Золотая пыльца - 4

Глава 1

Лёд ещё гудел после хоккейной смены, когда сухой свисток тренера разорвал воздух:

— Освобождаем площадку!

Фима, сняв шлем и вытирая потное лицо, подкатил к бортику, где его уже ждал восторженно дышащий Симка. Корги лизнул хозяйскую руку, Фима, улыбнувшись ему и потрепав по холке, посмотрел на трибуну, где были друзья, его взгляд упал на Юлю. Она встала со скамейки и, скинув пальто, осталась в облегающем трико и короткой юбочке.

Девочка лукаво подмигнула, и, поправив пучок на затылке, ловко перешагнула через борт. Её коньки, на белоснежных ботинках мягко коснулись льда. Вскоре из динамиков магнитофона, включенного женщиной тренером, не очень громко зазвучала музыка.

Фима, стоя у борта, гладя Симку, с интересом оглянулся на Юлю. Теперь настала его очередь быть просто зрителем. Сначала девочка по всем правилам разминалась, что само по себе тоже выглядело неплохо. Потом сосредоточилась, сделала глубокий вдох и покатилась вперёд — легко, почти невесомо, будто была не на льду, а на глади озера. Скрестив руки на груди, она вошла в «кораблик», но не простой — с поворотом корпуса, отчего юбочка взметнулась, как флажок.

Пока Юля каталась, остальные трое успевали, глядя на неё, болтать. Точнее обмениваться новостями, естественно, первым делом о школе и учителях. Ещё о предстоящих соревнованиях и вообще спорте. В 1977-м страна жила подготовкой к Олимпиаде-80. Хоккейные баталии на первенство мира, суперсерии с канадцами, недавние матчи ЦСКА — всё это было главным мужским разговором. Антон взахлёб рассказывал про всё это, а Наташа вспоминала, как её брат пытался записаться в хоккейную секцию, но не прошёл по здоровью.

Говорили о музыке и пластинках. Тогда в ходу были магнитофоны «Маяк» и «Соната», катушечные и кассетные. Кто-то раздобыл новый альбом «Арабесок» и Boney M — это был фурор. Обсуждали, где можно достать западные записи, кто из знакомых привёз из-за границы джинсы или пластинку The Beatles. Юля в это время нарезала фигуры под музыку Чайковского.

Друзья же болтали о кино и книгах. Про новую фантастику братьев Стругацких. Мальчишки читали про шпионов и приключения. Мода и дефицит — это была вечная тема: где достать хорошие джинсы, кроссовки «Адидас» или модный свитер. Кто-то из одноклассников приехал из Прибалтики и привёз красивые бусы или брелоки. Обсуждали, какие в ЦУМе или ГУМе очереди, и стоит ли туда ехать…

Тем временем на льду Юля совершила заход на тройной тулуп, прыжок получился чистым, с мягким приземлением — она даже не дрогнула, руки плавно развели в стороны. Затем последовала «бабочка» — вращение, в котором она меняла позиции: то поджимала ногу, то вытягивала её в шпагат, и всё это на одном коньке. Ледяная пыль, как бриллиантовая взвесь, кружилась вокруг неё.

Симка навострил уши. Юля, исполняя сложную дорожку шагов — «перебежку» с выпадами, вдруг улыбнулась прямо в сторону корги. И, проезжая мимо, слегка покачиваясь, показала ему «козу» пальцами — игривый жест. Пёс тявкнул в ответ, вильнул хвостом любимице Фимы.

Финальный аккорд — Юля разогналась, взлетела в двойной аксель, а затем в падении — не на лёд, а в глубокий прогиб, так что её голова и конёк почти встретились над спиной — это было «ласточкой» с захватом. Закончила она в центре круга, замерев с распростёртыми руками, под музыку, затихающую последними аккордами.

Девочка, раскрасневшаяся и улыбающаяся, подъехала к друзьям.

— Ну что, — спросила она, запыхавшись, — я хоть не хуже хоккеистов?

— Ты — лучше! — заверил её Фима. – Ты здесь главная звезда. Симка, подтверди!

Корги радостно гавкнул, и все заулыбались. В ледовом дворце воцарилось то самое чувство школьного братства, которое и делало атмосферу по-настоящему тёплой. Месяц разлуки для восьмиклассников — это целая вечность, особенно когда на дворе осень, уроки уже давно началась, а летние впечатления пока свежи.

Ни Фима не успел переодеться, ни Юля. Они всё говорили и говорили в том числе о планах на будущее. Фима, конечно, подумывал о хоккейной карьере. Не понятно возьмут ли его в юниорский состав ЦСКА? Юля тоже размышляла о большом фигурном катании. Антон хотел быть лётчиком или инженером. Наташа пока не решила, но интересовалась журналистикой.

Хотя уже осень, но месяц назад они виделись последний раз в самом начале учебного года, но не успели поделится кто-то в каком был в пионерском лагере, кто-то ездил к бабушке в деревню, кто-то гонял на велосипеде по Подмосковью.

И, конечно, о личных отношениях - кто с кем гулял, кто кому нравится, кто написал записку. В этой компании уже проскальзывала симпатия между Фимой и Юлей — за месяц она поняла, что они не просто как друзья. Но об этом вслух не говорилось, только намёками, смеясь, подкалывая друг друга.

За всем этим стоял дух времени: советский быт с его дефицитом, но и открытостью, дворовой и школьной дружбой, верой в светлое будущее, любовью к спорту и культуре. Их разговоры были и наивными, и серьёзными одновременно — такими, какими они и были у московских подростков в конце семидесятых.

Но пока они так болтали, забыв обо всём на свете, на лёд выкатились большие. В принципе обычные, но те, кто занял своей энергетикой всё пространство ледового поля. Это были прославленные хоккеисты легендарного ЦСКА, а среди них Борис Михайлов с решительным волевым лицом, как полководец, выходящий на битву, Владимир Петров — мощный, основательный, как гранитная глыба, в которой таится чудовищная сила и Валерий Харламов — это само воплощение движения, сам выверенный вихрь, готовый сорваться в любой миг. У него были удивительные глаза, в которых светилась и русская смекалка и нездешняя южная удаль.

Фима и его друзья, замолчав смотрели на них, и для Юли с Наташей, и для Антона это были кумиры. Но для четвёртого в их компании, который знал, как закончится эта сказка, всё было немного иначе. Он ведь знал, как вскоре оборвётся жизнь Харламова в роковой аварии на Ленинградском шоссе. Поэтому для него каждый их жест, каждая улыбка были пронзительны до боли. И он видел не просто мощных игроков — он видел эпоху, закованную в спортивные доспехи.

Надо льдом снова их грохотали клюшки, шайбы проносились туда-сюда, врезаясь в борта с пронзительным свистом ветра.

Фима видел, как Харламова набрал скорость. В этом было всё его ощущение времени – и невозможность удержать, и желание попытаться. Валерий, сосредоточенно нахмурившись, сделал ложный замах, переложил шайбу, и фигура его словно бы стала невесомой. Он пронёсся мимо партнёра, который как метеор, оставляя за собой алмазную пыль льда.

И в этот миг Фима подумал: «Я здесь в 1977. И Высоцкий спел мне свою песню, и Харламов на льду. И это не исторический фильм, а моя жизнь».

С трибуны, между тем, донесся звонкий, чуть испуганный голос Юли, которая с детства боялась шумных хоккеистов:

— Фима! Ты чего заснул? Уходи оттуда!

Он оглянулся на неё, на Наташу, которая показывала ему кулак, на Антона, который во все глаза таращился на взрослых хоккеистов. Он улыбнулся школьникам той улыбкой, которую дедушка дарит своим самым дорогим, самым несбыточным воспоминаниям. А потом, вдохнув морозный, свежий, до краев полный надеждой воздух 1977 года, рванул догонять Харламова, чтобы продлить этот маленький, но бесконечно счастливый миг.

Лёд под коньками Фимы будто бы ожил. Он ещё никогда не чувствовал такой лёгкости — словно не он бежал, а сам лёд нёс его вперёд, подчиняясь каждому движению. Харламов, услышав за спиной нарастающий свист лезвий, чуть повернул голову и, заметив, кто его догоняет, удивлённо вскинул бровь. Но в следующее мгновение на его губах заиграла та самая озорная улыбка, которую Фима знал по бесчисленным фотографиям в «Советском спорте».

— А ну, покажи, на что способен молодняк! — прохрипел Харламов, чуть сбавляя скорость и подставляя шайбу под удар.

Фима не раздумывал, догнал кумира, размахнулся клюшкой и шайба, словно ручная, нырнула под его крюк. В тот миг всё вокруг перестало существовать — ни трибун, ни друзей, ни Симки, который лаем разрывал тишину. Остались только лёд, шайба и два защитника из главной команды, которые уже шли на перехват.

Один из них — могучий, с огромными плечами, явно из обороны — попытался с растерянной улыбкой поймать Фиму корпусом, но парень, не сбавляя хода, сделал резкий нырок влево, уйдя от столкновения буквально на миллиметр. Защитник пролетел мимо, а Фима уже входил в зону атаки, набирая скорость, как ядерная торпеда.

Слева набегал другой — не атаковал, а скорее оценивал, прищурившись, словно старый волк, наблюдающий за молодым. Фима понял: обыграть в лоб не получится — слишком могучий, слишком опытный. Тогда он сделал паузу, на миг остановился, заставив игрока дёрнуться вперёд, и в этот миг резко переложил шайбу на неудобную руку, уходя в обратную сторону. Тот не ожидал такой дерзости — только фыркнул и махнул рукой, было поздно.

Фима вышел на ударную позицию. Вратарь — высокий, невозмутимый Третьяк, который до этого спокойно наблюдал за происходящим, — чуть сместился к ближнему углу. Фима занёс клюшку, но вместо щелчка сделал обманное движение и, дождавшись, когда Третьяк чуть присядет, мягко, как пощёчина, перебросил шайбу в дальний верхний угол. Вратарь лишь проводил её взглядом — шайба влетела в сетку, заставив её дрогнуть.

На мгновение воцарилась абсолютная тишина. Даже тренер, стоявший за бортом, замер с блокнотом в руке. А затем трое друзей на трибуне орали так, что стёкла вибрировали. Юля подпрыгивала, прижимая ладони к щекам, Наташа махала шарфом, Антон что-то кричал нечленораздельное, а Симка, забыв про свои корги-этикет, заливисто лаял и бил хвостом по скамейке.

Харламов первым подъехал к Фиме, хлопнул его по плечу, приобнял за шею и сказал так, чтобы слышали все:

— Парень, да у тебя руки из нужного места растут! Где ты научился так бросать?

Фима, красный от счастья, смущения и резкого рывка, только пожал плечами:

— Да во дворе, Валер. Ну и телевизор тоже смотрел, как ты это делаешь.

Харламов рассмеялся, хлопнул его второй раз и махнул рукой Петрову:

— Володя, глянь, какой у нас талант растёт! Может, к нам его возьмёт Виктор Васильевич?

Петров подъехал, оценивающе оглядел Фиму и подтверди:

— Бросать умеешь. Но вот так, наскоком, на тренировке — это одно. А сумеешь ли в настоящей игре, когда на тебя два крупных игрока летят? — он хитро прищурился, но в его глазах уже не было строгости, только отеческая теплота. — Ладно, давай, покажи, как ты в защите работаешь.

Фима оставшийся в спортивной форме, попал туда, где обычно играют молодые. Но он не был статистом. Он врубался в борьбу, как в последний бой: отбирал шайбы, делал передачи, разгонял атаки. Когда Михайлов — капитан, суровый и сосредоточенный — дал ему пас в касание, Фима не дрогнул, принял её, как принимают драгоценность, и мгновенно отдал обратно, открыв Михайлову коридор для броска. Михайлов забил, а затем, проезжая мимо, коротко бросил:

— Молодец, чувствуешь игру.

Фима едва сдерживал слёзы восторга, которые не стыдно было показать. Но он крепился, не хотел ударить в грязь лицом. Он действовал так, будто всегда играл в этом составе, будто его коньки знали каждый сантиметр этого льда с рождения.

Особенный момент случился, когда он в очередной раз встретился с Харламовым лицом к лицу — теперь уже можно сказать в игровом эпизоде, когда Фима защищался, а Харламов входил в его зону. Они обменялись быстрыми финтами, и юноша, на одно мгновение предугадав движение кумира, сумел выбить шайбу в аут. Харламов, вместо того чтобы рассердиться, широко улыбнулся:

— Учишься, Фимка! Молодец. Так держать!

— Эй пацан, как тебя там, - вдруг крикнул строгий тренер Тихонов. – Давай сюда, на смену.

Фима подкатил к нему:

— Извините Виктор Васильевич, ко мне друзья пришли, отвлекли, заболтались, - стал он оправдываться.

— За такое вообще-то наказывают, я ещё поговорю с твоим тренером, - строго произнёс тренер, - но вижу ты парень способный и ДЮСШ тебе, наверное, уже… маловат.

Фима, сняв шлем, стоял перед ним, тяжело дыша, снова весь мокрый от пота, но счастливый. Вместе с ним к тренеру подкатили Михайлов, Петров и Харламов.

— Парень талантливый, — констатировал Михайлов, — это и в тот раз было заметно, когда он без коньков по шайбе бил. Если будет пахать, через год-два заиграет по-взрослому.

— Они сейчас на уровне, — уточнил Петров. — Главное, чтобы самого не зашибли.

— О том и речь, - веско произнёс тренер, - а потом кто будет отвечать?

Харламов, лукаво подмигнув, положил руку на плечо Фиме и сказал негромко, так, чтобы слышали только они двое:

— Знаешь, когда я был таким, как ты, я тоже боялся, что меня не заметят. Но ты, я вижу, умеешь протыриться.

— И ты Валера умеешь кое-что, о чём сам не знаешь, - так же шёпотом ответил Фима с доверительной улыбкой. - Я что хочу сказать, я же из дворового хоккея, просто консервную банку недавно палкой гонял. Пришёл сюда проводить одноклассницу и вас повстречал. А не пришёл бы, то ничего бы и не было! А нас таких сотни тысяч. Может, миллион по всей стране? Мы смотрим на вас, ждём ваших матчей, клеим вырезки из газет, мы просыпаемся в воскресенье, чтобы бежать с утра на залитую площадку.

Он перевёл дыхание, и голос его стал твёрже:

— Я знаю, что тебе, Валера, сейчас, наверное, тяжело. В газетах пишут разное, травмы, то, сё. Но ты, пожалуйста... не обращай на это внимания. Плюнь. Потому что для нас ты и Борис с Владимиром — не просто нападающие. Вы — легенда. И если станет грустно, вспомни, что в каждой подворотне стоит пацан с клюшкой, который повторяет твой коронный финт. И ждёт, что вы выйдете и сделаете так, чтобы мы вами гордились. Ради нас, всех этих ребят, которые любят тебя таким, держись.

Фима замолчал, внезапно осознав, что может наговорил лишнего. Харламов смотрел на него несколько долгих секунд. На его лице мелькнуло удивление, потом лёгкая, тёплая улыбка. Он положил руку на плечо Фимы и слегка сжал:

— Ну, парень... — негромко сказал он. — Ты в кои-то веки сказал мне именно то, что я, наверное, должен был услышать. Так что спасибо.

Фима проглотил комок в горле и только кивнул. Он не мог говорить — голос бы предал.

— Это о чём вы там шепчетесь как шерочка с машерочкой, - строго спросил Тихонов, впрочем, с усмешкой в голосе.

— Виктор Висилич, пацан-то умный растёт, - пояснил Харламов. – Вы лучше у него самого спросите.

— Рассказывай, что замышляете с Валерием? – с преувеличенной строгостью спросил тот.

— Да ничего плохого кроме хорошего, - ответил Фима. - Я ведь случайно узнал про себя то, что шайбу могу гонять. То есть я гонял её конечно во дворе, в виде консервной банки, в баскет играл. Но тут - оказался случайно.

Надо искать по стране таких как я. Наверняка способных мальчишек если не миллионы, то… много. Вот я и предлагаю Валерию Борисычу искать таких по стране. Ведь если просто какой-то дядя придет и скажет: мальчик пойдем сыграем в хоккей – это одно, а если Михайлов, Петров или Харламов — это совершенно другое.

— Дельная мысль. Только ты, парень, одну простую вещь упускаешь, — Тихонов сделал паузу. — Найти талантливого пацана — это половина дела. Даже четверть. А вот сделать из него бойца, который не сломается, которого не сломают — вот это и есть главная наша работа.

Тренер смотрел на юношу уже без прежней строгости, скорее, как на равного собеседника.

— Что ты предлагаешь? Чтобы мы, как цирковые артисты, разъезжали по дворам и показывали фокусы с шайбой? — спросил Борис Михайлов. — В стране, знаешь ли, плановая экономика. Графики сборов, выездов, чемпионатов. У нас каждая минута расписана.

- Но... — Тихонов поднял указательный палец вверх, и все замерли, — есть одна вещь, которая важнее графиков. Такая страна, как наша, не может строиться только на приказах сверху. Она держится на инициативе снизу. И знаешь, кто должен искать этих пацанов? Не я, не Харламов и даже не Михайлов с Петровым. А такие, как ты.

Тренер перевел дух и повернулся к Харламову, Петрову и Михайлову:

— А сейчас, мужики, хватит ботать. Давайте работать!

Те, похлопав Фиму по плечу, покатили на площадку, а Тихонов снова повернулся к Фиме:

— Слушай, «консервная-банка». Через неделю у нас во Дворце спорта будет открытая тренировка для юниоров. Приходи, — Тихонов вдруг усмехнулся, и в этой усмешке впервые за вечер блеснуло что-то почти теплое, - А если таких, как ты, по стране — не миллионы, а хотя бы пара тысяч, значит, мы не зря работаем и у советского хоккея есть будущее.

После этого тренер принялся снова отдавать команды. В это время к Фиме снова подъехал Харламов, склонившийся над бортом:

— А что касается твоей идеи… Может, и правда? - он сделал паузу и добавил, уже строже, возвращаясь к своей обычной манере, но голос его при этом дрогнул, - у тебя голова правильная. И ради таких, как ты, я ещё сыграю.

Фима поднял руку со сжатым кулаком и произнёс:

- No pasarán! – а потом припомнил все известные ему испанские выражения, которые он слышал на матчах на корриде и вообще, бывая в Испании, - ¡Ánimo! ¡Vamos, vamos! Hasta la victoria siempre! La vida sigue… («Смелее!», «Давай-давай!» «До победы всегда!», «Жизнь продолжается»)

И Харламов, легко махнув рукой, ответил:

- ¡Buena suerte! – и, так пожелав ему «Удачи», смеясь укатил к центру площадки, где его уже ждал партнёр по звену. Фима остался сидеть, глядя ему вслед, а где-то за спиной уже слышалось взволнованное повизгивание Симки.

Когда он наконец выбрался в вестибюль, переодевшись, его уже ждала вся компания. Юля бросилась к нему, забыв про всякую стеснительность, обняла, прижимаясь и прошептала:

— Ты был невероятен.

Наташа хлопала его по спине, приговаривая:

- Ну ты даёшь! Ты их всех раскатал!

Антон, сдерживая восхищение, просто сжал его руку и сказал:

— Теперь я знаю, за кого буду болеть на Олимпиаде.

А Симка, которому наконец разрешили подойти к хозяину, запрыгал вокруг, пытаясь лизнуть его в нос, и Фима присел, обнимая своего верного друга.

Они вышли на улицу. Осенний ветер, смешанный с первым снегом, хлестал по лицам, но никто не хотел расходиться. Они стояли у входа в Ледовый дворец, глядя на заснеженные фонари, и молчали. Каждый думал о своём: Юля — о том, что этот мальчишка однажды станет легендой; Антон — о том, что спорт — это и есть настоящая жизнь, Наташа думала тоже что-то своё, красивое, как это полагается блондинкам.

Фима же смотрел в небо, и чувствовал, что этот день — 1977 год, Москва, ледовый дворец, Харламов, друзья, Симка — навсегда останется с ним. И он знал, что, что бы ни случилось в будущем, этот миг он будет носить в сердце, как самую драгоценную шайбу, забитую в самый важный матч его жизни.

— Ты ему что-то такое сказал! — выдохнула Юля. — Ты видел, как он улыбнулся?

Симка ткнулся носом в колено, и Фима погладил его, чувствуя, как Москва 1977-го стала для него чуточку ближе, чуточку теплее — потому что спорт и в самом деле объединил.

Глава 2

Они постояли у входа в Ледовый дворец, вокруг кружились первые робкие снежинки, превращая Москву 1977 года в акварельную открытку. Фима посматривал на друзей и чувствовал радостную полноту момента — будто время на миг остановилось, чтобы дать ему насладиться этим моментом:

— Ну что, — сказал он, пряча руки в карманы куртки, — если мы сейчас замёрзнем, то завтра в школе вы будете выглядеть… как сосульки.

— Сосулек мы что ли не видели, они растут всю зиму, — парировала Юля, поправляя пучок, который уже начал растрёпываться. — Сам ты сосулька.

Все засмеялись, причём Наташа с Юлей как-то по-особенному переглянулись. Симка, услышав их смех, задрал морду и гавкнул, одобряя происходящее.

— Ладно, — предложила Наташа, — пошлите ко мне? Родители пока на работе, холодильник полный, и можно послушать новый альбом «Арабесок».

Антон тут же оживился:

— А там есть этот «Хеллоу Мистер Манки»? – поинтересовался он.

— Есть, — улыбнулась Наташа. — И ещё кое-что.

Юля вопросительно посмотрела на Фиму:

— Ты как?

Он пожал плечами, ему на самом деле хотелось побыть, остаться с ними, живыми, настоящими, пока ещё не подозревающими, что их ждёт впереди:

— Если Симка не против, то пошли, - ответил он со вздохом. – Хотя вообще-то у меня есть кое-какие дела, в Институт экономики надо ехать.

Но корги в ответ вильнул хвостом и все вопросы были сняты. Они погрузились в авто, покатили к Наташе и вскоре оказались перед её довольно уже старым домом, так как никаких пробок в Москве 1977 го года не было, и. Девочка первой выскочила из машины, когда остановились у подъезда, и предложила, звякнув ключами:

— Давайте быстрее, а то соседка снизу нас заметит!

Все, улыбающейся гурьбой ввалились в подъезд, где Симка, перебирая короткими лапами, старательно полез наверх, а Юля, оказавшись рядом, коснулась фиминого плеча и не спешила отстранится.

