня. Второй этаж здания, действительно, выглядел обжитым и даже в чем-то уютным. Он включал в себя три небольшие комнаты плюс какое-то подобие санузла. Должно быть, особняк еще не успели отключить от городской сети коммуникаций. В чем я с удовлетворением убедился, покрутив кран заржавленного умывальника. Вода лилась тонкой струйкой, электричество тоже горело, хотя и вполнакала. С последним в здании частенько случались перебои. Об этом виновато поведал мне Петр Алексеевич и вручил несколько толстых свечей. Уж не знаю, откуда он их взял. Наверное, снабдила сердобольная «хозяйка таверны». Пока приятели снимали свои чуднЫе наряды, и снова о чем-то громко спорили, я прошелся по всему второму этажу.

Видно было, что мои новые знакомые изрядно постарались, притаскивая сюда выброшенную неведомыми хозяевами на ближайшую свалку разномастную мебель, слегка вылинявшие занавески, какое-то подобие скатерти на стол и дырявую полосатую дорожку. Стулья и кресла, правда, были расшатанными, у шкафа не хватало одной дверцы, а облезлый кожаный диван и вовсе оказался без ножек. Но зато в комнате с диваном, которую мне любезно выделили, имелся настоящий камин! Большой, черный, как жерло вулкана, с мраморной полкой и золоченой львиной маской над ней. Я подумал, что в условиях неумолимо наступающей осени, это древнее средство обогрева станет моим спасением. Тем более что оконное стекло в моей комнате, к сожалению, оказалось с трещиной. И оттуда уже неприятно тянуло ночным сентябрьским холодом. Новые друзья раскланялись, пожелали мне спокойной ночи, еще раз упомянули, что мне можно смело пользоваться всем, что найдется в доме, и удалились в свою комнату на покой.

Мне же ни сон, ни покой пока не светили. В голову снова полезли тоскливые мысли о том, что жизнь, в общем-то, прожита, и прошла она как-то нелепо. Потом вспомнился злосчастный скандал в театре, и мне стало совсем паршиво. К тому же в комнате становилось все холоднее и холоднее. Я повертел в руках колченогий стул, и решил, что пары таких раритетов для проживания здесь будет вполне достаточно.После чего разломал предмет мебели, давно уже не украшавший помещение, затолкал обломки в жерло камина и поискал глазами подходящую для розжига бумагу. В отведенной мне комнатке ничего подобного не было, но зато я вспомнил, что, вроде бы, видел на первом этаже кипу каких-то пожелтевших газет. Стараясь производить как можно меньше шума, чтобы не потревожить «хозяев», я осторожно спустился вниз. Сунул газеты под мышку и только сейчас заметил валяющиеся под кривым стеллажом книжки. Видимо, библиотекари впопыхах забыли о них или просто бросили, как морально устаревшие. Ну а для меня, уже смирившегося с мыслью о бессонной ночи, эта находка оказалась просто редкостной удачей! Я торопливо сгреб книжки и поспешил к себе.

Минут через десять в камине весело гудел огонь. Языки пламени жадно сглотнули газеты и теперь неистово плясали на полированных останках несчастного стула. Оставшуюся бумагу я постелил прямо на пол, сел возле камина и повертел в руках найденные печатные издания. После чего хмыкнул, осознав, что не так уже мне и повезло. Кислотно-яркая обложка первой книги надежд на умное содержание не оставляла.

- «Поцелуй гадюки» - громко и с выражением прочел я вслух название, после чего пару секунд размышлял: а не отправить ли мне сей «шедевр» прямиком в огонь?

Потом все же решил приберечь на растопку и запустил «гадючьей» книгой в угол. И распахнул вторую. У этого опуса переплет отсутствовал вовсе, поэтому понять, что за жанр мне подвернулся, с ходу не вышло. Я уткнулся взглядом в страницу и тут же поперхнулся, зачитав следующее: «Я хочу тебя всеми возможными способами! – прошептала Мэри. Джон издал низкий протяжный стон и вошел в нее глубоко и надолго».

- Вот не понял, это дамский роман или инструкция к кухонному комбайну? Странные, однако, книжки попадаются в детских библиотеках! - рассуждал я, когда безумная история Мэри и Джона летела в угол прямиком к эпопее о поцелуях пресмыкающихся. После столь проникновенных слов дальше в «дамском романе», насколько я понял, шли исключительно глаголы: взял, вставил, повернул. Впрочем, черт с ними! Пора ознакомиться с третьей книжкой. Надеюсь, ни гадюк, ни советов по художественной «койко-акробатике» в ней не будет. Припомнив, как мой тырнетный приятель называет подобную «литературу», я мысленно заржал, но не стал произносить характеристику вслух. И с некоторой опаской взял в руки последнее найденное издание. А потом с облегчением вздохнул, увидев на обложке знакомое имя: Александр Дюма «Асканио». - Хм! – подумал я. – Что-то не припомню такого романа у знаменитого француза. Ну и ладно, значит, меня ждет литературное открытие. Судя по названию, дело там происходит в Италии или главный герой – итальянец.

Я не ошибся. Авантюрный роман месье Дюма повествовал о жизни и приключениях Бенвенуто Челлини – прославленного скульптора и ювелира шестнадцатого века. Пробираясь через хитросплетения сюжета, я уже, как в детстве, ощущал знакомый азарт, горячее сочувствие к герою, желание дочитать книгу, как можно скорее, чтобы узнать «а чем там все закончится?» Как вдруг в описании разговора Бенвенуто и короля Франциска Первого неожиданно натолкнулся на странные, и где-то даже – волшебные слова. Герой романа рассказывал: «Как-то, когда мне было пять лет, я сидел с отцом в горнице, где перед тем кипятили белье. В очаге еще пылали дубовые поленья. Стояли сильные холода. Я взглянул на огонь и заметил среди языков пламени какое-то существо, похожее на ящерицу. Казалось, ящерица весело отплясывает в самом пекле. Я показал на нее отцу, а отец…прошу простить меня за вольность, но такой уж грубый обычай в наших краях… влепил мне внушительную затрещину и ласково сказал: «Ты ни в чем не провинился, сынок, и я ударил тебя, чтобы тебе запомнилась саламандра в огне. Не слыхал, чтобы кому-нибудь довелось ее увидеть». Не правда ли, ваше величество, это было предзнаменованием?»

Едва я успел дочитать фразу, как импровизированные «дрова» в камине громко затрещали и выбросили сноп искр. Они вылетели из камина горячей алой россыпью, и я торопливо отшатнулся назад, роняя книгу. В тот же миг, словно по указке невидимого режиссера, свет в доме мигнул и погас. От горящего камина по стенам и потолку побежали струящиеся тени. Что-то в его горячей глубине треснуло и в очередной раз раскололось, и я, потрясенно распахнув глаза, увидел, как по сверкающим углям бежит…маленькая красно-золотая ящерица!!! Хвост ее был причудливо изогнут, тонкий хребет украшал гребень, похожий на языки пламени, а круглые глазки блестели, словно два черных алмаза. Огненная ящерка крутанулась вокруг своей оси, подпрыгнула на месте, завертелась в танце, разбрасывая искры. Потом остановилась и посмотрела прямо на меня. Я был готов поклясться, что взгляд ее был осмысленным! И более того – лукаво-приветливым, будто сказочное существо было давно со мной знакомо. Саламандра взмахнула хвостом и исчезла в гудящем пламени. Огонь полыхнул ярче, и я отодвинулся от камина , потирая горящий лоб. Несколько проворных искорок все же успели упасть мне на руки и на лицо, слегка подпалив волосы и бороду.

- Мда-а, вот так чудо наяву! – пробормотал я, как-то не найдя подходящих к случаю умных слов. – Эх, жаль, что некому влепить мне сейчас затрещину! Потому что завтра я решу, что это был всего лишь сон. Или вино в той таверне оказалось чересчур крепким. Интересно, а что мне еще покажет этот дом? Нашествие гномов? Прилет грифона? Или сюда явится добрый волшебник, чтобы покарать всех моих врагов и восстановить справедливость?

Пока же ни того, ни другого, ни третьего не случилось. Остатки стула мирно догорали, камин больше не плевался искрами и вообще делал вид, что ничего из ряда вон выходящего, в его недрах не происходило. Электричество так и не включилось. Можно было бы зажечь свечу и читать дальше, но мне уже не хотелось. Чудо явленной в пламени камина саламандры было куда более захватывающим, чем все сюжетные повороты в книге Дюма. Я встал, прошелся по комнате туда-сюда, взъерошил волосы, пытаясь привести мысли в порядок. Но они разбегались стайкой проворных мышей.

- На гербе Франциска Первого тоже была изображена саламандра, - почему-то вспомнил я. – Кстати, этот любитель искусств, если верить автору, жутко боялся своего коннетабля Шарля Бурбона. Все подозревал его в измене и, чтобы опередить противника, сам неправедным путем оттяпал часть его владений. После чего бедный Бурбон разозлился так, что сбежал в Англию и сговорился с тамошним королем воевать против Франциска. Хм! К вопросу о предзнаменованиях! В данном случае король сделал все, чтобы его дурацкие предчувствия сбылись. А вообще, в честь чего в мое дурное творческое сознание полезла вдруг королевская тема? И в гримерке я себя сравнивал с государем из пьесы «Тень» и сейчас думаю о давно почившем и всеми забытом французском монархе. Господи, нашел, о чем думать! В моем-то положении! Тут мыслить надо, как осень и зиму пережить. Потому, что дров, то есть стульев в этом убежище с сентября по февраль нам, конечно же, не хватит. Может и впрямь устроиться куда-нибудь охранником? Или грузчиком в ту же таверну? Ха! Будет новая захватывающая пьеса про короля в изгнании. Без королевства и без земель…

После последней фразы в моем, к тому времени уже полусонном сознании что-то щелкнуло и сдвинулось с места. Я застыл посреди комнаты, а потом с бешеной скоростью рванулся к валявшейся на диване куртке. Где-то в ее недрах притаилась старая авторучка. Схватив ее, я в бессилии огляделся. И, не найдя подходящего куска бумаги, кинулся писать звенящие в голове строки прямо на обратной стороне книжки про Челлини.

Глава 5.Что ты замер? Не знаешь, куда идти?

Одинокий и гордый король без королевства и без земель – Я, бежавший из-под неволь, не променявший волю на хмель. По дороге в царство мое воля моя не умерла, По дороге в царство мое я не держу за пазухой зла.

Все горькие и нелепые неурядицы прошедших месяцев, все пережитое мною за это короткое время, точно кровь из открытой раны, выплескивалось сейчас на лист.

Никогда я не шел по кривой, часто встречая черное зло, Не убоявшись, бросался в бой, и чаще всего, мне не везло. Но по дороге в царство мое воля моя не умерла, По дороге в царство мое я не держу за пазухой зла. И, когда закончится путь, не потушу в сердце пожар. Пусть переполнит он мою грудь – я приму корону, как дар!

Я дописал последнее слово, с силой нажав на перо, так, что тонкая бумага едва не прорвалась в этом месте. Потом выдохнул и перечел написанное.

Я знал, что утром надо будет сделать это еще раз, чтобы изменить стих к лучшему, потому что ночью внутренний критик спит, и все сочиненное в этот глухой час поначалу кажется безупречным. Но, кажется, стих, и впрямь, вышел хорошим. Вот только кто его прочтет? Приютившие меня нищие чудаки-философы? Ну, разве что им это покажется интересным.

Прежняя тоска черной водой опять подступила к сердцу. Зачем я копошусь, кропаю стишки и пьески, пытаюсь воевать с ветряными мельницами, то бишь, с дураком главрежем и им подобными?! Ведь знаю же, что все бессмысленно! Победят, в конечном итоге, депутаты и олигархи-колбасники, театр пойдет с молотка, артисты разойдутся кто - куда, может, погрустят немного, и снова заживут своей обыденной жизнью. Ну, не станет в этом мире моих слов, не станет чуть позже меня – так он от этого не рухнет! Дочери вырастут в чужой стране, и не вспомнят, оставшегося в России, отца-неудачника. Единственный человек, которому я был дорог, моя бабушка – давно в могиле. Исчезни я вместе со стихами и кучей творческих замыслов в голове – никто и не заметит! А я все, как дурак, жгу свечу и складываю нелепые слова, уже не зная и сам – зачем и для чего?

- Странно, кстати, все получается, – подумал я. – Моя приличная бабушка умудрилась вырастить беспутную дочь. У странных родителей вышел вполне нормальный – я. А дальше опять пошла карма – и из моих девчонок ничего хорошего не вышло. За «Levi Strauss» смогли Родину продать. Мда! Забавно было бы взглянуть на своего прадеда! Тем более что моя старушка папашу своего вспоминать не любила…

Дальше в моем сознании, видимо, наступил провал. Причем я так и не понял: уснул ли я или просто отключился под напором отчаяния и душевной боли. Но когда я открыл глаза, камин уже почти догорел, и гаснущие угли бросали на стены последние алые блики. Я покрутил одеревеневшей шеей, недоумевая: в честь чего я вдруг улегся спать на полу, раз есть диван? И вдруг услышал донесшийся со стороны дивана негромкий шелест. Я обернулся. И застыл на месте, борясь с желанием перекреститься или хотя бы протереть глаза. Там сидел незнакомец в черном плаще, примерно, одних со мною лет, насколько я смог разглядеть в неярком струящемся от камина свете.

- Сударь, не надо отчаиваться, - повторил он недавно сказанные мне слова бродячего философа. - Если хотя бы одному человеку нужно ваше творчество – не бросайте его! Даже если этот человек – вы…

- Вы - кто? – прошептал я. – И как, черт возьми, сюда попали?

Вместо ответа незнакомец встал и небрежным движением сбросил с плеч свой плащ. После чего подошел к подоконнику, взял залитую воском бутылку, служившую мне подсвечником, и воткнул в нее новую свечу. А потом достал из кармана… огниво! Да-да, кресало и кремень, точно в старой детской сказке. Странный мужчина щелкнул огнивом, свеча загорелась, и он снова повернулся ко мне. Теперь я мог рассмотреть своего ночного гостя во всех подробностях. Незнакомец был одет в бархатный камзол, стянутый в талии широким кожаным ремнем с золотой пряжкой. Из-под широкополой шляпы с пером на белоснежный кружевной воротник падали темные, слегка вьющиеся на концах волосы. Тонкое лицо с длинными усами и короткой густой бородкой покрывала аристократическая бледность, а глаза в зыбком свете свечи казались совсем черными и бездонными.

- Сударь, - повторил он низким глубоким голосом, - Я вижу, вы не на шутку озадачены и даже не узнаете меня.

К тому времени я давно уже вскочил на ноги и торчал теперь посреди комнаты, как гвоздь в стенке, не зная, что мне делать дальше.

- А почему я должен вас знать? – растерянно и оттого несколько агрессивно буркнул я.

Мужчина снисходительно улыбнулся и расстегнул пару пуговиц у ворота своего камзола. В его ладонь упала тонкая золотая цепочка с большим медальоном. Насколько я сумел разглядеть, на нем было вычеканено изображение короны и чего-то еще. То ли меч, перекрещенный с пером, то ли еще какая хитрая символика.

- И что из этого? – тупо, но непреклонно продолжал вопрошать я.

- Я – король, - просто ответил незнакомец. – Одинокий, без королевства и без земель, как вы изволили только что написать.

Тут меня осенило, что все увиденное и услышанное секунду назад – не что иное, как плод больной фантазии моей внезапно поехавшей крыши. Видимо, она не снесла всех выпавших на мою долю злоключений.

- Ну-у, это как сказать! – невозмутимо откликнулся на мои мысли Одинокий Король. - Грань между безумием и гениальностью так зыбка! А обыватели ненавидят и боятся и тех, и других. Однако, госпожа История все расставляет на места. Сеньора Кихано современники называли безумцем, но для многих современных читателей он стал – воплощением рыцарского благородства. Доблестную Орлеанскую деву сожгли, как ведьму, а в ваши дни ее причислили к лику святых.

- «Пророков нет в отечестве своем, да и в других отечествах - не густо», – вздохнул я, невольно поддерживая этот более, чем странный разговор. - Мне-то что делать? Пафосно отбросить коньки в надежде, что умные потомки по заслугам оценят мои творения? Так ведь и автор цитаты как-то не сильно этого дождался. Потомки до сих пор спорят – гений он или урод?

- Ни в коем случае! - горячо воскликнул Король. – Сударь, если в этот час отчаяние ледяными тисками сжало ваше сердце, вспомните обо мне! Я не отступал перед злом, я без раздумий бросался в заведомо безнадежный бой, если на кону была жизнь и честь моих друзей! И я побеждал вопреки логике и здравому смыслу. Потому, что вы сами создали меня таким! Так пусть же в этот черный час автор примет совет от своего героя.

Он подошел ко мне совсем близко и тихо сказал:

- Вы потеряли веру в себя, сударь. Но эта вера не лежит на дороге, как камень. Ее надо сотворить, как хлеб, ее надо все время творить заново и создавать. Верьте в себя, не теряйте надежду и помните: то, во что вы верите, однажды оживает и становится вашим миром…

Свеча в бутылке затрещала и внезапно погасла. Угли в камине потухли, и комната погрузилась в полную темноту. Чертыхнувшись, я кинулся шарить в потемках, ища зажигалку. А когда нашел ее, ни с того, ни с сего опять вспыхнуло электричество. Оброненная книга лежала на полу. И нигде не было даже следа моего таинственного гостя! Ни плаща, брошенного им на диван, ни даже перышка из шляпы. Но, приглядевшись, я заметил на стене под подоконником две прямые короткие царапины. Как раз в том самом месте, где Король стоял и касался выцветших обоев кончиками своих острых длинных шпор… Я щелкнул выключателем и рухнул на продавленный диван.

- И куда крестьянину податься? – грустно спросил я сам себя. – Умирать глупо и рановато. Даже, если бы таковое желание у меня присутствовало, одного его маловато. Это только в сказках богатырь решал, что, если миссия выполнена, то ложился на лавку и помирал точно в установленный им самим срок. А я так не умею. Да и не выполнено в жизни ничего такого, за что было бы не стыдно. Я, если подумать, даже обычную мужскую программу не исполнил. Что там у нас – дом, сын, дерево? Дом я не построил, а благополучно про… Ну, то есть, пролюбил – если выразиться культурно. Сына – тоже не родил. А дерево, по всей видимости – я сам. Меня, конечно, можно посадить, если я внезапно надумаю придушить нашего главрежа, или госпожу Горгону, но что это даст? Опять уйти во внутреннюю эмиграцию? Или – отбыть в настоящую? Вот папенька с маменькой-то обрадуются! Впрочем, не обязательно тащиться для этого в Штаты. Можно сделать генетическую экспертизу, поменять паспорт и навестить историческую родину. Только зачем? Узнать, что дед Мажюлис – махровый нацик и национальный герой? Так мне-то с этого какая польза? Не стану же я писать свое «Путешествие с врагом»? Рута Ванагайте уже прекрасно осветила эту тему и без меня… Я, когда ее книжку читал, тетеньку искренне пожалел. Узнавать правду иногда очень неприятно. Хотя, в отличие от нее я прекрасно знаю, что в Литве происходило. А вот разбираться в том – чья кровь во мне течет, ни разу не хочу. Спрятавшись за дедову фамилию, я от всех этих ужасов достаточно удачно отмежевался…

Я закрыл глаза и попытался «выключить» голову. Что толку в сотый раз тщетно перебирать варианты, если решения задачи все равно нет? Но в мою дурную башку тут же услужливо полезли строчки:

Что ты замер? Не знаешь, куда идти? В этом облаке нет для тебя дверей? Ну, тогда отталкивайся и лети На неясные отсветы фонарей. Окаймленный ими бетонный луг, Может стать посадочной полосой, Если в небе вновь заблудился вдруг Без еды, без топлива и босой.

- Ну, заблудился – и что? – буркнул я. – Понять это я и сам могу – даже со своими театральными извилинами. Дальше-то – куда?

Впрочем, «куда» я почти придумал: надо идти в таверну и сдаваться в грузчики. Тяжелый физический труд благотворно действует на ушибленные творчеством мозги. Так что спать после него я буду сном младенца. Да и философов своих надо выручать – а то они день с ночью путают и на работу не являются. Поднявшись с дивана, я взглянул на часы и решил, что пора выдвигаться в заданном направлении. Даже, если заведение еще закрыто – все равно мозги нужно проветрить. Вот только свое имущество надо все-таки припрятать. Мало ли, какие незваные гости могут пожаловать в особняк в мое отсутствие? И, запихав сумку с ноутбуком в пыльные недра своего скрипучего ложа, я отправился совершать трудовые подвиги.

Глава 6. Что в имени тебе моем?

По дороге я вспомнил своего ночного гостя и попытался понять – что это было? Глюк программы – или результат общения с саламандрой? И кто у нас – Король без королевства? Уж однозначно – не Франциск Первый! Где-то мне встречалось такое словосочетание – но французские монархи тут вроде бы не причем. Я напряг память. А-а-а! Вспомнил! Читал в каком-то романе.

«Исторические хроники «доброй старой Англии» донесли до нашего времени поучительный рассказ о курьезе с королем Иоанном Английским, прозванным Безземельным. Он был сыном короля Генриха II Плантагенета и более всего известен тем, что сначала стал безземельным, а потом вообще королем без… королевства. Время царило беспокойное – войны, Крестовые походы в Святую землю, междоусобицы, бесконечная борьба за власть. Незадолго до гибели, король Ричард I Плантагенет, прозванный Львиное Сердце, назначил своего брата Иоанна наследником престола, обойдя законно имевшего на это куда большие права, принца Артура Бретонского. Трудно сказать, чем руководствовался Ричард, назначив его своим престолонаследником. Многие историки считают, что тот плел заговоры с австрийцами против брата. Конечно, таким рыцарем, как Львиное Сердце, Иоанн никогда не был, но по части властолюбия, коварства и жестокости мало в чем уступал венценосному воителю. Мечта сбылась, вожделенная корона уже в руках! Однако червь сомнений глодал нового властителя: оставался крайне беспокоивший его конкурент на престол.

«– Пока жив принц Артур, мое сердце не узнает покоя – признавался Иоанн доверенному придворному. – Надо его извести! И чем скорее, тем лучше!

– Как извести, Ваше Величество?

– Не понимаешь? – подозрительно щурился Иоанн. – Или прикидываешься? Найди надежного человека, который покончит с принцем ядом или кинжалом.

– Но это же… – задохнулся придворный.

– Молчи! И делай, что тебе велят. – Иоанн бросил на него злобный взгляд. – Иначе покончат с тобой»…

В общем, грустно там все было в этой Англии! Репутация Иоанна была настолько плоха, что с тех пор ни один английский монарх не называл своих наследников этим именем. И уж явно, не этот мерзавец заглядывал ко мне на огонек. Точнее, во тьму моей души.

- Наверное, он -таки – француз – подумал я. – Хотя, черт побери, намного ли они лучше?!! Достаточно вспомнить Варфоломеевскую ночь, устроенную мамашей короля Карла. А другой Карл сдал англичанам Орлеанскую деву. Так что своего сына я бы однозначно этим именем не назвал! При всем моем почтении к господину Мюнхгаузену! Хотя он-то на престоле не был…

В таверне по утреннему времени было сумрачно и пустынно. Горела всего пара светильников, дальние столики тонули в темноте. Ксантиппа, одетая уже не в винтажное платье, а в скромный темно-синий рабочий халат, услышав мое горячее желание податься в грузчики, только руками всплеснула.

- И вы туда же! Да что ж за времена такие пошли, ежели человеку еще не старому, культурному, интеллигентному податься больше некуда, кроме как пивные бутылки таскать?!

Я в двух словах, не входя в подробности, обрисовал сердобольной тетушке свое бедственное положение. Она снова вздохнула и с сомнением окинула взглядом мою далеко не атлетическую фигуру.

- Работа у нас тяжелая и, к тому же, весь день на ногах. Ну, раз думаете, что выдержите – милости просим.

Хозяйка таверны привела меня в подсобку и распахнула дверь на задний двор, куда как раз въезжала «газель» груженная коробками со съестным и упаковками пива. Как ни странно, я довольно быстро управился с разгрузкой и даже почти не почувствовал усталости. Вероятно, от того, что мысли мои в это время были заняты другим. И витали то вокруг загадочных ночных «гостей», то снова обращались в прошлое, в дни беспечального детства. Когда последняя коробка была уложена на место, Ксантиппа вздохнула и повела меня обратно в зал.

- Поди, не ел ничего с утра, бродяга?- ворчливо, но добродушно спросила она, ставя на стол немудреный завтрак. - Давай, натягивайся! К обеду еще машина должна подъехать.