На третьем этаже Наташа отворила тяжёлую, обитую дерматином дверь, и они шагнули в прихожую, где сразу ударил запах старого дерева и чуть сладковатой пыли, которую не выбить даже из самых чистых ковров. Все принялись стаскивать куртки и ботинки, а Симка, которому этого делать не полагалось, уже вихрем носился по квартире, обнюхивая углы, и наткнулся на огромного плюшевого мишку, лежащего в углу, и с радостным лаем отскочил назад.

Они прошли в гостиную, заставленную полированными стенками с хрусталём и книгами в корешках, среди которых Фима заметил дефицитные томики «Тысячи и одной ночи», те самые, что он просматривал в своей, другой жизни, и на миг ему показалось, что время снова сдвинулось, но он тут же взял себя в руки.

Антон уже снимал с полки альбом «Арабесок», а Юля босиком прошла по ковру и села на диван, похлопав рукой рядом с собой, приглашая Фиму. Он присел, чувствуя, как его колено касается её, и Симка тут же устроился рядом, положил голову на колени хозяину и вздохнул так глубоко, будто понимал всю важность этого вечера.

— Сначала чай, — спросила Наташа, — потом танцы или наоборот?

Чай кроме Фимы пить никто не захотел и из динамиков полилась лёгкая, простая танцевальная мелодия. Симка, вдруг навострил уши, а потом соскочил с дивана и начал делать смешные круги вокруг ног Наташи, пытаясь угадать ритм.

— Гляньте, он танцует! — воскликнула Юля и, не удержавшись, схватила Фиму за руку. — Пошли!

Тот не сопротивлялся, и она увлекла его в центр комнаты. Антон и Наташа переглянулись и тоже принялись пританцовывать что-то, наподобие диско, под мелодию «Арабесок» — две пары и корги, который счастливо вилял хвостом между ними.

Фима вдруг понял, что отвык от простых вещей, от юношеского смеха, от робких прикосновений, а ведь что может быть прекраснее для человека. Хотя в то же время, он чувствовал, что это обращение из динамиков Hello, hello, Mister Monkey! в данный момент относится напрямую к нему. Ну не к Антоше же.

Может быть, он зря с ними пошёл? Ведь было столько важных планов. В голове вдруг, из-за присутствия рядом Юли, пронеслось укоряющее обращение к самому себе: «Ты же помнишь тот миг, когда туман разорвался, и ты увидел Это, лежащее посреди нетронутого бора — огромный, идеально гладкий эллипсоид, угольно-чёрный, матовый, будто вобравший в себя весь свет. Он не отражал ни солнца, ни неба, только поглощал. По форме как гигантская тыква или невероятных размеров мяч для регби, застывший в падении. Он возвышался среди леса словно брошенный невидимой рукой.

С высоты, откуда ты смотрел, эта аномалия являлась во всей своей пугающей противоестественности. Ты видел, как ветер огибает её гладкие бока, и внутри всё сжалось. «Что это?» — пронеслось у тебя в голове. Твой мозг, привыкший просчитывать всё за мгновение, лихорадочно перебирал данные: динозавры вымерли, человека разумного ещё нет, цивилизаций не существует. А это — есть. Непонимание оказалось тяжелее любой угрозы. Ты невольно отпустил всё, что держал в руках, потому что загадка проглотила твой гнев, твои планы, твою злость»...

— Фим, — позвала Юля, уловив его задумчивость, тормоша за руку, — мы же договаривались после уроков с Симкой гулять. Не забыл?

Фима удивлённо поднял бровь, но быстро понял эту робкую игру:

— Нет, конечно. Прости, — ответил он этой не по годам, или наоборот, как раз «по годам» развитой восьмикласснице, — просто разные дела, навалились.

— Извини, — пробормотала она чуточку смущённо. — Это было глупо.

— Нет, — мягко ответил Фима. — Наоборот это очень мило с твоей стороны.

И она вдруг поняла, что он сказал это без всякой иронии. По-настоящему.

Фима, слушая, песню снова едва заметно напрягся, когда зазвучали слова: «Once he was so famous, (когда-то он был очень знаменит) that little old clown (этот маленький старый клоун), еverybody used to know his name (и раньше каждый знал его имя). Now he's a nameless but happy old guy (теперь он безымянный, но счастливый старичок). The children laugh if only he goes by (дети смеются, когда он проходит мимо)» - вот только в этот раз дети приняли его за своего и он улыбнулся, радуясь этому.

— Про что песенка, про любовь? — спросил Антон, — Наташ, а Наташ. Ты же у нас поэтесса.

Все повернулись к той. Она смутилась, но потом пожав плечами сказала:

— Все песни про любовь!

— Кроме этой, - возразил Фима. – Эта про старого клоуна и смеющихся над ним детишек.

Фима смотрел на Юлю, и у него ёкнуло сердце. Он, взрослый мужчина в теле подростка, вдруг почувствовал то, что давно забыл — первую влюблённость. Только теперь она была не его, а её и он не знал, что с этим поделать.

— Грустно, — тихо сказала она и опустила глаза. Так, танцуя Юля и Фима продефилировали в другую комнату и остались вдвоём — чисто случайно.

— Знаешь, — начала она, глядя ему в глаза, — я тебя немного боюсь.

Он прекрасно понимал это, потому что однажды уносился вместе с нею в плиоцен, но только вздохнул:

— А может всё-таки это ты себя боишься?

— Себя? Имеешь в виду свою глупость? – переспросила она. - Нет, ты не такой, как мы. Ты знаешь больше, чем говоришь. И иногда у тебя такой взгляд… как будто ты прощаешься.

Она остановилась и посмотрела ему прямо в глаза:

— Ты уйдёшь… уедешь когда-нибудь?

Фима замер. Он начал подозревать, что девочка больше не помнит посещение древнего Эдем, которое он устроил для неё? Скорее всего это превратилось для неё во что-то похожее на сон. Травмирующее обстоятельство было вытеснено полудетской психикой куда-то в глубины памяти пока они не виделись.

— Я никуда не собираюсь, — ответил он, и это не было чистой и явной ложью, потому что он же жил можно сказать своей жизнью, в своём времени, хотя и повторно. — Я здесь, с вами.

Она кивнула, не вполне поверив, но улыбнулась:

— Тогда обещай, что хотя бы сегодня ты никуда не исчезнешь, попросила она.

— Разве что вместе с тобой и Симкой, - пообещал он.

—Я тоже хочу быть кем-то, — сказала она, —а не просто твоим… другом.

— В жизни нет ничего важнее, чем быть собой, - напомнил он. - Ты хорошая девочка и не просто друг, а подруга, на которую можно положиться.

— Ты всегда знаешь, что сказать, — пробормотала она, готовая, чтобы прямо сейчас на неё положились и прижалась к нему всем телом.

— Не всегда, — улыбнулся Фима, приобняв её. — Но я стараюсь.

Самым сложным было для него наблюдать, как Юля ведёт себя рядом с ним. Он не был железным, молодой организм чутко реагировал на всё происходящее. Она становилась смелее, увереннее в его присутствии, её глаза загорались. И он знал, что не может дать ей того, что она хочет — не потому, что против, а потому, что уже прожил однажды эту жизнь. Хотелось идти дальше.

— Юль, — сказал он тихо, — я не могу тебе обещать всего. Но мы могли бы быть одной командой.

Она кивнула, смаргивая слёзы:

— Значит, ты исчезнешь однажды.

— Всё когда-то исчезает, — максимально честно ответил он. — Но пока я здесь, и хочу, чтобы ты знала: ты мне очень дорога - по-настоящему.

Ну не говорить же девочке: «Давай останемся просто друзьями!» - так можно ей и психологиче6скую травму нанести. Но их связь оказалось глубже и крепче, чем представлялось. Он мудрый, она влюблённая и чуткая. Он учил её смотреть на мир шире, она напоминала ему про чувства. Их отношения оставались почти целомудренными, если не считать того момента, когда она решительно сняла кофточку.

Он не переступал границу, потому что уважал её короткий и свой долгий опыт. Она чувствовала эту странную дистанцию, но принимала её, не только потому что любила, а просто потому, что пока не знала ничего другого.

Антон и Наташа, которых они рассматривали через открытую дверь — были просто мальчик и девочка, но нельзя сказать, что их отношения развивались с большей лёгкостью, чем отношения мальчика с сознанием взрослого человека и другой девочки. Антон, разобравшись в своих чувствах, мог бы понять, насколько Наташа ему небезразлична. Та, в свою очередь, ценила его. Вот только не понятно как? Как друга Фимы? Их отношения были бы более школьными: до первых робких поцелуев дело, кажется, не дошло. В общем, у всех свои трудности.

А Юля, глядя на Фиму, понимала, что этот мальчик — самый взрослый человек из всех, кого она знает. И может быть, именно поэтому она влюбилась в него. Не за красоту, хотя и за красоту тоже, не за хоккей с баскетболом, а за ту глубину, которую он носил в себе.

— Фима, ты веришь в чудеса?

Он помолчал, усмехнувшись в душе:

— Кому же в них верить, как не мне? Верю, конечно. И среди них, Юль, ты самое настоящее чудо. И я этому маленькому чуду очень рад.

Она улыбнулась ему той улыбкой, которую он хотел бы запомнить навсегда — светлой, открытой, полной надежды:

— Ну тогда поцелуй меня по-взрослому, - предложила она.

— По-взрослому это как? – спросил он, краем глаза поглядывая в дверь в соседнюю комнату, но она показала как, словно притянутая магнитом, Юля прильнула влажными губами к его губам и ни за что не хотела оторваться. А Фима, у которого сразу молодой организм перешёл в стадию готовности, сделал то, чего обещал не делать – сбежал в вечность…

После привычных пертурбаций, светошумовых видений и сложных телесных и психологических ощущения, он оказался за пять миллионов лет до нашей эры.

Ему уже давно хотелось метнуться туда, коснуться той тёмной поверхности, разорвать пелену тайны. Сердце заколотилось в горле, то ли от недавного поцелуя Юли, то ли от чего-то ещё. Но любопытство затмило всё. Он не сделал этого раньше не потому, что кто-то мешал, а потому, что что-то внутри остановило его. Может, некий инстинкт, может, понимание, что эта встреча требует иного подхода.

В тот раз он метался над лесом, делая прыжок за прыжком. Он примерно знал, где должно располагаться притягивающее его нечто, но нигде не мог найти ни следа. Сердце билось как сумасшедшее, а вокруг — только деревья, облака, птицы. Он искал, прочёсывал квадрат за квадратом, но тщетно. Он почти уверился, что это был обман зрения, игра света. Но где-то в глубине души он знал — это реально.

В этот раз он после ряда телепортационных прыжков нашёл то что искал и рядом с загадочным эллипсоидом чувствовал, как все его способности меркнут. Весь его странный, непонятный дар, всё его умение — ничто перед этим молчаливым воплощением загадки из глубин времени. Казалось, сама Вселенная приготовила ему урок.

На первый взгляд, ничего необычного - просто лежит какая-то штуковина, и пусть себе лежит. Таких понаделали люди много в ХХ и ХХI веках. Да, здесь среди девственных лесов она выглядит странно. Какая огромная птица снесла это чёрное яйцо?

Он был не из тех, кто проходит мимо. Для него это стало его личным «белым китом» — огромным, никому не нужным, кроме него. Поэтому каждый его прыжок в пространстве и времени стал поиском. Он уже не любовался красотами древней эпохи, а сканировал горизонты, выискивая тот угольно-чёрный, безжизненный силуэт. Его внутреннее зрение работало как радар, но в ответ — только первозданная, немая мощь природы, равнодушная к твоей охоте.

Иногда ему мерещилось. Тень слишком правильного валуна в сумерках заставляла сердце биться чаще — он бросался туда, чтобы обнаружить обычный камень, покрытый лишайником. Разочарование обжигало, но не останавливало.

И вот он снова оказался на нём - на верхней поверхности того самого эллипсоида. Древние деревья-гиганты возвышались вокруг, и он провёл рукой по его гладкой, почти металлической поверхности. Что это? Метеорит? Артефакт? Он не знал.

И снова пришла мысль — не его, чужая, холодная, как ледяная вода: он не должен здесь быть. Просто факт, без эмоций. А затем поверхность начала расплываться, как жидкое серебро, образуя воронку. В её глубине мелькнули обрывки других реальностей — знакомые лица, застывшие мгновения, время, остановившееся в момент твоего исчезновения.

Потом возникла новая мысль — о нарушенных правилах, о законе, который нельзя обойти. Он осознал: это испытание. И выбор у него есть, но шанс сделать всё правильно невелик. Воронка сжималась, по краям эллипсоида поползли трещины, и сквозь них пробивались обрывки других эпох, других твоих жизней. Где-то он побеждал, где-то исчезал, где-то просто наблюдал крах.

И последняя идея, чёткая и безжалостная: он может управлять временем. Один путь — назад, в знакомый мир, где он сможет всё вернуть, как будто ничего не было. Другой — вперёд, в неизвестность, где он станет не просто игроком, а творцом. Но что станет с ним? Потеряет ли он всё, что делает его человеком?

Теперь он знал: эллипсоид остался с ним — не как объект, а как ось, вокруг которой вращается всё его существо. И он понимал, что он стал другим — более собранным, холодным, расчётливым. Внутри щёлкнул переключатель. Каждое его движение теперь было точным, каждое решение — взвешенным. Он перестал суетиться, потому что за спиной у него стояла вечность, а впереди — возможность, которую нельзя упустить.

Что же это такое? На метеорит не похож — слишком правильная форма, слишком идеальная гладкость. Это не природный объект. Может быть, это зонд, корабль или маяк внеземной цивилизации? Но почему он здесь, в плиоцене, когда людей ещё нет? Может, он прибыл сюда задолго до появления человека, чтобы наблюдать за эволюцией? Или он сломался и упал, а Фима случайно наткнулся на его «чёрный ящик»? Тогда почему он не подаёт признаков жизни, не излучает сигналов, не двигается? Он просто лежит и ждёт. Чего? Его прикосновения? Но тогда почему он не отвечает, а только показывает видения?

Он видел в воронке обрывки других эпох — динозавров, рыцарей, небоскрёбы. И себя в других жизнях. Это наводило на мысль: эллипсоид — не просто объект в пространстве, а узел времени, место, где пересекаются все временные линии. Может быть, он — «шов» реальности, который скрепляет эпохи, чтобы они не распадались? Или это хранилище моментов, своеобразный жёсткий диск Вселенной, куда записывается всё, что когда-либо происходило. Тогда он, обладая способностью прыгать между эпохами, просто случайно наступил на «главный файл». Но почему он показал Фиме именно те сцены — баскетбол, Олю, часы на табло? Может, потому что он сам — часть этого архива, и пытался сказать, что перемещения во времени нарушают структуру?

Форма эллипсоида, его матовость, ощущение плотности — всё это напоминало гигантское яйцо или семя. Но что может вылупиться из такого? И зачем оно притворилось камнем и лежало миллионы лет в лесу? Может, это нечто, что дремлет внутри, ожидая подходящего момента или подходящего «хозяина». Прикосновение пробудило его, и оно начало «раскрываться», показывая возможные варианты будущего. А потом оно «закрылось» и исчезло, потому что он не был готов. Может, это испытание на зрелость: если бы ты шагнул в воронку, ты бы «взрастил» это семя в себе и стал чем-то большим, чем просто человек.

А что, если никакого эллипсоида нет? Что, если это материализовавшаяся мысль, порождённая его даром? Он путешествует во времени, его мозг привык просчитывать невероятное, и в какой-то момент он создал физический объект, который символизирует его собственную загадку. Он сам — «чёрный ящик» для самого себя. Воронка, которую он видел, — это его внутренний конфликт, выбор между возвращением в привычный мир и уходом в неизведанное. А то, что он не смог найти его потом, — это не исчезновение объекта, а его неспособность принять себя. Он искал снаружи, а надо было искать внутри.

Возможно, эллипсоид — это послание из будущего самому себе. В какой-то момент его будущий «я» отправил этот объект в плиоцен, чтобы он, молодой и дерзкий, наткнулся на него и получил предупреждение. Или подсказку. Ведь видения показывали ему не просто хаос, а конкретные моменты жизни. Может, это было напоминание о том, что у него есть выбор, и что его способности не бесконечны, и однажды он можешь потерять всё, если не научишься управлять временем, а не просто прыгать по нему как в игре.

В любом случае эллипсоид — это порог. Он встал перед дверью, которая могла открыться, но не вошёл. И остался постоянный вопрос, как тикающий метроном. Фима изменился после той встречи — стал холоднее, расчётливее, словно что-то внутри щёлкнуло. Может быть, это и есть главный урок, который он дал: можешь не знать ответ, но должен быть готов к тому, чтобы сделать шаг, когда он появится снова.

Ведь загадка не исчезла навсегда, она просто ждала, когда он перестанет искать её снаружи и начнёт искать внутри себя, став достаточно зрелым.

Глава 3

Сначала всё было игрой. Он ловил себя на том, что улыбается, просто ведя мяч по паркету, ведь в двадцать первом веке его колени уже утратили былую подвижность, к тому же он никогда не уделял столько внимания спорту в первом варианте свое жизни. И вот тело слушается. Баскетбол и хоккей стали его наркотиком, он выбегал на площадку не ради победы, а ради чистого физического счастья, возвращая себе детство и даже лучше. Он чувствовал себя туристом, которому разрешили пожить внутри старой фотографии, и каждое утро в 1977-м году просыпался с мыслью: «Как же здорово, что я здесь».

Но прошлое оказалось плотным и вязким. Институт экономики возник не то что «по зову души», а скорее по инерции ума — он же знал, как всё устроено, что произойдёт дальше. Неужели он не сможет сыграть на этом знании? Однако не всё было не так просто, слишком уж он был свободен в суждениях для обычного, ну пусть даже и гениального паренька. Он осторожничал, опасался, что его знания из будущего здесь не валюта, а улика. Но хотелось, хотелось, что-то сделать, как-то поправить, повлиять, улучшить.

А тут ещё появилась Оля. Простая, тёплая, любопытная, общительная, без претензий — с ней можно было обо всём забыть и делать вид, что никаких временных линий не существует. Оля стала его якорем в этом времени, островком, где не нужно было притворяться провидцем. Он держался за неё, как за спасательный круг, хотя где-то внутри уже знал, что в его прежней жизни он прошёл бы мимо такой девушки, не заметив. Но здесь, в этой разреженной реальности, она была очень важна.

Но тут ещё случилась Юля. Одноклассница, которую в той, первой жизни, он помнил лишь смутным пятном на школьной фотографии. Здесь же девочка смотрела на него как на икону, то ли видела в нём того самого, пришельца из двадцать первого, то ли это просто подростковая влюблённость? Её внимание было тяжёлым и нежным одновременно, и он, воспитанный эпохой цифровой вежливости, политкорректности не мог просто взять и оборвать эту нить - боялся обидеть, не хотел стать в её глазах жестоким, опасался того, что в его время решалось одним нажатием кнопки «заблокировать».

Деликатность оказалась его проклятием, он улыбался ей, слушал её, и с каждой встречей затягивал петлю всё туже, не в силах сказать «нет», но и не говоря «да». Он нёс в себе груз чужой надежды, которую не просил, и это очень отвлекало от великих дел и свершений.

Чем больше путались чувства, тем проще казался зал, в котором методично забивая мячи в корзину можно было вообще ни о чём не думать, а вгоняя шайбу в ворота до онемения в руках он вообще был на седьмом небе от счастья. Но где-то между сотым броском и тысячным его сознание переключилось. Он перестал слышать свист трибун, перестал сравнивать себя с нынешними звёздами НБА — он начал слышать только собственное дыхание и стук сердца, которое отказывалось сдаваться. И тогда забава отошла на второй план, а не первом нарисовался, родился спорт высоких достижений.

Это было уже не так весело, а жестко, монотонно и непросто, хотя трудностей он никогда не боялся. Каждая тренировка сдирала с него шелуху туриста, оставляя голый нерв и стальные связки. Тренеры смотрели на него с огромным интересом и надеждой, потому что Фима вдруг начал выдавать результаты, на которые мало кто способен. А он это делал не для славы, а для того, чтобы заглушить мысли умные в своей в голове.

Где-то в процессе сладкого, но довольно изнурительного психологического кросса с Юлей, Фима вдруг, осознал, что он перестал быть гостем из будущего. Происходящее оттеснило память о 2017-м. Он больше не вспоминал курс биткоина и не иронизировал над комсомольскими собраниями. Он толком не понимал, с кем он? С Олей, которую вроде как предавал, с Юлей, которой давал ложную надежду? Или спасать уже нужно было себя самого, который боялся выйти из зоны этой странной хоны комфорта между 1977-м и 2017 м, в котором ждала Софи?

Его попаданчество закончилось не тогда, когда он перестал стремится вернуться назад, а когда перестал воспринимать этот мир как возможность развлечься. Он втянулся в эту эпоху всеми корнями, которые сам же и полил потом на хоккейных тренировках. Теперь его будущее было здесь — в секундах, в миллиметрах, в решениях судей и в глазах двух девушек, между которыми он так и не выбрал, потому что выбрал третье: невозможную высоту планки, на которую он сам себя загнал.

Так что назад в будущее, когда кудрявая голова усталого Фимы касалась подушки, Ефим возвращался с надеждой отдохнуть от всех этих перипетий…

… Но в 2017 все тоже было непросто. Опытный Ефим Яковлевич всегда относился к коллекциям с некоторым недоверием. Он не понимал как и зачем кто-то готов отдать последние деньги за редкий экземпляр. Ему казалось, что само это слово лишком часто употребляют там, где речь идёт всего лишь о накоплении дорогих вещей. Человек покупает картину, потом другую, затем начинает искать что-нибудь «в пару», после чего обнаруживает, что уже не способен пройти мимо аукционного каталога, не заглянув в него хотя бы из любопытства. Хотя близкие ценность коллекции часто понимают совсем иначе, чем её владелец.

И вот у него самого, по некой иронии судьбы оказывается полсотни предметов, объединённых единственным обстоятельством: когда-то его родному деду захотелось ими обладать. Это ещё не коллекция. Коллекция начинается там, где между вещами появляется невидимая связь, которую не всегда может объяснить даже сам собиратель. У деда такая связь, по всей видимости, существовала. Просто Ефим пока не понимал, какая именно. После того как не стало деда, а затем после смерти отца наследником всего этого стал он сам и решил не заниматься распродажей имущества по частям.