Укрепив такими словами мою уверенность, что я принят на работу, хозяйка ушла. Про оплату я ее спрашивать не стал, а вгрызся в суховатый бифштекс с жадностью оголодавшего волка. Потом потянулся за чаем, и нечаянно смахнул со стола кучку каких-то пестрых бумажек. Такими «листовками» в таверне были завалены все плоскости. Я припомнил, что пока вел с Ксантиппой беседу о моей невеселой жизни, в заведение просочился паренек в яркой кепке и с толстой сумкой через плечо. Видимо, сотрудник какого-то рекламного агентства, разбрасывающий его продукцию во всех многолюдных местах. Мне, в общем-то, было наплевать, какие блага цивилизации воспевали аляписто раскрашенные бумажки. Но внезапно среди картинок с айфонами последней модели, пылесосами и прочей технической лабудой, я заметил знакомый портрет мужчины с длинными темными волосами, падающими на кружевной воротник. Растерянно поморгав, я взял рекламную афишку. Нет, изображен на ней был, разумеется, не мой ночной гость, а великий английский драматург. Впрочем, сходство явно просматривалось. Под портретом сэра Уильяма готическими буквами был напечатан довольно длинный текст:

« Международный культурный центр «Шекспирия» приглашает всех желающих принять участие в фестивале театральной самодеятельности «Глобус». Мы ждем вас, непризнанные таланты, из Народных театров, школьных студий и драмкружков! Кто знает: быть может, ваш маленький город станет известен на весь мир тем, что в нем появится новый Эдмунд Кин или Сара Бернар? Дерзайте, будущие гении! Напишите и отправьте заявку на наш электронный адрес и приложите к ней файлом вашу пьесу. Важное условие: пьеса должна быть авторской, совершенно новой, и нигде раньше не опубликованной! Срок подведения итогов конкурса – 30 сентября. Приятный бонус победителю – грант на сумму…».

Далее шла невообразимая сумма со многими нулями, а ниже - написан тот самый электронный адрес и напечатаны фамилии разнообразных спонсоров этого культурного мероприятия. Я хмыкнул, повертел афишку и отложил ее в сторону. Попадись мне эта информация пару дней назад, я тут же загорелся бы новой идеей. И принял бы участие в конкурсе вместе с моими друзьями. А сейчас – чего зря суетиться? Спектакль ставить мне уже негде и не с кем. Да и подходящей пьесы у меня нет. Все, что было написано раньше – давно где-то опубликовано и поставлено в Народном театре. А сочинять что-то новое – нет ни сил, ни желания. И смысла – тоже нет. К тому же, дней в сентябре практически не осталось…

Я устало прикрыл глаза. В темноте под закрытыми веками оранжевой бабочкой метался огонек висящего напротив светильника, сделанного в виде факела. Бабочка вспыхнула и превратилась в саламандру, снова дразняще показавшую язык всем моим унылым мыслям. А потом я почувствовал, что сижу за столом не один, и открыл глаза.

С противоположного края стола на меня смотрела девочка-подросток лет тринадцати-четырнадцати, не больше. Худенькая и щуплая, как птенец. Узкое треугольное личико, свежая царапина на щеке и большие черные глаза, глядящие с недетской тревогой. Я еще заметил, что короткие темные волосы девчонки были подстрижены до странности неровно, будто она кромсала их в темноте тупыми ножницами. Юная незнакомка нетерпеливым жестом отбросила со лба упавшую прядь и тихо сказала:

- Горечь досады отравляет ваше сердце, сударь. И все же вам, в какой-то степени легче, чем…

- Чем - кому? – одними губами прошептал я, понимая, что со мной опять начала твориться какая-то чертовщина.

Девочка не ответила. Отвела взгляд и глухо произнесла:

- Вам не наносили удар в спину самые близкие друзья. Вас не проклинали и не тащили на казнь те, которых вы спасли вчера от неминуемой гибели!

Она снова повернулась ко мне, и меня поразила ярость, полыхнувшая в ее черных глазищах.

- Думаете, я жалуюсь?! Черта с два! Если бы глас с Небес приказал мне: «Сиди дома, плачь и молча смотри, как гибнет твоя страна!», я все равно бы прыгнула в седло. Потому, что самый слабый должен стать поддержкой и опорой! Надежным плечом, когда у сильных не хватает сил. И, даже, знай я там, у крепостных стен Орлеана, чем закончится мой путь, я и тогда бы повела войско в атаку!!!

Незнакомка резко вскочила, подалась вперед. И я увидел, что одета она в бесформенную грубую рубаху, похожую на серый мешок. Но не одежда странной девчонки поразили меня, а ее руки. Тяжелые, натруженные ладони, красные, как от мороза, покрытые мозолями и ссадинами. Они, словно бы, принадлежали другому человеку, намного старше и взрослее моей собеседницы. Такие руки должны быть у того, кто с детства привык к тяжелой крестьянской работе. А крепкие пальцы с узловатыми суставами могли твердо сжать не только рукоять плуга, но и эфес клинка.

Горячая волна подкатила под сердце. Я тоже вскочил и закашлялся, захлебнулся словами, пытаясь что-то сказать. Девочка сделала шаг назад и улыбнулась неожиданно мягко:

- Мне пора. Вы слышите, сударь?

Я, действительно, услышал доносящийся из какой-то невозможной дали звук боевой трубы и лязг стали.

- Как тебя зовут? – выдохнул я, почти догадавшись, но все еще не веря.

- Разве это важно? Мое место – там, – спокойно сказала та, кого потом нарекут Спасительницей Франции и Белой Лилией Орлеана. - Моя судьба – спасти родину и погибнуть - оклеветанной. Но вы-то, сударь, еще можете изменить свою жизнь.

- Каким же образом? – прошептал я.

- Станьте сами для кого-то светом и надежной защитой в трудный час. Очень скоро вы услышите крик о помощи. Бегите туда, не раздумывая! Протяните руку страдающему, и увидите, как падут и разобьются проклятые оковы тоски и неверия, в которые вы сами себя заковали! Прощайте, сударь. И спасибо, что написали о девчонке из Домреми.

Она повернулась и сделала шаг. В этот миг словно пелена упала с моих глаз! Я увидел черный дым над крепостными стенами и языки пламени, почти коснувшиеся плеч хрупкой девочки в сером балахоне.

- НЕ-Е-ЕТ!

Дикий крик вырвался из моего горла. Я рванулся к ней, опрокидывая стул, в отчаянии протянул руки, пытаясь удержать, спасти!

- Жанна, Жанна, останься со мной!

Я выкрикнул эти слова и поймал … воздух. Пламя погасло, девочка исчезла. Плохо понимая, что делаю, я выбежал на улицу и помчался по ней в безумной надежде найти ту, что явилась мне из чудовищного Прошлого. Сердце билось в груди паровым молотом, а в виски мучительно стучали слова, написанные давным-давно:

Неподвижный холодный туман, Запах гари и горечь досады. Жанна д`Арк, не бери Орлеан – Пусть себе задохнется в осаде. Словно молния, меч твой остер, Белый конь, словно молния, быстр. Только, Жанна, потом ведь костер, Пламя, копоть и всполохи искр. Жанна, Жанна, останься со мной. Я жених твой, твой брат и слуга… Жанна, разве не страшно одной Подниматься к небесным лугам? Бел доспех твой и знамя бело, И, как саван, проклятый туман. Только, Жанна, не прыгай в седло, Жанна д`Арк, не бери Орлеан! Кто ладонь над тобою простер? Раз ты слышишь свои Голоса, Отчего ж ты не видишь костер, И огонь на твоих волосах? Жанна, Жанна, останься со мной. Я люблю, я люблю и молюсь… Только ты не зови меня в бой. Я боюсь. Я боюсь. Я боюсь…

Очнулся я на пустыре, примыкающем к кладбищу. Даже непонятно – как я на нем оказался? Попасть в «последний приют» можно было только со стороны улицы. А чтобы проникнуть на пустырь, требовалось пройти все кладбище насквозь и потом протиснуться в дыру в кирпичном заборе. Это я знал точно, потому что не раз таскал на этот пустырь растительный мусор из бабушкиной оградки. Но я не помню, чтобы я куда-то заходил, а уж тем более – протискивался. Кроме всего прочего, означенная дыра была в нижней части забора – почти у самой земли. И приходилось сгибаться в три погибели, чтобы в нее проникнуть. Но по улице я – бежал!!! Даже, если предположить, что мой бег по пересеченной местности в голове не отложился, то забор бы я запомнил. Потому, что крепко впечатался бы в него пустой башкой, не успев выполнить достаточно сложный акробатический этюд и не сообразив пригнуться. Трясущимися руками я достал из кармана сигареты и плюхнулся на землю, привалившись спиной к разбитому забору. Состояние у меня было такое, будто меня только что вынули из-под танка.

- Кажется, тараканам в моей голове срочно требуется дихлофос. А мне самому – гильотина. Ибо лучше все-таки сдохнуть прежде, чем за мной дружно явятся санитары…

Глава 7. Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать…

Я закурил и прикрыл глаза. Пытаться осмыслить все, что со мной произошло, просто не было сил. Хотелось бесконечно сидеть вот так: прижавшись к прохладным кирпичам и ни о чем не думая. Кругом стояла звенящая тишина, и дремотно пахло увядающими травами. Прожужжала где-то невидимая муха, что-то чирикнул пролетевший надо мной воробей… Внезапно тишина взорвалась громким жалобным криком! Девичий голос повторял тонко и отчаянно:

- Не смей, слышишь?! Отдай!!!

В ответ раздалась басовитая мужская ругань. Ноздри мои резанул едкий запах гари. Я вскочил с места, как пружина. В сознании пронеслась только что услышанная фраза: «Очень скоро вы услышите крик о помощи…» Я рванулся на крик, не раздумывая. И увидел в дальнем углу пустыря пляшущие над пожухлой травой алые языки и две сцепившиеся у огня фигуры – большую и маленькую. Мужчина взмахнул рукой, маленькая фигурка отлетела в бурьян.

- Все барахло твое спалю! Будешь знать, как отца не слушаться!

В пламя полетела книга, какая-то шкатулка, что-то из одежды. Я особо не всматривался, наращивая скорость. Наконец, незнакомец занес над костром нечто похожее на толстую пластиковую папку с листами.

- Отдай мою рукопись!!!

Девчонка взметнулась с земли и вцепилась врагу в локоть. Я, не дравшийся со времен студенчества, уже чувствуя одышку и колющую боль в боку, собрал последние силы, подскочил и рванул мужика за воротник, отбрасывая его от костра. Пиджак на злодее затрещал, сам он растерянно охнул и разжал пальцы. Папка полетела в огонь, но девчонка успела пинком отбросить ее в сторону. И, как величайшее сокровище, прижала к груди покрытые сажей, чуть обгоревшие листы.

- Пусти меня, бандит! Помогите! Полиция! – визгливо завопил мужик.

Я отпустил его. Вблизи поджигатель оказался совсем не похожим на разбойника. Обыкновенный толстый дядька в мятых штанах с красным, как помидор, лицом. Он отбежал от меня в сторону и по-бабьи запричитал:

- Защитничек нашелся! Тебе бы такую доченьку! Я для нее все делал: и в колледж на экономический факультет устроил, и одевал, как куклу, и айфон последней модели купил. А эта дрянь учебу бросила, шляется где-то целыми днями, как последняя…

- Засунь себе этот айфон! – отчетливо бросила девчонка.

И внятно произнесла – куда. Мужик затопал ногами.

- Вся в маменьку! Такая же тварь неблагодарная! Я вас из грязи вытащил, я в вас кучу бабок вбухал…

Он занес над головой сжатые кулаки.

- Убью поганку!

- Но-но, полегче, господин хороший!

Я шагнул к нему, и разъяренный «папаша» тут же побежал прочь мелкой трусцой, чередуя на ходу жалобы и угрозы. Не обращая больше на него внимания, я повернулся к девочке. Она тут же отшатнулась, недоверчиво зыркнув на меня глазами, и сжав папку еще крепче. Я вздрогнул, разглядев ее лицо. На миг показалось, что передо мной – Жанна. Но – нет. «Непокорная дочь» была явно старше героини моей баллады. К тому же волосы ее не падали не плечи неровными прядями, а были уложены во вполне приличное каре. И глаза оказались не черными, а светло-серыми. Но в остальном же сходство было поразительным! Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут слева в груди что-то остро кольнуло. Ноги сами собой ослабели, я захлопнул рот и с размаху сел в сухую траву.

- Вам плохо? – девушка сразу отбросила страх, присела рядом на корточки и затеребила меня за плечо. - Может скорую вызвать? Или такси? Вы далеко живете?

- Спасибо, не надо, - мотнул я головой. – Ничего, отдышусь и дойду сам.

- Вы точно уверены, что сами дойдете? Какой-то вы бледный сейчас и руки дрожат.

- Просто мне не слишком часто приходится вмешиваться в разборки отцов и дочерей, - хмыкнул я, тут же вспомним собственных дочурок.

За подпаленный айфон они бы папеньку родного на месте придохлили! А вот за книжки и рукописи – вряд ли. Девушка резко поднялась, лицо ее стало отчужденным.

- Он мне – не отец! – бросила она.

- А кто, если не секрет? – осторожно поинтересовался я.

Мало ли какие отношения могут быть у молоденькой девчушки и дядьки примерно моего возраста?

- Отчим!

Девушка заговорила отрывисто и яростно, словно выплескивая из себя давнюю боль.

- Мама вышла замуж за этого урода три года назад. Хотя я была против! А она все твердила: «Доченька, это наш последний шанс выбиться в люди» Ага, выбились! Он меня куском хлеба попрекал, маму до инфаркта довел. А теперь вот в свой поганый кооперативный колледж устроил.

- А ты оттуда сбежала, - усмехнулся я, понемногу приходя в себя. - И решила, судя по всему, заняться свободным творчеством. Можно мне хоть посмотреть на спасенную нетленку? Надеюсь, это не второй том «Мертвых душ»?

Она сначала дернулась, но потом виновато потупилась и со смущенной улыбкой протянула мне заветную рукопись. Я перелистнул страницы и озадаченно присвистнул. В век интернета будущая писательница умудрилась настрочить довольно объемный талмуд от руки. Да к тому же снабдить свое творение неплохими рисунками, выполненными в графике. Однако, о чем же повествует сей опус? Я посмотрел на титульный лист. И слегка оторопел. Витиевато сделанная надпись гласила: «Пилигримы Неба и Земли. Пьеса-фантазия в четырех действиях с прологом и эпилогом. Автор: Иоанна Вишневская.

- Красивое название, - вздохнул я. – А ты, значит, и есть та самая Иоанна?

Девушка гордо вскинула подбородок:

- Меня зовут Янка! Иоанна – слишком длинно, пафосно и, вообще, ну его на фиг!

- Понятно, - пробормотал я, погружаясь в чтение. Не знаю, сколько времени я читал эту пьесу-сказку, в которой странно переплетался двадцать первый век и времена короля Артура. Герои были живыми, до боли настоящими! Я видел каждого из них, слышал их смех и плач, улыбался их шуткам и ощущал их горе, как свое. А сюжет вился, подобно тропинке сказочного леса, где за каждым кустом тебя ожидает встреча с чудом. Очнулся я только тогда, когда закрыл последнюю страницу. Янка сидела в траве напротив меня, обхватив колени тонкими руками, и глядела тревожно и вопросительно. Было ясно, что гордость борется в ней с любимой фразой начинающего автора: «Ну – как? Понравилось?»

- Да! Понравилось, - ответил я на незаданный вопрос. - Знаешь, девочка, я сам – драматург. И немного разбираюсь в этом деле. Конечно, пьеса слегка сыровата. Кое-где нужно сократить диалоги, а кое-где – дописать реплики. Но в целом, для дебюта – очень неплохо!

Янка просияла. Улыбка преобразила ее острое худое личико, сгладила твердость скул, превратив девушку почти что в красавицу.

- А вы могли бы?… - шепотом сказала она.

- Что? – с улыбкой откликнулся я.

- Ну, раз вы драматург, то, наверно, в каком-нибудь театре работаете. Вы не подумайте только, я не навязываюсь! Просто интересно знать: мою пьесу можно поставить на сцене?

- Можно, - со вздохом отозвался я. – Была бы сцена! Думаю, что спектакль получился бы интересным…

И тут я замолчал, озаренный неожиданной идеей.

- Слушай, Яна! Ты ничего не слышала о фестивале-конкурсе театральной самодеятельности «Глобус»?

Она покачала головой.

- Сейчас постараюсь все объяснить. В общем, есть такой международный культурный центр «Шекспирия»…

Я вскочил, неловко взмахнув рукой, и из кармана куртки выпорхнула та самая рекламная листовка с описанием условия фестиваля. Ума не приложу, когда умудрился ее туда засунуть? С некоторым облегчением я сунул листок под нос юному дарованию.

- Читай! Если верить одной девушке из далекого пятнадцатого века – это твой единственный шанс!

- И твой тоже! – прозвучал чей-то тихий голос у меня над ухом.

Я дернулся, но рядом, кроме Янки, никого не было.

- Ну, все! – обреченно подумал я. – Слышу Небесные Голоса, как моя недавняя гостья. Ее они привели к печальному, хоть и героическому финалу. А что ждет меня в конце то ли драмы, то ли фарса, в который превратилась моя жизнь? Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. Для начала надо разобраться, что делать с юной писательницей, а заодно и с ее творением. Хотя с пьесой все как раз ясно – набрать в Ворде, да и послать файлом на конкурс.

- А почему все от руки? Компьютера нет? – спросил я, стараясь отвлечься от своего сумасшествия.

Янка пожала плечами.

- Есть. Но «папаша» в нем шарится. Может все удалить. Я же учиться должна, а не ерунду писать.

- А на флэшку скинуть? Можно писать прямо на нее, а потом прятать – если так.

- Писать-то можно, но я – растяпа. Я уже три пьесы потеряла. В смысле, три флэшки. Хотя, может, мне помогли…

- Ладно, это все поправимо. У меня есть ноутбук. Можешь в нем текст набрать. Но сначала мне надо вернуться на работу. Если ты меня подождешь, то потом можно пойти ко мне.

Девушка задумчиво поковыряла кроссовкой сухую траву. На ее лице ясно читалась борьба благоразумия с желанием согласиться на мое предложение.

- Не бойся! Я – не маньяк, а приличный человек. Хотя и бомж на данном этапе.

- Бомж? – удивилась она.

- Ну да. Бывший сценарист Народного театра. Бывший отец семейства. А ныне – простой грузчик в местной таверне «Белый Единорог». И если мы с тобой не поторопимся – то стану еще и бывшим грузчиком.

- Ну, уж нет! Этого я не допущу! – решительно сказала Янка. – Пойдемте в эту вашу таверну.

В заведение мы успели как раз вовремя. Ксантиппа, снова облаченная в длинное платье и чепец, еще даже не успела рассердиться и только хмыкнула, увидев меня.

- А-а, вернулся, бродяга! А я уж думала, свалил в туман, как вчера мужнин братец с его дружком. Давай готовься, сейчас нам новую партию продуктов завезут – разгружать будешь.

Тут она увидела девушку и недовольно нахмурила брови:

- А это еще кто?

- Это моя… племянница! – нахально брякнул я. – Тоже волею судьбы попавшая в тяжелое положение…

Тут я понял, что сморозил двусмысленность. Но оказалось, что ляпнул эту глупость весьма удачно. Потому что хозяйка таверны тут же жалостливо охнула, покачала головой и, подхватив Янку под локоть, повлекла ее куда-то в недра заведения.

- Вот и хорошо - подумал я. – Пусть дамы побеседуют о своем, о женском. В конце концов, девочке явно не хватает материнской ласки.

Размышления мои прервал знакомый голос. Из-под барной стойки вынырнула кудрявая голова одного из «философов». В руке Петр Алексеевич сжимал мокрую тряпочку, а лицо его выражало неподдельный восторг.

- А, это вы, мой любезный друг! – воскликнул он, заметив меня. - Посмотрите только, какое чудо я здесь обнаружил!

Недоумевая, что за чудеса могут скрываться под стойкой бара, я послушно шагнул туда. Павел Сергеевич уже сидел на корточках на полу, сжимая забытый веник. Оба моих приятеля восхищенно разглядывали паутину, щедро окутавшую внутреннюю часть стойки.

- Ах, дорогой коллега, взгляните на эти узоры, столь изысканно вытканные лапками неутомимого восьминогого умельца! – разливался Петр Алексеевич.

- О, да! – с энтузиазмом подхватил Павел Сергеевич. – Матушка-Природа порой дает нам поразительные уроки нравственности. Паучок плетет свое тончайшее кружево снова и снова, даже после того, как грубая людская рука рушит его творение. Это ли не пример бесконечного терпения и стойкости?

- А в прошлый раз эти бездельники пытались начертить траекторию полета мухи над кухонным столом и все галдели о какой-то теории случайных чисел! – раздался за нашими спинами голос Ксантиппы. – Марш в подсобку – пиццу таскать, дармоеды!

Теперь я видел, что хозяюшка сердится не всерьез. Но оба приятеля дружно вскочили, выронив «орудия труда», и исчезли в указанном направлении. Рядом появилась Янка, быстро расправилась с паутиной и под одобрительное ворчанье Ксантиппы принялась перетирать рюмки и бокалы. Я же поспешил на задний двор и весь остаток дня усиленно нагружал спину и руки, стараясь ни в коем случае не побеспокоить голову. К счастью, никаких Небесных голосов и земных видений явлено мне больше не было. Ближе к вечеру хозяйка отпустила нашу пеструю компанию, заплатив хоть и не так много, как я ожидал, но довольно прилично. Хотя, что я жалуюсь? Нас ведь еще и ужином накормили.

Глава 8. В череде одинаково серых дней…

Брошенный особняк и его более чем странно обставленные комнаты, девушке неожиданно понравились.

- Интересно здесь! – призналась Янка, разглядывая каминную маску. – Точно в романе Диккенса «Лавка древностей». Домик, полный загадочных вещей, и два милых старичка – его хозяева.

- Ну, спасибо, что юное дарование меня в старики не записало - усмехнулся я про себя и полез в диван за ноутбуком.

- Держи агрегат! Он хоть и не совсем старинный, но тоже ведет себя порой весьма загадочно. Если начнет барахлить – позови меня, я скажу ему пару ласковых.

- Не беспокойтесь, с техникой я дружу, - отозвалась Янка.

Она быстро забарабанила по клавишам, а я, чтобы не мешать, тихо присел в другом уголке и снова открыл роман Дюма.

- Надо хоть немного успокоиться, - подумал я при этом. – А то я уже чувствую, что сойду с ума, если мне не дадут спокойно посидеть и почитать. Правильно кто-то из мудрых сказал: «Книги дарят людям счастье, становятся укрытием от реальности. Книги – лучшие друзья большинства женщин, а не бриллианты». Кстати, к мужчинам это тоже относится. Когда нам недостает любви, мы беремся за любовный роман. Когда хотим забыться – погружаемся в увлекательный детектив. Ну, а я сейчас хочу отвлечься от собственных безумных приключений и с головой погрузиться в чужие!

Приключений в творении знаменитого француза было немало. Великий скульптор бежал из тюрьмы, дрался на дуэли, защищал от неправедного суда приемного сына и пережил несчастную любовь. Больше всего мне понравился тот момент, когда попавший в королевскую опалу Бенвенуто Челлини, не жалуется на судьбу и не бежит из Франции, а делает единственный правильный шаг. Не прекращает работу над огромной и прекрасной статуей Зевса. И потрясенный король, увидев творение мастера, сразу меняет гнев на милость и даже просит у героя прощения.

- Выходит, творчество может стать не только источником «внутренней эмиграции», но к тому же, защитой и спасением, - сделал я вывод, закрыв последнюю страницу. – Кажется, что-то такое пытался объяснить мне мой ночной гость. А потом сбылось предсказание Жанны: я защитил Янку и спас ее рукопись. По логике такого сюжета моим следующим шагом должна стать «продажа рукописи», точнее, постановка пьесы и участие в пресловутом театральном фесте. Но это же нереально!.. А вдруг я ошибаюсь?

Словно почувствовав мой взгляд, девушка оторвалась от монитора и весело сказала:

- Ну, все, текст набран! Посылать заявку на конкурс?

- Посылай! – махнул я рукой. - В конце концов, это ни к чему не обязывает. Постой-постой, а как ты собралась ее отправлять? Разве здесь есть вай-фай?!

Янка озадаченно нахмурила тонкие брови.

- Не знаю. Но интернет ловится, хотя и дохленький.

- Новое чудо! – вздохнул я. – Хотя по сравнению с остальными – это так, приятный пустячок. Может, от библиотеки где-то роутер остался? Ладно, отсылай свою пьесу и дуй домой! Или – стоп! Не лучше ли тебе переночевать здесь? Не подумай ничего плохого, я всего лишь опасаюсь очередного приступа агрессии со стороны твоего отчима.