Это было вполне объяснимо: несколько картин, бронза, графика, икона, старые документы — всё это требовало времени, экспертов, переговоров с галереями и аукционными домами. Не то, что хотелось получить деньги быстро, на жизнь хватало, было важнее то, что не очень хотелось вникать в историю вещей, теребить душу. Собрание предметов местами выглядело не просто туманно, а откровенно неудобно.

Ефиму пришлось осмотреть собрание одним из первых. Они не очень спешили. Проехав около четырехсот километров от Цюриха, часа за четыре, они попали в Зальцбург, сделали остановку. Автомобиль, урчащий мощным двигателем, припарковался у исторического центра, а Ефим и Софи с Симкой вышли, чтобы размять ноги и вдохнуть воздух, пропитанный Моцартом.

Вместо того чтобы стоять в очередях в крепость Хоэнзальцбург, позволили себе настоящую роскошь — прогулку по Гетрейдегассе. Это не просто улица, а музей под открытым небом: кованые вывески магазинов, узкие средневековые переулки и знаменитый дом, где родился Моцарт. Но они здесь появились не для всего этого. Софи хотела совершить ритуал: купить оригинальный шоколад в ручной упаковке, не тот, что продают в сувенирных ларьках, а тот, что сделан в кондитерской Фюрст, съесть его, запивая местным эспрессо в маленьком дворике, откуда видно шпили старых церквей:

— Это первый глоток Австрии, - прокомментировала она. Посидели сорок минут, наслаждаясь тем, как солнце играет на фасадах барочных зданий, и тронулись дальше.

Следующие часа два часа пролетели незаметно, потому что дорога становилось более плавной, а пейзажи за окном превращаются в холмистые поля со старыми фермами. Они подъезжаешь к Линцу, месту, где классика встречается с авангардом.

Остановка здесь — чрезвычайно приятная. Они не пошли в старый город, направились к современному музею искусства, стеклянному кубу, который парит над Дунаем. Припарковали машину так, чтобы смотреть на неё из окна музейного кафе. Заказали по бокалу австрийского грюнера и тарелку местных сыров с хлебом.

Пока перекусывали, наблюдали за течением реки, автомобиль отдыхал внизу, переливаясь на солнце. Здесь они набираясь сил перед финальным спринтом. Время на отдых — чуть больше получаса, достаточно, чтобы переключиться, приготовиться к встрече с Веной.

Была и ещё секретная остановка, про которую пишут не во всех стандартных путеводителях. Проехав от Линца около полутора сотни км, за чуть больше полутора часов, они, не доезжая до Вены всего ничего километров и свернули в крошечный городок Штайн-ан-дер-Донау, сердце винодельческой долины Вахау, чтобы по-настоящему ощутить роскошь путешествия.

Они остановились прямо у воды, рядом с древними башнями и монастырями. Здесь, в одном из старейших винных погребов региона, попробовали рислинг, выращенный на крутых террасах, которые спускаются к реке. Они сделали это не впопыхах, а сидя за деревянным столом, вдыхая ароматы реки и винограда. Машина стояла в тени старой церкви, и местные жители с любопытством поглядывали на неё, но Ефим был слишком занят шницелем и местным абрикосовым ликёром. Это был идеальный финальный аккорд перед въездом в столицу.

Последние километры они ехали с чувством глубокого удовлетворения. Дорога стала шире, и вот уже вдали стало видно очертания собора Святого Стефана и колеса обозрения в Пратере. Они въехали в Вену не очень уставшие, познав страну через её вкусы и виды. Ефим припарковал свою машину у теперь своего дома.

Он приехал в Вену без особых ожиданий, рассчитывая этим заниматься час, максимум два. Вместо этого он просидел почти весь день.

Этот дом на тихой улочке в венском районе Хитцинг был двухэтажным, сложенным из светлого, чуть шершавого на ощупь камня, который за сто лет успел впитать в себя тепло венских лет и холод зимних ветров. Фасад увивал дикий виноград, в этом году особенно буйный — его мясистые листья уже начинали желтеть, обещая осенний багрянец, и закрывали почти все окна, создавая ощущение полной изоляции от внешнего мира.

Прихожая встретила его запахом старого дерева, воска. Стены были обиты дубовыми панелями до половины высоты. Выделялся идеально сохранившийся комод эпохи бидермайера с инкрустацией, а на нем — шкатулка из малахита, пустая.

Из прихожей открывалась анфилада комнат. Здесь не было «дизайнерского ремонта» и евроокон. Здесь была настоящая, жилая старина.

Гостиная занимала центр первого этажа. Это была аскетичная, но величественная комната. Огромный камин из серого мрамора с чугунной решеткой, за которой лежали аккуратно сложенные березовые поленья. Дед практически не пользовался центральным отоплением, предпочитая живой огонь. По обе стороны от камина стояли глубокие кожаные кресла, продавленные посередине формой тела хозяина. Они пахли кожей и ментолом — дед иногда курил ментоловые сигареты. Между креслами на тяжелой дубовой тумбе лежала подзорная труба, направленная на улицу — дедова привычка наблюдать.

На стенах, в массивных рамах, висели картины. В углу, за стеклом горки, мерцало серебро: столовые приборы с вензелями, несколько стаканов с подстаканниками, несоветские, с позолотой, и фарфоровые статуэтки — пастушки и собачки.

Кухня была контрастом. Маленькая, неуютная для современного человека, вся в темных шкафах. Но в ней жил дух гостеприимства: медные кастрюли, висящие над плитой, керамический чайник на плите, и старый холодильник, который гудел, как трактор. На полке стояли банки с вареньем, сделанным из абрикосов, сорванных в том самом саду, что виднелся из окна.

Второй этаж занимали спальни. Хозяйской кроватью была огромная кованая постель с медными шарами по углам, застеленная белоснежным льняным бельем. На прикроватной тумбочке лежал томик Гоголя на немецком языке.

Но самое сокровенное место было в кабинете, смежном со спальней. Он был маленьким, всего около десяти метров, с косым потолком. На стене висела небольшая карта мира 1940 года. На столе — пишущая машинка Continental, рядом с которой лежал недописанный лист. На полках стояли книги. Тома по экономике начала XX века, труды по теории игр, выходившие до войны.

Атмосфера дома давила на Ефима. С одной стороны, это был музей, памятник ушедшей эпохе, в которой он чувствовал себя чужим. С другой — это был как бы «родной дом» человека родного по крови.

Сам дед при жизни, судя по рассказам отличался аккуратностью и педантичностью. Бумаги хранились в нескольких папках, но некоторые без подписей, часть документов была сложена в конверты, на которых стояли даты, но не было объяснений. На оборотах картин обнаруживались старые наклейки, позднейшие инвентарные номера, обрывки записок. Несколько вещей происходили из парижских собраний, другие явно прошли через Вену, одна была связана с русской эмиграцией, а о происхождении бронзовой статуэтки вообще ничего внятного сказать не могли. Ведь не зря говорят, что главное для собирателя — уберечь экспонат от чужих глаз и наведения порядка.

Дед записывал свои догадки карандашом прямо на полях каталогов, иногда ставил вопросительные знаки, иногда, напротив, подчёркивал какую-нибудь фамилию трижды, словно хотел убедить самого себя, что не ошибается. Ефиму это нравилось. Он вообще больше доверял старым сомнениям, чем новым заверениям.

В конце концов он решил продать собрание целиком. Минимальная цена была примерно сто тысяч евро. Это была смешная сумма, достаточно небольшая, но в то же время цена казалась разумной даже в случае, если его предположения окажутся преувеличенными. В худшем случае, рассуждал он, часть вещей удастся продать за сто — сто двадцать тысяч, несколько оставшихся оставить себе, а всё остальное считать платой за спешку.

Просто-напросто у Ефима особо то и времени не было заниматься всем этим. У него было несколько фирм, точнее полтора десятка. По сути холдинг, возникший спонтанно из его деловой биографии. У него был даже собственный аукционный дом в Цюрихе. Не огромный международный аукционный дом, скорее бутик, специализирующийся на русском искусстве, европейской живописи, графике, антиквариате и частных коллекциях.

Ефим не являлся профессиональным экспертом, он был предприниматель, умеющий покупать и продавать, понимающий рынок и людей, но вынужденный полагаться на приглашённых специалистов.

Кроме того, у него была парижская швейная компания. Среднего размера, занимающейся производством дорогой одежды для европейских марок. Он в своё время прикупил её, надеясь перепродать, но потом поставил нового управляющего, и фирма стала приносить стабильный доход. Там было производство и даже какое-то конструкторское бюро, и небольшая сеть поставщиков. Он, конечно, не был автором брендов, но владел инфраструктурой, на которой зарабатывали также и другие тоже.

В доле у него, но с контрольным пакетом была компания по производству тканей - логичное продолжение, или «начало» парижского бизнеса. Фирма в Италии занималась тканями, кашемиром, шерстью, льном, специализированными тканями для люксовой одежды.

Была логистическая компания, очень полезная. Помимо своих товаров она занималась международными перевозками дорогих грузов: текстиль, произведения искусства, выставочное оборудование, мебель, антиквариат. Причём Ефим создал её не ради прибыли как таковой, а потому что однажды понял, что тот, кто контролирует перевозку, контролирует значительную часть бизнеса.

Через фирму можно было перевозить произведения искусства между Цюрихом, Парижем, Веной, Миланом, Брюсселем.

У него имелся складской комплекс, компания по хранению ценностей, отдельная швейцарская фирма, владеющая и арендующая помещения для хранения. Но там был не просто склад, осуществлялся температурный контроль, охрана, депозитарное хранение произведений искусства, документов, драгоценных металлов, коллекционных предметов. Это вполне естественная инфраструктура для человека, который владеет аукционным домом. У Ефима было собственное хранилище в Цюрихе, куда поступают вещи до аукциона.

Естественно, у него была управляющая компания, одна из самых важных. Gofman Capital AG — инвестиционная компания, через которую он владеет долями в остальных предприятиях. Как правило эта доля приближалась к ста процентам.

У него была недвижимость и отдельная компанию по операциям в сфере недвижимости. Он ведь владел коммерческими помещениями в Париже, пусть не в самом центре, но какая разница, офисом в Цюрихе, несколькими квартирами в том числе в Москве, в том числе историческим зданием, небольшим объектом в Милане.

Он не просто «богатый человек с бизнесами», а предприниматель, который переводил прибыль из операционного бизнеса в недвижимость.

У него была даже небольшая компания по ресторанному бизнесу. Не сеть, а два дорогих ресторана, точнее доля в них. Это иногда было полезно ведь в таких заведениях встречались дилеры, банкиры, владельцы галерей, адвокаты, дизайнеры.

К него была доля в небольшой винодельне в Италии. Небольшая доля в престижном хозяйстве. Это довольно естественная инвестиция для состоятельного европейского предпринимателя.

В его собственности была компания по торговле предметами интерьера: мебель XX века, светильники, ковры, предметы дизайна, старые европейские интерьеры. Она была тесно связана с аукционным домом, но юридически отделена.

Как ни странно, большую часть дохода приносило ему не всё это, а IT, электронная коммерция. Это был сравнительно небольшой, хотя уже выгодный и очень перспективный проект. Компания, в том числе создала и поддерживала закрытую платформу для торговли предметами искусства и коллекционными вещами. Вовсе не «аналог eBay», а закрытая B2B-площадка для дилеров, галерей и частных коллекционеров. Ефим хорошо понимал цифровые следы, электронные каталоги, базы данных, историю ставок и переписку.

Естественно, у него была и охранная компания. Совсем небольшая швейцарская фирма, которая занималась охраной объектов и сопровождением ценных грузов. Отнюдь не «собственная армия», разумеется, просто охрана недвижимости, складов, перевозок и мероприятий. Она также обслуживала его аукционный дом.

Была у него и консалтинговая фирма, компания, которая занималась сопровождением сделок между российскими и европейскими предпринимателями. Она появилась ещё в 1990-е, когда Ефим активно расширял бизнес. Отсюда его связи в разных странах и способность быстро находить нужных людей.

Был и фонд, как бы благотворительная структура. Ефим как бы финансировал реставрацию русской эмигрантской живописи, небольшие выставки, архивы, помогал музеям. Причём это не был чистым альтруизмом. Всё, чего он касался, начинало приносить доход.

Глава 4

Кафе «Доммайер» находилось в самом центре венского района Хитцинг и вроде как славилось своей историей — здесь предположительно бывал сам Иоганн Штраус. Но по виду заведение воспринималось как самое что ни на есть утилитарное, как и весь этот район. Хотя оно вело свою историю, здесь на улице Dommayergasse с эпохи бидермайера, то есть начала ХIХ века. Но парочка выбрала его не столько из-за этого, сколько потому, что идти от опустевшего дома деда было недалеко.

И вот здесь они обсуждали, что попало в руки Ефима и как со всем этим поступить? Точнее Ефим размышлял вслух.

Верная подруга, юная красавица-мулатка бывшая модель, Софи Моррет, узнав о его планах, сказала, что он получил в наследство не просто вещи, а ещё и загадки в придачу к ним. И, наверное, для человека, который соприкоснулся с произведениями искусства, это нормально.

— Я не думаю об в таком ключе, — возразил Ефим, в жизни которого загадок и так хватало. Но в глубине души он понимал, что девушка права и снова оправдывает своё имя. – Пусть загадка остаётся загадкой, для меня это будут просто двенадцать предметов.

— Вот именно, - мило улыбнулась Софи. - Двенадцать загадок.

Корги, отреагировав на ласковую интонацию в голосе, мгновенно навострил уши, но, поняв, что речь идёт не о нём, снова уронил голову на вытянутые лапы, издав протяжный собачий вздох, которым обычно сопровождал скучные человеческие разговоры.

— Некоторые вполне понятны, - предположил Ефим не вполне уверенно.

— Тогда почему ты уже третий раз рассказываешь мне про одну и ту же бронзу?

Ефим усмехнулся. Софи уловила своим женским чутьём, что ему действительно не давал покоя «Спящий мальчик» Франца Вальднера. Небольшая бронзовая статуэтка, камерная, высотой около 20 см, предназначенная для украшения кабинета или салона, да и только. Так, ничего особенного.

Мальчик был изображён уютно спящим сидя, облокотившись обо что-то наподобие колонны или столбика. На самом деле всё это представляло собой вычурную подставку для свечи.

Поза фигурки передавала одновременно безмятежность и беззащитность сна. В образе чувствовалось спокойствие и некое благородство - черты лица идеализированы, но при этом анатомия и поза проработаны с нежным реализмом, что характерно для искусства конца XYIIIвека. Основание простое, но изящное, прямоугольное.

Это была трогательная и изящная вещь, соединяющая в себе опыт прошлого и устремленность в будущее — живое свидетельство перемен в европейском искусстве на пороге XIX века. Подсвечник был выполнен с большой технической уверенностью, но не производил впечатления парадной скульптуры. В нём чувствовалось что-то камерное, почти домашнее, это заставляло думать, что вещь могла долгое время находиться в частных собраниях, переходя от одного владельца к другому без особой огласки.

Но старинная бронза была только одной из двенадцати предметов. Ещё в списке значилась картина австрийского экспрессиониста Леопольда Айзенберга «Сумерки над Дунайским каналом». На ней изображалась баржа, стоявшая у берега под старым мостом. День уже угасал, вода темнела, дома на противоположной стороне канала казались написанными торопливо и нервно, широкими, почти рваными мазками. В композиции ощущалось сходство с ранним Кокошкой, хотя прямого подражания не было. Ефим полагал, что оценка в сто — сто пятьдесят тысяч евро несколько оптимистична, но и нижняя граница оставалась достаточно серьёзной.

В планах Ефима и Софи появился ещё один - сходить на то место, которое было изображено на картине и сравнить, как изменилась Вена. Но пока они сидели в кафе и просто развлекали себя местными вкусностями, разговорами и воспоминаниями вместе с разместившимся у их ног корги Симкой.

Русский эмигрант Алексей Вершинский был представлен в коллекции картиной «Белая дача. Крым»: белый дом, выгоревшая трава, несколько кипарисов, кусок моря в глубине. Но на обороте обнаружились две наклейки — парижская и венская. Ефим заметил их и с тех пор несколько раз возвращался к вопросу: как картина русского эмигранта оказалась сначала в Париже, затем в Вене и после этого попала к деду? Её предварительная стоимость составляла тысяч сорок евро.

Софи откинулась на спинку стула, и лениво потянулась к его чашке, чтобы сделать глоток, этот жест был настолько привычным, что Ефим даже не обратил на него внимания, просто подвинув блюдце ближе к ней.

Третьим предметом был анонимный «Портрет молодой женщины». Девушка на нём казалась лет двадцати пяти, не больше. Она была одета скромно, но не бедно, и смотрела немного в сторону, словно художник застал её в момент, когда она слушала кого-то, находившегося за пределами холста. Имя автора отсутствовало, зато на обороте сохранилась печать венской галереи, закрытой после аншлюса. Несмотря на это, Ефим не мог навскидку оценить картину, однако сама история предмета была интересна.

Пока Ефим перебирал в голове список предметов, Софи бессознательно водила пальцем по тыльной стороне его ладони, вырисовывая бесконечные круги, Симка, тихонько вздыхал подрёмывая.

Ещё серия из шести карандашных офортов Карла Грюнвальда — «Венецианские окна», оценённая приблизительно в шестьдесят тысяч евро. Венеция на этих листах была лишена привычной декоративности: узкие фасады, окна, вода между каменными стенами, почти полное отсутствие людей. Ефиму особенно нравился третий лист, где в глубине тёмного проёма вдали стояла женщина, которую можно было заметить не сразу.

Интерес представляла и папка с сорока карандашными набросками неизвестного русского художника 1920-х годов. На нескольких листах повторялась надпись: «Париж. Май 1926». Большинство рисунков были обычными рабочими листами: лица, фигуры, интерьерные зарисовки, несколько пейзажей. Однако один рисунок Ефим рассматривал долго. В нём была этакая уверенность линии, точность и одновременно свобода. Он невольно подумал о художниках первого ряда. Но доказательств не было никаких, а атрибуция по одному рисунку оставалась скорее соблазнительной гипотезой.

«Красный кабинет» Матильды Шнайдер, геометрическая абстракция 1959 года, был, пожалуй, самым дорогим произведением в собрании на основании первоначальных оценок. Ефим никогда особенно не любил этот тип живописи, однако признавал, что работа сделана серьёзно. Красные и тёмные плоскости создавали ощущение пространства, которое одновременно напоминало интерьер и схему какого-то механизма.

Икона «Святитель Николай», конец XVIII века, была добротной, но не музейной. Её стоимость определялась, быть может, в тысяч семьдесят евро. Остальные предметы были менее значительными, хотя каждый имел собственную историю.

И наконец, оставался холст размером чуть больше метра, который первоначально оценивали всего в несколько тысяч евро. Именно его Ефим почему-то считал самым опасным предметом собрания. Под поздним слоем краски реставраторы обнаружили фрагмент подписи. Прочесть её пока не удавалось. Однако композиция и некоторые особенности грунта заставляли предположить, что перед ними могла находиться ранняя работа русского авангарда. Если предположение подтвердится, цена могла измениться не на десятки процентов и даже не в несколько раз. Она могла взлететь с нескольких тысяч до нескольких миллионов евро.

Ефим считал, что произведение искусства должно сначала стать признанным таковым, а потом уже предметом финансового интереса.

Софи на это сказала:

— Ты можешь сколько угодно убеждать себя, что тебе интересна только цена вопроса. Но если эта штука окажется Малевичем, ты первым начнёшь звонить всем знакомым.

— Если она окажется Малевичем, — спокойно ответил Ефим, — я сначала перестану звонить кому бы то ни было.

Софи посмотрела на него внимательно:

— Почему?

— Потому что в таком случае лучше молчать, вырвут с руками… Знаешь, как появилась медная проволока? – спросил её Ефим и сам же ответил, - два нумизмата одновременно нашли редкую медную монету.

Софи наклонилась к нему через стол, и прядь её тёмных вьющихся волос упала на страницу с записями. Ефим машинально подхватил эту прядь пальцами и убрал за её ухо, даже не прерывая фразы...

… Покупатель Анри Валле позвонил, не выказав предварительного интереса к конкретной вещи и сразу попросил показать всё собрание. Он был неподалёку, в Вене.

Это оказался человек примерно шестидесяти лет, аккуратно одетый, спокойным, с той особенной манерой держаться, которая встречается у коллекционеров или профессиональных торговцев произведениями искусства.

Он не проявлял восторга, не произносил громких слов, не говорил «шедевр» и «уникальный экземпляр», его реакция была почти разочарованной. Ефим наблюдал за ним, стараясь понять, что именно тот ищет. Валле долго стоял перед Айзенбергом, затем подошёл к «Красному кабинету», бегло осмотрел Вершинского, задержался возле анонимного портрета, а потом попросил показать бронзу.

Он взял «Спящего мальчика» в руки и несколько секунд смотрел на основание. Ефим заметил, что Валле не просто осматривает бронзу, он проверяет что-то конкретное.

Когда гость рассматривал бронзу, Софи молча стояла у плеча Ефима, почти касаясь его бедром, и пальцы её левой руки слегка сжимали локоть Ефима — не предупредительно, а скорее успокаивая себя, словно она пыталась считать его состояние через ткань одежды.

— Интересная вещь, — сказал Валле.

— Только интересная? – уточнил Ефим.

— Я не люблю хвалить то, что собираюсь купить, - рассмеялся новый знакомый.

— Вы собираетесь? – поддержал разговор Ефим.

— Если цена будет разумной, - ответил посетитель, не уточнив для кого «разумной».

В конце осмотра Валле назвал сумму: сто пятьдесят тысяч евро за всю коллекцию.

Ефим даже не сразу ответил. Предложение было нельзя сказать, что хорошим. Хотя он и рассчитывал получить никак не меньше, чем сто, сто двадцать тысяч, и то после нескольких месяцев работы, а здесь перед ним нарисовалась готовая сделка.

Он стал размышлять: продавать-не продавать? Если нет, то почему? Потому что этот тип смотрел на бронзу как дилер? Нет, он просто проверил основание, на котором обычно делаются метки.