Девушка усмехнулась.

- Да я о плохом и не думала! А «папаша» все равно явится только под утро… на закорках у своего охранника. Это у него «режим» такой! Днем пахать в офисе, ночью надираться до зеленых чертей в клубе, а утром с больной головой пытаться меня «воспитывать». Но к тому времени, как он проснется, я постараюсь куда-нибудь свалить.

Я только сочувственно кивнул, не зная, чем помочь бедняжке. Янка громко щелкнула клавишей, отправила файл с пьесой по нужному адресу и, стараясь держаться бодро и независимо, упорхнула, сказав мне на прощание несколько теплых слов. После ее ухода я еще несколько минут слонялся по комнате, не зная, чем себя занять. Книжка была дочитана, из-за стенки доносилось согласное похрапывание «философов». Так что и поговорить-то мне было не с кем. Опасаясь, что в голову снова полезут непрошеные воспоминания, я сел к ноутбуку и прошелся по тексту пьесы профессиональным взглядом. А потом, как-то, сам того не заметив, задумался над возможной постановкой.

- Подходящих актеров все равно не хватит, даже если ты умудришься заинтересовать участием в конкурсе весь Народный театр, - спорил я сам с собой. - Ну, допустим, главную героиню сыграет Анечка. А кому отдать роль героя? Немолодого, но благородного рыцаря, живущего сразу в нескольких временах и сражающегося со злом то на турнирном поле, то в реальности двадцать первого века? Причем, он должен быть одновременно мудрым, усталым и ироничным. Романтичным, но старательно прячущим ранимое сердце под маской насмешки и цинизма. Про виртуозное владение историческим фехтованием я вообще помолчу! Как ни крути, среди ребят из твоего театра такого персонажа не найдется.

Я перечитал пьесу снова. Между прочим, для остальных действующих лиц исполнители легко подобрались.

- Мда-а! – вздохнул я. – А ведь я почти поверил в собственную безумную идею. Репетировать можно было бы прямо здесь, в особняке. И многие друзья-артисты откликнулись бы на мой призыв, в этом я и не сомневаясь. Но – увы! Нет – героя, нет спектакля. Что ж поделать? На этой печальной мысли о силе судьбы, я, пожалуй, отбуду ко сну. Если, конечно, ничто мне не помешает…

И я покосился на камин, решив, что сегодня попробую обойтись без обогрева.

- Если забраться в выданный мне спальник, а сверху накрыться еще и курткой, то есть шанс не замерзнуть. Хочется выспаться – безо всяких там «видений», визитов императорских персон и прочих глупостей. Как пишут в тырнетах: «ночь, не своди меня с ума – я думать не хочу о важном»!

Не знаю, что помогло – моя робкая просьба, бессонная предыдущая ночь или банальная физическая усталость, но спал я, как убитый.

Несколько дней со мной ничего странного не происходило. Я исправно посещал таверну, таскал коробки и упаковки с бутылками, а «под занавес» с удовольствием слушал рассуждения своих философов.

- Представьте, что вы попадаете в далёкое прошлое, где вашу необычную одежду замечает стража, ловит вас и приводит к своему правителю, – рисовал страшную картинку Петр Алексеевич. - Вы должны доказать, что вы из будущего, иначе вас повесят, как иноземного шпиона. Что бы вы рассказали или сделали, каким знанием поделились, доказывая, что вы из будущего?

Я задумчиво уставился в кружку с недопитым кофе.

- Расскажу им, что случится в грядущем, если это будет страна, историю которой я знаю. Если поверят, то и ладно. А если не поверят - придётся врать, что я де, предсказатель такой, который будущее знает и чудеса творит (пара фокусов подойдет!). А дальше... Дальше пытаться выбираться назад или приживаться в том мире. Третьего не дано.

- Пожалуй, историки там не выживут, – почесав репу, грустно вздохнул Павел Сергеевич. - Физика нам в помощь! Хотя, нет. За колдовство сожгут! А зачем в прошлое? Может, лучше в будущее? Мне светлое, пожалуйста.

- Хорошо. Вы попадаете в будущее, и вам зачем-то надо объяснить всем, что вы из прошлого, – упирался его оппонент. - Вопрос: как доказать людям в белых халатах, что вы говорите правду?

- Если будущее светлое, – улыбнулся я. - Люди в белых халатах добрые, лекарства эффективные, тихий час по расписанию и ещё кормят, то не буду ничего доказывать. А то вышлют обратно нафиг, а завтра на работу.

- Если прошлое достаточно далёкое, то можно рассказать, как делать крепкое вино. Самогон, то бишь, – откликнулась из подсобки Ксантиппа, убежавшая туда переодеваться. - А вообще-то, если мою сиюминутную одежду заметит стража, то задержит не за шпионаж, а за неприличный внешний вид. Шортики и маечка, надетые на даму «бальзаковского возраста»!

- Во всех ты, душенька, нарядах хороша! – хохотнул братец ее бывшего мужа.

Ксантиппа погрозила ему пальцем, но было видно, что ей приятно.

- Все, господа грузчики, выметайтесь! До завтрашнего вечера можете здесь не появляться. У меня в некотором смысле выходной – пойду в салон красоту наводить. Музыканты какой-то крутой концерт обещали – так что надо моменту соответствовать!

Воспользовавшись неожиданно образовавшимся свободным временем, я собрался прогуляться по осеннему городу.

- Если я решил с утра ничего не делать – то меня уже не остановить! – хмыкнул я, отправляясь в дорогу.

Говорят, что пейзаж, который видит перед собой человек, обычно является отражением мира, таящегося в его душе. Мой мир был тревожен, странен и переменчив, и все вокруг соответствовало этому. Клочья сизо-серых облаков стремительно неслись по небу. Солнце то пряталось в них, и от этого город заволакивало серой хмарью, то снова выглядывало, и тогда листья на придорожных кустах и деревьях вспыхивали всеми оттенками золота и янтаря. Дул «листобой» – холодный сентябрьский ветер. Он пришел с севера, с уже прихваченных первыми заморозками холодных берегов Балтики. Ветер кружил пыль вокруг фонарных столбов, вертел флюгера на крышах старинных зданий, бил и трепал деревья, и было слышно, как покорно они шелестели, сбрасывая листву.

Я свернул с улицы, углубился в парк и неторопливо пошел в сторону озера. Осенние листья уже устилали его дорожки, а в глубине алыми кострами пылали клены. В детстве я любил мастерить из коры и их листьев кораблики. Паруса у них порой получались совершенно волшебными! То – багряными с охристыми разводами. То - лимонными с алыми прожилками, а то – кирпичными. С крапом, рассеянным четко, как у божьей коровки. А еще тогда мне казалось, что рисунок на листьях клена – это следы бесконечных летних восходов и закатов. Мне и сейчас в это верится. Правда, закатами я не любовался уже несколько дней. Работа в таверне длится допоздна. А раньше я мог хоть каждый день видеть западный край неба из окна своей гримерки.

Тут я остановился и понял, что давно уже иду по дорожке, выходящей к Народному театру. Виновата ли была ностальгия, гвоздем засевшая в моем подсознании, или меня, как какого-нибудь книжного злодея потянуло на место преступления? Я постоял в задумчивости и все-таки двинулся вперед. Может, кого из ребят знакомых увижу и расспрошу, как там сейчас идут дела. Мне повезло. Из видневшихся в глубине аллеи высоких дверей ДК вышла знакомая фигурка в светлом плаще. Анечка побежала вперед, обходя лужи, потом увидела меня, радостно ахнула и остановилась.

- Очень плохо без тебя, Тин Тиныч, - грустно поведала она мне после первых приветственных слов. - Главреж совсем озверел. Говорит, к черту классику, будем выступать на корпоративных вечеринках. Чтобы денег побольше заколачивать. Так что у нас теперь не репертуар, а сплошной СomedуClab идиотский! Нормальных творческих людей от этого тошнит, но нашлись и такие, что Владлена поддержали. В общем, в театре нашем – раскол и полная анархия. Многие уже разбежались, кто куда. Ну, а мы с Ваней Моховым и еще десятком верных ребят, когда главрежа нет, потиху собираемся в зале и заново старые спектакли репетируем. Надеемся, конечно, на лучшее, но вряд ли ситуация переменится.

Я слушал все это, скрипя зубами, и постепенно переполняясь бессильным гневом. Сбывались худшие мои опасения! Народный театр, любимое мое детище постепенно разваливается, и я ничем не могу этому помешать. Или все-таки могу?!

- Ты о чем задумался, Валя? – спросила Аня, закончив невеселый рассказ.

– У тебя сейчас такое выражение лица, будто ты что-то хорошее знаешь, но не решаешься сказать.

- Есть у нас маленький шанс победить Владлена с его сворой, - медленно сказал я. – Вернее, был бы, если бы нашелся подходящий артист на главную роль в новой пьесе.

Я рассказал Ане о фестивале театральной самодеятельности и о том, как неожиданно познакомился с подающим надежды драматургом. Разумеется, опустив все мистические подробности этой истории.

- А вдруг получится? – сразу загорелась девушка. – Тин Тиныч, это ведь и вправду наш последний шанс! Если б мы выиграли этот окаянный грант, то вполне могли бы здание для себя бы выкупить и собственный театр открыть! Слушай, можно я расскажу об этом всем ребятам?

- Рассказывай, - пожал я плечами. – Вдруг, кто из них кандидатуру подходящую предложит? Кстати, заявку на конкурс мы отправили. Но без главного героя нет смысла репетиции начинать. Ладно, я работать побежал. Если буду нужен – ищи меня в «Белом Единороге».

Анечка ушла повеселевшая и немного обнадеженная. А я, закончив прогулку, заторопился обратно в таверну. Наступал сумрачный осенний вечер, ветер усиливался и было приятно думать об ужине в тепле и хорошей компании. К тому же, Ксантиппа говорила что-то о намечающемся крутом концерте. Значит, в качестве бонуса, насладимся музыкой, которая помогает скрыться от жестокой реальности мира хотя бы на несколько минут.

Глава 9. Давай, давай, не мешкай, выходи, пока звонят колокола в груди и боль еще металлом не застыла…

Пока мы с философами привычно разгружали очередную «газель», а наши музыканты настраивали инструменты, зал начал заполнятся публикой. Все столики были заняты, и даже возле барной стойки не осталось свободных мест. Ксантиппа сбилась с ног, рассаживая посетителей, и теперь металась между кофейным аппаратом и полкой, уставленной чипсами и сухариками. Я решил ей помочь и встал за стойку. Посчитав, что раз сесть все равно некуда, то надо хотя бы совместить полезное с приятным. Между тем, поющие отстроили микрофоны, и концерт начался.

Давай, давай, не мешкай, выходи, Пока звонят колокола в груди И боль еще металлом не застыла. Пока живой, умеющий прощать, Запутавшийся в людях и вещах, Державший фронт и нападавший с тыла. Пока нескладный, главный, угловой, Пока дырявишь небо головой И под дождем внезапным затихаешь, Пойдем со мной - без карты, без пути, Пойдем, пока нам некуда идти, - За будущим. За счастьем. За стихами.

Народ слушал, затаив дыхание. Все почему-то дружно забыли про свой кофе, а кружки с пивом обиженно притаились на столах. Белая пена в них медленно опадала, но никто этого не замечал. Даже возле стойки стало непривычно тихо. И я, наконец-то, смог разглядеть публику. Солидные дядьки с трудовыми мозолями на животах, перемежались со стройными пока что юношами. Пара юных старшеклассниц пряталась в темном уголке от внезапно обнаруженной ими учительницы. А рядом с ними сидел какой-то бородатый мужик, чье лицо мне показалось смутно знакомым. Между тем, зазвучала новая песенка.

Если б жизнь не вертелась волчком, и дала бы мне право на выбор, Я б, наверное, стал дурачком. Деревенским. Гонял бы на выгон Свое стадо, и думал с тоской о годах безнадежно прошедших… Но ведь я – человек городской, а точней – городской сумасшедший.

Мне прощают и брань, и хулу, и не тронет патруль и облава. Меня знают на каждом углу – хоть какая, а все-таки слава. Правда, все это только мой бред, меня снова куда-то уведший… Ни облавы, ни брани здесь нет – я простой городской сумасшедший.

- Хм! А вот это уже почти про меня! – усмехнулся я. – Скандал в театре мне, правда, не простили, но за дурака держат всю жизнь: начиная от моей жены, и заканчивая главрежем. Впрочем, это спорный вопрос. Как известно, Спиноза любил латинское выражение «sub specie aeternitatis», что означает «с точки зрения вечности». Он говорил, что все наши проблемы кажутся не такими страшными, если взглянуть на них с точки зрения Вечности. А с этой точки и театральный «сантехник» с его депутатами в городе не навсегда, и отсутствие бывшей супруги – благо! Ведь не зря же народная мудрость гласит – «если к другому уходит невеста, то неизвестно – кому повезло!» Пусть теперь у родни заокеанской голова болит – куда пристроить дурную бабу? А у меня все нормально: крыша над головой есть, работа тоже. А остальное – уже не актуально. И вообще - корабль не тонет, когда он в воде. Он тонет, когда вода в нём. Не так важно, что происходит вокруг нас. Важно то, что происходит внутри.

Тут я немного отвлекся от своих мыслей. Таившиеся в уголочке школьницы восхищенно взмахнули руками и смели со стола вазочку с мороженым. И тут же испуганно замерли – не зная, что делать? Я схватил тряпку и помчался собирать осколки. Бородатый мужик, сидевший за тем же столиком, услужливо отодвинул стулья и, ободряюще кивнув девчонкам, выложил на него крупную купюру.

- Убытки за мой счет, – сказал он и широко улыбнулся.

И тут я, наконец, его узнал. Это же Стас – наш бывший «премьер». Лет пять назад он исчез с горизонта, уехав к отцу в деревню. И с тех пор в городе почти не появлялся.

- Ты зачем, чертяка, бородой занавесился? – изумился я. – И что тут делаешь?

- Риторический вопрос - «Зачем Володька сбрил усы?» - рассмеялся он. – Что, тоже не узнал?

Я отрицательно помотал головой. Тут как раз случился антракт, и мы вышли на улицу покурить.

- Я же теперь – деревенский житель, – хохотнул Стас. – Вот и соответствую. Мне за собой ни следить, ни ухаживать некогда. У меня хозяйство: гуси, пчелы, огород и папенька. Так что я всю весну, лето и осень при исполнении. Только зимой относительно свободен – но и тогда у меня то охота, то рыбалка. Летом борода не мешает, а зимой – вместо шарфика используется.

- Обратно в город не тянет?

- Иногда тянет, когда театр наш вспоминаю. Но папеньке – хорошо за восьмой десяток. А переезжать он никуда не собирается. Я его к сестрице на зиму еле-еле выпроваживаю. Вот, отвез вчера, да сюда метнулся. Квартирантов своих проверить и ребят послушать. Мы же когда-то в одном ансамбле играли… А у тебя какие дела? Дочки, наверное, школу закончили? И что в театре?

В двух словах я поведал ему и про театр, и про отбывших в Штаты дочерей, и мы вернулись в зал.

Жалко, что не придумалось повода – не в привычку без повода пить… Ну, допустим, пускай будут проводы, я придумаю, что проводить… Вот грохочет по насыпи поезд, вот, сорвавшись, упала звезда. До свидания, не беспокойтесь, мы прощаемся не навсегда.

На часах половина четвертого, уже скоро забрезжит рассвет. И уже понимаю нечетко я, с кем простился, а с кем еще нет. Вот летящее облако замерло, вот с травинки скатилась роса… До свиданья, уплывшие за море, улетевшие на небеса.

- С уплывшими – все куда проще… - усмехнулся я, с грустью вспомнив старого режиссера. – А вот с улетевшими – сложней…

И вдруг заметил возле дверей зала знакомую каштановую макушку. Янка поискала меня глазами, увидела, подпрыгнула на месте, и призывно помахала рукой.

- Отличная новость, Валентин Валентиныч! – весело воскликнула она, когда протиснувшись между столиками, встала рядом со мной за стойкой. - Заявку нашу театральную приняли и рассмотрели положительно. Мне сегодня письмо по «электронке» пришло. В общем, мы теперь – участники конкурса, так что можно подбирать актеров и начинать репетиции. Давайте выпьем по этому поводу!

- Руки прочь от горячительного! – хмыкнул я, быстро отодвинув в сторону бутылку, на которую уже нацелилась юная драматургиня. – Рано тебе, детка, искать вдохновения на дне стакана.

- Уже и отпраздновать такую удачу нельзя! – обиженно надула губки девушка. – Можно! Мне – кофе, тебе – лимонад. Заметь, я ведь тоже не пью на радостях. Потому что – «при исполнении».

Янка отхлебнула золотистого пузырящегося напитка, поболтала соломинкой в стакане и снова улыбнулась:

- А пьесу свою я все-таки переделала, как вы советовали. Диалоги изменила и главному герою побольше интересных реплик вставила. Скажите, Валентин Валентиныч, когда мы все-таки начнем репетировать?

- Как только – так сразу, - вздохнул я. – Еще с артистами договориться надо. И на роль героя у меня до сих пор нет подходящей кандидатуры.

Тут я снова посмотрел на Стаса. Сунуться к нему со своим неприличным предложением? Так ведь откажется. У него же – хозяйство. Куда он его денет? Я на минуту представил сцену, на которой рядами стоят ульи, а между ними важно расхаживают гуси, и заржал. Этот сюрр – в стиле Владлена. Особенно, если труппа хором начнет петь: «Летять утки..."

В общем, не стоит сельского эмигранта в нашу авантюру втягивать! Если у человека есть возможность вести необычную жизнь, он не имеет права от нее отказываться! Ну, переселился бывший «премьер» в деревню, с кем такого не бывает? Зато – вид цветущий, настроение – боевое. Чего я за ним не замечал, пока он учителем математики в городе прозябал. И вообще - самая печальная из всех потерь, что несет с собой время, это утрата способности чему-то искренне радоваться. А у нашего пчеловода – охотника с радостью все в полном порядке.

- А если герой не найдется? – печально спросила Янка.

- Будем искать, – буркнул я, убирая со стойки грязную посуду.

- Ага. «Такую же. С перламутровыми пуговицами», - раздался за моей спиной веселый голос.

Цитаты из старого знакомого сегодня сыпались почему-то сплошь на тему «бриллиантовой руки».

- Я попрощаться, – сказал он, крепко пожимая мне руку, и протягивая какую-то бумажку. – Ничем толком помочь тебе не могу. Квартиранты у меня до Нового Года торчат, так что жилплощадь занята. Но, в случае форс-мажора, можешь смело ехать ко мне в деревню. Батюшка до весны в отсутствии – и комната свободна. Адрес я тебе написал. А теперь – пошел я к ребятам в гости – молодость вспоминать. Увидишь кого из наших, привет им передавай! Пламенный!!!

Стас ушел, а я повернулся к девушке.

- Прости меня, пожалуйста! Я, как последний идиот, дал тебе надежду, что у нас все получится. Да и сам размечтался о кренделях небесных. Понимаешь, этот дурацкий грант нужен не мне и не тебе. Да, приятно, когда твою пьесу ставят в настоящем театре. Да, почетно спасти этот самый театр. Но главное – это наши зрители. И город, в котором мы все живем. Ведь смотри, какой парадокс – Невель уцелел в войну. А теперь жители гробят его сами – голосуя за невнятных жуликов - депутатов. А потом бегут из города прочь. Потому, что кроме колбасы в желудке, надо чем-то заполнять душу. И никакие «шоу» не могут заменить простые человеческие ценности – любовь и верность, память о наших предках и светлое чувство благодарности к ним. Мы с тобой пытаемся переписать наше грядущее. Но, к сожалению, мы – не кудесники. И у меня нет волшебной палочки, чтобы с ее помощью изменить чьи-то мысли и поступки. Поэтому я говорю тебе - не принимай нашу идею близко к сердцу. Ведь то, что примешь, хочется удержать. А удержать нельзя ничего…

- И что теперь? – насупившись, спросила Янка.

- Сделать еще несколько попыток.

- А, если не получится?

Я пожал плечами.

- Жить дальше... И продолжать видеть вокруг себя нечто необычное. Например, дорисовывать кляксы так, чтобы не отличить от цветка. Вить гнёзда на терновых кустах. Ловить сумерки и тихо укладывать их спать…

Девушка невольно улыбнулась – видимо, представив гнездо в неподходящем месте. А потом спросила:

- Так я не поняла – вы отказываетесь от нашей идеи?

- Нет. Просто пытаюсь тебя честно предупредить – я не уверен в результате.

- Между прочим, одна бельгийская писательница любит повторять - «Никогда не опускай руки, ибо рискуешь сделать это за минуту до того, как произойдёт чудо» - буркнула Янка.

- Видимо, в Бельгии жить проще, – хмыкнул я. – Или с чудесами у них лучше.

- Никто не знает, каковы его силы, пока их не использует! – вмешалась в разговор Ксантиппа. – А чудо будет, если вы домой сухими доберетесь. Гляньте, что за окном творится!!! Вот-вот дождь хлынет. И ветер крепчает! Все нормальные люди уже по квартирам сидят!

Мы растерянно оглянулись. В таверне никого не было, если не считать нас троих. Даже философы благоразумно исчезли.

- Так, бродяга, быстро закругляй дискуссию и беги домой! – скомандовала моя работодательница. – А девочку я на машине подкину – за мной сейчас сын заедет.

Ветер на улице, действительно, крепчал, грозя перерасти в полноценный ураган. Черные клочковатые тучи неслись по небу, ветви деревьев скрипели и раскачивались. Понимая, что еще пара минут - и меня накроет нешуточным ливнем, я, перепрыгивая через ямы на дороге, кинулся бежать по темной улице. Но добраться до особняка, разумеется, не успел. Хлынул дождь, порыв ветра тут же закрутил его струи в тугую спираль. Капли хлестали со всех сторон, и от них не спас бы никакой зонт. Да его у меня и не было. Чтобы окончательно не вымокнуть, я бросился под защиту широкой кроны столетнего вяза, росшего у обочины, и крепко прижался к столу. Поредевшая листва хоть немного, но задерживала холодные струи. Зато ветер не унимался, и мне уже становилось зябко в изрядно промокшей одежде.

- Не хватало еще простудиться! – сердито подумал я. – Прямо классика жанра – бездомный поэт мокнет под забором! Старина Диккенс, которого недавно вспоминала Янка, оценил бы сие душераздирающее зрелище. Но мне такой поворот сюжета совершенно ни к чему…

Бег моих мыслей прервал резкий неожиданный звук. Прямо над головой что-то оглушительно громко хлопнуло. Словно плеснули чьи-то гигантские крылья! В тот же миг какая-то неведомая сила рванула меня за плечи и буквально вышвырнула из-под дерева. Влекомый ею, я по инерции пробежал несколько шагов, споткнулся, и упал на колени у края большой лужи. За моей спиной раздался пронзительный треск. Я вздрогнул и обернулся. На том самом месте, где я только что стоял, лежала сломанная порывом ветра здоровенная кривая ветвь! Как я добрался до дома – помню плохо. Но когда ввалился в комнату, первым делом затопил проклятый камин, поскольку трясло меня крупной дрожью и не только от промокшей одежды. Кинув вещи перед огнем – сушиться и закутавшись в спальник, я в сотый раз задал себе вопрос: какого черта со мной все это творится?!

- Хотя черт тут, наверное, ни при чем, - слегка клацая зубами, сказал сам себе я. – У того, кто дал мне спасительный пендель, явно были крылья. Недаром я слышал над головой какое-то хлопанье. А значит…

На этом месте поток логических мыслей прервался, но зато в голове закружились строки:

И уже накопилось достаточно разных бед, О которых бы надо забыть, но нельзя забыть... Ну, куда же ты смотришь, мой ангел, мне дай ответ. Ты же ангел-хранитель, и должен меня хранить.

Что нам надо, с тобой? Ничего. Покой, счастья немного, да свет за моим окном... Что ж ты машешь, мой ангел, белой, как мел рукой? Ах, прости, я ошибся, конечно, мой ангел, крылом.

Слушай, может, рванем вдвоем, В запахи, ветер, дожди, синеву, теплынь? Что же ты медлишь, мой ангел-хранитель, подъем! Что же ты медлишь, мой ангел-хранитель, летим!

Я дописал стих и почувствовал, что согрелся. Более того, мне стало жарко, как от горячего вина, а испуг растаял, словно льдинка в горячем пламени камина. Вместо него меня охватило какое-то странное возбуждение, и в сердце впервые за долгое время вспыхнула надежда.

- Раз уж ангел-хранитель или, еще какая неведомая сила спасла меня сегодня, значит, я для чего-то кому-то нужен. Янке, Анечке, моему театру, да родному городу, в конце концов! Ладно, постараюсь оправдать доверие земных друзей, а заодно и Небесных покровителей.