«Начинаю думать, как следователь после того, как предложили всего на тридцать тысяч больше, чем рассчитывал», - Ефим усмехнулся про себя.

— Нет, я, пожалуй, воздержусь, - ответил он.

— Выставите на аукцион? – спросил посетитель.

— Надо всё как следует взвесить, - ответил Ефим.

— Если хотите я помогу с консигнацией? – предложил тот.

— Спасибо, у меня с этим не должно возникнуть сложностей, - поблагодарил Ефим, решивший не доверять процесс передачи вещей на аукцион человеку, которого он видел первый раз в жизни.

Софи вежливо проводила посетителя до самых дверей, и только когда тяжёлая дубовая створка мягко закрылась за его спиной, позволила себе недоумённо пожать плечами:

— Что это было?

Ефим молчал, глядя в чашку с остывшим кофе, и чувствовал, как внутри медленно, но неотвратимо разворачивается липкое, холодное беспокойство, которого не было час назад.

Валле ушёл слишком легко, слишком вежливо, не настаивая, не торгуясь — будто получил ровно то, за чем пришёл, и вовсе не нуждался в коллекции. А бронзовый мальчик на столе, подсвеченный тусклым светом люстры, вдруг перестал казаться безмятежно спящим: его веки, ещё минуту назад мирно сомкнутые, теперь виделись Ефиму неестественно плотно сжатыми, словно ребёнок был мёртв, а державший эту подставку для свечи человек уже успел ощупать взглядом и, возможно, нашёл то, что искал, оставив Ефима с двенадцатью предметами, каждый из которых теперь отбрасывал не свою, а чужую, слишком длинную тень в языках невидимого пламени…

— Отдам на аукцион в один из крупных аукционных домов, - решил Ефим.

— Но у тебя же есть своя аукционная фирма, - удивилась Софи, которая после ухода Валле подошла к любимому мужчине со спины, положила подбородок ему на плечо и обхватила руками его грудь, застыв так на мгновение, пока они оба смотрели на з бронзовую фигурку.

— Продавать сам не хочу по ряду стратегических, финансовых и практических причин, - пояснил Ефим. — Это не признак слабости, а логичный шаг, учитывая, что мои цели как владельца и возможности моего собственного дома не совпадают.

— Но почему ты решил выбрать эти Кристис-Сотбис? – любопытствовала Софи.

— Один из мировых лидеров, предоставляет доступ к самой широкой и богатой международной базе коллекционеров. Это особенно важно для продажи коллекций высшего уровня, где важно создать конкуренцию среди максимального числа серьезных покупателей.

Говоря всё это, Ефим принялся прохаживаться по комнате:

— Продажа там автоматически придает коллекции дополнительный статус. Само имя аукционного дома служит знаком качества, что может привлечь покупателей, готовых платить и переплачивать за предметы с такой историей происхождения.

— Крупные аукционные дома могут предлагать продавцам финансовые гарантии? — спросила Софи, усаживаясь на диванчик.

— Обещание выкупить коллекцию по заранее оговоренной минимальной цене, даже если торги не достигнут этой суммы. Это снимает с владельца все риски, - пояснил Ефим. - За право заполучить хорошую коллекцию Дом может пойти на уступки, снизить или даже полностью отменить комиссию продавца, предложить долю от комиссии покупателя, которая обычно полностью достается дому.

— Ну и аудитория побольше? – предположила Софи.

— И это, и конкурентные торги часто позволяет достичь более высоких цен, чем при продаже через более узкий канал, - ответил Ефим. - Если владелец по каким-то причинам не хочет публичной огласки, дом предлагает хорошо развитый канал частных продаж. Всё чинно-благородно, без особого шума и риска «спалить» предмет в случае неудачных торгов.

Они могут предложить маркетинговую кампанию, организовать мировое турне коллекции, выпуск высококачественных каталогов и привлечение внимания конкретных сегментов покупателей, что либо недоступно для небольших домов, либо накладно.

Ефим, расхаживая по комнате и объясняя устройство аукционов, то и дело натыкался на Симку, который семенил следом за ним, в итоге Софи молча поймала пса за ошейник и потянула его к себе, продолжая слушать Ефима, рассеянно почёсывая корги за ухом.

— Мне, как владельцу аукционного дома не очень выгодно и даже неэтично выставлять на торги свою личную коллекцию, - продолжил он. - Продажа через нейтральную сторону снимает любые вопросы о конфликте интересов и позволяет сохранить репутацию.

Продажа через всемирно известный дом часто означает, что все заботы по логистике, оценке, каталогизации, маркетингу и организации торгов берет на себя команда профессионалов мирового уровня.

В конечном счете, выбор места продажи — это всегда вопрос о том, какой канал максимально соответствует целям и особенностям самой коллекции. Для одних коллекций лучшим вариантом является небольшой дом, для других — глобальная платформа.

— С чего начнём? – спросила Софи.

— Сначала первичная оценка и подача заявки, чтобы получить предварительную оценку, - пояснил Ефим. — Самый простой способ — подать заявку на их сайте. Для каждого предмета нужно заполнить форму и приложить неменее трех качественных фотографий, общий вид, задняя часть, детали с подписью или клеймом.

В заявке подробное описание, материал, размеры, историю происхождения или провенанс, имя автора или мастера, если они известны. На аукционе рассматривают заявку и дают ответ обычно в течение 3–4 недель.

Если предмет признают подходящим для торгов, начинается более детальная работа. Специалисты изучают предмет, его состояние и рыночную стоимость. Важно, что аукционный дом не предоставляет услуги по аутентификации, проверке подлинности, но может попросить документы.

Мы подпишем договор, в котором минимальная сумма, за которую я согласен продать лот. Она не разглашается. Процент от итоговой цены, который я плачу аукционному дому, может быть, фиксированный от молотковой цены. Если лот продается значительно выше оценки, возможен бонус в 2%.

В договоре определяются ответственность за сохранность предмета и условия его доставки в салон. После того как предмет принят, он передается команде для подготовки к продаже. Он профессионально фотографируется и описывается для каталога. Описания часто становятся авторитетными библиографическими источниками.

Аукционный дом включает лот в свою маркетинговую программу, печатные каталоги, онлайн-платформы, email-рассылки и специальные мероприятия для коллекционеров.

За несколько дней до торгов предметы часто выставляются на публичный показ. Это дает потенциальным покупателям возможность увидеть их вживую и пообщаться со специалистами.

Непосредственно продажа на аукционе, онлайн или в зале. Если ставка достигает резервной цены, лот считается проданным. Покупателю выставляется счет, премию покупателя. Дом занимается сбором платежа и организацией доставки.

Я получу выручку за вычетом всех согласованных комиссий в течение месяца-полтора после аукциона, при условии оплаты со стороны покупателя.

— Если лот не будет продан из-за слишком высокой цены? – спросила Софи.

— Аукционный дом может взыскать комиссию за выкуп лота, - ответил Ефим, останавливаясь напротив дивана и опустил руку на колено Софи, слегка сжимая его в такт собственным словам, — она накрыла его ладонь своей, переплетая пальцы.

— Это все не опасно? – засомневалась молодая женщина.

— Есть и другие «подводные рифы», - ответил Ефим. - Самый обычный вил подставы — фиктивные торги. Суть проста. настоящий покупатель думает, что с ним конкурируют другие люди, и повышает ставку. На самом деле один или несколько «конкурентов» связаны с продавцом или организаторами и делают фиктивные ставки, чтобы поднять цену.

В деле Mastro Auctions американское Министерство юстиции описывало именно такую схему. Связанные с аукционным домом лица делали ложные ставки, искусственно увеличивая цену лотов. В 2015 году бывший владелец аукциона был приговорён к 20 месяцам тюрьмы.

В паузе, когда Ефим замолчал, Симка, которому надоело сидеть с хозяйкой, трусцой перебежав комнату, ткнулся носом в ладонь Ефима, требуя внимания, — девушка улыбнулась: «Он тоже считает, что тебе надо отвлечься».

— Я однажды участвовал в торгах, - продолжил он. - Перед аукционом оценка составляла €220–300 тысяч. Посчитал, что верхняя граница несколько завышена, но предмет мне нравился. Я заранее установил для себя предел — €270 тысяч.

Торги начались нормально. Затем появляется второй участник, который всё время повышал его ставку буквально на один шаг. В конце концов я остановился. И тут произошла интересная вещь: - конкурент тоже прекратил торговаться. То есть я проиграл человеку, который знал мой предел.

Пока Ефим подробно расписывал комиссии и риски, Софи стащила с его тарелки вишнёвый штрудель, который они принесли из кафе и Симка тут же сел столбиком, переводя взгляд нат неё в надежде что с ним поделятся.

— Это конечно само по себе ещё ничего не доказывало, - вспоминал Ефим. - Но спустя несколько месяцев я обнаружил, что тот же самый участник фигурировал в нескольких торгах, где приобретал вещи, связанные с одними и теми же дилерами, однако почти никогда не доводил дело до оплаты. И это уже насторожило.

Глава 5

Он стоял на чёрной округлой поверхности и чувствовал, как она под подошвами словно бы слегка пружинит, хотя пружинить вроде было нечему - по ощущению он стоял либо на прочном металле, либо на камне, но одновременно это была некая сверхплотная мембрана.

Эллипсоид перестал быть просто загадочным артефактом, лежащим посреди древних деревьев, превратился в нечто гораздо более глубокое и пугающее — в точку схождения всех возможных вариантов развития мира. Там, где раньше представала лишь гладкая чёрная округлость, теперь приоткрывался узел реальностей, в котором каждый выбор Фимы, каждый совершённый и несовершённый телепортационный прыжок, каждая непрожитая жизнь существовали одновременно. Это был уже не предмет, а своеобразный фокус, собирающий в себе бесконечное множество вариантов развития одного и того же.

В этой точке сходились все «если бы». Фима, который остался в 1977 году и прожил обычную человеческую жизнь. Он же, продолживший странствовать по эпохам, пока не стёр свою личность до чистого импульса. И тот, что когда-то отступил от эллипсоида, и который шагнул внутрь слишком рано. Все эти версии: трусливые и дерзкие, живые и уже почти стёртые — стягивались сюда, как нити одной сети. Эллипсоид стал местом, где множественность переставала быть абстракцией и превращалась в плотную, почти осязаемую жизненную ткань.

Именно поэтому поверхность под ногами перестала ощущаться мёртвой. Она завибрировала, не физически, а информационно от переизбытка судеб, которые требовали разрешения. Загадочный предмет больше не ждал чужака, а лишь того, в ком все эти версии могли бы наконец совпасть или, напротив, окончательно разойтись.

Поверхность под ним дрогнула не вибрацией, а изменением плотности. Матовая чернота начала приобретать глубину, словно кто-то медленно откручивал крышку у бездны. Из трещин, которые ещё минуту назад казались просто царапинами, словно бы потекли тонкие золотистые нити. Они светились, горели и жили. Каждая несла в себе структуру события, не образ, а чистый алгоритм.

Фима присел на корточки и протянул к чёрной поверхности ладонь. В момент касания его сознание разорвалось на слои. Первый — привычный, 1977 год, в котором Юля всё ещё стоит в комнате наташиного дома, губы, чуть припухшие после поцелуя, сердце бьётся слишком быстро для восьмиклассницы. Симка лежит у порога и смотрит в пустоту, будто слышит то, чего не слышат люди. Антон и Наташа танцуют, ещё не понимая, что музыка уже стала фоном для чужого исчезновения.

Второй слой — плиоцен. Воздух густой, влажный, полный запаха хвои и древней пыльцы. Деревья-гиганты качаются так медленно, будто время здесь течёт в другом масштабе.

Третий слой оказался самым тяжёлым. Он увидел себя не одного, а сотни, тысячи версий. В одних он остался в 1977-м и прожил обычную жизнь: институт, армия, брак, дети, седина. В других — дотронулся до чёрной поверхности и растворился. В-следующих стал тем… кто этот эллипсоид когда-то создал.

И среди всех этих отражений одно было особенно чётким. Версия Фимы, стоящая внутри эллипсоида – взрослая, если не сказать постаревшая, холодная, с глазами, в которых уже не осталось ничего человеческого, кроме любопытства. Она смотрела на него и говорила беззвучно, одними губами: «Ты опоздал. Или пришёл слишком рано - разницы больше нет».

Поверхность под ногами окончательно потеряла твёрдость. Фима начал погружаться, втягиваться, как информация, которую система наконец решила обработать.

Вокруг закружились не образы, а некие абстрактные понятия или уравнения. Он видел их не глазами — напрямую, в мозгу. Неизвестные пока человечеству тензоры, векторы или матрицы кривизны времени. Импульсы, которые превращали причинность в обратимую функцию. И главное — константу, которую он раньше чувствовал интуитивно, а теперь увидел в чистом виде как некий коэффициент сохранения личности при временных переходах. Она была меньше единицы, а значит, каждый прыжок что-то от него откусывал. Не память, не эмоции, что-то более тонкое — право оставаться собой.

Эллипсоид не был зондом, он был архивом выбора. Местом, куда Вселенная складывала все развилки, которые разумные существа когда-либо отказывались проходить до конца. Чёрный узел эволюции сознания. И Фима, сам того не зная, всю жизнь собирал ключи к нему: каждый отказ, каждая недосказанность с Юлей или Олей, каждый раз, когда он предпочитал наблюдать, а не вмешиваться.

Теперь архив открылся. Голос не голос, а структурированный поток данных — зазвучал прямо в центре черепа: «Субъект обладает аномальной фазовой подвижностью. Коэффициент целостности три четверти и падает, предлагается бифуркация. Один вариант возврат в исходную временную линию с полной амнезией о данной встрече. Другой - интеграция. Субъект становится новым узлом. Потеряет биологическую форму, получит доступ к полному спектру временных линий. Время на выбор: 11 секунд по субъективной шкале».

Фима стоял уже по пояс в жуткой и равнодушной воронке. Сверху ещё виднелось голубое небо плиоцена. Снизу — бесконечная библиотека мгновений. Он думал о том, как она сказала: «Ты уйдёшь когда-нибудь?» И он ответил, что всё когда-то исчезает.

Он мог вернуться, стереть всё. Снова стать просто странным мальчишкой из 1977-го, который иногда смотрит слишком взросло. Юля бы продолжила бы играть во влюблённость. Симка бы продолжал вилять хвостом. Жизнь пошла бы дальше по привычной колее.

Или… он мог шагнуть внутрь. Стать тем, кто смотрит на все версии себя одновременно. Тем, кто уже не выбирает — а является выбором.

Фима улыбнулся. Горько и свободно одновременно:

— Я не выбираю ни то ни другое, — произнёс он вслух, хотя воздуха вокруг уже почти не осталось. — Необходимо что-то третье, даже если это ошибка в системе.

Он сделал то, чего архив, судя по всему, не предусматривал. Вместо того чтобы шагнуть в воронку или отступить, Фима прыгнул сквозь неё — используя свой дар не как перемещение, а как разрыв. Он не переместился во времени, а переместил само понятие перемещения.

Эллипсоид словно бы вздрогнул. Золотистые нити вспыхнули и погасли. Поверхность снова стала матовой и мёртвой. А Фима оказался в двух местах сразу: в 1977 году, в квартире Наташи, где Юля всё ещё держала его за руку и смотрела в глаза с надеждой. И одновременно он наблюдал за ними из точки, где пространство больше не принадлежало одному времени.

Он стоял или скорее присутствовал чуть в стороне от столика у окна кафе «Доммайер», и никто из сидевших не мог его заметить. Сквозь него проходил запах свежего штруделя и кофе, сквозь него двигались официанты, а сам он оставался лишь плотностью внимания, сгустком памяти, который каким-то образом оказался здесь, в Вене, в этом утилитарном зале с его бидермайеровской историей.

Ефим и Софи сидели напротив друг друга, корги Симка лежал у их ног, и всё выглядело обыденно, почти уютно, пока Фима не начал различать тонкие трещины в этой обыденности. Два сознания, одна личность, разделённая, но не разорванная…

В квартире на третьем этаже Фима моргнул. Юля всё ещё ждала ответа:

— Я никуда не исчезаю, — сказал он тихо. — Просто… иногда приходится быть в двух местах одновременно.

Она не поняла, улыбнулась наклонив красивую голову:

— В мечтах?

А где-то в плиоцене, на гладкой чёрной поверхности, на миг появился отпечаток ноги и тут же исчез, будто его никогда не было. Эллипсоид нашёл не случайного путника, а своего хранителя.

Фима между тем видел, как Ефим перебирал в уме двенадцать предметов, словно перекладывал невидимые карты. Бронзовый «Спящий мальчик» Вальднера разместился на столе между ними тяжёлым, тёплым пятном, и Фима заметил, как взгляд Ефима возвращался к фигурке снова и снова — к сомкнутым векам, к изящной беззащитности позы, к основанию, где, возможно, скрывалась метка.

Рядом в сознании Ефима вспыхивали другие вещи: нервные мазки Айзенберга над Дунайским каналом, белая дача Вершинского с парижской и венской наклейками, анонимный портрет девушки, смотрящей мимо холста, венецианские окна Грюнвальда, папка русских набросков 1926 года, красные плоскости Матильды Шнайдер, икона Николая и тот самый опасный холст с едва проступающей подписью.

Софи слушала, водила пальцем по его ладони, иногда дотягивалась до его чашки, и Фима чувствовал, как между ними протянута невидимая нить привычной близости — той самой, которую он когда-то знал в другом теле и другом веке…

— Ты чего застыл? — спросил его кто-то голосом Юли, и он вздрогнул от неожиданности, провёл рукой по воздуху там, где ещё чувствовал холодную гладкость исчезающей поверхности. Эллипсоид исчезал, растворялся, но оставил странное ощущение будто в груди у него поселился крошечный пульсирующий сгусток, который ритмично перекатывался где-то под рёбрами…

Когда появился Анри Валле, атмосфера изменилась. Фима наблюдал, как этот спокойный, аккуратно одетый человек шестидесяти лет обходил предметы без единой лишней эмоции. Задержался у Айзенберга, скользнул по «Красному кабинету», почти не зацепил Вершинского и портрет, а потом взял в руки бронзового мальчика и несколько секунд изучал основание с той особой внимательностью, которая бывает только у тех, кто ищет не красоту, а подтверждение.

Софи стояла рядом с Ефимом, почти касаясь его бедром, пальцы сжимали локоть — не предупреждение, а попытка удержать себя. Валле назвал сумму, ушёл слишком легко, не торгуясь, и Фима увидел, как внутри Ефима медленно разворачивается холодное беспокойство.

Бронзовый ребёнок на столе вдруг перестал казаться спящим: веки выглядели слишком плотно сжатыми, словно смерть уже побывала здесь раньше, а гость ушёл, получив ровно то, за чем приходил.

После этого Ефим ходил по комнате и говорил об аукционах — о Кристис и Сотбис, о резервных ценах, о гарантиях, о фиктивных торгах, о том, почему нельзя продавать через собственный дом.

Софи слушала, переплетала с ним пальцы, стаскивала вишнёвый штрудель, а Симка семенил следом, тыкался носом в ладони.

Фима видел всё это одновременно: и практические расчёты, и нарастающую тень, которая ложилась на каждый из двенадцати предметов. Он понимал, что Ефим ещё не до конца осознал, но уже чувствовал, что коллекция перестала быть просто наследством. Она стала набором чужих, слишком длинных теней, и кто-то уже успел прощупать одну из них.

Оставаясь невидимым свидетелем, он не мог вмешаться, не мог предупредить. Он лишь наблюдал, как в этом венском кафе, среди запаха кофе и далёкого эха Штрауса, начинала затягиваться петля…

Он пришёл в себя на краю поляны, и утреннее солнце плиоцена пробивалось сквозь кроны древних деревьев, окрашивая всё в медовые тона. Фима огляделся по сторонам, никакого чёрного эллипсоида больше не было, только примятое место среди леса, искривленные стволы деревьев, росших тут десятки и сотни лет.

Он сделал глубокий вдох и перенёсся обратно в Москву 1977-го, в момент сразу после своего побега — туда, где он оставил Юлю с её невысказанным вопросом и материализовался в наташиной квартире. За спиной, в гостиной, всё ещё играла музыка — «Арабески» закончились, и теперь из динамиков лилась какая-то медленная баллада. Он слышал голоса, Антон что-то рассказывал про хоккей, Наташа смеялась, а Юля молчала.

Фима посмотрел на свои ладони — обычные мальчишеские ладони, но теперь он видел их по-другому. Сквозь кожу проступала едва заметная сеть золотистых линий, будто вены наполнились чем-то иным, а не кровью.

— Фима? — юлины глаза расширились.

Он не знал, сколько прошло времени в этом мире. Обычно проходила секунда. Может, на тот раз прошёл час. Плиоцен обладал собственной гравитацией времени.

— Я тут, — неуверенно сказал он, и голос прозвучал немного глухо.

Она шагнула к нему, и он заметил, как напряглись её плечи — она боялась, что он снова исчезнет. Но вместо того, чтобы прикоснуться к нему, она остановилась в полушаге и спросила:

— Ты стал какой-то другой. Что случилось? Ты не устал на тренировке.

Фима посмотрел в её глаза — те самые, что видели мастодонтов и бескрайние степи древности, но забыли об этом как страшный сон. И вдруг он понял: он может вернуть ей эти воспоминания. Эллипсоид оставил в нём нечто большее, чем просто загадку.

— Юль, — сказал он тихо, — хочешь вспомнить что-то невероятное?

Она молчала, но в её взгляде читалось неуверенное согласие. Он взял её за руку, и в тот момент, когда их пальцы соприкоснулись, он почувствовал, как тот самый сгусток в груди пульсирует ярче. Перед глазами мелькнули вспышки — не его видения, а её. Смутные образы, которые спрятались глубоко внутри.

Фима сосредоточился, и мир вокруг них начал размываться. Юля глубоко вздохнула — он ощутил её страх и восторг одновременно, когда пол под ногами словно исчез, а вместо стен квартиры появились гигантские деревья, синее небо и запах травы, которой ещё не касался человек.

— Где это? — прошептала она, вцепившись в его руку. – Что это?

— Вспомни, — сказал он мягко, и в его голосе звучала та же глубина, что исходила от эллипсоида. — Ты уже была там, видела всё это, но это оказалось непосильным для тебя, слишком огромным и непостижимым.

Она смотрела на него с расширенными зрачками, и вдруг в её глазах что-то переменилось — будто открылось окно, за которым бушевала буря.

Фима чувствовал, как возвращаются её воспоминания — слой за слоем. Она вспомнила плиоцен, бесконечный простор, но самое главное — она вспомнила эллипсоид. В тот раз он не подпустил её близко, но она видела его на горизонте.

Она перевела взгляд на него, и он прочитал в этом взгляде вопрос, который звучал громче любого крика: «Кем ты стал?»

— Я и сам не знаю, — честно признался он, и впервые за долгое время позволил себе уязвимость перед ней. — Но мне нужно разобраться.

Юля шагнула к нему, и в этот раз она не просила поцелуя. Она просто прижалась лбом к его плечу и замерла.

— Я не боюсь, — сказала она. — Я всегда боялась, что ты уйдёшь. А теперь — всё стало таким, что, даже если уйдёшь, ты всегда будешь здесь.

Фима опустил глаза и замер — эллипсоид не просто исчез в плиоцене. Он стал частью его. Хотя не понятно кто стал чьей частью.

Из гостиной всё так же доносился смех и музыка. Она коснулась его лица, и он ощутил, как тот самый сгусток внутри отозвался на её прикосновение — тёплой волной, которая разлилась по телу.

— Я смотрю на тебя и почему-то вспоминаю фильм «Туманность Андромеды», — сказала она. — Ты мог бы снятся в этом кино.

Фима улыбнулся, и в этой улыбке было больше смысла, чем в любых словах, ведь он практически жил в фантастическом мире.

Они вернулись в гостиную, где Антон и Наташа спорили о том, стоит ли ставить следующую пластинку, и Симка радостно вильнул хвостом, когда они вошли.

«Ты открыл первую дверь. Торопись, миры, которые ты знаешь, исчезают» - путешествие только начинается. Только теперь оно стало не баловством, а миссией. И у него осталось девять жизней, эпох, шансов узнать, кто он на самом деле, и почему Вселенная выбрала именно его.

Юля села рядом, и он ощутил тепло её руки на своей. Симка положил голову ему на колени. И в этом моменте, таком простом и таком невозможном одновременно, Фима впервые за долгое время почувствовал себя не одиноким.

— Всё будет хорошо, — прошептала Юля, будто прочитав его мысли. Он не ответил. Вместо этого загадал, чтобы этот вечер длился вечно — хотя бы до тех пор, пока он не поймёт, как защитить их всех от того, что надвигалось.

Москва 1977-го казалась красавицей, не подозревающей, что в одном из её домов сидит мальчик с чем-то огромным в душе и девочка, которая не побоялась заглянуть в лицо вечности.

Глава 6

Подготовка к продаже заняла почти три недели. Крупный международный аукционный дом не интересовали прежние оценки и тем более собственные ощущения владельцев по поводу вещей. Специалисты начали с документов, фотографий, состояния предметов и истории происхождения. Каждая мелочь обретала значение, на обороте картины обнаруживались старые номера, на рамах — следы прежних креплений, на листах — карандашные пометки. Бронзу тщательно осмотрели, сделали фотографии со всех сторон и несколько раз сверили размеры.

Ефим уже начинал понимать, что коллекция действительно обладала какой-то историей, о которой дед ничего не рассказывал. Это стало яснее после того, как из аукционного дома пришло подробное сообщение о старой венской галерее, чья печать стояла на обороте анонимного портрета. Эта галерея закрылась после аншлюса, присоединения Австрии Германией. Часть её собрания была распродана, часть исчезла. Некоторые владельцы впоследствии всплыли в Париже, Цюрихе и Буэнос-Айресе. А несколько предметов вообще не значились ни в одном сохранившемся каталоге.

Тем временем Ефим и Софи времени зря не теряли, посетили летний ночной концерт Венского филармонического оркестра в дворцово-парковом ансамбле Шёнбрунн. Он проходил на открытой сцене на фоне самого дворца. Приобщились к классике в самой романтичной обстановке, а после концерта прогулялись по вечерним императорским садам.

Долго думали сходить ли на летний бал Испанской школы верховой езды? Это единственный летний бал в Вене, где собирается до двух тысяч гостей и строгий дресс-код: смокинги, фраки, вечерние платья. Всё-таки пошли и смогли понаблюдать за церемонией открытия, потанцевать в исторической Winterreitschule, а в перерывах пообщаться с высокопоставленными гостями, среди которых были политики, знаменитости и олимпийские чемпионы. А ещё они сходили на театральные постановки с участием мировых звезд.

Для Ефима, владельца полутора десятков фирм Вена, её la dolce vita совмещалась с управлением бизнесом. Пока Софи нежилась в постели, он вставал в шесть утра, выгуливал Симку и с планшетом iPad Pro и чашкой венского меланжа звонил через Skype и WhatsApp - всё то же что и всегда.

Софи любила завтракать допоздна с видом на Штефансплац, а Ефим сидя напротив, периодически утыкался в седьмой iPhone. Он на нём подписывал платёжки, в Вене был отличный 4G, так что транзакции проводились прямо под звуки венского вальса.

Самая большая проблема — концерты в Музикферайне, поэтому Ефим брал ложу, а не кресло в партере. Там он мог незаметно посматривать в планшет. Если горела красная иконка Trello или приходил тревожный мейл с пометкой «!» от финдиректора, то он писал короткий ответ: «Жди, перезвоню в антракте». Сходив в буфет за шампанским для Софи, уединялся в мраморной нише колоннады и минут за несколько разруливал кадровый конфликт или срыв поставки.

Когда Софи хотела в кафе «Сакер» на знаменитый торт, Ефим садился так, чтобы солнце не бликовало на экране и проводил селекторные совещания. Говорил в гарнитуру AirPods, первый выпуск которой произошёл только что, прикрывая микрофон рукой: «Слушайте, я нахожусь на важных переговорах, решения принимаем в режиме электронной почты, сегодня вечером финальные цифры».

У Ефима были свои секретари на удалёнке, сидевшие в Bitrix24. Они сортировали входящие, чтобы он мог за полминуты отправлять типовые резолюции: «Утвердить», «На доработку юристу», «Выделить бюджет из резервного фонда»…

В день торгов он приехал заранее. Зал постепенно наполнялся людьми: коллекционерами, дилерами, представителями фондов, музейными сотрудниками, адвокатами, просто состоятельными любителями искусства - кто-то листал каталог, кто-то делал пометки, кто-то говорил по телефону.

Ефим чувствовал себя странно. Он много лет находился по другую сторону аукционного молотка и знал эту атмосферу - как меняется выражение лица человека за несколько секунд до ставки, как опытный участник не смотрит прямо на интересующий его лот, как дилеры делают вид, что им совершенно безразлично то, за что через минуту готовы отдать сотни тысяч. Но сегодня он сам был продавцом в чужом доме и потому видел всё это глазами человека, который рискует собственными деньгами.

Софи сидела рядом. Симку, конечно, пришлось оставить дома. Перед началом торгов Ефим заметил Валле, незаметно разместившегося сбоку. Никакого возбуждения, никаких разговоров — только спокойный взгляд человека, который пришёл «просто посмотреть».

Ефим открыл каталог. Торги пошли спокойно: первый, второй лот. Третий, четвёртый. Постепенно он расслабился. Когда объявили «Белую дачу. Крым», ситуация чуточку изменилась. Начальная цена оказалась несколько выше первоначальной оценки. Сделали первую ставку, вторую, третью. Цена пошла вверх быстрее, чем он ожидал.

И вдруг в торги вступил человек, которого прежде не было заметно. Он сидел в задней части зала и каждый раз повышал ставку ровно на один шаг, ни больше, ни меньше.

Ефим почувствовал неприятный холодок в желудке - история повторялась, только теперь не с ним в качестве покупателя, он как бы наблюдал со стороны. Цена быстро поднялась выше ожидаемой. Человек с заднего ряда продолжал торговаться. Другой участник остановился, первый продолжил. Ещё одна ставка. Ещё. И наконец молоток ударил по столу.

Следующий лот «Спящий мальчик». И опять цена пошла вверх гораздо быстрее, чем он ожидал. И тут в торги вступил Валле. Ефим сразу понял, что тот ждал именно этого момента. Валле поднял карточку. Следующая ставка. Ещё одна. Но почти одновременно появился тот, второй участник, поднимавший карточку до этого.

Валле отвечал. Его конкурент повышал. Валле снова отвечал. Цена ушла далеко за первоначальную оценку. Затем Валле неожиданно остановился.

Ефим почувствовал, как внутри всё сжалось. Второй участник, которого Ефим и рассмотреть то не успел, сделал ещё одну ставку. Молоток поднялся. И тут Валле снова поднял карточку. Последняя ставка - сумма оказалась настолько высокой, так что в зале прошёл едва слышный шорох.

Молоток ударил:

— Продано.

Валле выиграл. Но Ефим смотрел на бронзу, которую унесли со сцены, и думал только об одном: Валле словно бы не торговался, а знал, сколько готов заплатить, и, похоже, знал, сколько готов выложить его соперник.

После того, как торги закончились Валле вежливо подошёл к Ефиму:

— Вы знаете, почему я не люблю аукционы? – спросил он.

— Потому что они слишком публичны? – предположил тот.

— Нет, - покачал головой Валле. - Потому что люди думают, будто аукцион показывает цену вещи.

— А что же он тогда показывает? – не понял Ефим.

Валле усмехнулся:

— То, сколько в данный момент готовы заплатить люди, которые знают о той или иной вещи чуть меньше или чуть больше других.

— Разве это не одно и то же? – спросил Ефим.

— В искусстве? – рассеянно ответил Валле. – Никогда!

Он, не прощаясь, растворился в толпе покупателей.

После окончания сегодняшних торгов к Ефиму подошёл представитель аукционного дома:

— Поздравляю, - сказал он. - Очень хороший результат.

— Да, — ответил Ефим. – Но что-то мне подсказывает, что есть какое-то «но».

— Это не проблема, - возразил собеседник. — Скорее небольшая временная задержка. Покупатели по нескольким лотам… ещё не подтвердили окончательный порядок расчётов.

— По бронзе? – насторожился Ефим.

— В том числе, - ответил аукционист.

Ефим посмотрел на него:

— Кто покупатель?

— Формально мы пока не можем сообщить все детали до завершения процедуры.

— Валле? – спросил Ефим.

Специалист едва заметно изменился в лице. Этого Ефиму оказалось достаточно, много объяснять было не нужно. Конечно платеж мог просто не поступить или потребовалось подтверждение источника средств, или платёжная информация не совпала, аукционный дом мог начать внутреннюю комплаенс-проверку с изучением клиента. Покупатель мог запросить отсрочку или победитель не отвечать на звонки.

Он отошёл в сторону и машинально достал телефон. На экране было несколько сообщений: от банка, от его управляющего и ещё какое-то от неизвестного номера: «Вы сделали ошибку, отказавшись от предложения».

Ефим перечитал сообщение, показал экран Софи. Она прочла:

— Это уже не смешно, - сказала расстроенно.

— Нет, - согласился он. – Не смешно. Может быть даже глупо с их стороны.

— Что будем делать? – спросила девушка.

Ефим убрал телефон:

— Возможно придётся подавать заявление в суд…

— На кого? На этого Валле? – спросила Софи.

— Пока не неизвестного, - пожал плечами Ефим…

Через пару дней стало понятно, что бронза действительно не оплачена. Потом выяснилось, что ещё один покупатель, участвовавший в торгах за «Белую дачу», тоже не выходит на связь. Ещё через день аукционный дом сообщил о необходимости дополнительной проверки нескольких ставок.

Ефим собрал документы и отправил адвокату материалы, попросив подготовить иск и заявление о возможном мошенничестве.

— Если они считают, что смогут играть по своим правилам, — сказал Ефим, — пусть объяснят их судье. Фиктивные торги обычный механизм, его суть проста: покупатель думает, что с ним конкурируют другие, и повышает ставку. На самом деле один или несколько «конкурентов» связаны с продавцом или организаторами и делают фиктивные ставки, чтобы поднять цену…

Он пояснил это Софи вспоминая, что торги вроде бы начались нормально. Затем появился второй участник, который всё время повышал ставку буквально на один шаг. Это конечно само по себе ещё ничего не доказывало. Но если тот же самый участник фигурировал в нескольких торгах, где приобретал вещи, связанные с одними и теми же дилерами, однако не доводил дело до оплаты, это уже более чем подозрительно.

У крупных аукционных домов существует резервная цена, минимальная сумма, ниже которой продавец не согласен продавать. Она обычно по нижней границе опубликованной оценки. А предаукционная оценка — не обязательно «истинная цена вещи», а диапазон, который аукционный дом считает реалистичным для продажи.

Ефим подумал сначала, что покупатели наконец-то поняли, что перед ним интересная вещь. А на самом деле мошенники проверяли реакцию рынка. Если кто-нибудь начинает агрессивно торговаться, значит, «кто-то уже знает то, чего не знаешь ты».

Можно сделать ещё тоньше. Предположим, некто хочет понять, кто знает о настоящем происхождении скульптуры Вальднера. Он выставляет вещь на аукцион, на который приходят сговорившиеся покупатели. Аукционы искусства и антиквариата с продавцами могут быть особенно уязвимы для таких групп покупателей, которые заранее договариваются между собой, чтобы не конкурировать. Несколько дилеров заранее решают, кто именно будет бороться за конкретную вещь. Остальные не повышают цену. В результате предмет продаётся значительно дешевле, чем при нормальной конкуренции.

В делах о сговоре на аукционах использовалась схема, когда сначала участники договаривались между собой, кто заберёт конкретный лот, а потом после публичных торгов торговались уже между собой в приватной обстановке. Не всегда цены завышались, чаще наоборот, организовывают их искусственное снижение и это гораздо интереснее.

Аукционные дома в Париже, Вене, Брюсселе и Милане используются для того, чтобы тестировать рынок и одновременно стирать происхождение предметов. Сначала вещь получает осторожную атрибуцию. Затем — низкую или умеренную оценку. Потом его выставляют на аукцион.

Если никто не проявляет интереса, она действительно продаётся дёшево. Если появляется неожиданно сильный интерес, все причастные понимают, что кто-то знает больше, чем указано в каталоге.

В случае необходимости используются связанные участники торгов, чтобы поднять цену или, наоборот, создать видимость отсутствия интереса. После этого предмет несколько раз переходит из рук в руки. Каждая новая продажа создаёт новую строчку в provenance.

Ефим оказался участником примерно такой манипуляции, но не сразу понял этого. Но самое неприятное то, что эти покупки могли быть нужны чтобы создать первую искусственную галочку в истории предмета. После этого вещь должна была пройти ещё пару аукционов, или две-три частные продажи и каждый следующий владелец уже мог сказать: «Предыдущая публичная продажа подтверждает рыночную стоимость и происхождение».

Таким образом, одна фиктивная ставка превращалась через года три в «доказательство рыночной истории». И вот это намного сильнее обычного мошенничества с подставным покупателем. Ефим постепенно понял, что его обманули не в тот день, когда Валле предложил ему €150 тысяч за коллекцию. Его начали обманывать за несколько лет до того, как он вообще узнал о существовании Валле. Просто система насквозь мошенническая.

Так что Вену они с Софи и Симкой покидали с не очень приятным осадком на душе. Решили вернутся в Цюрих, где тоже были свои неприятные, но, по крайней мере, завершившиеся воспоминания.

— Будь осторожен, - почему-то предложила Софи, когда они усаживались в машину.

— Я всегда осторожен, - возразил он.

— Нет, - мягко поправила она. - Ты всегда думаешь, что осторожен.

Ефим только улыбнулся.

Дорога была почти пустой. Они выехал из Вены рано утром и направились на запад. Погода постепенно ухудшалась. Низкая облачность закрывала горы, на трассе становилось всё меньше машин. Симка дремал на заднем сиденье.

Ефим несколько раз разговаривал по телефону: с адвокатом, с аукционным домом, с человеком, который занимался страховкой. В какой-то момент телефон снова зазвонил. Неизвестный номер, Ефим посмотрел на экран, но н е ответил. Он положил устройство между сидениями.

Скоростная трасса А1 «Вена — Зальцбург — Цюрих» позволяла отдохнуть и расслабиться. Ефим сидел за рулём чёрного Mercedes-Maybach S600 с его «умной» электроникой. Софи расположилась на пассажирском сиденье, держа планшет, читая новости.

На узком участке дороги, где справа скала, слева обрыв с металлическим ограждением, Ефим снова заметил в зеркале заднего вида чёрный Audi с тонированными стёклами. Тот висел на хвосте последние двадцать минут.

В горах тени сделались контрастнее, потому что они выбрались из полосы облачности. Они выехали на участок серпантина Глайнальм, где дорога была узкая, справа скала, слева — многометровая пропасть без ограждений, знаменитая «дорога смерти».

Ефим отпустил педаль, входя в поворот. Сейчас на приборной панели горел зелёный значок «Адаптивный круиз-контроль». Он даже не заметил, что пиктограмма на секунду мигнула красным. А это ESP - электронная система стабилизации или курсовой устойчивости автомобиля и электронный же усилитель руля перешли в другой режим.

Ефим вошёл в крутой правый поворот. Слева была пропасть. Он плавно повернул руль, но машина… шла прямо! Руль не слушался, как в компьютерной игре с выключенным контроллером.

— Что за… — Ефим нажал на тормоз. Педаль провалилась в пол. Тормозная жидкость не подавалась куда надо — электрогидравлический модуль был перекрыт внешним софтом, отключён принудительно. Машина ускорилась — она сама разгонялась, как будто педаль газа вжат в пол, хотя нога Ефима уже на тормозе.

— Софи! Держись! — крикнул он, работая рулём, но Maybach, как загипнотизированный, продолжает нестись к краю.

Ефим сделал единственное, что мог, рванул ручник, механический тросик, не зависящий от электроники. Колёса заблокировались, машину повело юзом. Она, визжа покрышками, оставляя чёрный след на асфальте, но инерция толкала её вперёд.

Тяжёлый автомобиль снёс своё правое крыло о скалу высекая сноп искр. Стекло с водительской стороны треснуло. Софи вскрикнула, вцепившись в подлокотник. И в этот момент — виляя, но всё ещё на грани — машина на мгновение замерла на заднем мосту. Переднее колесо повисло над обрывом.

Шанс был, Ефим крутанул руль вправо. Но в блоке управления двигателем почему-то активировалась команда «экстренный разгон». Турбины V12 взревели на шесть тысяч оборотов. Машина, вместо того чтобы встать, сделала наоборот резкий рывок вперёд и влево — прямо в пустоту, перевалилась через край. В мире стало тихо, только ветер свистел в разбитое окно, и Софи с Ефимом переглянулись.

Он вспомнил про свое счастливое советское прошлое, в которое прямо сейчас можно было улететь, унестись в виде лёгкого облачка. Но что будет с Софи? Ему страстно захотелось взять её с собой в безопасное прошлое, где нет этих чёртовых машин. Где нет ничего такого вроде этих назойливых гаджетов. Ничего кроме может быть этого красивого бронзового позолоченного подсвечника со спящим мальчиком у колонны.

А Софи за мгновение до того, как машина, перевернувшись в воздухе, шла носом вниз в скальный уступ, краем глаза увидела в зеркале заднего вида другую машину. Водитель внимательно смотрел на обрыв, на его лице было очень сосредоточенное выражение. И такое же было у пассажира на заднем сиденье, сжимающего в руках планшет. Их взгляды на секунду словно пересеклись с Софи в отражении. Ей как бы даже кивнули на прощание. Или это только так показалось.

Машина падала с высоты около 70 метров. Потом удар о скальную плиту, взрыв — топливный бак цел, но масляный поддон разорвался и пары воспламенились от искр тормозного диска. Чёрный столб огня видно с трассы.

Читайте продолжение истории Ефима Яковлевича Гофмана из 2017 года и его подруги Софи Моррет в новой книге.

Глава 7

Жизнь Фимы в Москве 1977-го успела приобрести ту странную, почти невозможную привычность, которая возникает у человека, вынужденного каждый день делать вид, будто с ним всё нормально. Пока вовсю шла подготовка к продаже коллекции в 2017-м, он утром был ДЮСШ ЦСКА на ледовой арене с тренировками, матчами, разговорами с тренером, в тяжёлой хоккейной форме чувствовал запах пота и влажных ботинок в раздевалке.

Потом, если оставались силы, ехал в Институт экономики, где взрослые научные сотрудники уже перестали удивляться его возрасту и постепенно начали воспринимать как младшего, но всё-таки коллегу. С ними Фима мог часами беседовать о производительности труда, о скрытой инфляции, о структуре спроса и о том, почему красивые цифры в отчётах далеко не всегда имеют отношение к реальной жизни. Иногда он ловил на себе внимательные взгляды и понимал, что тот или иной коллега хочет узнать больше, чем позволяет себе спросить у пятнадцатилетнего мальчишки.

Сам Фима не замечал в этом ничего необычного. Он давно привык к взрослым разговорам, к тому, что его сначала принимают за случайного школьника, а через десять минут начинают слушать уже совершенно иначе. Впрочем, существовала одна вещь, к которой он так и не привык - ночь.

Каждый вечер, возвращаясь домой, он знал, что организм требует сна, а разум или душа не хотела даже думать об этом. Стоило заснуть и он просыпался в другой жизни, в 2017 году, взрослым человеком, в теле, которое никак не сочеталось с его нынешними пятнадцатью годами.

Там были другие, более совершенные машины, телефоны, фирмы, банковские счета, люди, привыкшие ждать от него решений, и молодая, прекрасная женщина по имени Софи, которую он любил и которая в этой московской реальности 1977 года ещё даже не родилась.

Фима пил крепкий чай, работал, решая экономические задачи, которые никто ему не задавал, а когда глаза начинали закрываться сами, он даже научился замечать тот момент проваливания сознания, пересечения им истончающейся границы между мирами. Перед глазами вспыхивал иной интерьер, огромные окна, мягкий свет светящегося экрана сотового телефона на столе, и странное ощущение, что он должен кому-то позвонить. По седьмому iPhone.

Восьмиклассница Юля понимала, что он очень странный, хотя и красивый. Ну и умный, конечно. Она занималась фигурным катанием и после тренировок просила его дождаться её у Ледового дворца спорта, выбегала, держа в руках свои коньки на белых изящных ботиночках. Они ехали на «Жигулях» до её дома, спорили о каких-нибудь пустяках, и Фима постепенно обнаруживал, что именно эти разговоры помогают ему забывать о другой жизни, смирятся с этой.