Глава 10. Как все просто, если решиться…

Должно быть, я все-таки простудился. Потому что когда закрыл глаза, жар, охвативший меня, усилился и стал почти невыносимым. Я метался во сне и хрипло вскрикивал. Десятки саламандр кружились возле моей постели, свиваюсь в огненную карусель. В какой-то миг, они взвились в воздух, превратившись в жгуче-красные ленты. Эти ленты опутали меня, скрутили по рукам и ногам, а потом швырнули в бездонную черноту. Чернота взорвалась слепящей вспышкой, я вскрикнул и прикрыл рукой глаза. А потом обнаружил, что, обессиленный, полулежу, прислонившись спиной к какой-то стене. Из-за которой доносился смутный рев толпы. В нем четко различалось только одно слово: «Убей!» Жар усилился. Я провел языком по пересохшим губам, с трудом открыл глаза и увидел над собой мутное белесое небо. Тяжелый, давящий зной струился с него, неподвижное солнце казалось глазом слепого. Где-то совсем рядом по сухому гравию проскрипели шаги.

- Я знаю, что был не прав, – прозвучал низкий надтреснутый голос. - Но Долг и Власть приказали мне поступить так, а не иначе.

Я повернул голову. Надо мной высился грузный мужчина в ослепительно белой мантии с красной полосой. Он стоял, широко расставив ноги в кожаных сандалиях и напряженно подняв локти, словно цирковой борец.

- Я был воином. Я сражался во славу Рима и прошел через тысячу смертей! Ни Цезарь, ни последний легионер не посмели бы упрекнуть меня в трусости!

Незнакомец говорил, по-прежнему отвернув голову куда-то в сторону, словно его слова предназначались не мне, а кому-то еще.

- И никто не посмеет осудить меня за ЭТОТ выбор! Подлый и жестокий, но единственно верный! Я не мог поступить иначе. Долг властителя и верность Риму – превыше чести, превыше добра и милосердия! Никто не смеет судить меня за этот выбор, кроме …

- Кроме - потомков? – тихо спросил я.

Властитель Иудеи опустил голову и уронил руки. Я вдруг увидел, что он, оказывается, очень стар. Каменную твердость скул портили дрябло свисающие щеки, смуглую кожу шею прорезало множество морщин.

- Кроме – меня самого! – глухо сказал он.

Провел руками по лицу и еле слышно произнес:

Я – не прав, я знаю, но уже - принято решенье. Безвозвратно. А на том, далеком рубеже можно было повернуть обратно! Можно было… Можно было, там, где осталась точка поворота, Где не шла за городом к холмам равнодушной поступью пехота. Где толпа не жаждала: «Убей!»… Я был чист и смел, силен и честен. Я – не прав. Я знаю, но на мне долг. А долг превыше чести. И – толпа ревет. Копыта – бьют. Все идет по плану, как решилось. Уже скоро. Несколько минут. Несколько секунд. Ну вот, свершилось…

Я молчал, не зная, что сказать. Да и где указано, ЧТО должен делать автор, когда герой цитирует его собственный стих?

И уже не слыша голоса, смотрит, безнадежно сожалея, В мутные пустые небеса Пятый Прокуратор Иудеи…

Прокуратор вскинул голову. И впервые за все время горького монолога посмотрел прямо на меня.

- Так не повтори моей, ошибки! Слышишь, поэт? Когда придет твое время - сделай правильный выбор!

Его глаза под тяжелыми набрякшими веками сверкнули неожиданно ясно и молодо. Я приподнялся, хотел что-то ответить. Но порыв душного ветра, прилетевший сюда должно быть из раскаленных недр Иудейской пустыни, взвихрил пыль и швырнул ее мне в лицо. Я тяжело закашлялся, хрипя и задыхаясь. Рев толпы за стеной приблизился, ударил в уши. Казалось, там беснуется одно жаждущее крови многоголовое чудовище! Я застонал, пытаясь вырваться из этого кошмара…

- Валечка, что с тобой? Очнись, пожалуйста!

Чья-то прохладная мягкая рука коснулась моего лба, смывая страшное видение. Я с облегчением выдохнул, открыл глаза и увидел склоненное надо мной встревоженное лицо Анечки.

- Как ты меня нашла? – пробормотал я.

И подумал, что правильнее было бы сказать: «Спасибо, что ты меня спасла».

- Я зашла в таверну проведать тебя. И нос к носу столкнулась с твоей встревоженной хозяйкой. Она сказала, что ты человек ты обязательный, и раз уж не вышел сегодня на работу, значит, с тобой что-то случилось. Я бросила все и побежала по указанному адресу.

- И увидела там драматичнейшую картину маслом: «Нищий поэт умирает от горячки».

- Не шути так! – слегка рассердилась Анечка. – Во-первых, можно накаркать, во-вторых, я не позволю тебе загнуться от банальной простуды! Прими-ка лекарство, господин сочинитель!

Оказывается, пока я валялся в беспамятстве, моя добрая фея, в лице любимой актрисы, уже успела сбегать в аптеку и притащить из дома два термоса – один с малиновым чаем, другой с куриным бульоном. И это не считая кучи плюшек с бутербродами!

- «Благодарю вас, сиятельная синьора за те милости, коими вы осыпаете меня и моего оруженосца!» – процитировал я Сервантеса.

Правда, в отличие от героя пьесы, я был закормлен таблетками, залит по уши горячим питьем и закутан помимо спальника в теплейший пуховый платок.

- Румянец, вновь вспыхнувший на ваших щеках, и огонь жизни в ваших ясных глазах – вот лучшая награда скромной целительнице за ее труды,- подыграла мне Аня, и бережно поправила подушку под моей буйной головой.

Я поймал ее руку и коснулся губами пальцев.

- Ты, правда, мое спасение! Не знаю, чем я заслужил такую заботу.

Она снова наклонилась надо мной. Ласково улыбнулась, каким-то материнским жестом пригладила мои разметавшиеся по подушке волосы.

- Ты всегда был мне хорошим другом, Валя. Поддерживал в трудный момент, лучше любой подружки выслушивал мои жалобы на не сложившуюся жизнь. С тобой мне всегда было легко! И в жизни, и на спектакле! Помнишь, как однажды, когда я только пришла в театр, у меня никак не получалась одна сцена? И режиссер сердился, а я чуть не плакала. Ты тогда поманил меня пальцем за кулисы. А когда я притащилась туда, всхлипывая и размазывая тушь, ты вынул платок и вытер мне слезы, как маленькой. А потом с самым таинственным видом полез в карман и вынул оттуда большущую конфету. И протянул мне со словами: «Я – великий волшебник! Дарю тебе эту пилюлю вдохновения! Прими ее, милая девушка, и твой талант актрисы тут же заиграет всеми цветами радуги».

- Я помню, - усмехнулся я. – Ты была тогда такая миленькая с размазанной по мордашке косметикой. Ну, прямо, маленькая пандочка!

Аня рассмеялась и погрозила мне пальцем.

- Надеюсь, говоря про панду, ты сейчас не фигуру мою в виду имел?

- Ну, что ты! Исключительно пушистый мех и добрый нрав!

Довольная комплиментом, Анечка поправила густые пышные волосы и добавила уже серьезным тоном.

- Можно не верить в чудеса, но после той смешной сценки, я, действительно, стала играть лучше. Во мне словно бы разомкнулись и упали какие-то внутренние оковы. А теперь я просто жизни своей не мыслю без нашего театра.

Она секунду помолчала и шепотом добавила.

- И без тебя.

Я внутренне вздрогнул и понял, что не знаю, как мне ответить на эти слова. Господи, неужели у девушки ко мне… это самое… как его лучше назвать?.. Ну, словом, нежное чувство! Нет, Аня мне очень нравится и всегда нравилась. Да чего там греха таить, не будь у меня дурацких «сложных обстоятельств», имей я нормальную работу и собственный дом, я бы сам сделал первый шаг в наших возможных отношениях. Ведь я теперь свободен. Но, что толку мечтать о невозможном? В данный момент я – бездомный и практически безработный сочинитель. Черт возьми, что же мне сказать сейчас девушке? Я уже больше минуты молчу, как дурак! Драматург хренов, придумай быстрей подходящую реплику! Любая женщина знает: если она призналась в своих чувствах мужчине – то нет ничего оскорбительнее молчания…

- Мне тоже было очень тоскливо одному, - тихо произнес я, подбирая слова.

– Я часто вспоминал тебя, наши беседы, всякие забавные случаи, что бывали, порой, на репетициях. Было бы очень здорово иметь возможность ставить счастливые моменты на повтор. Представь, ты сидишь где-нибудь на веранде и слушаешь навевающий тоску стук дождя, а в душе разноцветным вихрем проносятся летние улыбки и солнечные лучи со вкусом земляники… Аня, спасибо тебе еще раз. Не только за таблетки и чай! За тепло души, которым ты поделилась сейчас со мной. Ох, прости, не хватает у меня добрых слов. Тут ирония ни к чему, а в лирике я не силен.

Аня просияла, а потом всплеснула руками с шуточным возмущением.

- Это ты-то в лирике не силен? Ты, написавший «Не кори меня той любовью» и «В этом доме по утрам играет музыка»?! Ну, Валя, ты сам себя не ценишь!

- Главное, чтобы вы меня ценили, дражайшая Дульсинея, - хмыкнул я.

- Кстати, о рыцарях и дамах - вспомнила Аня, собирая пустую посуду. – Тебе удалось найти артиста на роль героя в новой пьесе?

- Нет, - помрачнел я. – И, видно, теперь уже не найду. Знаешь, я вчера на концерте встретил Стаса.

- Нашего красавца? – изумилась Анечка. – Загадочного, словно лорд Байрон, по которому вся женская половина труппы сохла?!

- Именно! Только романтик наш с тех пор сильно изменился. Стал поперек себя шире и обзавелся такой бородищей, что сам Лев Николаевич мог бы позавидовать. Ему теперь купцов замоскворецких впору играть, а не героев-любовников.

- Какие жуткие вещи ты рассказываешь! И что же с ним случилось?

- В общем, ничего плохого. Сменил наш общий знакомый амплуа, обзавелся домиком в деревне, разводит теперь там пчел да гусей, и живет припеваючи. Я поначалу еще размышлял: не сказать ли ему о новой пьесе? Но потом передумал. Ну, не похож этот сытый веселый фермер на гордого рыцаря, хоть ты тресни! Так что, увы, – идея со спектаклем безнадежно зависла в воздухе.

Анечка задумалась. Потом снова присела рядом со мной. Посмотрела на меня долгим и ласковым взглядом и негромко сказала:

- Валя, а почему бы тебе самому не сыграть эту роль?

- Мне? – удивился я. – Вообще-то, я – сценарист, а ни разу не актер.

- Да неужели? А кто на всех репетициях с завидной регулярностью подменял заболевших артистов? Кто мог с легкостью изобразить все – от походки подгулявшего матроса до монолога английского короля на заседании Парламента?

- Одно дело – какие-то детали показывать, и совсем другое – сыграть весь спектакль от начала и до конца. Да и не похож я на героя от слова - совсем!

- Похож! – тихо и твердо возразила Аня.

Она коснулась моей руки, наклонилась надо мной и заговорила горячо и быстро:

- Ты говорил мне тогда в парке, что главный герой должен быть сильным и чуть насмешливым. Мудрым и немного усталым от жизни. Смелым, но не безрассудным. А главное – добрым. Милый Валя, но ведь это все - о тебе! Ты такой и есть! Подожди, не перебивай меня! Ты все время называешь главного героя рыцарем. Но ведь это должен быть совсем иной рыцарь, не такой, каких прежде играли на подмостках! Не воин из сказочного Камелота в сверкающей броне. И не благородный безумец Дон Кихот. Это простой, обычный человек из тех, что ничем не выделяются в толпе. Но, если беда грозит его друзьям – он, не очень сильный, не совсем уже молодой и не особенно удачливый, забыв обо всем, бросается им на помощь! И побеждает вопреки всему! А еще твой герой должен быть немного волшебником. Нет, не в плане знания каких-то там заклинаний или магических зелий. Просто он умеет брать слова и выстраивать из них миры.

- Угу. А потом из этих миров к нему будут являться весьма странные гости и тихо раскачивать его и без того ненадежную крышу, – пробормотал я.

Девушка удивленно подняла брови.

- Не бери в голову. Это так – мысли вслух. Анечка, дорогая, я бесконечно ценю твою заботу, и я очень растроган твоей верой в меня, но…

- Поверь в меня, когда я сам в себя не верю ни на грош!

Аня почти выкрикнула эти слова, а потом резко вскочила и выпрямилась.

- Ты пишешь такие правильные строки, такие хорошие слова! Но почему ты, такой, мудрый и талантливый, не веришь мне? Почему не хочешь даже попробовать сыграть эту роль? Неужели лучше погибать от хандры в этих развалинах, чем попытаться хоть как-то изменить паршивую реальность?! Разве это – достойный тебя выбор?!

Последнее ее слово набатным звоном отдалось в моих ушах. Глаза вновь резанула ослепительная вспышка, и я на мгновение увидел знакомую грузную фигуру в красно-белой мантии.

- Выбор… - тихо сказал я и встал с постели. – Вы были правы, господин Пилат - Пятый Прокуратор Иудеи – это очень нелегкое дело. Особенно, когда разум шепчет: «Сдайся!», а измученная душа бессильно молчит. А вот я, пожалуй, сделаю свой выбор. Вопреки логике и здравому смыслу, как сказал мой самый первый гость! Нищий поэт переквалифицируется в актера погорелого театра – вот бред-то несусветный! А вдруг именно в этом безумии – залог нашего спасения? Если смысл жизни исчерпал себя и дорог больше нет – надо шагать по бездорожью! Вдруг именно там нам откроется новый мир и новый свет? Аня, не пугайся! Считай, что это была импровизация на тему монолога главного героя. Я – согласен! Играю!

Девушка ахнула и бросилась мне на шею.

Глава 11. Даже если уедешь в такую глушь, где не ходят по двое ни псы, ни бесы...

- Валечка, дорогой, спасибо тебе! Теперь я верю – мы победим!

Она порывисто поцеловала меня в щеку, обняла снова и шепнула:

- Это ты не должен пугаться моего признания. Потому, что только сама женщина знает, кого она может любить... И, как правило, это не тот мужчина, которого любить правильно и безопасно...

- А-а-а… э-э… - только и смог выдавить я из себя.

Кажется, сбывались мои худшие опасения. Но Анечка отстранилась от меня и весело подмигнула:

- Импровизация на тему монолога героини! Здорово я тебя разыграла, бедный рыцарь?

- Очень! - выдохнул я. – Впредь, пожалуйста, предупреждай меня, когда начнешь импровизировать. У меня, как у поэта, натура тонкая, чувствительная. Могу и в обморок брякнуться, если сильно испугаюсь…

Расстались мы веселые и довольные друг другом. Жар у меня к тому времени совсем прошел, и температура спала. И я достал ноутбук, решив, не теряя времени, познакомиться с будущей ролью поближе. Однако, после парочки предложений в голову, как всегда внезапно, полезли строчки:

Даже если уедешь в такую глушь, где не ходят по двое ни псы, ни бесы, этот край, несомненно, настигнет сушь, как в сюжете доходной библейской пьесы. Ибо дерзость моя и вина не в том, что не верю в псалмы и не строю башню, я заглядывал в ночь, прислонясь плечом к старой двери того, кто не просит дважды. Там нет ангелов вещих и нет суда, не пылятся в углу золотые книги… Абеляр там читает стихи с листа, Элоиза смеётся, рассыпав блики Красной меди волос поперёк лучей, в этом диком краю неземном, бумажном. Он горит так легко на исходе дней, осыпаясь в ладони огнём и сажей. Даже если уедешь в такую глушь, где забудешь и губы твои, и тело, эту глушь, несомненно, настигнет сушь, будет лист поутру абсолютно белым. Ничего не найдёшь на земле впотьмах (Я заглядывал в ночь, прислонившись к двери)… Вся живая вода на твоих губах, оттого лишь в губы твои и верю…

Меня снова бросило в жар. Я хоть и городской сумасшедший, но не такой идиот, чтобы не понять, что Анечка меня не разыгрывала. А просто удачно спрятала свои чувства за монологом воображаемой героини. Сердце в груди глухо стукнуло, а потом помчалось вскачь…

- Господи, а ведь можно попробовать начать жизнь с чистого листа, – подумал я. – Не сказать, что я не могу жить без женской ласки, но ведь и отказываться от нее – глупо. Только потому, что однажды я с семейной жизнью нечаянно промахнулся. А все почему? Потому, что – идиот. Сох по Светке с пятого класса и никого кроме нее не видел. А потом ушлая девица взяла «быка за рога» - и я скоропостижно женился. Бабушка объясняла мой «заскок» синдромом «первой женщины». Ну, наверное, все так и было. А когда я разглядел, что рядом – чужой человек, было поздно что-то менять. Женщины, правда, потом случались, но из семьи я так и не ушел. Меня самого из нее пнули – когда отпала надобность. Ну, горе маме, что ж. Точнее – бабушке. Потому что из Питера я невесты не привез. Барышни на потоке сами были из глубинки и рассматривали меня исключительно в качестве приятеля. Я с ними прекрасно проводил время в прогулках и разговорах – но не более того. Девки наши мечтали о карьере, да о том, чтобы хоть как-то зацепиться за северную столицу. Что можно было понять – ибо у каждой в анамнезе уже был свой «Зажопинск». А потом я вернулся, снова встретил Светку, здоровый организм потребовал свое – и начались серые семейные будни, проходившие под девизом – «напиши маме в Штаты»… Когда дочери подросли и подключились к процессу, я тихо взвыл, а потом развелся.

Я снова перечитал написанные строчки.

- Эк, тебя расколбасило-то, старый греховодник!!! Или – не еще не старый? Помнится, Андрей Болконский говорил, что жизнь не кончена в тридцать лет. Я-то, конечно, постарше буду, но какая разница? Если весна человеческого сердца нахлынула на меня внезапно, посреди этой серой стылой осени? И глупо теперь пытаться скрыть свои чувства, стараться как-то сдерживаться в общении с Аней. «Учитесь властвовать собою!» Ха! Черт с вами, господин Онегин и с вашими дурацкими поучениями! Если девушка сама открыла мне свою душу, неужели я трусливо отвернусь?

Я стоял посреди комнаты, улыбаясь глупо и растерянно. А сердце билось все сильнее и сильнее, словно у влюбленного шестнадцатилетнего мальчика. И я вновь и вновь ощущал прикосновение мягкой руки к пылающему лбу, видел склоненное надо мной нежное лицо, печаль и ласку в синих глазах.

- Не знаю, что будет дальше, - прошептал я. – Как сложатся наши отношения, и все ли закончится хорошо? В пьесе, что предстоит мне сыграть, герой до последней страницы не решается объясниться героине в любви. Но если Аня снова попробует признаться мне, я не оттолкну ее и не обожгу душевным холодом. А еще лучше - признаюсь первый сам! Посреди обычной беседы или в пылу репетиции – не важно! Не все ли равно – играть или жить? И то, и другое нужно делать достойно.

Я зажмурился, чтобы снова вызвать в памяти милый, светлый образ, но расслабиться и помечтать мне не дали. Где-то внизу гулко стукнула дверь, простучали шаги по лестнице, и в комнату ввалились оба моих философа, «благоухая» сложносоставным перегаром. Щеки у обоих по цвету могли посоперничать с облетающим в парке кленом, глаза восторженно сияли, а на лицах расплывались блаженные улыбки.

- Болящий дух врачует песнопенье, не правда ли, коллега? – восторженно голосил Павел Сергеевич. – Когда благородный юноша с гитарой сыграл нам композицию БГ «Самый быстрый самолет», я почувствовал, как улетаю вместе с ним в Обетованные Небеса, а все повседневные заботы брошены внизу, подобно ненужному балласту.

- Полностью поддерживаю ваше мнение, дорогой друг! – умиленно вторил ему Петр Алексеевич. - Ибо, как сказал классик: «Из наслаждений жизни одной любви музыка уступает, но и любовь – мелодия». Ах, друг мой, нужно иметь столь чистое сердце, как у вас, чтобы так наслаждаться подлинной гармонией!

Он всхлипнул и высморкался в какое-то подобие платочка. А потом, разнежившись окончательно, повис на плече друга. Я усмехнулся. Теперь стало ясно, куда пропали эти любители искусства и почему они не доложили Ксантиппе, что я заболел. Похоже «сладкая парочка» увеялась вслед за Стасом и рок-музыкантами отмечать удачное завершение концерта, да так и осталась ночевать незнамо где. Тут мои приятели все-таки заметили меня, разом остановились и растерянно заморгали.

- Э-э, позвольте спросить, синьор Валентин, а что здесь было, пока нас не было? – удивился Павел Сергеевич.

Видимо, его потряс мой растрепанный вид и наброшенный на плечи, точно у мерзнущей бабушки, пуховый платок.

- Вас поразил зловредный недуг? – вскричал Петр Алексеевич, окидывая взглядом валяющиеся на подоконнике упаковки таблеток.

- Слегка поразил, но теперь мне гораздо легче, - успокоил я друзей.

А про себя подумал: какая редкостная удача и подарок судьбы, что они прогуляли где-то почти сутки. И я имел возможность пообщаться с Анечкой наедине. При посторонних она вряд ли решилась бы поведать мне правду о своих чувствах.

- И вообще, господа алкоголики и тунеядцы, не пора ли нам всем браться за ум? Я безусловно рад, что вы столь приятно провели время, но вряд ли наша хозяйка разделяет мои чувства. Давайте уж пропадать с работы по очереди! А то лишимся последнего куска хлеба. Меня хотя бы извиняет мое состояние не стояния. А вас?

Философы дружно вздохнули и приуныли.

- У нас – аналогично, – вздохнул Петр Алексеевич. – Правда, несколько по другой причине. И что же делать?

- Если вы найдете – во что мне одеться, то на этот раз, я, так и быть, вас выручу. А потом – составим строгий график наших исчезновений из подсобки.

Приятели радостно закивали.

- А какая неприятность произошла с вашей одеждой? – робко поинтересовался Павел Сергеевич.

- Обычная – попал под лошадь! – хмыкнул я. - То есть, я хотел сказать - под ливень. Куртка, разумеется, после него не высохла. Да и штанов у меня лишних нет. Весь мой гардероб – по несчастью, это то, что на мне надето. А сейчас на мне, пардон, трусы и футболка. Не считая платка и спальника. Не могу же я явиться на глаза к Ксантиппе в образе недобитого фрица под Сталинградом? Вас в магазин за новыми джинсами не зашлешь – по причине убийственного перегара. Устроите там «битву на Ипре» – посредством газовой атаки. И дружно в ментовку загремите. Так что найдите у себя хоть что-нибудь, в чем не стыдно на улице показаться, и я отбуду на работу.

Не могу сказать, что меня так уж вдохновляла перспектива выползать на улицу, да еще и коробки в таверне таскать. Но температуры уже не было, зато у меня появилась идея с графиком. Если придется репетировать – то это-таки выход и гарантия свободного дня или вечера. Правда, ощущалась некая слабость и головокружение, но я надеялся, что прогулка по свежему воздуху пойдет голове на пользу. А уж трудотерапия излечит меня не только от моих ночных кошмаров, но и от грешных мыслей. Оставалось только подыскать себе костюм.

- Мы сейчас, любезный друг! Мы – мигом! – засуетились оба философа.

Они нырнули к себе, о чем-то громко заспорили, а потом принялись выбегать обратно, притаскивая то одну причудливую деталь одежды, то другую.

- Примерьте этот фрак, дражайший Валентин! Мне его презентовал один знакомый виолончелист, волею судеб занесенный в нашу глухомань. Честное слово, фрак совсем новенький, разве что молью чуть побитый.

- Ну, что вы, Павел Сергеевич, какой фрак! Вы же не хотите, чтобы наш благородный дон походил на сбежавшего со свадьбы жениха? Друг мой, обратите внимание на этот плащ. Что значит, «он, кажется, дамский»? Во-первых, пуговиц на нем все равно нет, а значит, неясно, на какую сторону он застегивается. А во-вторых, эти стразики на плечах можно просто оторвать. В целом же, вид у данной вещи, более чем презентабельный! Малиновый цвет отлично оттеняет бледность вашего лица.

В общем, покопавшись в куче тряпок и отвергнув самые безумные предложения новоявленных модельеров, я все же выдернул оттуда более-менее приличные брюки и рубашку. Вернее, это сначала мне так показалось. Но когда я нацепил на себя все это, оба философа озадаченно крякнули и как-то странно переглянулись.

- В чем дело, господа? – удивился я. – Вроде бы, ни стразов, ни цветочков с бантиками на выбранных мною вещах не замечается. С чего вдруг такой удивленный вид?

- Вы выглядите необыкновенно мужественно и привлекательно! – уверил меня Петр Алексеевич. – Просто стиль этого наряда…м-м-м…несколько необычен для наших мест. Лучше взгляните на себя сами.

Он поманил меня за собой. Я вышел из комнаты, прошел через обиталище приятелей, и тут Петр открыл незамеченную мною ранее маленькую дверь. Кажется, это была какая-то кладовка, где стояло довольно большое зеркало в треснувшей раме. Я посмотрел на свое отражение. Где-то вдали заиграло банджо, послышался клекот горного грифа, стукнули копыта мустанга, и ветер взметнул в воздух желтую пыль прерий. Из зеркальной глубины на меня сердито пялился немолодой ковбой в потертых вельветовых штанах с желтыми заклепками и клетчатой рубахе невозможно яркой красно-зеленой расцветки. Образ довершала короткая кожаная жилетка и шейный платок, заботливо выделенный мне одним из философов. Мда-а! Как-то не ожидал я, заныривая в единственно нормально выглядящие одежки, что в общем сочетании, они дадут такое дичайшее «кантри». Правда, это лучше, чем рваный фрак или плащ в жутких розочках.

- В целом – неплохо, - обреченно пробормотал я. – Хоть иди – сдавайся в американское посольство и нарекайся истинным техасцем. Вот Светочка обрадовалась бы! А кольта и звездочки шерифа у вас в кладовке случайно не завалялось? Ну, и ладно. Не все ли равно, в чем коробки грузить! Ну, раз вопрос с «новым платьем короля» худо-бедно решен, пора составить пресловутый график. Хотя, нет. Пожалуй, отложим это увлекательное занятие до вечера. Сначала надо убедиться, что кто-то из нас все еще работает в таверне.

Я вышел на улицу и огородами двинулся по направлению к таверне. Никто, по счастью, на меня не пялился, а встреченные мной полицейские интереса тоже не проявили. Но зато, когда я вошел в знакомые двери, Ксантиппа выронила банку из-под кофе и очень долго хлопала глазами.

- Царица небесная! – ахнула она. – Не признала! Думала, иностранца, какого балтийским ветром к нам занесло. Уж слова подходящие судорожно начала вспоминать, а в голову как на грех лезло только: «Месье, мадам, же не манж па сис жур!»

Но потом хозяйка таверны быстро овладела собой и грозно подбоченилась:

- А где это ты шлялся, голубчик, целые сутки? Я уж извелась вся, думала с тобой, что плохое случилось. А ты явился расписной, аки клоун голливудский!

Я вздохнул.

- Кое-что нехорошее и впрямь произошло. Вчера я все-таки попал под дождь, промок и немного приболел. Оттого и ковбоем нарядиться пришлось. Куртка-то моя до сих пор у камина сушится. А человеческих штанов у ваших бывших родственников не нашлось…

- А сейчас-то нормально себя чувствуешь? Может, тебе дома отлежаться? – снова захлопотала вокруг меня хозяйка.

- Не надо. Теперь мне гораздо лучше, а физический труд идет на пользу хилым интеллигентам. Так что, где там ваши коробки – готов таскать их хоть до завтрашнего утра.

Глава 12. Ну, что за чудо шляпа у ковбоя Гарри - надвиньте лишь немного набекрень, и я клянусь: не будет вам отбоя от девушек окрестных деревень!

На наши голоса откуда-то из недр таверны выскочила … Янка.

- Тетя Ксантиппа, с кем это вы разговариваете? Ой!

Девушка тоже замерла на месте, а потом произнесла благоговейным шепотом:

- Клинт Иствуд! Дикий-Дикий Вест! Как там, в старом фильме пелось? «А, вот за что я люблю ковбоя? За то, что все есть у него!» Валентин Валентиныч, вы же просто красавец!

- Я не просто красавец, - смущенно ухмыльнулся я. – Позвольте представиться, дорогая автор пьесы. Перед вами стоит исполнитель главной роли. Раз другого идиота не нашлось – придется самому напяливать камзол и шпоры романтического героя.

Вместо ответа Янка взвизгнула и повисла у меня на шее. И в этот самый момент, по дурацкому закону бутерброда, дверь распахнулась и в зал вошла … Аня. Далее последовала немая сцена. Я, вначале попытавшийся неуклюже обнять девушку, дернулся и застыл, как пень. Янка ничего не заметила и продолжала петь мне дифирамбы, обхватив обеими руками. Ксантиппа растерянно переводила взгляд с одного действующего лица безумного водевиля на другое, но благоразумно помалкивала. А я в отчаянии смотрел на Аню, на лице которой удивление постепенно сменялось выражением боли, а потом деланным равнодушием.

- Простите, я кажется, вам помешала, - с ледяной вежливостью произнесла она.

Я замотал головой, опять не найдя нужных слов. Янка, наконец-то, оторвалась от меня и обернулась.

- Извините, вы пришли слишком рано. Заведение откроется только через час, - тоже не слишком любезно буркнула девушка.

- Пришла-то я вовремя, – парировала Аня, по-прежнему не сводя с меня глаз. - Но, некие слова сказала совершенно зря. Забудьте их, господин сценарист!

Я обрел дар речи. Но впал в полное помрачение и повел себя, как дурак.

- Аня, познакомься, - промямлил я. – Это Яна Вишневская, автор пьесы, которую мы собираемся ставить.

- Вот как? – все тем же нарочито спокойным тоном сказала Аня. - И сейчас, вы, очевидно, обсуждали самую животрепещущую сцену?

- Пойду-ка я в подсобку, гляну – вдруг машина подъехала?

Ксантиппа сочла правильным решением: немедленно ретироваться с «поля боя». Тут до Янки, кажется, дошло, что Аня – мне не посторонняя. И девушка попыталась все исправить.

- Валентин Валентиныч меня спас! И мою рукопись тоже! Он такой добрый и смелый. Пожалуйста, не надо на него сердиться!

- Конечно, он очень добрый, - мягко, но с металлом в голосе согласилась Аня. - Всех любит, всех спасает. Особенно, молоденьких актрис.

- Я – не актриса, - буркнула Янка. – И вообще, что я тут с вами разболталась? У меня же куча дел: посуду тут помыть, папаше позвонить, отчитаться, почему дома не ночевала?

- И почему? – ляпнул я.

И съежился под новым уничтожающим взглядом Ани.

- Потому что машина хозяйкиного сына сломалась у самого ее подъезда. И ночевала я у тети Ксантиппы. Все! Я пошла, а вы тут разбирайтесь сами.

Девушка почти вышла, но обернулась в дверях и сердито добавила.

- Я Валентина Валентиновича обняла из благодарности! Потому что он пьесу мою согласился ставить. Вот! И нечего так на меня зыркать!

Девушка исчезла в подсобке. Мы с Аней остались одни. Не зная, как исправить ситуацию, я молча подошел к стойке, не глядя, схватил какую-то бутылку и приложился к ней «из горла».

- Ко всему прочему, ты еще и алкаш, – вздохнула героиня моего романа.

- Алкаши дома сидят, – буркнул я. – Поэтому мне пришлось восстать из гроба, вырядиться попугаем, и прийти сюда. Откуда я знал, что все так получится? Я, вообще-то, работать шел, а не с барышнями обниматься. Впрочем, может, оно и к лучшему?

Аня недоуменно подняла на меня глаза.

- Что ты этим хочешь сказать?

- Только то, что спектакля не будет. И хорошо, если он закончится, так и не начавшись. Как говорится – «Обидно, досадно, но – ладно». Второй вариант – гораздо хуже.

- Это какой же?

- Мы начинаем КВН, то есть, тьфу! – репетиции. А потом вы с Янкой снова из-за меня ссоритесь, и все летит к чертям! И всем будет «мучительно больно за бесцельно прожитые годы», в смысле, за потраченное напрасно время. К тому же, теперь я совершенно не уверен, что у нас есть главная героиня. Потому, что ты сейчас фыркнешь, дашь мне по морде и гордо удалишься. А кто играть станет?

- Пусть твоя пигалица сама играет!

- Ага. Щаз! Играть она умеет отлично – но исключительно на нервах. К тому же, у нее имеется злобный отчим, который ни на какую сцену не отпустит.

- Почему это?

- Подозреваю, что он не поклонник театральных постановок. Если он ей даже пьесы писать не разрешает. Да и девочке, похоже, восемнадцати еще нет. Так что по любому потребуется согласие родителей.

- Откуда ты знаешь такие подробности?

- От верблюда. Мог бы рассказать тебе о своем знакомстве с Янкой, но сейчас я должен идти работать. Сорри!

Тут как раз подошла долгожданная «газель», и хозяйка в приказном порядке вытащила меня из неприятного разговора. И я переключился на весьма увлекательное занятие: упаковки с продуктами надо было не только вытащить из машины, но и удачно найти им место в тесной подсобке. Эдакое «Лего» для взрослых, - как его именует Ксантиппа. Я увлекательно и неторопливо играл в этот «конструктор», предоставив Ане возможность решить самой – в какой сцене идиотского спектакля она пошлет своего героя куда подальше? И бормотал пришедший в голову старый стишок:

Небеса надо мной низким куполом, балаганным шатром небеса. Водит куклу за ниточки кукольник – обе роли играю я сам. Эти ниточки – боль, да амбиции, и на них я болтаюсь, смешон… Хорошо, хоть театр, в провинции, и мой зритель, не столь искушен. Две дощечки крест-накрест – механика, вся нехитрая схема души. Сам себя утешаю: «Без паники!». Сам себя заставляю: «Пляши!». Три аккордика, в первой позиции, а вопрос «быть – не быть» не решен… Хорошо, хоть театр, в провинции, и мой зритель, не столь искушен. Вот, какою нелепой картиною и себя я запутал, и вас. То мне хочется быть Буратиною, то я, вдруг, Карабас-Барабас. И стою, в центре всей композиции, и не глуп, и страстей не лишен… Хорошо, хоть театр, в провинции, и мой зритель, не столь искушен. Впрочем, скоро опустится занавес, и мой зритель пойдет по домам. В ежедневную скуку и занятость, по своим, неотложным, делам. Я застыну, не сняв амуниции, сам собою на гвоздь водружен… Хорошо, хоть театр, в провинции, и мой зритель, не столь искушен.

- Иди, поешь, Буратино! – со вздохом позвала меня заглянувшая в подсобку хозяйка. – Дальше я сама справлюсь.

- Каким манером? – отозвался я. – Вам же заведение открывать и за стойкой торчать.

- За стойкой племянница твоя торчит. И неплохо с этим справляется. Скажи, ей постоянная работа не нужна?

- Ей комната нужна. Чтобы от мамаши с отчимом свалить. Жалко, если Янка свои опусы писать перестанет. У нее – несомненный талант. Но дома ей жить нельзя – там или «папаша» ей голову оторвет, или – она в него ножик воткнет.

- Как у вас, творческих, все сложно-то! – пригорюнилась Ксантиппа.

Я пожал плечами. У меня самого все было не намного проще. Мне внезапно захотелось к бабушке – но не с дежурным визитом и цветами, а - в ржавую оградку. Но озвучить свое желание я не решился. И просто потащился в зал, напевая песенку «про себя»:

Как хорошо к мустангам Миччигана с подветренной подкрасться стороны, но плохо то, что задними ногами гнедые бьют не хуже вороных. Но что за чудо-шляпа у ковбоя Гарри - слегка напоминает колесо! Она чуть-чуть погнулась при ударе, зато все зубы целы и лицо. Как хороши красотки Голливуда, известно в Калифорнии давно. Но плохо то, что девушки оттуда ковбоев обожают лишь в кино…

Я устало плюхнулся за накрытый столик, стащил с шеи дурацкий платок и повязал его вместо салфетки, на манер Пятачка из известного мультика. Балаган, так балаган! Янка за стойкой весело хихикнула. И спросила:

- Сварить вам кофе, ковбой Гарри?

- Потом, – вздохнул я. – Лучше подойди ко мне через пару минут. Но сначала я, все-таки, что-нибудь съем.

Я заглотил супчик, поковырял вилкой бифштекс и отодвинул тарелку. В груди опять предательски кольнуло. И я невольно поморщился.

- Опять плохо? – встревоженно спросила Янка, не спускавшая с меня глаз.

- Не опять, а снова, – буркнул я. – Иди сюда, разговор есть.

Девушка послушно опустилась на соседний стул.

- Ксантиппа тебе работу предлагает. Сможешь от матери уйти и комнату снять.

Она вздохнула.

- А денег хватит? Сейчас даже «кладовочка» стоит – как чугунный мост…

- Если не хватит – я добавлю. Мне они ни к чему. Могу и за миску похлебки работать. Как Шуберт и Ван Гог!

Янка вопросительно подняла на меня глаза, в которых плескался немой вопрос.

- И ничего с тебя за это не потребую, успокойся! Уголовный кодекс я чту, и с малолетками амуры не кручу – если ты об этом.

Она смутилась.

- А как вы догадались, что мне восемнадцати нет?

- Ха! Если бы было, то твой поганый «родственничек» на тебя бы не наезжал с такой прытью. Да и ты бы давно замуж смоталась, от греха подальше. Так, что – ты согласна?

Янка радостно закивала.

- Спасибо, Валентин Валентиныч! Вы опять меня спасаете!

- Не я. А девушка из Домреми, – вздохнул я. – А я только исполняю приказ.

- Чей? ЖАННЫ? Вы что – знакомы?!!

- Виделись. Хотя, возможно, это всего лишь плод моей больной фантазии.

Янка задумчиво помолчала, потом подняла голову и посмотрела мне в глаза.

- Помните, я вам говорила про три потерянные флешки?

Я кивнул.

- Так вот – на одной из них была пьеса про Орлеанскую Деву…

- Обалдеть! – сказал у меня за спиной знакомый голос.

Я оглянулся. За дальним столиком сидела … Аня. И внимательно слушала наш разговор.

- Ты разве не ушла? – удивился я.

Она пожала плечами.

- Ты же собирался рассказать мне историю вашего знакомства. Но сбежал в подсобку. Вот и пришлось ждать, пока ты явишься обратно.

- Хм! И вы тут не подрались?

- Нет. Мы решили, что при случае поколотим тебя хором, ковбой несчастный!

Я, как говорится, подобрал челюсть с пола.

- Я сама ей все рассказала, – шепнула мне Янка. – И она вас не для этого ждала. Думаю, что вы помиритесь.

- Если успеем, – пробормотал я, чувствуя, как обеденная зала начинает стремительно кружиться у меня перед глазами…

Очнулся я на своем продавленном диване. Рядом с вытянутыми лицами стояли Аня, Ксантиппа и какой-то незнакомый парень – видимо, хозяйский сын. А возле двери дружно вздыхали философы и всхлипывала испуганная Янка.

- Спокуха на лицах! – улыбнулся я. – Похороны отменяются!

И прислушался к организму. Сердце недовольно ворочалось в груди, но боль немного отпустила. Ксантиппа повернулась к двери.

- Так, паршивцы, чтобы завтра на работе были! Оба! Пусть юноша отдыхает!

Потом задумчиво посмотрела на меня.

- Или оставить одного? Как ты тут, Валечка, без присмотра будешь?

- Да все норм! – бодро ответил я.

- Лучше бы ему в больницу – вздохнул «сын».

- Не возьмут, – сказала Аня. – У него прописки нет.

- Нельзя ему в больницу, – шмыгнула носом Янка. – У него видения бывают. Свезут в «дурку», как делать не фиг…

Девушки переглянулись.

- Мы останемся!

Глава 13. Но пока еще зрительный зал не затих…

Я попытался возражать, но был дружно послан по известному адресу.

- Аня, сходи, пожалуйста, в аптеку – попросила Янка, когда все разошлись.- Надо бы нашему герою милдронат вколоть. Не нравятся мне его приступы… Я бы и сама сбегала, но тут нужно за пульсом последить.

- Ты в этом разбираешься?

- К сожалению. У меня папа был сердечник.

Аня умчалась за лекарством, а Янка села рядом со мной и принялась считать пульс.

- Лучше деньги из сумки возьми, – сказал я. – И ноут забери, если что. Пусть в хорошие руки попадет. Его, кстати, Томасом зовут.

- Почему? – удивилась Янка, намеренно пропустив мимо ушей мои намеки на печальные обстоятельства.

- Эстонский тормоз – патамушта – улыбнулся я.

Аня вернулась с лекарством, и Янка довольно ловко сделала мне укол. Когда девушка снова принялась считать мой многострадальный пульс, я негромко заметил:

- Твой отчим, в самом деле, – полный идиот! Тебе не на экономику надо было поступать, а на медицинский.

- Я писателем быть хочу, а не врачом - возразила Янка. – Умение попасть иглой в вену – всего лишь печальный опыт, а не призвание.

- А одно другому не мешает. Вересаев, Чехов, Булгаков были не только прославленными врачевателями душ, но опытными докторами. Да и Григорий Горин в юности тоже закончил мединститут. Знаешь такого драматурга?

- Еще бы! Фильм про Мюнхгаузена по его сценарию у меня – один из любимых!

Девушка хитро стрельнула глазами в сторону Ани и громко процитировала: «Любовь – это теорема, которую нужно доказывать каждый день!»

Аня вспыхнула, как школьница. Янка весело хихикнула и выскочила вон, весело крикнув:

- За ноутбуком я завтра зайду. Постараюсь расшевелить этого «эстонца». Валентин Валентиныч, поправляйтесь! Кажется, я оставила вас в надежных руках.

- Юная творческая личность, - извиняющимся тоном пробормотал я, когда дверь за девушкой закрылась. – Что на уме, то и на языке – никакого чувства такта.

Аня ничего сначала не ответила. Зачем-то поправила прическу, словно не зная, что ей делать дальше. Потом посмотрела на меня грустно и внимательно. И вдруг, будто решившись на что-то, шагнула к моему дивану, села рядом и взяла меня за руку.

- А зачем он нужен – этот такт? – с неожиданной печалью произнесла она. – Зачем учиться сдерживать свои чувства, не раскрывать душу даже перед самыми близкими людьми? Валя, наша жизнь так коротка и быстротечна! Иногда мне кажется, что минуты пролетают сквозь меня, как стрелы. Вот промчался еще один миг, пролетел час, день – а мы снова что-то не успели. Не нашли время для каких-то очень важных слов, не признались тому, кто рядом, в своих чувствах. Господи, иногда мне кажется, что вся наша жизнь – это траур по Несбывшемуся!

Она опустила голову, и я почувствовал, как на мою ладонь упала теплая капля.

- По тем, кого считала «своими людьми», и кто ушел, или от которых я ушла, а потом струсила сказать, что хочу вернуться. По тем, кто даже не приходил, а все время стоял в стороне, и не приближался ни на шаг, сколько бы я не шла навстречу. По городам, в которых не побывала. И не потому, что не получилось, а потому, что перехотелось. Название города перестало вызывать предвкушение поездки, предчувствие приключения. Потерять мечту куда обиднее, чем забыть билет на поезд и обнаружить это уже на вокзале. По невысказанным словам, которые всегда в тебе, всегда, кроме того единственного подходящего момента, когда можно было сказать, а ты не сказал. И носишься потом с ними, но сказать уже некому. И слова засыхают, и бессильно шуршат, как мертвые листья.

Ее голос звенел невыплаканными слезами. Боль и нежность к этой печальной девочке волной подступили к сердцу. И новый приступ жара обжег меня, но теперь он лишь придал мне сил. И отчаянного желания заслонить ее от холодного равнодушного мира! Уберечь от любой беды! Спальник, которым я был накрыт, полетел на пол. Я рванулся к Ане, сжал ее в объятиях с такой силой, что она лишь ахнула.

- Не плачь! – горячо шепнул я. – Больше я не позволю никаким бедам огорчить тебя. И забудь ты про все эти: ««а что, если бы» и «а ведь могло бы быть»… Пусть ходят по пятам и поют свои тоскливые песни кому-нибудь другому! Помнишь, как у Брэдбери? Если хорошенько поплакать, кажется, что начинается новый день. Пусть твои слезинки станут росой на траве нового утра. Утра, которое встретим мы вместе! Ты вздыхала о невысказанных словах. Анечка, родная моя, но ведь ты уже сказала мне все, что надо! Посмотри, я стою перед тобой до смешного уязвимый, и до головокружения -живой. Словно на рассвете перед Днем рождения, когда я был ребенком. Когда кажется, встанешь с кровати и не на пол наступишь, а взлетишь. Такая легкость ощущается, столько сил! Ты думала, что ты говоришь со мной о грусти. Нет, девочка моя! Мы говорили о любви…

А потом я целовал ее теплые, соленые от слез губы, и золотой водопад ее волос лился мне на плечи. Наши горячие руки сплетались, и бились в такт наши сердца. Холодный осенний ветер стучал в стекло, но пламя в камине гудело ровно и надежно. И вся Вселенная в этот миг сомкнулась до квадрата маленькой комнаты, где две безмерно одиноких души нашли друг друга.

Утром она убежала на работу, а я – остался бездельничать и анализировать. Мда! С одной стороны – ничего такого из ряда вон выходящего с нами не произошло: люди мы взрослые, одинокие, у обоих давно не было … хм! ничего хорошего. Так чего ж зря время терять? А с другой – практически сюжет моего же стиха:

А будет это вечером, зимой сырой и слякотной. Мне будет делать нечего. И кончится вино, И белый лист, исчёрканный каляками-маляками, Мне надоест до чёртиков – останется одно. Найти блокнот растрёпанный, в обложке ледериновой, Который так безропотно все адреса хранит. Он наугад раскроется, не выбирая имени, И всё само устроится, и время побежит. Вокзальная сумятица, ночной перрон прибытия, Подъезд, такси укатится, и палец на звонок. И взгляд недоразбуженный, лицо полузабытое, И вздох, и снова ужинать, и радость, и упрёк. А через день - пристыженный, незваный и непрошеный, Уеду не обиженный ни лаской, ни теплом – Чтоб вновь сидеть над клятыми, насыпанными крошевом Каляками-маляками за письменным столом.

Потому, что я, действительно, ощущаю себя пристыженным. Вот, какого черта, я опять поторопился? Ну да, все мои слова и чувства были искренними. И Аня мне нравится, причем, куда больше, чем это слово может в себя вместить. Но, что, если я и, в самом деле, хожу по краю? Наобещаю девушке чудес, а потом внезапно отбуду в Небеса обетованные, как Янкин отец? И что у нее, бедной, останется? Воспоминания о глупом стихоплете? Сбежавшим в смерть, как в подсобку? Я вздохнул и потянулся к листу бумаги.

А когда, в час, назначенный на небесах, я услышу пронзительный голос трубы, я почувствую в первую очередь страх от того, что окончилось время судьбы.

И страшит не само превращение в прах, но когда мне откроется новый предел, я почувствую в первую очередь страх от того, что еще ничего не успел.

Я привыкну, потом. Но на первых порах, пока небо меня не накрыло плащом, я почувствую в первую очередь страх от того, что я кем-то еще не прощен.

И уже успокоившись, не впопыхах, оглядев напоследок родное жилье, я почувствую в первую очередь страх от того, что уже не увижу ее.

Хорошо б, на миру, чтоб – у всех на глазах. Но пока еще зрительный зал не затих – я почувствую в первую очередь страх от того, что забудут меня, как других.

Пусть мне в этой судьбе не гореть на кострах, перед дальней дорогой в пространствах иных, я почувствую в первую очередь страх. Ну, а все остальное – уже, во-вторых.

- А ведь мне, и правда, страшно, – подумал я. – Но не умереть, а не оправдать надежд. Аниных, Янкиных, гостей моих – ночных и сумасшедших. Страшно – не успеть поставить спектакль и сыграть в нем главную роль. Может быть, даже - самую главную в моей жизни…

После мыслей о спектакле мне стало немного легче. Однако, ненадолго. И я вновь принялся слоняться по комнате и ругать себя последними словами. Только все эти гневные тирады, обращенные к самому себе, не достигали глубины сердца, а тупо гремели, как жесть. Ненастоящими были эти умные и правильные речи! Подлинными были лишь наши поцелуи и тихие слова, что живительным родником лились в эту ночь. А еще шелк золотых волос на моем плече, и то, как Аня, прощаясь, совсем по-детски прижалась щекой к моей щеке, и тихо шепнула: «Люблю!» Я растроганно улыбнулся при этом воспоминании облокотился о подоконник, рисуя на запотевшем стекле букву «А». Потом, видимо, окончательно обалдев, подрисовал рядом два сердечка. Хихикнул, осознав, что веду себя, как детсадовец и, воровато оглянувшись, быстро стер ладонью «художества». Хотя никого, кроме меня, во всем доме не было. Приступ любовного безумства снова сменился муками совести, и я обозвал себя бабником, вскружившим голову невинной девушке. Что было совсем уж несправедливо по отношению к себе, так как победами на любовном фронте я не особо мог похвастаться. Потом я несколько минут раздумывал, чего такого замечательного девушка могла во мне найти? С чувством садомазохизма решил, что ее бросило в мои объятия банальное одиночество, после чего совершенно непоследовательно расплылся в улыбке, припомнив, как Аня хлопотала за столом, разливая чай и раскладывая принесенные из таверны бутерброды. И все приговаривала заботливо, что мне нужно хорошо питаться.