Юля могла двадцать минут рассказывать о тренерше, которая неправильно подбирает музыку к программе, о девочке из другой группы, которая всё время путалась на вращениях, или о том, что её мать опять считает, будто фигурное катание мешает учёбе, и всё это было настолько обыкновенным, что Фима дорожил этим больше, чем мог бы объяснить.

— Ты вообще когда-нибудь думаешь о будущем? — спросила она однажды, когда они стояли у её подъезда дома. Фима посмотрел на неё и на секунду решая можно ли ответить откровенно:

— Иногда… И даже часто, честно говоря.

— И каким оно будет? – спросила девочка.

Он усмехнулся:

— Длинным.

— Это не ответ, - скривила губки Юля, внимательно посмотрев на него, пыталась понять, несколько он шутит. Или нет? А потом пожала плечами, ведь если длинным будет их общее будущее, тогда это, наверное, неплохо.

Пожалуй, именно в такие моменты ему особенно трудно было помнить о своей второй жизни. Там он привык заранее просчитывать последствия каждого решения, по крайней мере, старался, а здесь мог просто идти рядом с девочкой, которая ему нравилась, и не думать о том, что будет завтра.

— Ну хорошо, будущее такое, каким мы с тобой его сделаем, - ответил он. – То что сделают партия и правительство, комсомол и единый советский народ тоже важно, но и мы с тобой должны постараться.

Ей было приятно слушать такое, сказанное искренне с каким-то значением. Да и просто ей быть с ним было очень приятно. Когда дома не было родителей, она приглашала его к себе. Наедине Юле становилось страшно весело в его компании, именно «страшно весело» и весело и одновременно немного страшно.

Он с ней как бы переставал быть наблюдателем, становился пятнадцатилетним парнем, который провожает девочку после тренировки и боится, что её мать застанет их вдвоём. Они встречались тайно — насколько это вообще возможно там, где соседка видела, как он заходил в её подъезд, а вахтёрша в ДЮСШ уже поглядывала с подозрением. Но Фиме было всё равно.

Юля не ждала от него решений, не требовала отчётов. Она просто существовала — ярко, по-девичьи капризно, и Фима ловил себя на том, что улыбается, даже когда она злится на что-то.

Злилась она из-за того, что их отношения развиваются медленнее, чем ей хотелось бы. Он был как-то особенно деликатен с нею. Постепенно она стала чувствовать себе с ним раскованнее и даже переодевалась в его присутствии, оправдывая это тем, что на соревнованиях мальчики и девочки переодеваются в одном помещении:

— Ну да, - соглашался он, - как танцоры кордебалета.

— Откуда ты знаешь? – удивилась она.

— Рассказывали, - пояснял он…

— Почему ты никогда не говоришь, что я красивая? — спросила она однажды. На этот раз у него дома, родители Фимы была на работе, она зашла к нему погулять с Симкой.

— Потому что ты это и так знаешь, — ответил он.

— Это отговорка, - ответила она и стала неспеша расстёгивать кофточку, аккуратно сняла ее, расстегнула лифчик, сидя рядом, почти вплотную. От неё пахло шампунем «Ромашка», который продавался в любом гастрономе. Фима поднял глаза и увидел, что она смотрит на него серьёзно и дышит глубоко и часто.

— Ты вообще меня видишь? — спросила она тихо. — Не просто сидишь рядом и киваешь. А на самом деле?

Он хотел сказать что-то лёгкое, как обычно, но слова предательски застряли в горле. Потому что она была права:

— Я вижу тебя, — сказал он, и голос дрогнул. — И даже чувствую. Это меня немного пугает.

— Почему?

— Потому что с тобой я хочу смотреть только на тебя. И не знаю, как с этим быть. И… ещё потому, что вижу только половину тебя. А где же остальное?

Юля моргнула. Её губы дрогнули в улыбке, но в глазах стояло что-то серьёзное, почти взрослое:

— Ты хочешь увидеть остальное, — предположила она и взяла его за руку. Не так, как делала обычно — не за запястье и не за пальцы, а вложила свою ладонь в его, переплела пальцы. Фима почувствовал, как у него перехватило дыхание.

Она наклонилась и поцеловала его — пока ещё не очень умело. Потом отдышавшись, стянула трусики вместе с колготками.

— Всё, — сказала она, вставая. – Вот я вся.

Она покрутилась перед ним и подошла ближе и ему ничего другого не осталось как поцеловать её в голый живот и ещё кое-куда, а потом предоставил возможность изучить ей и своё юное тело тоже…

Некоторое время спустя она ушла, очень довольная: «А то мама будет ругаться…» Фима пообещал, что они скоро увидятся…

… Оля была старше, работала журналисткой и относилась к нему не как к забавному вундеркинду, а как к человеку, которого необходимо понять. Она замечала, как он иногда замолкает посреди разговора, будто на несколько секунд забывает, где находится, и как поздно вечером, когда нормальный пятнадцатилетний мальчишка уже должен спать, он продолжает совершенно спокойно обсуждать с ней статьи или разбирать какие-то экономические проблемы.

— Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь? Спишь? — спросила она однажды.

— В принципе… как бы сплю, - ответил он неопределённо.

— Когда? – спросила Оля.

Фима улыбнулся:

— Главное – с кем.

— Да, мы спали вместе, - Оля не улыбнулась, продолжая смотреть на него поверх чашки. – Пока папа не приехал из командировки. И я в этом нисколько не раскаиваюсь, ведь ты рассуждаешь так, будто тебе сорок. Я давно не воспринимаю тебя как младшего.

Фима хотел сказать: «Мне действительно изрядно за сорок», но вместо этого пожал плечами, научившись не говорить лишнего. В том числе о том, что случилось у них с Юлей.

А его параллельная взрослая жизнь продолжала напоминать о себе, просачиваясь в эпоху развитого социализма - не только в виде странного реального сна наяву - он мог вдруг вспомнить, почувствовать запах дорогой кожи, услышать в памяти голос Софи или увидеть перед собой какую-то картину, которой никогда не видел в 1977 году.

Иногда появлялось неприятное ощущение тревоги, совершенно не связанное с происходившим здесь. Фима знал конечно, что в другой жизни специалисты аукционного дома в это самое время рассматривают старые номера на оборотах картин, изучают следы прежних креплений на рамах и пытаются восстановить историю коллекции, а он, который взрослый Ефим постепенно начинал понимать, что вещи, доставшиеся ему от деда, связаны с историей, которую старательно спрятали.

Для юного Фимы всё это выражалось лишь в одном - временами он вдруг чувствовал, что должен быть осторожнее. Он не знал с чем, не знал почему. Просто было такое ощущение.

На льду ему было легче. Там всё становилось ясным. Он видел игроков, пространство, свободную зону, движение шайбы и понимал игру почти интуитивно. Тренер иногда сердился, что Фима слишком долго держит шайбу, а иногда, наоборот, хвалил его за неожиданную передачу.

Постепенно стало ясно, что в ЦСКА его воспринимают уже не как случайно способного мальчишку. Он действительно был талантлив, быстр, вынослив, ловок, а кроме того, обладал странной особенностью заранее знать, что произойдёт через секунду. У него словно были особые отношения с временем.

— Ты куда смотришь? — спросил его однажды тренер после тренировки.

— На площадку, - пожал он плечами. – На игроков.

— Не, - возразил тренер. - Ты смотришь куда-то дальше.

Фима промолчал. Пожалуй, опытный мастер был прав. Фима действительно всё время смотрел дальше — просто иногда не мог понять, в какое именно будущее.

Однажды после тренировки он задержался в пустой раздевалке, все равно дожидаться Юлю. Остальные уже ушли, в коридоре стихли голоса, и только вода где-то за стеной мерно капала в слив. Фима сидел на лавке, закрыв глаза, и впервые за долгое время позволил себе просто расслабиться. Тело после тренировки было тяжёлым, мышцы приятно ныли, голова становилась пустой. Он почти сразу почувствовал знакомое притяжение сна наяву.

И на несколько секунд он оказался там, рядом с сотрудником аукционного дома, который старался держать покер-фейс, но у него получалось слабо и Ефиму ничего не стоило понять ситуацию с платежом, который мог не пройти. Все эти дополнительные проверки источника средств, платёжные реквизиты, которые могли оказаться несоответствующими, для кого-то были скучной рутиной, но только не для финансиста.

А потом ему снова было пятнадцать и жизнь продолжалась.

Он играл в хоккей, ездил в Институт, общался с восторженной Юлей, встречался с чуть более опытной Олей, и иногда возвращался домой настолько поздно, что родители уже спали. Приходилось получать удовольствие от этой двойной жизни. Не от самого переноса, конечно, а от ощущения, что у него есть нечто - взрослый Ефим был тайной в 1977-м, тем будущим, которое каким-то невероятным образом существовало одновременно и последовательно.

Фима иногда пытался представить, каким человеком станет он в новой формирующейся реальности, но почти всегда останавливался не в силах заглянуть за эту зыбкую, меняющуюся грань будущего.

Однажды Юля спросила его примерно об этом же:

— А если бы ты мог выбрать, каким стать, что бы выбрал?

Фима помолчал:

— Нормальным человеком.

Она рассмеялась:

— Ты никогда нормальным не будешь.

— Почему?

— Потому что нормальные люди не видели мамонтов.

— Надеюсь ты помнишь, что это наша с тобой маленькая тайна? - напомнил он с улыбкой.

На утренней тренировке в ДЮСШ ЦСКА он забывал обо всём. Это было место, где его пятнадцатилетнее, ещё не до конца сформированное тело, не врало. В хоккее не было времени на размышления, только скорость, угол, клюшка, шайба. Тренер уже который раз ставил его в центр нападения: «У тебя глаза хоккейные, Гофман, — говорил он. — Ты видишь поле на три хода вперёд. Этому не научить».

Фима не спорил, он и правда видел. В том числе представлял на сорок лет вперёд будущего хоккея, благодаря десяткам просмотренных и пересмотренных матчей до 2017-го. А ещё он сиживал в VIP-ложе с бизнес-партнёрами и делал вид, что ему интересны коммерческие спонсорские контракты. Он невольно запоминал тактику, движения, схемы. Теперь, в 1977-м, это выливалось в то, что он отдавал передачи туда, где через секунду должен был оказаться партнёр, и партнёр там оказывался. Фима не то что «управлял временем» на льду, он его чувствовал, встраивался в его потоки.

На трибунах было пусто. Только один человек сидел в третьем ряду —высокий, стройный, в сером пальто. Фима не сразу его заметил, занятый игрой. Его пятёрка сегодня почему-то по прихоти тренеров выступала против пятёрки старших, шестнадцатилетних, и просто самых рослых ребят. Фима уже отдал две голевые передачи, сам забил одну и чуть не получил клюшкой по зубам за настырность.

В перерыве он сидел на скамейке, стянув шлем, когда к нему подошёл тренер. Лицо у него было каким-то напряжённым, а скорее растерянным, будто он сам не верил в то, что собирался сказать:

— Гофман, — сказал он, понижая голос. — Там человек к тебе из главной команды. Тихонов прислал.

Фима поднял голову. Сердце, которое он привык контролировать даже в самых стрессовых ситуациях, вдруг пропустило удар.

Человек в сером пальто спустился с трибун и подошёл к скамейке запасных. Фима узнал его мгновенно. Даже в 1977-м, даже без седины на висках, которую он помнил по фотографиям из интернета — это был Виктор Кузькин. Защитник, олимпийский чемпион, человек, который выходил на лёд против канадских профессионалов.

— Здорово, — сказал ветеран просто, без пафоса, как старший товарищ. — Мне про тебя уже давно твердит, а я всё откладывал. Думал, ну что там, но сегодня посмотрел…

Он сделал паузу. Глянул на Фиму — не на форму, не на рост, а в глаза. И тот, привыкший выдерживать взгляды партнёров по бизнесу, на миг почувствовал себя маленьким, но взгляда не отвёл.

— Ты на льду как мысли читаешь, — сказал помощник Виктора Тихонова. — Передачу отдал на пятачок, а партнёр даже не знал, что туда покатит через мгновение. Ты словно за него решил. Понимаешь, что это такое?

— Если сделал, Виктор Григорьевич, то, наверное, понимаю, — ответил Фима. Голос его был ровным, хотя внутри всё немного подрагивало.

— Значит, не дурак, — усмехнулся Кузькин. — Тогда слушай сюда. Скоро у молодёжки ЦСКА контрольная игра с «Крыльями Советов». Тихонов просил присмотреть пару ребят. Я считай, что одного уже присмотрел. Так что приезжай в десять утра. Форму другую получишь. Попробуешься. Тихонов тоже будет.

Фима молчал. В голове пронеслись его многочисленные новые начинания, контракты, сделки, заседания. На всё это наложился запах льда, озона и раздевалки - это было чувство настоящего.

— Я приеду, — сказал он, вдруг подумав, что, если бы ему предложили навсегда остаться здесь, он, возможно, согласился бы. Здесь были его родители, Юля с Олей, Институт, знакомые улицы. Здесь всё ещё могло случиться. Там, в другой жизни, многое уже случилось...

Дни проходили один за другим. Взрослая жизнь тем временем оставалась где-то на заднем плане, почти забытая, но с ощущением тревоги.

Уже за полночь он заметил, что буквы начали расплываться. Он просто сидел и смотрел на страницу. Потом лёг, но не потому, что решил уснуть. Просто потому, что впервые усталость оказалась сильнее страха. Молодой, полный сил Симка устроился в ногах на его кровати.

Он лежал поверх покрывала и слушал тишину квартиры. В голове ещё мелькали обрывки прошедшего дня. Потом поверх этих воспоминаний вдруг возник другой образ — Софи, которую он не мог знать в 1977 году, но которую почему-то любил. Венская улица, чёрная машина. незнакомый человек, которого он не мог вспомнить.

Фима почувствовал, что проваливается в сон, которому не стал сопротивляться. А в этот самый момент, спустя сорок лет, Ефим ехал из Вены на запад. Дорога была почти пустой, погода ухудшалась, низкая облачность закрывала горы.

Софи сидела рядом, старый Симка спал на заднем сиденье, а где-то позади уже довольно долго держался поодаль чёрный Audi.

Ефим говорил по телефону с адвокатом, потом с аукционным домом, потом со страховой, и, когда высветился неизвестный номер, посмотрел на экран и не ответил, положив телефон между сиденьями. Впереди показался поворот, Ефим сбросил скорость.

В 1977 году Фима уже спал.

Ефим повернул руль, но машина неслась прямо. Он повернул сильнее, но руль перестал отвечать. Педаль тормоза провалилась под ногой. За стеклом мелькнула скала, потом серое небо, потом край дороги.

Фима во сне повернулся на бок и впервые за много лет не проснулся в другом мире будущего, а продолжил спасть, видя только странные смутные образы.

Ефим ещё успел увидеть пропасть и услышать крик Софи. Машина пересекла край дороги и на мгновение повисла в пустоте, словно сама не могла поверить в то, что происходит. В это мгновение ему почему-то вспомнился ледовый дворец, запах хоккейной раздевалки, голос тренера и мальчик пятнадцати лет, который боялся уснуть, потому что сон отнимет у него одну жизнь и даёт взамен другую.

А потом машина сорвалась вниз.

Фима спал. Просто спал — глубоко, спокойно, без перехода, без другого города, без другого тела, без взрослого мира, который сорок лет не позволял ему принадлежать одному времени. За окном его комнаты тихо падал первый неуверенный снег, на столе лежали тетради, рядом стояла книга для служебного пользования из Института, а утром его ждали тренировка в команде юниоров ЦСКА. И впервые за всё это время прошедшее будущее не пришло к нему во сне.

Глава 8

Фима проснулся от того, что Симка ткнулся мокрым носом ему в ладонь. За окном было серо. Часы на тумбочке показывали половину седьмого. Душа и тело были, с одной стороны, полны странной лёгкостью, будто из него вынули что-то, давившее так долго, что перестал замечать. И в то же время, словно наоборот, чего-то не хватало. Наполненный этими противоречивыми ощущениями, он сел на кровати и замер, прислушиваясь к себе.

Ничего вроде бы не изменилось. Он все тот же, вокруг те же обои, тот же запах родного дома. Но внутри, впервые за эти месяцы, что-то изменилось.

Он попытался вернуться в 2017-й, но ничего не получилось, остался здесь и сейчас, в 1977-м, что озадачивало.

Фима медленно поднялся, прошёл на кухню, машинально поставил на газовую плиту чайник. На кухне всё тоже было привычным до мелочей: клеёнка на столе, эмалированный чайник с потемневшей ручкой, едва слышно бормочущее радио на стене:

«Говорит Москва. Время — 6 часов 30 минут. Передаём утренние известия.

Страна живёт в напряжённом ритме великих свершений. Сегодня, 26 октября, вся наша Родина, все советские люди с особой гордостью готовятся встретить знаменательную дату — 60-летие Великой Октябрьской социалистической революции. В эти дни по всей стране проходят торжественные собрания, трудовые вахты и митинги трудящихся. Советские патриоты вновь заявляют о своей верности ленинским заветам и курсу Коммунистической партии.

И в этом всенародном порыве наша промышленность демонстрирует новые впечатляющие успехи.

Только за последнюю неделю октября коллективы машиностроительных и металлургических заводов перевыполнили социалистические обязательства на 4,7 процента!

Вчера в городе Тольятти состоялся пуск первой очереди нового агрегатного завода, который даст стране сотни тысяч высокоточных станков уже в первом квартале будущего года. Рабочие и инженеры назвали этот запуск своей ударной подарком к празднику.

А сегодня утром, с конвейера Волжского автомобильного завода сошёл миллионный автомобиль «Жигули» шестой модели. Это событие было встречено овацией на заводской площади. Директор предприятия подчеркнул: «Это не просто машина — это символ трудовой доблести советского человека».

В Сибири, на строительстве Байкало-Амурской магистрали, уложен очередной «золотой» километр пути — ударная комсомольская смена завершила работу на двое суток раньше графика.

Тысячи заводов, колхозов и строек отвечают на призыв партии достойным трудом. В эти предпраздничные дни каждый советский человек чувствует себя не просто свидетелем, но и творцом великой истории.

Товарищи, с новой трудовой победой вас! С наступающим юбилеем Октября!

А сейчас — продолжим нашу музыкальную программу. Для вас играет эстрадный оркестр Всесоюзного радио.

Он открыл шкафчик, увидел пачку чая и сахарницу с отколотым краем. Всё было настолько обыкновенным, что от этого становилось даже немного не по себе. Это был его мир.

Симка крутился у ног, требуя внимания. Понятное дело, ему нужно было на прогулку.

Пока чайник закипал Фима оделся и заварив свежего чая вышел с псом на улицу в серое утро 1977 года.

Пёс, рыжий длинный комок шерсти с короткими лапами, нетерпеливо крутился у ног, поводок натягивался струной. Фима зевнул, сунул руки в карманы куртки и свернул в сторону старых переулков, которые ещё помнили прошлый век. Они прошли мимо припаркованных у тротуара олиных «Жигулей», которыми Фима беззастенчиво пользовался, мимо железных гаражей, мимо бетонной пятиэтажки.

Тут Фима решил проверить другую идею, в будущее, в 2017-й, к красавице Софи он не мог вернутся, но может быть перед ним осталось открыто прошлое? Он подозвал к себе пса, и, взяв его на руки, сосредоточился на времени шестьдесят лет назад лет и с определённым облегчением почувствовал ощущения переноса. Вот уже и воздух стал чуть другим — густым, дымным, с примесью керосина и сырой шерсти.

Фима остановился. Симка замер и поднял голову, насторожив длинные, треугольные локаторы уши. Вместо асфальта под ногами была размокшая глина, перемешанная с щепой. Вместо гаражей — кривые деревянные заборы, покосившиеся ворота. Над головой, вместе с серой осенней хмарью, навис тяжелый, низкий дым, смешанный с запахом топящихся печей.

Из калитки напротив вышла женщина в платке, с коромыслом на плече. Она мельком взглянула на Фиму и его собаку — без особого удивления, видно других забот у неё было много, и прошагала дальше, оставляя следы в грязи.

Фима понял, что это его родная Марьина роща, но та, о которой он представлял очень и очень смутно, 1917 года.

Фима шёл вдоль заборов стараясь искать место посуше и всё время ловил себя на том, что ищет глазами приметы, которые знал по фотографиям и книгам. Вывески были другими, окна — маленькими, на некоторых висели ставни. У ворот стояли деревянные корыта, возле одного дома сушилось бельё. На грязной улице попадались следы лошадиных копыт, а из распахнутой двери пахло углём, щами и керосином.

Но явственно ощущалось отсутствие привычного городского шума. Не было автомобильных гудков, не было ровного гула электричества, который современный человек перестаёт замечать. Зато были скрип колёс, стук сапог по доскам крыльца, громкий разговор где-то в переулке.

Фима понял, насколько трудно представить прошлое по фотографиям. На старых снимках люди всегда казались частью декорации. Здесь же они дышали, ругались, торопились, смотрели на него — и совершенно не знали, что их привычный мир уже стоит перед грандиозными изменениями.

Симка чихнул и потянул поводок вперед, к переулку, где из открытого окна доносился женский плач и пьяный мужской голос, выкрикивающий что-то про «буржуев».

— Тише, Симка, — прошептал Фима, но пес не слушался, бежал вприпрыжку, обнюхивая лужи, и Фима пошел за ним, стараясь не привлекать внимания.

На углу стояла телега с дровами, запряженная тощей кобылой. Два мальчишки носили с ней обломки досок. Рабочий в засаленной фуфайке сидел на крыльце и починял сапог.

Фима было прошел мимо, стараясь ни на кого не глядеть в упор, но его выдал Симка. Пес с радостью сунулся к рабочему, лизнул ему руку, и тот усмехнулся, обнажив щербатые зубы:

— Барчук, собачка-то у тебя добрая. Чужая порода?

— Английская, - пояснил Фима.

Рабочий нахмурился:

— А-а. Заморская, значит.

Он ещё раз посмотрел на Симку, будто пытался понять, что именно в этой маленькой нелепой собаке было заморского:

— Береги её, - посоветовал добродушно. - Времена нынче такие, что хорошую вещь лучше без нужды не показывать.