- Хозяюшка моя! Золотая моя девочка! – вздохнул я и зажмурился.

Отчего-то вспомнилась моя первая встреча с Аней в театре. Кто-то сказал: «Вот идет новенькая артистка». И я увидел в глубине темного зала светлый силуэт. Луч прожектора осветил девушку, зажег искры в ее густых золотисто-рыжих волосах. И сама Аня показалась мне тогда солнечным лучом, упавшим с небес в наше пыльное закулисье. Едва я успел прокрутить в памяти чудесную картину, как вдруг дверь скрипнула. Я мгновенно повернулся на звук, но вместо Ани увидел, топчущегося на пороге нашего славного богатыря – Ивана Мохова.

- А ты, стало быть, теперь здесь обитаешь? – прогудел он. – Я сперва даже не поверил. Думал, ошибся адресом. Особняк-то давно заброшен. Ну, здорово, дружище!

Он заключил меня в поистине медвежьи объятья, а потом с силой встряхнул мою руку, едва не выдернув ее из плеча.

- Ну, теперь пойдут дела на лад! Нам про твой проект с новым спектаклем Анютка рассказала. Наши все у порога собрались, ждут только высочайшего режиссерского соизволения, чтоб войти.

- Запускай! – смеясь, отозвался я. – Драмкружок в дурдоме имени Станиславского с сегодняшнего дня начинает работать в полную силу.

Артисты потянулись в дверь цепочкой, а затем выстроились передо мной в ряд. Аня стояла впереди. Она ободряюще улыбнулась мне, и я ответил ей теплым взглядом. Потом обвел глазами мою театральную труппу.

Никита. Работает мелким клерком в каком-то офисе, день-деньской пишет и сортирует разные бумажки. А на сцене – это яркий, острый на язык насмешник, шут, озорник и балагур.

Люба. Учится в том самом колледже, из которого сбежала Янка. В свободное от учебы и театра время подрабатывает официанткой в привокзальной забегаловке. Любу я встретил в парке, когда она, совершенно промокшая, спасала из пруда крошечного щенка, которого бросили туда какие-то уроды. Она – прирожденная лирическая героиня. Даже на Джульетту чем-то похожа. Такая же тоненькая, темноволосая и кареглазая.

Кира. «В миру» - бухгалтер, а в театре – лучшая исполнительница ролей комических старух и веселых тетушек.

Алексей. Только что вернулся из армии, подрабатывает охранником в банке. На ночные дежурства берет с собой блокнот, куда пытается писать стихи. Романтик и мечтатель, что в жизни, что на сцене.

Тут я натолкнулся взглядом на незнакомого молодого человека лет двадцати пяти. Высокого, смуглого, с густой шапкой черных, как смоль кудрей и веселыми серыми глазами.

- А я у вас – новенький, - улыбнулся мне он, и сам сделал шаг вперед. – Олег Данский, позвольте представиться. В театре всего несколько дней, но затея с конкурсом мне уже нравится.

Я приветливо кивнул и пожал парню руку. Потом снова сделал шаг назад и, подобно полководцу, окинул взглядом мою странную «армию». Все молчали, даже Аня. И, кажется, ждали от меня каких-то правильных, важных слов.

Глава 14. Вот рампа, вот граница между нами…

- Друзья мои! – негромко сказал я, чуть откашлявшись, - То, что мы собираемся сделать – сущее безумство и нелепая авантюра. У нас нет ни настоящего помещения, чтоб начать репетиции, ни костюмов, ни денег на них. У нас даже времени почти нет, чтобы подготовить спектакль. И все умные, «серьезные» господа, такие, как Владлен Борисыч, разумеется, поднимут нас на смех с этой затеей. Конечно, ведь им, деловым людям, считающим каждую копейку и живущим заботами сегодняшнего дня, непонятно: как это можно - вспоминать о прошлом и думать о будущем. А главное – зачем? Ведь прошлое несет печали, будущее – тревоги. Так не лучше ли вцепиться в нынешний день, сытно зевнуть над урчащими потребностями и поскорее накормить их? Живи от заката до рассвета, ешь, пей, работай и верь, что, кроме этого, в мире больше нет ничего важного! Но сейчас я гляжу в ваши открытые, верящие в бесконечное добро глаза, и ясно понимаю: жизнь включает в себя все, она не имеет границ, она не делится на времена. И я говорю: живи, люби жизнь, цени прошлое, оно учило тебя, радуйся настоящему, в нем разлита любовь, верь в будущее, оно принадлежит тебе! И твори, твори, изменяй этот мир к лучшему! Ведь творчество возможно только в несовершенном мире. Так для чего же мы ставим этот спектакль? Нет, не победы на конкурсе. И не для денежного гранта. Мы ставим его для зрителей! Для тех детей, что придут смотреть его в назначенный срок. И если сказанные со сцены слова об Истине, Добре и Красоте, прорвутся через рампу и дойдут до их сердец – значит, все сделанное нами было не напрасно!

Мы будем и драться, и строить в погоне за глупой мечтой. Отвергнув хождение строем – построимся в собственный строй. И кажется – лучше не надо - спасибо струне и перу! И кажется лучшей наградой красивая смерть на миру.

Я процитировал самого себя, и с трудом перевел дыхание. Несколько секунд артисты молча смотрели на меня, а потом раздался гром аплодисментов. Не аплодировала одна Аня. Глядя на меня открыто и ясно, она сделала шаг вперед и негромко сказала:

- Вот за это я тебя и люблю!

А потом обняла меня и поцеловала на глазах у всей труппы. Друзья снова разразились радостными воплями, в которых проскакивали смущенные смешки.

- Вот и славно, - не менее застенчиво сказал я, осторожно высвобождаясь из объятий девушки. - Ну, раз, вся труппа единогласно поддержала мое предложение, давайте начнем репетицию. Правда, авторский экземпляр пьесы у меня всего один. Так что придется учить текст с голоса режиссера, как во времена Шекспира. Когда многие актеры были абсолютно неграмотны.

Тут в двери просочилась довольная Янка, потрясающая пачкой отпечатанных листов.

- Не-а! Эпоха сэра Вильяма временно отменяется. Вот они - роли! Папаша свалил в командировку, комп и принтер свободны, так что я даром время не теряла! Разбирайте тексты, господа актеры!

Последующие дни слились для меня в одну бесконечную репетицию. Хотя, благодаря заботам Анечки, я при этом что-то ел, а также исправно посещал таверну. Но, даже перетаскивая очередные упаковки, не мог отвлечься от театральных дел. В памяти всплывали осколки ролей, а сознание вело бесконечные диалоги и споры с артистами. При этом нельзя было сказать, что я испытывал большое удовольствие или пресловутую творческую радость. Потому что в готовящемся спектакле мне не нравилось практически все!

- Янка, эту сцену надо переписать!

- Опять?! Валентин Валентиныч, но я уже три раза это делала!

- Значит, перепишешь в четвертый, в пятый, в десятый… Пока реплики не станут четкими, а диалог из болтовни двух кумушек на лавочке не превратится в словесную дуэль.

- Да какая ж вам нужна дуэль?!

- А такая, чтобы зрители не дрыхли во время спора героя и главгада, а кожей чувствовали, как в этой сцене воздух накален и вот-вот клинки зазвенят! Словом, хватит рассуждений – марш писать!

- Нечего командовать! Вы мне не отец!

- А ты, голубушка, пока что не Шекспир, не сеньор Лопе де Вега и даже не Грибоедов! Поэтому будешь во всем слушаться меня – главного режиссера! Иди! И без переписанной сцены не возвращайся!

Янка убегала, недовольно ворча и посылая меня к черту. Но потом все же возвращалась обратно, ехидно улыбаясь, и сунув мне под нос свежеотпечатанный текст.

- Вот это – другое дело! Это еще не Шекспир, но уже не артхаус. Теперь обрати внимание на монолог героини…

Если б я так гонял одну многострадальную драматургиню, было бы полбеды. Но и актерам от меня доставалось не меньше!

- Любушка-голубушка, в роли королевы эльфов ты совершенно очаровательна! А, если бы еще и реплики подавала с соответствующей интонацией – цены бы тебе не было! Подумай сама, разве может властительница волшебного мира бубнить себе под нос или орать на героя, как торговка семечками на базаре? Больше величия, больше холодного лукавства в голосе! Ты же фея, в конце концов! Поведи плечом этак загадочно! Опусти глаза и брось пронзительный взор из-под ресниц! Пусть этот простой смертный ахнет и замрет перед такой неземной красотой, а потом рухнет на колени и поклянется тебе в вечной верности. Вот так – уже лучше! Репетируем сцену в третий раз!

Я багровел, как спелый томат, вертелся, будто волчок, подсказывал реплики и ругал бедных артистов на все корки.

- Алеша, дорогой мой, что ж ты делаешь?! Прости за идиотский вопрос, но ты когда-нибудь с девушкой обнимался? Тогда чего ж ты застыл, как статуя Командора из совсем другой пьесы и смотришь на свою невесту со священным ужасом, будто не знаешь, что после объяснения в любви делать полагается? Если ты и на спектакле так же будешь по полчаса думать, то зрители либо примут наш балаган за творение неведомого эстонского гения, либо начнут всем залом громко подсказывать тебе дальнейшие телодвижения! Чтобы избавиться и от того, и от другого – давай-ка начнем всю сцену сначала!

А это кто тут пыхтит, и дубинкой машет? Господи, Ваня, ты ли это?! Только в руках у тебя, по роли, не палка от селфи, и, тем более, не черенок от тяпки, а заговоренный меч. Дай сюда – сейчас покажу, как с ним обращаться!

И я демонстрировал покорно кивающему богатырю несколько приемов, когда-то подсмотренных мною у старых друзей из клуба исторического фехтования.

Справедливости ради следовало, конечно, отметить, что и своей собственной игрой я тоже был крайне недоволен. И вконец замучил бедную Анечку, проходя с ней по сто раз одну и ту же сцену. Впрочем, в какой-то прекрасный момент, я, кажется, почувствовал, что реплики главного героя, произносимые мною раньше тупо и деревянно, вдруг начинают звучать тепло и искренне. Словно эти слова сами собой вырвались из глубины моего сердца.

Мы репетировали финал пятого акта. Мой герой, измученный очередной бесплодной победой над злом, разочарованно молчал, отвернувшись от зрителей куда-то в сторону. Тут, согласно ремарке автора пьесы, Аня подошла ко мне, коснулась плеча и сказала ласково, но чуть насмешливо

- Иногда ужасно хочется подойти к очередному страдальцу, сетующему на несовершенство мира, и предложить ему: - А ты добавь немножечко любви.

Я поднял голову:

- Во что?

Аня улыбнулась:

- Да во все понемножку.

И вдруг заговорила своими словами, которых не было в тексте пьесы.

- У нас на самом-то деле просторные и тёплые изнутри души, и любви там вдосталь, даже если она забилась за подкладку, и нам кажется, что мы её в себе больше не ощущаем. Мало ли, что нам кажется. «Любовь никогда не перестаёт» - это таки были - и остаются - очень верные слова.

Просто вглядитесь в себя попристальнее.

- А что потом? - прошептал я, невольно включаясь в эту импровизацию.

- Потом - на шумной улице, в толкотне локтей и хмурёже усталых лиц, возьми у раздатчика флаеров эту несчастную бумажку, и дай в ответ шоколадку. Или просто улыбнись. Улыбнись, а не отмахнись - это совсем безопасно, но где-то на ангельских приборах на полградуса подскачет температур внутригородского душевного тепла, а ваш Хранитель снимет показатели и с гордой улыбкой скажет: «Это мой там крутит земной шарик, какой молодец!» Гуляя по парку, собери мусор хотя бы в одном уголке несчастной, загаженной природы, выкинь его в контейнер, вернись и обними, к примеру, большой дуб. Благодарное дерево обнимет тебя, и поцелует в макушку, даже если ты до конца жизни будешь потом считать, что этот жест тебе померещился!

- Кажется, я понял! – окрыленно воскликнул я.

Обнял Аню и повлек ее к окну.

- Ты сейчас собиралась сесть за компьютер. Постой, твоя работа никуда не убежит. Лучше вместе посмотрим на небо. Взгляни, над облетевшей макушкой клена загорелась первая звезда. Давай устроим сегодня праздник осенних звезд! Им же холодно и одиноко во Вселенной этой бесприютной сентябрьской ночью! Мы заварим крепкий глинтвейн и поднимем бокалы в их честь! И увидим, как звезды подмигнут нам, услышим их звенящий смех!

Я еще крепче обнял девушку, уже плохо понимая, репетиция сейчас идет или новое объяснение в наших запутанных чувствах.

- Вот видишь! – шепнула она, погладив меня по щеке. – Это работает. Не суть даже важно – как! Просто пока ты творишь все эти мелочи, негласно озаглавленные выдохом «Я люблю», мир становится всё совершеннее, и ближе к ночи тебя вдруг накрывает безумной нежностью от ощущения неидеальной и абсолютной красоты происходящего с тобой бытия.

И когда Аня произнесла слово «нежность», я наклонил голову и коснулся поцелуем ее волос.

- Да! – эхом отозвался я. - Это вся любовь, которую я понемногу выдыхал весь день, вернулась и ворвалась в мое растерянное сердце тёплым ветром.

Аня подняла на меня сияющие глаза. И сказала звенящим шепотом:

- Живи теперь с этим, зная, что менять мир - в твоих силах. Живи! Изо всех сил.

Я снова привлек ее к себе, и мы замерли, не размыкая рук. И вокруг нас еще долго, почти минуту, царила полная тишина. И лишь потом друзья-артисты потрясенно выдохнули, и стены старого особняка сотряслись от шквала аплодисментов. Кажется, именно этот момент и стал переломным в бесконечной череде наших репетиций. Артисты все, как один, подтянулись и с каждым новым разом играли все лучше и лучше. Дней до премьеры оставалось не так много. Но возникли еще кое-какие нерешенные вопросы.

- Где же все-таки достать костюмы? – спросил меня Ваня, перед тем, как распрощаться.

- А, может, сыграете без них? – предложила Янка. – Ну, то есть, в современной одежде. У нас же действие пьесы идет одновременно в нескольких временных пластах. Выйдет, конечно, небольшой артхаус, но, я думаю, это не страшно.

- Нет, костюмы все равно нужны, - задумчиво возразил я. – Хотя бы какие-то их элементы. Впрочем, насчет этого почти не беспокоюсь. У моих философов есть волшебная кладовочка, забитая таким количеством реквизита, что можно было бы принарядить всю труппу МХАТа, а не то, что наш маленький Балаганчик.

Аня с Янкой переглянулись и дружно засмеялись – видимо вспомнив «ковбоя Гарри».

- У меня, кстати, кое-что для вас найдется, - неожиданно вмешалась в наш разговор Ксантиппа.

Добрая женщина была в курсе - как я «выкладываюсь» на каждой репетиции, и сегодня закрыла таверну пораньше, чтоб самой посмотреть на это зрелище, да к тому же угостить вечно голодных артистов пирожками собственного приготовления .

- У ва-ас? – хором удивились мы.

- Ну, да. У меня от прабабушки остался сундук со всяким старинным барахлом. Прабабка моя была дочкой купца первой гильдии и принарядиться всегда любила. Уж не знаю, каким чудом она сохранила все эти тряпки за годы революций, войн и прочего беспредела. Но только в «волшебном» сундучке чего только нет! Кажется, даже бархатный салоп имеется, если его только моль до сих пор не съела.

Мы дружно бросились обнимать любимую хозяйку таверны. И на этой бы счастливой ноте стоило бы спокойно продолжать репетиции и готовиться к премьере. Но вредная старуха-Судьба, как обычно, устроила нам подлянку.

В этот день Ваня пришел на репетицию раньше всех. Хмуро ответил на мое приветствие, зачем-то подошел к окну и внимательно осмотрел улицу.

- Тут вот какое дело, - мрачно произнес он. - Владлен-гадюка тоже решил участие в конкурсе принять. Я сегодня заходил в Народный театр – вещи кое-какие забрать. И услышал, как он за стенкой на эту тему со своим помрежем базарит.

- Да неужели? – беспечно хохотнул я. – И что же за пьесу, если не секрет, ставит наш сантехнический гений? О проблемах усвояемости пресловутой колбасы? Или о чести и неподкупности очередного жулика-депутата?

Ваня не отозвался на шутку. Сжал кулаки и глухо сказал:

- Этот проходимец хитрее, чем мы думали. Он специально сгонял в столицу, откопал там какого-то безумно модного драматурга, и персонально заказал ему нетленку. И, вроде бы, сей опус, ему уже прислали. «Любовник для моей бабушки» называется, если я все правильно расслышал.

Тут я вспомнил давно сгоревшие в пламени камина «шедевры дамского романа» и развеселился еще больше:

- Это, как в том анекдоте? «Бабушка, а кто такой любовник? – Любовник, внучек, это… это… А-а-а! Караул, совсем забыла!» В общем, открывает бабуля шкаф, а оттуда вываливается скелет в буденовке.

Мой приятель хмыкнул, но тут же посерьезнел.

Глава 15. Когда расплываются ориентиры…

- Напрасно ты, Валя, так веселишься. Тут дело серьезное! Главреж откуда-то в курсе, что ты тоже заявку на конкурс подал. И он прекрасно знает, что лучшая часть труппы от него к тебе переметнулась. В общем, если озвучить все угрозы, что этот урод в твой адрес орал, то не одна статья Уголовного кодекса получится.

- Пусть орет, - пожал я плечами. – Собака лает, как говорится, а караван идет. Ваня, спасибо за предупреждение, конечно, но думаю, что главрежа нам бояться нечего. Тем более что о месте наших «тайных сборищ» он не знает…

Увы, время показало, что я был не прав, а друг - осторожен и дальновиден.

Едва только все артисты собрались вместе, и началась репетиция новой сцены, как вдруг раздался оглушительный звон. В окно влетел увесистый булыжник, треснувшее стекло разбилось на сотню осколков. Никита, стоявший ближе всего к нему, вскрикнул и отшатнулся. Один шальной осколок резанул его по щеке. Женщины закричали! Я оттолкнул Аню в сторону, Ваня оттащил Любу и Киру. В тот же миг зазвенело и разбилось второе окно, и другой камень рухнул у самых моих ног.

- Вот они! – заорал Алеша, высовываясь в разбитый проем. - А ну – стоять!!!

Он, не раздумывая, бросился вниз по лестнице. Мы с Ваней кинулись вслед за ним. Когда я выскочил на улицу, то увидел жуткую картину. Бесстрашный защитник отбивался разом от пяти молодчиков весьма бандитского вида. Ваня, взревев, бросился ему на помощь. Какой-то мерзавец выхватил из кармана еще один камень, замахнулся… Я тоже собрался рвануться в драку. Но мимо меня, едва не сбив с ног, как комета пронесся Олег. В отличие от Алеши и Вани, он не стал бросаться на злодеев с кулаками. А подскочил к штакетнику у газона, мгновенно отломал палку и только тогда кинулся в бой. Первым же движением он треснул урода с камнем пониже локтя. Тот взвыл и выронил «оружие». Олег повернулся и долбанул подкрадывающегося к нему сзади типа по колену. Он свалился на асфальт. Третьего злодея юноша с силой ткнул палкой в солнечное сплетение, а когда тот согнулся пополам, наградил крепким ударом по хребту. Остальных «вырубили» Ваня с Алешей.

- И что теперь будем делать? Полицию вызывать? – невнятно спросил Алексей, зажимая разбитую губу.

Злодеи, услышав страшное слово «полиция», зашевелились и принялись отползать «с поля боя».

- Ага! Щаз! – буркнул Ваня, ощупывая заплывающий глаз. - Наших доблестных стражей порядка, поди, давно Владленчик и его друзья-жулики подкупили! И на нары в этой ситуации загремим как раз мы – за превышение самообороны.

Пока мы рассуждали, злодеи успели дать деру и теперь, хромая, бежали прочь от нашей «крепости». Олег с досадой стукнул палкой о землю.

- Надо было хоть одного схватить и допросить!

- Да чего тут допрашивать? – сумрачно отозвался я. – Ясно, чьих рук это дело.

Юноша вздохнул.

- Ладно, господа герои. Возвращаемся к себе, промываем раны и успокаиваем наших дам. Они, наверно, извелись, из окон «замка» неравный бой наблюдая.

И он торопливо пошел к дому, напевая песенку.

Нас едва наберется на взвод, а снаружи, с упорством барана, предвещая худой оборот, бьют по кованым створкам ворот равнодушные бревна тарана. И взлетает рука над полком - молодым, и готовым для драки, и отмашка тончайшим платком, и начало последней атаки!

По правде говоря, нужные слова должен был произнести я. Как режиссер, отвечающий за своих артистов и вообще старший по званию. Но сердце снова неприятно заколотилось, я перевел дыхание и только молча кивнул. А потом решил внимательнее присмотреться к Олегу. Как-то раньше я мало обращал внимание на нашего «новенького». В театральном деле он звезд с неба не хватал, в новой пьесе играл эпизодические роли, но зато всегда был готов помочь с любой мелочью. И бутерброды в перерыве нарезать, и чая согреть, и перенести с места на место что-то тяжелое. А вот теперь – практически нас спас. И откуда он только так наловчился палкой махать? Не иначе, тоже в каком клубе реконструкторов состоял!

Когда мы успокоили наших женщин, как могли, вызвали такси и отправили бедного Никиту в поликлинику – зашивать раненую щеку, Иван тяжко обронил:

- Должно быть, кто-то из Владленовой своры нас выследил. Черт! Плохо, что эта шайка знает, где мы встречаемся и репетируем. Знаешь, Валя, съезжать тебе надо отсюда. Вместе с твоими бездомными друзьями!

- Почему это? – сумрачно спросил я.

- Потому, что никто не знает, какую гадость бросят в окно в следующий раз? Вдруг - «коктейль Молотова», от которого полдома выгорит?

Я внутренне содрогнулся, представив такую картину. И обещал подумать, хотя прекрасно знал, что деваться нам отсюда – некуда. Мы невесело распрощались. А потом – беда никогда не приходит одна – я поругался с Аней. Причем совершенно нелепо и по-дурацки!

- Тебе нельзя здесь больше оставаться! – твердо произнес я, когда закрылась дверь за товарищем.

До этого несчастного случая, девушка много раз задерживалась у меня, хотя повторения безумной ночи случались не часто. Порой я так уставал на репетициях, что у меня не оставалось сил даже обнять ее.

- Я тебя не брошу! – упрямо отозвалась Аня. – Да я просто с ума сойду, если буду думать, что ты здесь один, и в любой момент на тебя могут напасть!

- Вот именно поэтому я и прошу тебя уйти. Не хочу, чтобы ты пострадала!

- А я не хочу потерять тебя, Валя, родной мой!

- Да ничего со мной не случится! Владлен не дурак – поджигать историческое здание посреди бела дня или даже ночью.

- Тогда зачем ты меня прогоняешь?

Аня побледнела и вдруг произнесла со знакомой холодно-спокойной интонацией:

- Или ты хочешь остаться наедине с кем-нибудь еще? Теперь уже не со мной?!

- Не говори чушь! – рявкнул я.

- Ну, почему сразу – чушь? Я понимаю, в труппе есть девушки помоложе и покрасивее меня.

- Дура! – почти простонал я. – Я же о твоей безопасности забочусь! Да я в жизни себе не прощу, если с тобой что-нибудь случится!

- А я не прощу себя, если оставлю тебя одного в трудный час!

В этот миг в мою дурную творческую голову стукнуло сразу все! И бессмысленная ссора с Аней, и страх за нее и всех моих друзей, и, чего греха таить, дикая злость на себя, безмозглого дурака, который даже подраться, как мужик, сегодня не успел. Вернее, мне не дали!

- Вот только не надо меня жалеть! – в бешенстве заорал я. – Много вас тут таких жалельщиков! Бережете меня, понимаешь ли, пылинки сдуваете, как с дряхлой развалины. Значит, по-твоему, я такой немощный, что меня и на час нельзя одного оставить? А самой-то тебе не противно за таким ухлестывать?!

Я выпалил последнюю гадкую фразу и в ужасе замолчал, только сейчас осознав, как сильно оскорбил Аню. Она не заплакала, не вкатила мне пощечину, как следовало бы. Только выпрямилась и сказала тихо и грустно:

- Жалость, Валя, это дар доброго сердца. А мои чувства к тебе были чище и выше любой жалости, хотя и сродни ей. Я любила тебя так, как никого еще в жизни! Но если ты гнушаешься моей любовью, если она оскорбляет тебя, я уйду. Нет, не из спектакля! Я понимаю, как важно его поставить. Если ты так хочешь, я уйду из твоей жизни и ни разу больше тебя не потревожу.

Наверно, после этих слов я должен был броситься перед ней на колени. Обозвать себя идиотом, целовать ее руки, просить прощения. Но я не сделал ни того, ни другого, ни третьего. Потому что с тайным и горьким облегчением понял: мой разрыв с Аней станет теперь гарантией ее безопасности. И только молча, со сдавленным в душе криком смотрел в окно, как она выходит из дома и идет, опустив плечи, по пустынной улице.

Репетиции после этого печального случая, действительно, не прекратились. И Аня неизменно приходила на них. Более того – когда мы играли совместные сцены, она словно бы оживала, и ее нежные слова, обращенные ко мне, звучали пронзительно и искренне. А потом ее глаза снова гасли, и на лице появлялось ставшее уже привычным выражение холодной отчужденности. Друзья, конечно же, обо всем догадались и от души сочувствовали нам обоим. А я мысленно проклинал себя и считал дни до премьеры. Хотя даже самому себе не мог признаться – ЧТО я сделаю потом. Попрошу у Ани прощения, попытаюсь все исправить? Или оставлю все, как есть – потому, что такой женщины я и впрямь не достоин? Мда! Кажется, опять можно цитировать себя самого!

Когда расплываются ориентиры, и не различаешь ни зла, ни добра, то значит, в твоей неуютной квартире, тебя не спросив, поселилась хандра. Вошла и уселась откормленным задом, на вечно захламленный письменный стол – и все безразлично, и даже не надо вливать в себя горько-привычные сто...

И туп карандаш, и шершава бумага, и мысли, и чувства шершаво-тупы. И лень напрягаться для лишнего шага, и лень выбираться из той пустоты, где капают капли из дохлого крана, где тусклая лампа горит даже днем. И можно сидеть и часами, упрямо, смотреть сериал неизвестно о чем.

И можно, рукою ища сигареты, нащупать случайно огрызок граненый, и вздрогнуть при этом, и вздрогнуть при этом, и чувствовать руку свою обожженной. И этой рукой, непривычно горящей, с размаху ударить, пусть кровушка брызнет, по морде хандре, этой дуре, сидящей на белых листках недописанной жизни…

Хм! И с чего это мы столь внезапно поругались? Я, вроде, никаких поводов для ревности не давал. Янка, памятуя о неприятном инциденте, лапы на меня больше не складывает. Прочие барышни по ходу пьесы тоже обнимаются не с главным героем. А меня самого, ни на какие подвиги не тянет. Я настолько устаю, что мне даже мои кошмары не снятся. Что, пожалуй, даже плохо – потому, что после ночных видений всегда определялся мой следующий шаг. Как там, в тырнетах пишут? «Главное послать каждого в приемлемой для него форме в приемлемое место, дальше они пойдут сами». Вот и меня – послали. Сначала Король велел мне нос не вешать, потом Жанна приказала спасти хорошего человека, а там уже и Прокуратор подтянулся – со словами о верном выборе. Вот только – где результат?

Проблемы личного свойства сначала плавно перетекли в общественные, а теперь все вернулось на круги своя. Еще и новые добавились. Мои философы рискуют остаться без жилплощади, да и раритетный особняк тоже жалко. Одним словом – сплошная народная мудрость о том, что «ни одно доброе дело не остается безнаказанным». Вот пригрели меня старички – а я в итоге змеем оказался! Надо как-то реабилитироваться, но как? Может, отправить философов к Стасу в деревню? Пусть там пчелам колыбельные поют или с гусями беседуют – по поводу спасения Рима. А я, как наименее ценный член экипажа, останусь дом караулить. Тем более что кроме стен, здесь почти ничего и не осталось: возможный реквизит мы в таверну перетаскали, а свой ноутбук я отдал Янке. Она от отчима все-таки ушла и пока живет у Ксантиппы - в ожидании своего грядущего дня рождения и полного освобождения. Кстати, хозяйский сынок к нашей барышне проявляет не шуточный интерес, а эта юная поганка ему глазки строит… ЕМУ!!!! – а не мне, причем, ни разу!

- Даже обидно – усмехнулся я. – Если Анечка подозревает, что на почве драматургии у нас с Янкой «амурные отношения», то можно было бы слегка соответствовать. А то прилетело мне по башке, а за ЧТО??? Я-то вообще не причем! Я ж помню анекдот на скользкую тему: «Девочка, сколько тебе лет? – Сядешь, дядя, сядешь!» Тьфу!!! Какие только глупости в пустую голову лезут! Сходить, что ли, ночным воздухом подышать?

Выйти наружу, действительно, хотелось, тем более, что из разбитого окна, кое-как заткнутого подушкой, нещадно дуло. Камин внезапно принялся дымить, да так, что у меня запершило в носу и в горле. В довершение всех бед, у моего бедного обиталища, кажется, начала протекать крыша. В такт бьющемуся о стекла дождю с потолка тоже мелко закапало. Сырость и неуют достигли предела, и я решительно вскочил.

- Пора на прогулку! - сказал я сам себе. – На улице, конечно, погода нелетная, но если я еще пять минут посижу здесь, то окончательно свихнусь от горьких мыслей и дурацкой жалости к себе.

И я вышел в ночь. Дождь, по счастью, уже прекратился, да и ветер слегка приутих. Почти облетевшие деревья жалобно и зябко вздрагивали, под ногами хлюпали лужи, а я шел, не замечая, куда иду, в сотый раз гоняя по кругу невеселые мысли. Почему-то вспомнилось, что в детстве я часто просыпался такими вот холодными ночами и, втайне от бабушки, пробирался к окну, чтобы подслушать - о чем шепчет дождь и грустно вздыхают листья? Мне казалось, что я понимаю их.

- Только в детстве мы можем говорить с кем угодно - с животными, цветами, игрушками... А когда вырастаем, даже с людьми получается не всегда, – горько вздохнул я и снова вспомнил Аню.

И остановился на полушаге, потому что чуть не налетел на какую-то живую изгородь. Оказалось, что я забрел в ту часть города, где стоял краеведческий музей. В тусклом свете фонарей я увидел знакомые светло-серые стены с высокими готическими окнами и ажурным козырьком над входом.

- А музей-то расположен в здании бывшей почтовой станции, - вспомнил вдруг я. – Никуда мне от темы вечной дороги не деться! И вся-то жизнь моя – какой-то полустанок, все годы пролетели на бегу. То в Невель, то из Невеля, то - от самого себя! Сам же ведь написал когда-то:

Вот мой дом, на семи ветрах, четырьмя сторонами к свету. Наливай, и пей до утра – все равно в доме Бога нету!

Эх! Бог с ним – с Богом! А вот счастья – нет, и любви – тоже…

Глава 16. Что раскаркался, ворон? Тише!

Снова закрапал дождь, и я поспешил под крыльцо. Но оказалось, что в эту бесприютную ночь, не один я ищу там крова. Откуда-то сверху раздалось громкое: «Кар-р!», и на чугунный завиток крыльца спланировал большой угольно-черный ворон. Он внимательно посмотрел на меня, склонив голову на- бок, затем почесал острый клюв о крыло и снова зашелся оглушительным карканьем.

- Что раскаркался, ворон? Тише! – усмехнулся я.

И обращенные к птице слова вдруг привычно закружились у меня в голове, превращаясь в строки стиха:

Что раскаркался, ворон? Тише. Мир не тонет и не горит. Всех-то бед – протекает крыша, всех-то горестей – печь дымит. Что ж ты режешь круги, как спутник? Что высматриваешь внизу? Непутевый, но не беспутный, я поклажу еще везу.

И мелькают в колесах спицы, и дорога уходит вдаль. Ворон, ворон – смешная птица. Мне тебя почему-то жаль. Т ы спускайся ко мне, дружище – потолкуем о том, о сем… Будет день, ворон, будет пища: хлеб разломим, воды попьем.

Тут я осекся, потому что мне показалось, будто мой пернатый слушатель негромко, совсем по-человечески, вздохнул. Ворон наклонился ко мне еще ниже и вдруг, взмахнув крыльями, сорвался с козырька здания и перелетел на мое плечо.

- В скандинавских легендах говорится, что именно ворон, а не лебедь, и даже не соловей дарует поэту вдохновение, - улыбнулся я.

И осторожно погладил жесткие, влажно поблескивающие перья.

- Ну что ж, слушай дальше приятель!

Ты поймешь меня, ворон-птица, ты ведь видел за триста лет судьбы, свадьбы, могилы, лица тех, кто был, и кого уж нет. Может, ты и о ней что слышал? Может, даже, видал когда? Вот беда – протекает крыша… Печка тоже дымит. Беда…

- Пр-ротекает кр-рыша – не беда! Сквозь дыр-ры можно видеть звезды! – громко и отчетливо, хотя и чуть картавя, произнес ворон.

Я слегка покачнулся и оперся рукой о мокрую стену. Сплю я, что ли, посреди улицы и вижу очередной безумный сон?

- Что ты скажешь мне, вещая птица?

Прошептал я, ожидая ответа и одновременно немного страшась его.

- Не бойся, не «Nevermor-re»!

Мне показалось, что в хриплом голосе птицы прозвучала легкая насмешка.

- А если сер-рьезно, совет мой такой! Бер-реги себя! Возможно, именно ты делаешь для кого-то этот мир-р тер-рпимым. Пр-рощай, поэт!

Ворон вспорхнул с моего плеча, издал прощальное карканье и черной точкой растаял в хмуром ночном небе.

- Береги себя! – бормотал я, когда в состоянии легкого потрясения возвращался домой. – Легко сказать! Для того чтобы уберечься от простуды, надо надевать теплую куртку, а что, скажите, делать, чтобы сберечь свое сердце от несчастной любви? Или хотя бы защитить последнее убежище от неприятелей? Не говоря уже о том, что я безумно волнуюсь за моих друзей! Трое ребят уже пострадали в стычке, и я не хочу, чтоб такое повторилось. Эх, ворон, ворон! Смутную опасность, грозящую отовсюду, я и сам чую! Нет, чтобы совет какой-то конкретный мне дать, птица-говорун!

С этими словами я свернул было на улицу, ведущую к дому. Как вдруг бешеный рев клаксона и визг тормозов заставил меня отшатнуться назад. Какая-то черная машина, незамеченная мной в темноте, вырулила из-за поворота и едва не сбила меня. С трудом удержавшись на ногах, я уже открыл рот, дабы обложить шофера достойной такого идиота руганью. Но тут тонированное стекло отъехало в сторону, и я увидел нагло ухмыляющуюся физиономия Владлена.

- Ужасно хотелось тебя переехать. Жаль, не получилось, - протянул он и вылез из машины.

Я успел заметить, что, кроме него, в салоне сидят еще два бритых бугая. Главреж встал передо мной, небрежно опершись рукой на капот.

- Испугался, сочинитель?

- Кого? Тебя? Да по мне - шел бы ты лесом!

Я старался говорить спокойно и небрежно. А про себя успел обрадоваться, что свалил сегодня на ночную прогулку один. Не хватало, чтобы этот мерзавец начал угрожать моим друзьям или, чего доброго, Ане.

- Не боишься, значит? Какие мы смелые! Или – глупые? Впрочем, как все безмозглые поэтишки! Сочинители дурацких стишков, которые никто не читает!

- Ты притащился сюда, чтобы поговорить со мной о поэзии? Хотя, нет, о чем я! В искусстве стихосложения ты разбираешься примерно так же, как свинья в знаменитых колбасных обрезках.

- Мне плевать и на тебя, и на твои попытки оскорбить меня. Я случайно проезжал! – снова ухмыльнулся Владлен. – А потом вижу – идет знакомая унылая фигура. Дай, думаю, остановлюсь, предупрежу бывшего сценариста кое о чем, по старой памяти.

Он придвинулся ко мне вплотную.

- Все еще надеешься поставить свой дурацкий балаган? Недавней истории с битыми стеклами тебе было мало?!

Я собрал все мужество в кулак и рассмеялся ему в лицо.

- А ведь ты боишься меня, Владленчик! Можешь не пыжиться и не делать умное лицо! Тебе все равно это не идет. Хреновый из тебя дон Карлеоне, дорогой главреж! «Не верю», как говорил великий Станиславский! Подкупи хоть все жюри, привези столичных звездунов – ничего у тебя не выйдет. Потому что ты всегда был бездарностью и ничтожеством!

Владлен оскалился, как загнанная в угол крыса.

- Ну, если я – ничтожество, то ты – жалкий осколок прошлого! Нищеброд, который сдохнет под забором, потому что вашу чертову богадельню власти города снесут по первому моему требованию! А твои стишки забудутся на второй день после твоих же похорон! Пойми ты, сочинитель убогий, не нужны этой стране ни поэты, ни таланты!

- А кто же нужен? – раздался сзади негромкий голос. – Такие проходимцы, как вы, господин главреж?

Я обернулся. За моей спиной стояли Иван, Алеша, Олег, и Никита с заклеенной пластырем щекой.

- Дружков привел, режиссер погорелого театра? – скривился мой противник. – Что – одному слабо со мной, как мужчине с мужчиной, поговорить?

Олег слегка прищурился.

- Что-то я не вижу перед собой настоящего мужчины. Такого, кто не унизится, до тупых угроз, и не выйдет на честный поединок в сопровождении парочки амбалов. Быть честным по нашим временам, это значит: быть единственным из десяти тысяч. Но вы в эту десятку не входите!

- Валите отсюда, господин главреж! – завершил разговор Ваня. - И знайте! Мы вас не боимся!

- Напрасно вы встали на моем пути, - прошипел Владлен.

Но устраивать драку посреди улицы все же не решился. И жестом приказал уже начавшим вылезать из машины охранникам сесть обратно.

- Мне не страшны твои угрозы, Кассий! Они, как хладный ветер, пролетают мимо! – невозмутимо отозвался Олег.

Машина рванула с места и исчезла в глубине улицы. Я повернулся к друзьям.

- Вы меня «пасете», что ли?

- Не-а, – ответил Леша. – Я - на работу иду, а Ваня – Никиту из больницы провожает: он ему там доктора знакомого подогнал.

- Ага, на работу! – хмыкнул я. – По этой улице «на работу» только могильщики да попы ходят. Потому, что здесь кроме кладбища ни одной конторы нет.

Мужики независимо пожали плечами.

- Где хотим, там и гуляем! Вы, батенька, у нас режиссер? Вот на сцене и командуйте!!!

Я махнул рукой.

- Ладно, я понял, что вы врете, но продолжайте! Какие у вас планы на ночь?

- Могу – копать, могу – не копать, – рассмеялся Олег. – А что, есть какие-то предложения?

- Философов с работы встретить можешь? В такси посадить и в деревню сплавить? Тут минут сорок всего от города, тем более, по пустой дороге. Адрес сейчас напишу! Остальные – свободны! Тебя, Ванька, ребенок дома ждет. А клерку нашему всю ночь рожу гримировать – а то он своими ранами весь офис утром распугает. Шрамы, конечно, украшают мужчину, но не в том случае, когда лицо – рабочий инструмент.

- А ничего, что ты один в доме останешься? – задумчиво спросил Леша.

- Плевать! – бодро ответил я. – Меня в нем еще найти надо! А, ежели кто явится – я с ними в «Один дома» и поиграю. Будет весело. Особенно, если во мне «вражеская» кровь взыграет!

Я притащил сверху спальник и кресло и достаточно скрытно устроился на первом этаже за стеллажами. Пустое помещение, наверняка, проскочат. А я, если что, успею в окно нырнуть. Тем более что оно выходит не на улицу, а на задний двор. Местные кусты и партизанские тропы только мне известны. Так что ноги унести успею, в случае форс-мажора. Я еще раз поднялся наверх, откопал в «философской заначке» остатки коньяка и забился в свое гнездо. Раз курить в помещении – чревато, буду предаваться другому греху…

То ли от того, что я давно ничего не пил, то ли место дислокации на меня повлияло, но вместо того, чтобы уснуть, я начал сочинять грустный стих.

Сколько ж можно? Опять вы про это... Бросьте, ваши упреки – вранье! Ну, не любит Россия поэтов, ну, кружится над ней воронье! Ну, так, господи, мы ж не поэты, мы ж не лезем в петлю к палачам...Так что бросьте вопросы-ответы, и советы оставьте врачам! Тут проблема не в этом, не в этом. Тут – как зубы болят, тут – как зуд! Ну, не любит Россия поэтов, а поэты ползут и ползут! И рождаются, и умирают, и страдают – едрит твою мать! Ну, не знает Россия, не знает, куда этих поэтов девать! Уговаривать их бесполезно, а лечить – слишком много хлопот. Их железом... Железом? Железно!!! То, что надо, железом пойдет! Значит ночью, без шума, без света, их построить рядами у стен... Залп – и нету в России поэтов! Залп – и нету...России... Совсем...

Коньяк нисколько не притупил мою душевную боль. Только что сочиненные слова, жгли меня, как каленым железом, а перед глазами вставала наглая ухмылка главрежа. И опять мне начинало казаться, что жизнь проходит бессмысленно и как-то мимо, а все созданное мною так и канет в небытие, как предсказывал зловредный Владлен. Наверно, поэтому, когда я провалился в тревожное забытье, то увидел во сне странную и печальную картину. Будто стою я посреди пустой белой равнины. Очень холодно, с неба равномерно сыплются снежинки и печальным шелестом падают мне на плечи. Тут я опустил глаза и увидел, что под моими ногами, оказывается, не снежный наст, а белый бумажный лист! Внезапно край листа у самого горизонта озарила яркая вспышка. Словно кто-то невидимый чиркнул огромной зажигалкой! Белая равнина полыхнула, я почувствовал горький запах дыма. Огненный вал помчался ко мне, я бросился бежать. А бумага под ногами сворачивалась в спираль, и первые искры уже жалили мои плечи. Я дико заорал и проснулся. В окно пробивались бледные лучи осеннего утра. В помещении бывшей библиотеки было тихо и пусто. Никто не пытался потревожить мой покой этой ночью, кроме незваного кошмара. Или это - очередное предзнаменование?

- Какая к черту разница? – прокряхтел я, вставая, и разминая затекшую поясницу. – Я уже после первой ночи в этом «доме с привидениями» ясно понял, что мой покой накрылся медным тазом. А теперь еще и сон. Это ж надо – такая жуть привиделась! Хотя проклятое пламя так и не догнало меня в этом сне. Значит, еще повоюем, черт возьми!

Я немного повеселел и поднялся наверх, бормоча себе под нос, написанный несколько лет назад, стих:

В моей, еще будущей, смерти, прошу никого не винить! Какая вам разница, черти, какого меня хоронить? Убитого, или больного, иль просто угасшего, в срок? Какая вам разница, что вам, так важно, какой из дорог уйду я, оставив кому-то заботы, как старый пиджак? Ну, умер. Ну, жалко. Минуту. Ну, две. Если очень уж, так… Тем более – это не скоро, И, может быть, первый – не я… А звуки небесного хора не хуже, чем крик воронья. Все это неважно, поверьте! Одно лишь прошу не забыть: моей, еще будущей смерти, вполне, может быть, и не быть!

Немного восстановив, таким образом, душевный покой, я поспешил в таверну, чтобы традиционно выкинуть из головы ненужные мысли путем усиленной физической нагрузки на руки и спину. Это мне отчасти удалось. Тем более, что по дороге я вспомнил, какое на календаре число. Стремительно приближался конец сентября. По городу висели афиши о предстоящей серии фестивальных спектаклей. А, значит, нужно было срочно собирать ребят на генеральную репетицию, проверять весь ли реквизит в порядке и вообще делать кучу спешных и неотложных дел, всегда сопутствующих большой премьере.

- Владленчик не преминул бы спросить: зачем я вообще так напрягаюсь? – ухмыльнулся я. – Но боюсь его куцему умишку все равно не понять, что такое: волшебство театра. А оно существует, можно даже не сомневаться! Мне очень запомнилось, как одна милая девушка, очень не уверенная в себе и в своих безусловных талантах, так вдохновилась нашей постановкой «Соловья и Императора», что записала замечательную песню, которую очень высоко оценили не последние люди в мире музыки. Ради такого стоит жить, и хочется выходить на сцену снова и снова! А самое приятное, что актерская игра – это то волшебство, которое не получается потрогать руками. Оно просто рождается в момент появления спектакля и живет потом своей жизнью. Где живет? Ну, сложно сказать сразу! Наверно в умах и душах наших зрителей…

Глава 17. Остановить на миг мгновенье…

Не знаю, помогала ли нам какая-нибудь добрая магия, но только последние репетиции шли, как говорится, без сучка и задоринки. Все артисты играли вдохновенно, потерянные детали костюмов и реквизита находились сами собой, словно положенные на место какими-то невидимыми добрыми руками. И никакой злодей не покушался больше на наш многострадальный особняк. То ли Владлен в пылу своего дурацкого проекта забыл о нас, то ли и впрямь решил, что мы ему – не конкуренты. Генеральная репетиция прошла все в том же многострадальном особняке. А потом прибежала Янка и принесла новость: жюри фестиваля определило для нас время и место показа спектакля. Если с датой все было более-менее понятно: тридцатое сентября, самый финал конкурса, то с местом получилось довольно странно. Организаторы феста вдруг решили, что зал Народного театра не вместит большое количество зрителей. Видимо, на спектаклях других студий были постоянные аншлаги. И в связи с этим в городском парке спешно начали сколачивать нечто вроде Зеленого Театра с крытой сценой «ракушкой», небольшими кулисами и подобием зрительного зала в виде скамеечек под специально водруженным навесом. Сначала я немного огорчился, мол, дома, то есть в родном ДК и стены бы помогли. А потом решил, что все к лучшему! Кто знает, какую подлянку приготовил бы нам поганый Владлен, раз уж он стал полновластным хозяином Народного театра? К тому же интернет обещал, что в последние дни сентября наступит долгожданное бабье лето, а, значит, дождя можно было не опасаться.

В день премьеры я уходил из дома со странным чувством. Будто больше я сюда не вернусь, а если и вернусь, то каким-то иным. В последний раз я разворошил угли в камине, подмигнул добродушно скалящейся львиной маске и вышел прочь. Никакие странные гости накануне спектакля мне не являлись, и никаких зловещих предзнаменований не было. Если не считать все того же грустного чувства расставания с чем-то, ставшим за это время близким и дорогим. С чем же? Полупустым зданием, приютившим поэта и бродягу? Тревожными чудесами, являвшимися мне здесь? Или с нашими репетициями, объединившими столь разных по возрасту, характеру и профессии людей?

- Ну, во всяком случае, не со стихами, - задумчиво улыбнулся я.

Немного подумал и зачем-то сунул во внутренний карман куртки свернутую в трубочку тетрадку, заключившую в себе часть моей жизни.

Вот такие забавные трюки. Уместились при помощи слов все любови, печали, разлуки на двенадцать тетрадных листов. Здесь и радости, и огорчения, и разлеты коней вороных... И таблица в конце. Умножения. На обложке. С другой стороны. Нет таблицы надежнее в мире, хоть сто тысяч листов исписать. Дважды два на обложке – четыре. Пятью пять – там всегда двадцать пять. А слова ни на что не умножишь, и старайся хоть тысячу лет – ни себе, ни другим не поможешь, ну, не сходится чертов ответ! Не бывает судьбы «по порядку», кто поспорить со мною готов? Вот. Вся жизнь уместилась в тетрадку из двенадцати тонких листов...

Больше взять из дома мне было нечего. Весь реквизит давно хранился в таверне, и сегодня ребята должны были перетащить его в свежепостроенный Зеленый Театр. Я благополучно дошел до парка и приятно удивился, когда увидел, что пресловутый Культурный Центр «Шекспирия» не просто развесил на столбах афиши, рассказывающие о моей премьере, но и организовал тут что-то вроде театрального праздника. По аллеям ходили волонтеры в карнавальных костюмах и предлагали детям разыграть веселые сценки, а взрослым – сфотографироваться. На клумбах и газонах красовались забавные инсталляции из проволоки и картона, изображающие театральные декорации. То есть, домики, высотой по колено, какие-то яркие сказочные цветы, мостики над нарисованными речками, и прочие игрушечные дела. Впрочем, бродить с гуляющей толпой среди этой красоты мне было некогда. Я торопился на дальний край парка, где у сцены-ракушки меня уже должны были поджидать актеры. Я планировал заранее, до прихода зрителей и жюри, прогнать основные моменты спектакля и, не торопясь, разместить на сцене декорации. Какое-то неясное тревожное предчувствие кольнуло сердце, когда я увидел, что под сценой стоят далеко не все мои друзья. Леши, Олега и Ивана почему-то до сих пор не было на месте.