Фима кивнул и пошёл дальше, вполне довольный тем, что мужчина не спросил, почему собака такая странная. Он просто принял её за редкую иностранную породу — и этого ему оказалось достаточно. Пошел дальше.

Где-то вдалеке за домами слышались какие-то громкие резкие звуки, это была стрельба, догадался он, отрывистая, негромкая. Симка на мгновение прижал уши, но потом снова замахал хвостом и потащил хозяина дальше.

У глухого деревянного забора, стояла девочка, лет двенадцати, босая, в большом платке, накинутом на плечи. Она посмотрела на Симку не по-детски усталыми глазами.

— Можно погладить? — спросила тихо, когда Фима поравнялся с ней.

— Конечно, - разрешил тот. - Он добрый.

Девочка протянула руку, и Симка осторожно лизнул ее пальцы. Девочка улыбнулась.

Она стояла босая на промёрзшей глине, и ноги её, тонкие, с синеватыми пальцами, казалось, не касались земли — она висела в этом платке, как кукла на верёвке. Платок был взрослый, тяжёлый, с выцветшими цветами, сползал с одного плеча, и под ним угадывалось худое, острое тело, которое давно забыло, что такое сытость. Глаза — огромные, серые, как небо над Москвой, — смотрели на собаку с такой жадной нежностью, что Фима отвернулся.

— Как его зовут? – поинтересовалась она.

— Симка, - пояснил Фима. - Вообще-то Симон, но я его кличу Симкой.

— Смешная кличка, — оценила она. — Я б тоже хотела собаку, но у нас сейчас самим есть нечего...

Она оглянулась в ту сторону, откуда снова донесся далёкий звук выстрела.

Фима стоял молча. Он смотрел на её затылок, на торчащие лопатки под платком, на разбитую пятку, и думал: как же она живёт в этом мире, где выстрел не новость? И она ещё не знает, что через месяц всё рухнет, что ей может быть подписан приговор, вынесенный очередным смутным временем.

Фима понял, что ему пора. Он сказал «до свидания», взял Симку на руки и пошел обратно, к тому месту, где они появились. Переулок вилял, дорога размокала, и вдруг, за очередным поворотом, воздух снова опять стал другим, запах керосина исчез, и под ногами снова оказался асфальт.

Он стоял у той же самой бетонной пятиэтажки, опустил Симку на землю. Пес деловито обнюхал всё вокруг и побежал вперед, мимо старых тополей.

Фима медленно выдохнул и пошел за ним. Симка радостно нырнул в пожухлые кусты, обнюхивая что-то только ему ведомое, и Фима пошел за ним по едва заметной тропинке. Земля была по осеннему сырой, и под ногами хлюпала опавшая листва. Он думал о 1917-м, о той девочке, которую было безумно жаль... Значит прошлое от него не закрыто и этим можно как-то воспользоваться. Но его тянуло ещё дальше, глубже в даль времён.

Когда он сосредоточился на ста-шестидесятилетней отметке, а потом поднял голову, куст исчез. Вокруг них шумел настоящий лес — липы, березы, могучие дубы. Солнце стояло низко, пробиваясь сквозь кроны золотистыми лучами. Ветра не было, только где-то далеко стучал дятел.

Фима остановился. Симка, в восторге от такой перемены, рванул вперед мимо деревьев, и мальчик побежал за ним.

Они выбежали на широкую просеку и там, вдали он увидел много людей. Это были явно крестьянского вида девушки в ярких сарафанах, водившие хоровод, в то время как парни в косоворотках кучковались поодаль. Слышались звуки дудок. Кто-то качался на качелях, подвешенных к ветвям.

Это было явно какое-то гулянье. Ни о чём таком Фима не слыхал и не читал ни в каких книгах.

Симка с лаем выскочил на поляну, и на мгновение хоровод замер. Девушки ахнули, парни удивленно обернулись. Кто-то недоумённо засмеялся, увидев смешного рыжего пса с короткими лапами, который весело вилял хвостом, приветствуя публику.

— Чтой-то за зверь? — спросила одна из девушек, прикрывая рот ладошкой.

— Собака, — ответил Фима.

— Собака? — переспросила она, словно не была уверена.

— Да. Английская.

Парень с балалайкой присел на корточки и внимательно оглядел Симку.

— Собака-то, может, и английская. Только на собаку мало похожа.

— Порода такая, — пояснил Фима.

— Порода?

Парень усмехнулся:

— Ишь ты.

Кто-то засмеялся, но напряжение возникшее было сразу спало. Симка тем временем сел прямо посреди поляны и принялся чесать за ухом задней лапой, совершенно не интересуясь произведённым впечатлением.

Фима впервые подумал, что, пожалуй, именно Симка выдаёт их сильнее всего. Его одежду ещё можно было принять за странное платье какого-нибудь путешественника, а вот такую собаку никакими словами не объяснишь.

Он присмотрелся внимательнее. Теперь, когда первое удивление прошло, он начал замечать детали. На женщинах были не просто яркие сарафаны — ткань выглядела грубой, домотканой, а узоры по ней искусно вышиты вручную. Среди травы на полотне стояли деревянные миски и кувшины. Ни одной фабричной вещи, которую можно было бы узнать по привычке.

Даже музыка казалась другой. Балалайка звучала не так чисто, как записи, которые Фима когда-то слышал, а голоса девушек то сходились, то расходились, и песня существовала здесь не как произведение, а как часть самого гулянья.

Одна из девушек, самая смелая, с русыми косами до пояса, подошла ближе и присела перед Симкой. Пес лизнул ей руку, и она рассмеялась звонко, как колокольчик:

— Забавный, — сказала она и подняла глаза на Фиму. — А ты откуда, добрый человек? Ишь ты, одет чудно. Купец, что ли?

— Путешественник, — ответил Фима, всё также приветливо улыбаясь.

— Путешественник, — повторила она и махнула рукой, — Странник значит. Тогда иди к нам. У нас сегодня весело. Мы и тебя научим плясать, и собаку твою угостим.

Фима почувствовал, что отказать неловко. Приказав Симке сидеть, он ступил в хоровод, и девушка взяла его за руку. Симка весело гавкал рядом, но никто не сердился.

Фима попытался вспомнить, что именно происходило в этом году: пять лет после разорения Москвы, после пожаров и бегства французов. В учебниках это было всего несколько страниц, несколько дат, имена императоров и генералов. А здесь люди просто жили.

Наверняка кто-то из них ещё помнил военное лихолетье, кто-то потерял близких. Для Фимы всё это было глубокой историей. Для них — чем-то, о чём могли говорить дома, за столом, вспоминать по именам.

Они кружились в хороводе. Парень с балалайкой играл все быстрее, девушки подпевали. Фима глядел вокруг, на это небо, на эти деревья, и чувствовал, что время словно бы вообще перестало существовать.

Потом, когда хороводится устали, та самая девушка подвела его к месту, накрытому под открытым небом. Там на полотенцах были разложены пироги, квас, мед. Она протянула ему кусок хлеба с мёдом и сказала:

— Ешь с дороги.

— Спасибо, — принял угощение Фима.

— А как тебя зовут, путешественник?

— Ефим.

Она улыбнулась.

— А я — Марья.

Он подумал о той, другой Марии, Маше из 1917-го, потом о старой легенде про атаманшу, про разбойников, и спросил:

— А здесь… не страшно? Говорят, тут лихие люди…

Девушка засмеялась:

— Было, да быльем поросло. Теперь здесь спокойно. И батюшка сказывал, что место это доброе, потому что его люди своей верою освятили.

Фима поймал себя на странном ощущении - язык, на котором общались был ему совершенно понятен — и всё же иногда речь звучала немного иначе, с другими интонациями.

Он узнавал слова, но не всегда сразу улавливал оттенок. «Нынче», «батюшка», «добрый человек» — ничего необычного, если читать старые книги. Но услышать эти слова в живой речи оказалось не очень привычно.

Особенно то, как люди обращались друг к другу. Незнакомец мог назвать его «добрым человеком», «пареньком» или «барчуком», словно положение и возраст собеседника угадывались с первого взгляда.

Фима осторожно подбирал слова, стараясь не выдать себя ни современным выражением, ни случайным сленгом.

— А ты, Ефим оставайся, - предложила Маша. - У нас тут хорошо и собаке твоей место найдется.

И в этот миг Симка, доевший кусок пирога, поднял на него доверчивые глаза. Фима помолчал. Где-то там, за деревьями, он чувствовал слабое ощущение чего-то родного, то, чего в 1917-м не было. Так что предложение Маши было актуально, но в то же время, ждал его возвращения и 1977-й год, в котором родители, Юля, Оля, хоккей, институт.

— Не могу, — сказал он тихо. — У меня своя дорога. Но может мы ещё увидимся? Мне у вас понравилось больше…

Маша кивнула, не удивляясь, не спрашивая «больше, чем где?» будто заранее знала его ответ:

— Тогда возвращайся, — просто сказала она. — Роща никуда не денется. Придёшь снова, мы тебя узнаем.

Фима поднял Симку на руки, еще раз оглянулся на лес, на хоровод, на лучи солнца, пронизывающие древесные кроны и шагнул туда, откуда пришел.

Мгновение — и он снова стоял у старого тополя. Асфальт был почти сухим. Симка дергал поводок, требуя продолжать прогулку.

Фима нагнулся, потрепал пса по загривку и сказал:

— Слышал, Симка? Мы всегда можем вернуться.

Симка чихнул и побежал вперед, туда, где их ждал 1977 год, а за ним —удивительная жизнь.

Вернувшись домой, он налил себе чаю, который не успел остыть, присел у окна. Мысли текли медленно. Той, взрослой жизни больше нет, по крайней мере, в том виде, в котором она приходила к нему по ночам и знание этого явилось скорее освобождением. Определённостью.

Через час, когда уже и родители проснулись, он вышел из дома. Воздух был по-осеннему прохладен. До тренировки оставалось какое-то время.

Он пришёл в Дворец спорта, когда уборщица ещё мыла коридоры. Раздевалка пахла хлоркой. Фима посидел на скамейке, глядя на свои коньки, прежде чем надеть их.

Лёд встретил его привычным холодом и тишиной. Он вышел на середину, остановился и закрыл глаза. В голове не было ни схем, ни тактик, ни воспоминаний о матчах, которые он видел за сорок лет до того, как родился. Было только здесь и сейчас. Он сделал круг, потом второй, потом начал разгоняться.

Глава 9

В 1977 году в хоккейном ЦСКА царила железная дисциплина, организованная ещё тренером Анатолием Тарасовым. Сменивший его Константин Локтев тоже недавно завершал свой тренерский путь, уступив место Виктору Тихонову. Но для юниоров мало что изменилось —они выходили на тот же лёд, где только что играли Харламов и Михайлов с Петровым, чтобы достичь их уровня. Так что тренировки были непростыми.

И тут появился Фима. Причём самым первым, да к тому же не совсем один, а в сопровождении странного коротконогого пёсика.

Он казался слишком красивым для хоккея: кудри выбивались из-под шлема, глаза блестели не столько спортивной злостью, сколько какой-то иной, нездешней искрой. Остальные юниоры, появившиеся гурьбой, в сопровождении тренеров, с подозрением косились на него - новенький мальчишка будто попал в этот их мирок случайно, по ошибке.

— Держи шайбу, — усмехнулся старожил команды Вячеслав Фетисов, глядя, как Фима по виду неуверенно перебирает коньками на льду, глядя на них. — Может тебе лучше в кино сниматься, а не в хоккей играть.

Фима ничего не ответил, просто поймал шайбу на лету пером клюшки. А потом он двинулся, причём как-то так плавно, словно нехотя и в этом было что-то противоестественное, выламывающееся из канонов, коньки его, только что казавшиеся непослушными, вдруг описали такую дугу, что Вячеслав чуть не поперхнулся воздухом. Фима пошёл в обводку не вокруг соперника, а чуть ли не сквозь него — как будто знал на полсекунды раньше, куда тот сместит вес, куда выставит клюшку, где открывается щель между бедром и льдом.

Мальчишка прошёл защитника, не коснувшись его. Просто ушёл чуть влево, когда тот прыгнул вправо, и сделал это так легко, будто играл с младшим братом во дворе.

— Стой, — крикнул кто-то с лавки запасных видимо, чтобы смутить, но Фима не остановился. Он сместился к борту, и при этом он не просто вёл шайбу, а, похоже на то, удерживал её в полусантиметре от крюка клюшки и лезвия конька так, что та не отрывалась, как слегка примагниченная.

Один из тренеров, стоявший у скамейки благообразный мужчина в очках Борис Шагас машинально сжал пальцы в кулак, заметив всё это опытным взглядом. Ведь такое не всем даётся даже длительными тренировками, оно либо есть, либо его нет. Этот селекционер ЦСКА, который активно работал с молодёжным составом армейцев, отвечая за подготовку, поиск талантов, таких как Вячеслав Фетисов, Владимир Крутов, понимал, что и у этого кудрявого, который только что двигался неуклюже, как типичный новичок, что-то такое было.

Фима подкатился к воротам, где вратарь уже небрежно изготовился, присел, закрывая нижний угол. Любой форвард в этой ситуации либо бьёт, либо проезжает мимо, но Фима не сделал ни того, ни другого. Он резко замер, будто вмерзнув в лёд, обдав вратаря ледяной стружкой, поднял голову, глянул прямо в маску, и, вместо броска или обводки, чего все ждали, он отдал шайбу назад, в пустоту, где… никого не было.

Сам же как ванька-встанька странным образом подался назад, развернулся и покатился за ней, ведь пас подан самому себе, чёрный резиновый диск вернулся к нему на крюк, он, не сбавляя движения, пробил мимо вратаря с неудобной руки — коротко, резко, и шайба влетела в сетку под перекладину. Александр Тыжных только растерянно дёрнулся.

Все обомлели от подобного. Было такое ощущение, словно к ним на каток пустили загримированного под подростка канадского профессионала Ги Лефоера.

Один из юниоров, Владимир Крутов, который минуту назад усмехался, стоял с открытым ртом. Он и другие не смотря на свою молодость уже видели сотни голов, десятки забивали сами в играх и тренировках, но такого не припоминалось. Мальчишка обыграл даже не защитника с вратарём, а словно обыграл сам лёд, саму физику движения, заставляя их работать на себя.

Тренер Кузькин посмотрел на Фиму. Тот стоял у ворот, тяжело дыша, и впервые за всё время его глаза блеснули чем-то живым: «Он сам-то понял, что сделал? – подумал тренер, - или просто сделал?»

— Жонглёры нам тоже не помешают, — проговорил он вслух. — Но надо тебя в игре посмотреть

Фима пожал плечами, вытирая пот со лба. Его коротконогий пёсик заливисто тявкнул, виляя хвостом.

— Смотрите, — равнодушно ответил Фима, поднимая клюшкой шайбу, которых по площадке разбросали множество, так что она подлетела на два метра вверх. Ни на трибунах при этом никто не захлопал, потому что никому, ни на льду.

Хотя что значит «не кому»? Фима увидел краем глаза, как из глубины Ледового дворца спорта появился и солидно уселся в ряду пятом-седьмом Виктор Тихонов со своим помощником Юрием Моисеевым...

В обязанности Виктора Кузькина, тренера молодёжи не входило дискутировать со своими подопечными, он дал свисток, который резкой трелью призвал юных хоккеистов к порядку:

— С новеньким познакомились, - громко произнёс он, - теперь давайте приступим к тренировке.

Свисток ещё звенел в воздухе, а лёд уже ожил. Юниоры разъехались по позициям с привычной чёткостью — никто не переспрашивал, не замялся. Здесь даже юниорскую команду не строили, её запускали, как часовой механизм, в котором каждое движение отточено.

Фима лишь на мгновение задержался у борта, глядя, как пятнадцать-двадцать пар коньков режут лёд. Он отправился нарезать круги со всеми, в то время как его пёс, коротконогий и лохматый деловито примостился на скамейке запасных, высунув язык и вертя головой с большими ушами, словно всерьёз собрался если не судить, то оценивать этот хоккейный спектакль.

Сначала прокатились десять раз по периметру площадки без шайб. Никаких рывков, никаких ускорений, только ровный, размеренный бег, чтобы мышцы привыкали к холоду и скольжению. Коньки оставляли на свежем льду тонкие белые штрихи, которые через минуту затягивало морозным дыханием. Фима не вырывался вперёд и не отставал, с каждым виражом пытаясь найти тот самый баланс, который остальные уже носили в себе.

Затем «змейка». Тренер Юрий Чубаров встал в центре и начал показывать упражнение. Игроки на скорости огибали выставленные им конусы, сначала с одной стороны, потом с другой. Это был тест на координацию. Кто-то проходил легко, почти играючи — Макаров, например, стелился над льдом так низко, что, казалось, касался его грудью, и каждое его движение было экономным до скупости. Крутов проходил мощно, с грохотом, врубаясь в повороты так, что лёд крошился под лезвиями, но он не сбивал ни одного конуса.

А Фима отчего-то дважды зацепил конус носком конька, хотя в Детско-юношеской спортивной школе они это упражнение проходили, но много ли он побыл в этой самой ДЮСШ! Крутов, проезжая мимо, хмыкнул:

— Ничего, привыкнешь. За месяц научишься с закрытыми глазами.

Фима кивнул и замкнул круг, стараясь запомнить каждое движение корпуса, каждое смещение веса. Пёсик у борта только провожал его взглядом, когда хозяин проезжал мимо.

После «змейки» — «квадрат». Стандартное упражнение на пас в движении: четверо игроков становились по углам воображаемого прямоугольника и катали шайбу по диагонали и по прямой, сначала в одну сторону, потом в другую. Это было просто на первый взгляд, но Кузькин добавлял условие, пас должен приходить точно в крюк, без поправок, иначе — повтор. Дисциплина начиналась с мелочей.

Фима работал в паре с Макаровым, и тот передавал ему шайбу с миллиметровой точностью — всегда в одно и то же место, чуть впереди, в зону замаха. Он ловил, возвращал, и с каждым разом его движения становились чище, хотя в плечах ещё чувствовалась скованность.

Потом — «карусель», самое нудное. Игроки вставали в две шеренги у синей линии и по очереди выезжали к воротам, выполняя серию бросков без вратаря: сначала с неудобной руки, потом с удобной, потом в движении из-под защитника. Шайбы подавались с борта, и нужно было успевать обрабатывать их на скорости, не теряя ритм. Кузькин стоял за воротами и считал вслух:

— Раз! Приём! Два! Бросок! Три! Смена рук!

Крутов проходил «карусель» как бульдозер: его броски были тяжёлыми, хлёсткими, шайба влетала в сетку с глухим, плотным звуком, от которого по спине бежали мурашки. Макаров — мягче, но точнее. Его броски ложились в «девятку», как по линейке. Когда подошла очередь Фимы, он замер на несколько секунд у синей линии, глядя на пустые ворота. Кузькин прищурился:

— Не засыпай, Гофман. Давай.

Фима двинулся вперёд. Первый бросок — в движении, с правой руки — шайба прошла буквально на миллиметр выше перекладины. Второй — с левой, уже на скорости, с замахом, который показался слишком длинным, шайба ударилась в штангу и отлетела к борту. В глазах у Фимы мелькнула тень досады, но он тут же взял себя в руки, невольно глянув на то место, где сидел Тихонов.

— Неправильно держишь клюшку, — пояснил Фетисов, подъезжая ближе. — Верхняя рука у тебя зажата. Ты не бросаешь, а толкаешь, расслабь запястье. И не замахивайся так широко, у тебя не хватит времени в игре на такой замах.

Фима вдумался в доброжелательный совет и сделал. Третий бросок, короткий, кистевой, почти без замаха, но с хлёстким щелчком на выходе — шайба влетела в верхний угол, врезавшись в сетку. Макаров, стоявший сбоку, коротко кивнул:

— Уже лучше.

— Ещё раз, - распорядился тренер и Фима начал заново — бить снова и снова, пока рука не перестала дрожать, а бросок не стал выходить из-под клюшки однообразно чистым. Четыре раза подряд шайба ложилась в одни и те же точки, будто их кто-то наметил заранее.

Следующее упражнение — «квадрат на скорости», уже с сопротивлением. Защитники вставали в центр, а нападающие должны были пройти их, выполняя два-три паса на ходу, прежде чем завершить атаку. Фетисов, стоя на синей линии, спокойно ждал, когда на него выйдут. Он просто держал позицию, сокращая угол обводки до минимума. И каждый раз, когда кто-то пытался его пройти, он действовал как шлагбаум: короткое движение корпусом, выпад клюшкой — и шайба у него, нападающий пролетает мимо, беспомощно разворачиваясь.

Фима снова попытался использовать тот же приём — резкую смену направления, ложный замах, который у него так хорошо получался в первой неофициальной пробе. Но Фетисов не купился, стоял, не сдвигаясь с места, глядя Фиме в глаза, и когда тот попытался уйти влево, просто перекрыл коридор корпусом. Шайба отскочила от его клюшки, и Кузькин, стоявший сбоку строго заметил:

— Недостаточно быстро. Руки работают быстрее, чем ноги. Ещё! - Сам он между тем бросил взгляд наверх на трибуны, невольно следя за реакцией Тихонова.

Фима повторил. Попробовал иначе — не обводить, а отдать пас в касание Макарову, который открылся за спиной у Фетисова. Пас прошёл, хотя и чуть неточно, но Макаров подставил крюк и отправил шайбу в ворота с неудобной руки. Кузькин кивнул:

— Запомни, если не проходишь, не ломай головой — отдай другому.

Фима отдышался, скользя к борту. Он чувствовал, как горят мышцы, как в груди колотится сердце, и впервые за это время его лицо не было бесстрастным. Он отчего-то улыбнулся.

— Чего лыбишься? — буркнул Фетисов, проезжая мимо. — Это была только разминка.

Разминка заканчивалась. Впереди была основная часть тренировки — силовая работа, отработка вбрасываний и наконец «двусторонка».

— Гофман, в центр! — рявкнул Кузькин, и голос его, низкий и прокуренный, перекрыл скрежет лезвий. — Не стой как памятник!

Фима встрепенулся и покатил к центру площадки, всё ещё чувствуя на себе оценивающие взгляды. А между тем наверху, там, где сидел Тихонов, наблюдающий за тренировкой команды юниоров, произошли некие изменения, к ним торопливо подошел хорошо знакомый Фиме Вячеслав Третьяк и что-то доложил не очень довольному Тихонову.