- Ну, может, в таверне задержались, реквизит перетаскивая, - успокоил я себя и подошел к ребятам. Янка радостно замахала мне, Кира и Люба приветливо улыбнулись. Аня молча кивнула, но не отвела взгляд в сторону. И в этом мне почудилась слабая надежда на спасение наших почти рухнувших отношений.

- Ну, раз часть труппы где-то зависла, давайте начнем пока без них, - бодро сказал я. – Никита, зачти мне свой монолог шута. Любушка, приготовься к выходу Королевы эльфов.

И вдруг телефон в моем кармане разразился оглушительным трезвоном. Я чертыхнулся и схватил трубку.

- Валентин Валентиныч, беда! – услышал я задыхающихся голос Леши. – Ваня Мохов в аварию попал!

Голова моя закружилась, земля под ногами поехала куда-то в бездну.

- В какую еще аварию?! – услышал я со стороны свой крик, - Он хоть жив сейчас?! Ну, отвечай же!

Казалось, что прошла целая вечность, прежде чем я услышал ответ.

- Да жив он, жив! – отозвался Леша. – Какая-то иномарка въехала на светофоре в его такси. Ваню в свою же больницу поволокли швы накладывать. И еще с рукой у него что-то. То ли вывих, то ли ушиб сильный – в общем, рентген будут делать.

- Так! – я измученно оперся спиной о ствол дерева.

По спине градом катил пот, а колени были, как ватные. Но и облегчение после этих слов я испытал немалое. – Жив наш богатырь, значит! Ха! Иномарка в такси врезалась. Догадываюсь, кто за этим ДТП стоит. Но доказать мы, конечно же, ничего не сможем. Слушай, Леша, а играть-то Ванька в состоянии?

В трубке что-то хрустнуло, и я услышал знакомый бас.

- Играть-то я буду, Валентиныч! Даже в состоянии не стояния. Главное, из больнички на спектакль стрелой долететь! А то, пока меня десять раз перевяжут, пора будет эпилог начинать.

- Долетишь быстрой пташкой, не сомневайся! – послышался голос Олега.

А потом телефон замолчал и, как я ни старался, соединиться с друзьями, мне уже не удалось.

- Выброшу на помойку консервную банку! – выругался я. – Этот агрегат, похоже, моему «эстонскому» ноутбуку родственник. Так ладно, хватит пустой болтовни. Главное, что все живы!

Я вкратце пересказал оставшимся артистам суть невеселого дела. Женщины испуганно ахнули, Никита сжал кулаки.

- Морды будем после бить, я спектакль хочу! - из последних сил неуклюже пошутил я. – Вот что, господа актеры! Леша сейчас подъедет. Раненого Ваню Олег обещал каким-то образом доставить на подмостки в самый кратчайший срок. Ну, а нам придется, как всегда импровизировать. И играть на новой сцене без прогона.

- Не впервой, Валентиныч! - успокаивающе прогудела Кира.

- И еще! Раз уж один из ведущих артистов не по своей вине задерживается, пролог придется читать вышедшему раньше времени из-за кулис главному герою. То есть – мне.

Против этого никто не возражал. Я мельком выглянул за кулисы. Зрители рассаживались на скамейках, а жюри занимало первый ряд. Осеннее солнце клонилось к закату, и макушки кленов прощально вспыхивали золотым огнем. Уже вот-вот должны были зажечь прожектора над сценой. Занавеса в Зеленом Театре не полагалось, а большая часть реквизита видимо пострадала в аварии вместе с Ваней.

- Мда-а! Кажется, без артхауса все-таки не обойдется, – пробормотал я. – Ладно, будем играть роль до конца. Ребята, по местам!

Мы традиционно скрестили руки, прошептали: «На удачу!», и я сделал шаг вперед на освещенное пространство сцены. То ли от того, что нервы были взвинчены до предела, то ли от того, что я все еще чувствовал на своей ладони тепло Аниной руки, чувство, которое принято называть «актерским куражом» захлестнуло меня с головой. Я выпрямился во весь рост, раскинул в сторону руки и громко произнес:

Значит так. Мы начнем с конца! Время действия – день дуэли. Что нам нужно? Чуть-чуть свинца. Мерка пороха. Снег постелен. Все. К барьеру. Звенит звонок: «Не угодно ль Вам?... Не угодно». Дальше выстрелы, кровь, возок. Моцарт. Занавес. Все свободны. Все не то. Двадцать первый век. Наше время. Начнем отсюда. Точно так же – постелен снег, точно так же – не будет чуда. Точно так же встает страна и немеет оркестр сводный... Нет. Не встанет, себе верна. Моцарт, занавес. Все свободны.

Я слышал, словно издалека, свой собственный голос. Он звучал ясно и уверенно, легко перекрывая случайные шорохи и шепоты в зрительном зале. Да, впрочем, и шорохов-то там никаких не было! Пришедшие на спектакль люди завороженно глядели на сцену. А я продолжал монолог, с иронией, с болью и с безумной, сродни отчаянию, надеждой!

Может так? Ни времен, ни лет. (Можно Моцарта тихо-тихо?) Сцена. Кто-то. Актер, Поэт... Снег постелен. Ни бед, ни лиха. Безмятежны черты лица, а мы знаем, мы с вами знаем – мерка пороха. Чуть свинца... Моцарт! Занавес! Начинаем...

Не помню, как я вернулся обратно в кулисы. Но когда очутился там, то приятно удивился, увидев живого и здорового Лешу и Ваню с перебинтованной рукой и глубокими ссадинами на лице, уже густо замазанными гримом.

- Да как же ты играть будешь? – жалостливо воскликнул я вместо приветствия.

Наш отважный богатырь подмигнул мне и принялся разматывать бинт.

- Самозабвенно! – клятвенно заявил он. – Специально попросил друзей -медиков, чтобы в больничке меня обезболивающим по уши накачали. До конца спектакля продержусь, не дрейфь, Валентиныч!

Не очень-то обнадеживающе подействовало на меня такое заявление. Но выхода все равно не было, и я только поинтересовался:

- А какой же сказочный конь тебя сюда доставил?

- Железный! – откликнулся Олег, снимая с головы пластиковый шлем.

- Подожди, так ты что – его на мотоцикле сюда волочил?! С поврежденной рукой и, неизвестно насколько сильно, травмированной головой? Ну, артисты, вы – полные психи!

- Ага! – жизнерадостно отозвались два обормота.

А владелец железного коня ободряюще добавил:

- Ради вас, Валентин Валентиныч, я согласен даже колесом пройтись!

- Господи! – вздохнул я. - Ну, что вы за люди! Ладно – Олег. Он, предположим, еще мозгами не обзавелся, но ты-то, Иван, о чем думал? Ты и так у сына – один! А если бы вы не доехали?

Злодеи переглянулись.

- Дык у меня и прав нет, не только мозгов, – хохотнул Олег.

А Ванька ощупал свою физиономию и изрек:

- Значит, стал бы «сыном полка». Мальчишка и так с наших репетиций не вылезает…

- «Имей достаточную власть, я б к заповедникам причислил ту девственную мозга часть, куда не забредали мысли», – подвел итоговую черту Леша.

Впрочем, что и остается бедным артистам на краю бездны, как не веселиться? И спектакль пошел с новой силой. Пел озорные куплеты Никита, а Люба колдовала и привораживала бедного рыцаря Алексея, как истинная Королева Эльфов. Сражался с разбойниками Иван, причем атаманшу играла наша несравненная Кира. У меня, конечно, сердце кровью обливалось, когда я видел, что наш герой время от времени, отворачивается в кулису и болезненно морщится. Но с неизменным упорством опять выходит на свою реплику!

Не знаю, как уж играл я. Когда свет рампы падал на мое лицо, я, вообще забывал, что стою на сцене, и начинал попросту ЖИТЬ. И мелькали совсем рядом города и страны, путались и менялись местами времена. И вчерашний Черный Рыцарь становился почтенным деловым человеком, известным бизнесменом. А юная Фея – скромной школьной учительницей. Волшебник терял палочку, превращаясь в обычного пенсионера. Но Добро и Зло при этом местами не менялись! И мой герой вместе с его нежной и отважной подругой снова и снова разрывали ткань Времени и Пространства, вертели Колесо Истории, чтобы Свет и Любовь победили и в нашем мире, и в сказочной стране. Я сражался с силами тьмы, отчаивался и вставал снова, произносил монологи, полные горькой иронии. И теплая рука Ани касалась моего плеча, давая силы жить дальше, даруя веру в себя. Да, это был сказочный спектакль! Яркий, грустный, горький и прекрасный, как наша жизнь! И мне то и дело вспоминались написанные когда-то строки:

Театр! Чем он так прельщает? В нем умереть иной готов! Как милосердно Бог прощает артистов, клоунов, шутов. Зачем в святое мы играем, на душу принимая грех, Зачем мы сердце разрываем? За деньги, радость, за успех?! Не стыдно ль жизнь, судьбу чужую, нам представлять в своем лице! Я мертв, но видно, что дышу я, убит, и кланяюсь в конце. Но вымысел нас погружает туда, где прячутся мечты, Иллюзия опережает всё то, во что не веришь ты. Жизнь коротка, как пьесы читка, но если веришь, будешь жить. Театр - сладкая попытка вернуться, что то изменить. Остановить на миг мгновенье, потом увянуть, как цветок, И возродиться вдохновеньем. Играем! Разрешает Бог!

Глава 18. Мне еще решаться, и решать…

Беда пришла, как водится, внезапно. Оттуда, откуда ее никто не ждал! Уже была сыграна большая часть пьесы, и близился финальный акт. Аня вышла на сцену для прощального монолога. Чистым ясным голосом, без пафоса и излишней мольбы, она говорила зрителям о своей судьбе и нелегкой своей любви. И каждый в зале внимал ей, словно завороженный. На последнюю фразу Аня должна была повернуться направо и побежать навстречу мне, выходящему из кулисы. Я уже стоял там наготове. И тут произошло непоправимое! Видимо, синоптики, обрадовав народ вестью о последнем осеннем тепле, забыли предупредить, что этот сентябрьский день будет отмечен сильным ветром. К вечеру он усилился, временами превращаясь почти в ураган.

Наш Зеленый Театр был, по счастью, построен в небольшой низине. Высокие деревья защищали артистов и зрителей от сильных вихрей. Но зато эти вихри безнаказанно трепали и рвали провода, натянутые от прожекторов к электрическому щитку. Какая недобрая сила вмешалась в буйство стихии?! Или это снова посодействовал проклятый Владлен? Никто не ответил бы на этот вопрос. Но когда Аня повернулась на сцене, чтобы броситься мне навстречу, я онемел от ужаса и замер посреди кулисы! Потому что увидел, как один из проводов высокого напряжения, дернувшись в сотый раз под ударом ветра, вдруг оборвался и чудовищной, плюющейся смертоносными искрами змеей понесся к девушке.

Я бежал к ней навстречу, орал: «Аня, берегись!» И понимал, что все напрасно! Сейчас оголенный конец провода коснется ее, и тогда…

Я успел! Что-то с силой толкнуло меня в спину. И последнюю пару метров, отделяющую меня от девушки, я буквально пролетел. Схватил Аню за руку, рванул ее в сторону. Шипящее извивающееся «жало» электрической «змеи» пронеслось в нескольких сантиметрах от нас! Чтобы через мгновение, подгоняемое все тем же проклятым ветром, качнуться по амплитуде обратно!

И вдруг его перехватила чья-то крепкая рука. Аня испуганно закричала. Я сделал бы то же самое, но крик ужаса застыл у меня в горле. Искрящийся провод, точно шею древней гидры, с силой сжимал…Олег! Я застыл, держа девушку в объятиях и не веря своим глазам! Водопад жалящих искр чудовищным облаком окружал юношу. Но он продолжал удерживать проклятый провод, живой и почти невредимый, хотя и с искаженным от боли лицом. И в свете этого безумного электрического водопада я вдруг увидел, что одежда Олега меняет свои очертания. Падает до пола черный плащ, белым пятном вспыхивает на бархате камзола кружевной воротник… А его правая рука тянется к эфесу шпаги и коротким резким движением отрубает часть провода, словно голову ненавистного дракона!

Я, наконец-то, выпустил Аню из объятий и сделал шаг вперед, вглядываясь в серые глаза легендарного принца из Эльсинора, которого я с недавних пор считал, может, не самым лучшим, но самым верным и надежным из своих ребят. И гонял его при этом на репетициях до седьмого пота.

Юноша кивнул мне, улыбнулся, отбросил в сторону кусок провода и потер обожженную ладонь. А потом грустно усмехнулся и произнес:

Прав старик. Распалась связь времен. Прав старик Вильям, на удивленье. Я – последний Гамлет, занесен в списки подлежащих истребленью. Точно так же, как король-отец, должен умереть наследный принц. Не сейчас, конечно, ведь конец – только через несколько страниц. Еще будет длинный монолог, и пройдет Офелия в накидке. Я смеюсь? Да нет, помилуй Бог. Ну, какие могут быть улыбки?

Он на мгновение замолчал, а я подхватил и с силой продолжил:

Мне еще решаться, и решать, и судить - ведь я, увы, не зритель. А потом, в финале, умирать. Ничего. Не в первый раз. Сидите. Вам же интересно посмотреть, как старик не справится с сюжетом, и безумный Гамлет примет смерть. Как сумею. Дело ведь не в этом. Как сумею. Здесь мы все равны. Время на исходе. Потерпите. Жаль, что я себя со стороны, не увижу. Я, увы, не зритель. Ладно. Умираю. Шпаги звон ядовитой капелькой в ушах… Прав старик. Распалась связь времен. Все. Спасибо. Дальше – тишина…

- Не-ет! – раздался позади отчаянный крик Ани. - Не уходи, не бросай меня! Быть, Гамлет, быть!

Кому она кричала? Мне или юноше из древней датской легенды?

Но было уже слишком поздно! Страшная боль сдавила левую часть груди, словно меня все-таки настиг вражеский отравленный клинок. Дыхание прервалось, и перед глазами обрушился занавес черноты…

Свет постепенно возвращался. Но только теперь он был какой-то холодный и неживой, словно от ламп в больничном коридоре. Я прищурился, провел рукою по глазам. И увидел, что стою посреди той же самой белой равнины, которая привиделась мне в кошмаре.

- Твой путь все-таки закончился, поэт! – насмешливо сказал звучащий из ниоткуда мерзко скрипучий голос. – Все вы, сочинители, актеришки, художники заканчиваете одинаково. Либо - одиночество и медленное угасание над стаканом, либо – удар судьбы, разрывающий сердце! А самое забавное, что у тебя это случилось за пару минут от самого счастливого мига в жизни!

Невидимый некто зашелся булькающим смехом.

- Заткнись, кто бы ты ни был! – заорал я.

- Я-то заткнусь! Но в твоей жалкой судьбе это ничего не изменит. Впрочем, тут уже решаю не я. Просто тебе пришла пора завершить земную дорогу.

- Не пора! – резко откликнулся кто-то рядом.

Я обернулся. И увидел, что белый лист бумаги под моими ногами сам собою начинает медленно покрываться черными буквами. Буквы складываются в строки. И над этим странным громадным тетрадным листом встают силуэты героев моих стихов.

- Он не боялся и шел в бой! – говорит девушка, похожая на Жанну.

Или это все-таки Янка?

- Он сделал правильный выбор - тяжко роняет кто-то.

И я вижу тень знакомой туники с алой полосой. Крылья, белые и черные, плещут над моей головой, словно готовясь защитить от любого зла. Ангел-Хранитель?

- Его королевство – мир его стихов – открыт каждому! – тихо произносит седой мужчина в доспехах и широкополой шляпе. - Но он еще не успел написать самого главного…

- Его место не здесь! – сурово добавляет Кукольник, прижимая к груди свои дощечки.

Тишина. И через бесконечно долгий срок звучит, оброненная невидимым противником фраза:

- Тогда пусть попробует выбраться!

Я снова оглядываюсь. Белое поле, черные буквы, грустно смотрящие на меня люди. Но как мне уйти отсюда?

- По воздуху! – кричит Жанна. – Если земля предала тебя – строй лестницу в небо!

- Из чего? – хочу спросить я.

Но тут из внутреннего кармана куртки сама собой выпадает давно забытая тетрадка в двенадцать листов. Падая, она не касается земли, а застывает в воздухе. Листы вылетают из нее стаей белых птиц. И я ясно вижу, что каждый лист – это ступенька.

- Беги! – кричит мне кто-то из героев. – Ты еще можешь успеть, ты пробыл здесь совсем недолго. Беги же, поэт!

И я отчаянно мчусь вверх по бумажной лестнице! Вдруг, словно в моем недавнем кошмаре, ее нижняя ступенька вспыхивает, и вслед за ней начинают гореть и остальные. Запах гари забивает мне горло.

- Не останавливайся! – яростно приказывает Гамлет. – Вперед – и вверх!!!

Ноги мои слабеют и начинают подкашиваться.

- Подумай о тех, кто ждет тебя там! Твои друзья! Твой театр!

Я собираю силы и делаю еще несколько рывков.

- Твоя любимая! – шепчет чей-то чистый голос. – Вспомни о ней! У вас еще будет сын...

Хриплый крик вырывается из моей груди. Ступеньки рушатся под ногами, но я бегу вперед и вижу свет. Теплый, живой, лучистый! Остановившееся сердце оживает в груди и делает первый удар…

- Очнулся, Валька! Ну, надо же! Ребята, все сюда, он жив!

Ваня, который только что опухшими, израненными руками делал мне массаж грудной клетки, выпрямляется и вытирает пот со лба. Он улыбается, измученно и счастливо, но я уже не замечаю этого. Потому, что весь мир затмевают синие заплаканные глаза Ани. И ее теплые губы касаются моей щеки.

- Валя, любимый, с возвращением! Господи, я думала, что потеряла тебя навсегда.

Самым невероятным, кроме, конечно, моих потусторонних приключений оказалось то, что спектакль, оказывается, не прерывался ни на минуту! Ужас с оборвавшимся проводом зрители преспокойно восприняли, как необычный сценический трюк. Как и мой «обморок» на сцене, впрочем. А пока Ваня возвращал меня к жизни, остальные актеры, скрепя сердце продолжали играть.

- Нам казалось, что если мы не остановимся ни на миг, - шепотом призналась мне потом Янка. - То и ваша жизнь не прервется. А самое удивительное, что так, не сговариваясь, одновременно подумали все.

Не помню, чем закончился спектакль. Кажется, я даже вышел на сцену, что-то еще произнес и что-то изобразил. Но все подробности утонули в тумане. Точно также не осталось в памяти, что именно, мешая русские и английские слова, говорил нам председатель жюри, важный, как лорд, седовласый старик в смокинге. Даже объятья и поздравленья друзей я помню смутно. Мой взгляд прояснился только тогда, когда все актеры разошлись и мы с Аней, наконец-то, остались одни.

- Не надо, не говори сейчас ничего, - тихо сказала она после долгого поцелуя. – Валя, знаешь, я самая счастливая женщина на свете. Потому, что у меня есть ты. Такой сильный, такой добрый, порой смешной, порой неловкий. Но всегда – потрясающе талантливый! И, что бы ни случилось с нами в будущем, какие бы бури и недобрые ветра не пытались разлучить нас, я всегда буду держаться за воспоминание о сегодняшнем спектакле, как за спасительную золотую нить! Но давай не будем говорить о грустном. Сейчас ты здесь, рядом со мной. И пусть это мгновение длится вечно.

- Родная, - прошептал я, снова целуя ее. – Иногда нежность встречается с силой и решительностью, и тогда они идут рука об руку. Не могу назвать себя чересчур решительным. А уж силачом – и подавно. Но, когда я оказался в … словом, в одном очень плохом месте, то выбраться из него мне помогла лишь память о тебе. Когда ты рядом со мной, Аня, ты даешь мне силы жить!

Мы вернулись в наш особняк, я растопил камин и пододвинул к огню кресло. Мы устроились в нем вдвоем, пили бесконечный чай, и снова говорили о силе и слабости, любви и нежности.

- Личная сила - это такая штука, которая позволяет достроить себя до чего угодно, – улыбнулась Аня. - И заниматься, чем угодно, даже играть в мяч за день до конца Света, потому что чем это занятие, собственно, не годится для конца Света. И тогда есть вероятность, что придет этот самый Свет и спросит: «Играешь, да? А какой счет?» И, заигравшись, забудет про намечавшийся апокалипсис. - Совсем, как мы, - улыбнулся я. - Аня, мне кажется, что это про тебя было сказано древним поэтом: «Прекрасны те уста, которые часто произносят добрые слова.Прекрасны те глаза, которые стараются видеть в людях одно только хорошее». Но, может быть, ты придумала меня так же, как я придумываю своих героев?

- Но ведь и придуманные герои могут помочь – не хуже настоящих! – лукаво заметила девушка. – Тебе ли этого не знать? - Они сделали главное, - вздохнул я. – Возвратили мне веру в свои силы и вернули тебя.

И мы снова не размыкали объятий до утра, и встретили вместе рассвет. Перламутровая дымка подернула чистое синее небо, точно сказочные кораблики поплыли розовые облака. А между чертой горизонта и облачной далью, отчетливо легла нежно-зеленая, как первая зелень полоса. Словно на дворе стоял не сентябрь, а цветущий июнь. И глядя на эти переливы красок, и чувствуя теплое дыхание уснувшей рядом любимой женщины, я вдруг, как никогда, осознал, что живу, и счастлив этим…

ЭПИЛОГ. И кажется – лучше не надо…

За окном вновь полыхает красками багрянца закат. Сколько их еще будет в моей жизни? Сумрачно-лиловых и ослепительно алых.Догорающих в золотой гари и рассыпающихся грудой рубиновых углей… Я не знаю этого, но каждую минуту, с каждым биением пульса чувствую, что я жив, и жизнь эта хоть и коротка, но мучительно прекрасна. И каждый миг ее наполнен бесконечной любовью. Мы с Аней счастливы и живем теперь все в том же «доме с привидениями». На полученные от «Шекспирии» деньги мы выкупили у города особняк, потом отремонтировали его и вернули обратно детскую библиотеку. Аня ушла из своего банка и теперь ведет в ней театральный кружок. А я служу в нашем Народном Театре режиссером. Никакие беды и злые бездарности не осмеливаются больше переступать его порог. Кстати, после всех событий Владлен внезапно исчез из города вместе с «медузой Горгоной» и господином Сыромятниковым. Так, словно этих недобрых людей смыло однажды осенним дождем. А вместо них в Городском Отделе Культуры появились адекватные люди, и наш репертуар их вполне устраивает. Вскоре мы планируем поставить новый спектакль по пьесе Янки. Девушка, наконец-то, отпраздновала свое совершеннолетие, уехала в Москву и поступила в Литературный институт. Но все каникулы она проводит в Невеле, порой, не вылезая из нашего закулисья. Да и в старинном особняке у нее имеется своя «кладовочка». И, разумеется, юная драматургиня очень хочет попасть на новую премьеру. Наши друзья, бродячие «философы», заделались путешественниками и коротают время в разъездах между фермой гостеприимного Стаса и прежним домом. Для них у нас с Аней тоже всегда открыты двери и приготовлена комната на втором этаже над библиотекой. Между прочим, добрые дядюшки ждут,не дождутся, когда приобретут «статус» дедушек. Ведь наш с Аней сын должен появиться на свет уже совсем скоро. Я слышу голос зовущей меня любимой женщины и отхожу от окна. Закат совсем погас, оставив ровный фон темнеющих с каждой секундой серых туч. Но если тебе кажется, что и жизнь твоя померкла, как последний луч солнца, помни, что серый лист – всегда можно раскрасить! Красками чувств, музыки и слов нарисовать на нем солнце, цветы, любовь, красоту, нежность… И мрак отступит, а в сердце вновь вспыхнет надежда. Ты спросишь: долго ли продержатся эти краски? Целую вечность и еще одно мгновение – краткую человеческую жизнь. Собственно, не о том ли все мои стихи и спектакли? Я иду на голос Ани, оставив на подоконнике раскрытую тетрадку:

Зеленое время восхода и синее время заката. А между – какие-то годы, и даже, какие-то даты. А день еще ярок и ветрен, а осень пылает, как порох! И некогда думать о смерти, которая будет нескоро. И некогда думать о трубах, которые зло пророкочут, нелепо, не вовремя, грубо, такой же нелепою ночью! А дальше – дорога, дорога, до самого края рассвета. Туда – где таких уже много, туда – где, наверное, лето. Где жизнь не разбита на годы, где действуют только две даты – зеленое время восхода и синее время заката... А день еще ярок и ветрен, а осень пылает, как порох! И я уже знаю, что смертен, вот только не знаю, как скоро…