Но разглядывать что там у них происходит Фима не мог. Крутов резко, без предупреждения, выбросил клюшку вперёд, пытаясь выбить шайбу, которую он машинально всё ещё держал на крюке. Это был проверочный жест — грубоватый, по-мужски прямой: посмотрим, что ты за птица, когда на тебя давят.

Фима не стал уворачиваться. Он просто качнул корпусом влево, едва заметно, и шайба перекатилась на другой край клюшки, будто сама собой. Крутов пролетел мимо, чертыхнулся и вдруг — засмеялся. Коротко, хрипло, но искренне.

Кузькин не давал поблажек никому. «Круги» — сначала по двое, потом по одному, с ускорением на виражах. Хоккеисты врезались в борта, оставляя на них царапины от щитков, и тут же вставали, поднимая головы для следующего задания. В ЦСКА не было слова «устал». Было слово «выполнил».

Макаров работал с непривычной для такого щуплого, на первый взгляд, телосложения мощью. Он резал лёд короткими, взрывными шагами, будто не бежал, а выстреливал себя из пушки. И при этом держал клюшку так бережно, будто она была скрипкой. Каждое его движение было рассчитанным до миллиметра. Когда Кузькин дал упражнение на короткий пас в движении, Макаров работал с Фимой в паре, и наблюдатели заметили странную вещь: они понимали друг друга без слов. Фима бросал шайбу туда, куда Макаров только собирался выехать. Макаров возвращал так, что Фиме оставалось лишь подставить клюшку — шайба сама ложилась на крюк.

Крутов, в свою очередь, был совершенно иным. Он не только играл, а ещё и давил. Мощный, он врезался в защитников, как таран, и его любимое выражение лица во время упражнений было «не подходи — убьёт». Но когда Фима, выкатившись из-за ворот с шайбой, сделал обманное движение, которое заставило защитника улететь в противоположную сторону, Крутов вдруг оказался ровно там, где нужно — на пятачке, с поднятой клюшкой. Фима не глядя отдал пас, и партнёр, не ожидавший такой точности от новичка, едва не промахнулся мимо шайбы, но всё же подставил крюк и отправил её в сетку.

— Чёрт! — выдохнул Крутов, улыбаясь во весь рот. — Ты понял, куда я двинусь?

— Ты всегда прёшь на ворота с левого края, — ответил Фима, разворачиваясь к центру. — Если защитник открывает правый угол. Это видно и по движению.

Крутов присвистнул:

— А ты, значит, этот, как его… ЭВМ?

— Типа того, — не стал уточнять Фима. Тренировка продолжалась. Работа в зоне — «квадраты» на скорость, отработка вбрасываний, давление на синей линии. Фима вписывался во всё это органично, хотя его движения всё ещё казались недостаточно хоккейными. Но когда дело доходило до результата — шайба как-то находила путь к воротам или к клюшке партнёра с убедительной регулярностью.

Кузькин, стоя у борта, всё чаще фиксировал для себя, что этот новенький с кудрями отрабатывает перехваты на уровне игроков, которые уже давно в системе. Не хуже, местами — лучше.

В один из перерывов, когда все выстроились у борта, чтобы хлебнуть воды и перевести дыхание, к Фиме подошёл Слава Фетисов. Теперь он смотрел серьёзно. Без улыбки.

— Слушай, Гоф, — сказал он, чуть наклонив голову. — Я защитник. Ты нападающий. На следующей двусторонке я буду против тебя. И я хочу, чтобы ты знал: щадить не буду.

Фима спокойно посмотрел на него снизу вверх, Фетисов был выше почти на голову, и ответил:

— Я тоже.

— Хорошо, — Фетисов хмыкнул и хлопнул его по плечу, но уже легче, чем Крутов. — Тогда посмотрим, кто кого. А этот твой зверёк, пусть сидит на лавке. А то ещё клюшку у меня утащит.

Пёс, словно поняв, о ком речь, приподнял одно ухо, но с места не сдвинулся.

Макаров подъехал с другой стороны, вытирая лицо полотенцем.

— Ты, если так дальше пойдёшь, через месяц в основе будешь. Я серьёзно.

— До основы ещё пахать и пахать, — отозвался Крутов, натягивая шлем обратно. — Но, если честно — с тобой легко. Ты не тупишь.

Фима хотел что-то ответить, но в этот момент раздался голос Кузькина:

— Двусторонка! Два звена по пять! В первом Ляпин, Ромашин, Нарниманов, защитники Фетисов, Касатонов. Крутов, Макаров и Гофман во втором и остальные…

— Виктор Григорьевич! – раздался тут голос главного тренера ЦСКА. – Попридержи как своих… «коней».

Тихонов вместе с Симоновым и Третьяком спустились к скамейке запасных и Виктор Васильевич, показав пальцем на Фиму махнул рукой, подзывая к себе. Тот быстро подкатил:

— Ты чего это в ЦК комсомола забыл? – спросил его подошедший главный тренер. – Чего это они тебя вызывать вздумали? Ты вообще в хоккей хочешь играть или в комсомоле работать?

— Ничего я в комсомоле не забыл, Виктор Васильевич, - честно глядя строгому тренеру в глаза ответил Фима. – Даже взносов пока не платил. Меня можно сказать и в комсомол то не принимали как всех в торжественной обстановке. Вызвали и вручили удостоверение. А в пятом классе даже из пионеров исключали, было дело, правда всего на один день, потом опять приняли. Но вряд ли в ЦК чем-то этим заинтересовались. А чем именно, по какому поводу вызывают я не знаю. Могу только догадываться.

Тихонов оценил его уверенный, спокойный ответ, внимательно ещё раз- окинул взглядом и резюмировал:

— Ну ты выбирай, Гофман, мы ж никого не держим.

Фима глянул на комсорга хоккейного клуба Третьяка и ответил:

— Мне кажется, Виктор Васильевич, что никакой спешки нет, всё можно решить в рабочем порядке после тренировки. Вы тут руководите, как скажете, так и будет.

Тихонов на это только переглянулся с Кузькиным и отправился по своим делам, всё ещё несколько недовольный.

А лёд словно заискрил. Коньки заскрежетали, Фима занял свою позицию слева и на мгновение задержал дыхание. Пёсик у борта вдруг поднял голову и коротко, почти беззвучно, тявкнул — так, чтобы слышал только хозяин. Фима улыбнулся одними губами. Началось.

Глава 10

Свисток Кузькина прорезал воздух, и лёд взорвался движением. Десять пар коньков, не считая двух вратарских, заскользили по зеркальной поверхности, оставляя за собой веера ледяной крошки.

В голове его при этом проносились мысли: «Вокруг не хаос, а сложный, многозадачный проект, где каждый участник – как бы отдельный сотрудник, каждый пас – транзакция, а каждый бросок – инвестиционное решение. В прошлой жизни я сидел в переговорных, смотрел на графики продаж и строил цепочки поставок. Да, я любил хоккей, смотрел игры, разбирал тактику, спорил с друзьями о тренерских решениях. Но я никогда не думал, что моя голова, заточенная под управление, организацию процессов, прогнозирование рисков, однажды окажется в юном теле на льду ЦСКА.

Но я же умел собирать команды, распределять зоны ответственности, определять слабые места в бизнес-процессах. Я знал, как мотивировать людей и как просчитывать ходы конкурентов на три шага вперёд. Спорт был моей отдушиной, я ходил на матчи, болел, вспоминал как когда-то играл в дворовый хоккей без особого энтузиазма, поскольку времени никогда не хватало. Я был зрителем, экспертом, но не игроком.

А теперь я сам на коньках, клюшка в руках, и моя логика менеджера применима к льду. Это просто перенос навыков. Там, где другие видят борьбу, я вижу распределение ресурсов: у кого больше свободного пространства, выше скорость, остался запас сил. Там, где другие бьют по воротам, я вижу точку безубыточности, момент, когда бросок имеет максимальную вероятность успеха…»

Фима занял позицию левого крайнего, оказавшись чуть сзади, чуть сбоку от центрового Крутова, который уже въезжал в зону соперника, набычившись и прижимая защитника к борту. Макаров катился по правому флангу, выжидая, как волк в засаде.

Не спешил, смотрел не на шайбу — она пока была у Крутова, а на лица, на то, как смещается вес Фетисова, как Касатонов чуть разворачивает мощный корпус, открывая левый карман. На то, как вратарь Тыжных чуть заметно переносит центр тяжести на правую ногу — готовится к броску с неудобной руки.

За секунду до события он уже знал, где будет шайба через две секунды. Крутов врезался в защитника, протащил шайбу к углу, и Фима увидел, что пас в центр перекрыт, бросок с острого угла бесполезен. Но Крутов всё равно на мгновение замахнулся — и в этот миг один защитник ринулся на перехват, а другой, Фетисов рванул к воротам, прикрывая их.

— Крут! — позвал Фима не громко, но в тишине ожидания это прозвучало как выстрел. Тот, не глядя, откатил шайбу назад, где Фима уже вписался в ту самую пустоту, которую только что покинул защитник, шайба легла ему на крюк, как ручная, а в голове у пронеслись мысли: «Вот Крутов въезжает в зону. В прошлой жизни я бы сказал: «Отличный проход, мощно». Теперь я считаю: центр тяжести смещён, он собирается увести шайбу под себя через левый борт. Защитник Фетисов готовит силовой приём, но я вижу его любимый манёвр: встреча корпусом, перекрытие клюшки. Значит, он упустит правую сторону на полсекунды».

Фетисов ждал, широко расставив ноги, готовясь его встретить.

— Давай, кудряш! — рявкнул кто-то с лавки, но Фима видел перед собой не просто защитника, а систему уравнений: угол атаки, скорость сближения, радиус разворота, инерцию тела Фетисова, его любимый манёвр — встречать корпусом, выбивая клюшку — всё это просчитывалось за долю секунды.

Он пошёл прямо на него. Фетисов, удивлённый такой наглостью, чуть задержался — и этого мгновения хватило. Фима на полном ходу, не сбавляя скорости, резко наклонился, и в этом положении просунул шайбу между коньков Фетисова, сам же, словно маятник, выпрямился и проскочил справа, буквально едва не касаясь защитника успевая размышлять: «В бизнесе это называется «переговоры с сильным оппонентом». У тебя есть продукт, то есть шайба и цель - ворота, и ты должен обойти барьер, не теряя контроль.

Я вижу расстояние между его коньками. Защитник ждёт моего рывка влево, я это читаю по смещению его корпуса. Но я иду прямо, а в последний момент – обманка, просовываю шайбу между ног. Это как в переговорах: ты идёшь на прорыв, когда оппонент меньше всего этого ждёт. Сердце колотится, но в голове – холодный расчёт. Я не боюсь, а просто выполняю сценарий, который составился в уме».

Вячеслав обернулся, но шайба уже была у Фимы. Касатонов рванул наперерез, но Фима видел вратаря, сместившегося к штанге, присел, закрывая низ. Бросок — очевидное решение, но Фима не бросил, а снова, как на разминке, отдал пас… в пустоту. Назад, за синюю линию.

Крутов угадав этот пас, или вспомнил появление Фимы на площадке, уже разворачивался, принимая шайбу на лету. Защитник, который его держал, на мгновение потерял ориентацию и нападающий использовал это, протащил шайбу к воротам и выстрелил. Тыжных едва успел среагировать, отбил, но отскок пришёлся прямо перед воротами.

И там, возник Фима, почувствовавший, куда шайба упадет, ещё когда Крутов только заносил клюшку. Удар с лёта, по падающей шайбе. Чёрный диск юркнул в щель между блином-блокером и туловищем вратаря — и мягко шлёпнулась в сетку: «Я знал, что он перестроится, - оценил происшедшее Фима, - потому что выучил его привычки. В моей прошлой работе были подчинённые, чьи действия прогнозировались. Здесь то же самое. Я жду отскок, как ждал, что рынок отреагирует на изменение ставки. Тыжных смещает вес на правую ногу – я читаю это за секунду. Тычок, шайба в сетке».

Тишина. Только звон металлической рамы. Крутов, стоя на коленях у ворот, уставился на него с открытым ртом. Макаров, выкатившись из-за спины защитника, медленно покачал головой и усмехнулся. Фетисов, подъехав к своим воротам, снял шлем, посмотрел на Фиму, и вдруг хрипло рассмеялся:

— Ты… это специально, что ли? — спросил он, вытирая пот. — Чтобы мы все выглядели как новички?

Фима пожал плечами. Его лицо было спокойным, но глаза горели нездешним светом. Скамейка взорвалась. Кто-то свистел, кто-то хлопал клюшками о лёд. Тренер Кузькин, до этого стоявший как каменное изваяние, медленно перевёл взгляд на скамейку.

Пёсик у борта, который, казалось, дремал, вдруг вскочил на задние лапы, тявкнул звонко, радостно — и снова уселся, виляя хвостом, как будто кричал: «Я же говорил!»

— Гофман! — рявкнул вдруг Кузькин, подходя к борту. — Следующая смена — начни с правого угла!

Фима подкатил к борту, взял воду, сделал глоток. Постучал клюшкой по люду проверяя не треснула ли.

— И попробуй без этих своих фокусов, - продолжил тренер. – Многоходовочки дело хорошее, но как бы тебе не перехитрить самого себя. У нас тут хоккей, а не фигурное катание.

«Это не фокус, а системный анализ в реальном времени, - подумал Фима. - Я привык работать с отчётами, бюджетами и сроками, вот и вычислил лёд как большую матрицу. Каждый игрок – это переменная. Каждое движение – это функция. А я – просто оптимизирую процесс».

— Без фокусов, так без фокусов, — покладисто согласился он вслух. — Хотя любой фокус, как вы говорите, можно формализовать и занести в копилку знаний.

— «Формализовать»! – усмехнулся тренер. – Кабы ещё понять… как ты это сделал.

Фима кивнул, а пёсик у борта зевнул и положил голову на лапы — довольный.

И в следующей смене он играл не напрягаясь. Короткий пас Крутову, рывок к воротам, приём, моментальный перевод на Макарова, который стоял у дальней штанги, и тот, не задумываясь, отправил шайбу в пустой угол. Гол. Чистый, простой, как таблица умножения: «Могу сыграть и просто – короткий пас, рывок, перевод, гол, - размышлял Фима. - Чёткий алгоритм хорошо отлаженного процесса. Я это делаю и это работает. Потому что главное в управлении – не изобретать велосипед, а найти правильное решение под задачу».

Двусторонка шла своим чередом. И в тот вечер на льду ЦСКА родился не просто игрок, а тот, кто видел игру на два хода вперёд. И, как оказалось, это было только начало.

Фима обладал абсолютным ледовым слухом, или видел лёд как шахматную доску, двигаясь по ней с изяществом танцора. Пас, который он отдал в первом же контрольном матче, прорезал всю площадку с такой математической точностью, что нападающий едва успел подставить клюшку. Шайба легла на крюк, как ручная.

Он не просто играл, он творил. Где другие видели борьбу, он видел ритм. Где другие ломились вперёд, он вырисовывал кружева. Он шёл по борту, обыгрывая двух защитников. Мальчишка играл не мускулами, а чем-то гармоничном, крайне редким в этом железном спортивном мире. А ведь впереди еще был матч против юниоров «Крыльев Советов».

Финальный свисток двусторонки застал Фиму на пятачке вратаря, под синеватым светом прожекторов, с растрёпанными волосами и загнанным дыханием. Он только что отдал пас, который принёс команде победу в матче, и стоял на коленях на льду, разглядывая следы от коньков, как будто видел в них ноты.

— Эй, Гофман! — крикнул кто-то с лавки. — С тобой всё в порядке?

Фима поднял голову. Его лицо было бледным, но глаза улыбались. Никто не понял, что произошло. Не объяснять же им, что самое удивительное – это ощущение тела. В прошлой жизни он был в основном офисным работником с сидячим образом жизни. Здесь – молодость, мышцы, гибкость. Мозг посылает команды, и они выполняются с невероятной скоростью. Он никогда не знал, что способен кататься так, как сейчас. Это тело будто ждало, чтобы он наделил его не просто рефлексами, а тактикой. Он играл не ногами и руками, а прежде всего головой, а тело только исполняло команды.

Когда он, стоя на льду, разглядывая следы от коньков, то чувствовал странный восторг от своей способности видеть игру на пару ходов вперёд. Это не было перерождение души, это было перерождение навыка. Всё, чему он научился в бизнесе, вдруг обрело некий физический смысл:

«Моя жизнь не разделилась на «до» и «после». Она просто расширилась. Я взял свою любовь к спорту, свой аналитический ум и управленческий опыт и надел на них коньки.

Теперь я здесь, и я только начал. Потому что любой проект, будь то новый продукт или хоккейный матч, требует одного - видеть цель и просчитывать шаги. А это я умею, всегда умел. Просто раньше я не знал, что лёд – это тоже отличное поле для бизнес-стратегии, теперь понял. И мне это нравится. Очень!»

Его первая тренировка в составе юниоров закончилась. Лёд остался за спиной, но гул в ушах не стихал. Фима стянул шлем и провёл ладонью по мокрым, потным, слипшимся волосам - доказательство того, что тело работает, слушается, выдаёт ресурс на полную катушку.

Раздевалка ЦСКА пахла сыростью, разогретым пластиком и мужским потом. Кто-то уже стягивал щитки, кто-то пил воду из фляги, кто-то сидел с закрытыми глазами, восстанавливая дыхание.

Крутов сидел на лавке, обмотав шею полотенцем, и смотрел прямо. Макаров, стоя у шкафчика, крутил в руках шнурок и усмехался чему-то своему. Фетисов уже снял форму до пояса:

– Ну ты дал, кудряш!

Фима пожал плечами:

– Просто математика, расчёты, – ответил он, присаживаясь на скамью и принимаясь расшнуровывать коньки. Голос звучал ровно, но внутри он чувствовал, как чужое внимание давит на плечи. В прошлой жизни он привык управлять встречами, где на тебя смотрят двадцать пар глаз, но там было другое дело – контракты, цифры, сроки. А здесь… здесь смотрели люди, которые привыкли доверять только движению. И они видели то, чего не могли объяснить.

– Математика? – недоверчиво повторил Макаров. – А мы тут, что на интуиции что ли играем? Тоже по тренерским формулам и установкам.

– Интуиция – это просто более быстрая математика, которую люди не успевают осознать, – ответил Фима, стянув второй конёк.

– Анализировать не значит делать, – в голосе тренера, который вошёл в раздевалку и остановился в дверях, не было насмешки, скорее любопытство. Кузькин сложил руки на груди и смотрел на Фиму. – Ты, Гофман, в каждой смене выдал минимум два-три решения, которых никто не ждал. Ты читаешь игру.

Фима медленно поднял голову. Умный тренер чувствует разницу. Он не спросит «как», потому что понимает – на этот вопрос нет простого ответа. Но он спросит другое:

– Где ты этому научился? – Кузькин шагнул в центр раздевалки, и все разговоры затихли.

Фима выдохнул - правду сказать нельзя: «За лет тридцать в переговорных, подписывая контракты» – это же бред.

– В книжках, – просто ответил Фима и улыбнулся. – Тактику изучал и статистику.

– Ладно. Сыграл ты хорошо, неординарно, – Кузькин склонил голову и вдруг коротко кивнул. – Но я предупреждаю: «Крылья» смотрят не на аналитику, а на результат. Если будешь переигрывать – съедят. Ты понял?

– Понял, Виктор Григорич, – произнёс Фима. Кузькин чуть прищурился, но ничего не сказал, махнул рукой и вышел.

А Фима остался сидеть на скамье, глядя на свои коньки, и думал о том, как странно – быть на этой скамье, среди этих парней, которые чувствуют игру иначе, чем он их. Для них он новичок с острым умом, а не менеджер, который впервые за долгие годы позволил себе просто играть. Без отчётов, без KPI, без годовых планов. Просто кататься, обводить, пасовать – и получать от этого такое же удовольствие, как от удачно закрытой сделки.

Он наклонился и провёл пальцами по лезвию конька – холодный металл, острый, реагирующий на малейшее движение. В прошлой жизни он бы никогда не подумал, что лёд станет его новым офисом. Что клюшка – продолжением его мысли, а шайба – это как тендер, который надо выиграть в последнюю секунду.

Он встал, подошёл к своему шкафчику и, открывая дверцу, поймал своё отражение в маленьком зеркале, приклеенном изнутри. Молодое лицо, ясный взгляд, взлохмаченные волосы:

«Теперь я здесь, – повторил он про себя, уже не в первый раз. – И это только начало. Потому что лёд – это такой же проект, как обычно, только более живой».

Он закрыл шкафчик и вышел в коридор, где уже слышался смех и голоса его новой команды.

Когда дверь раздевалки снова открылась, в проёме стоял Владислав Третьяк. Не просто игрок – легенда, уже тогда, в 1977-м. Высокий, спокойный, с внимательным взглядом, который, казалось, видел не только тебя, но и твой следующий шаг. На нём был строгий тёмный костюм.

– Гофман здесь? – голос Третьяка звучал ровно, без излишней громкости, но сразу перекрыл шум.

Фима поднялся со скамьи, уже переодетый, с поводком в руке, придерживая своего коротконого любимца.

– Я за него, – сказал он, делая шаг вперёд. Третьяк окинул его коротким взглядом. Ни тени насмешки, только строгая оценка.

– Владислав Третьяк, комсорг команды, - официально представился он. - Ты, уже в курсе телефонограммы из ЦК ВЛКСМ. Тебя вызывают на собеседование. Я сопровожу.

В раздевалке повисла тишина, которую нарушил только чей-то приглушённый свист. Крутов поднял бровь, Фетисов замер с полотенцем в руке. Макаров тихо присвистнул сквозь зубы.

– У них есть вопросы, - продолжил Третьяк. - Я не знаю какие, но, если ты готов, жду на улице.

Он развернулся и вышел так же бесшумно, как появился. Дверь закрылась, и в раздевалке тут же взорвался гвалт. Но Фима не обращал на это внимания соображая: «Надо выяснить причину вызова, произвести правильное впечатление, не раскрыть лишнего. Если это проверка по комсомольской линии, могут быть вопросы о биографии. У моего молодого тела биография чистая, как у всех. Но моя голова – она взрослая, и это не вписать ни в какие анкеты. Значит ответы должны быть короткими, спокойными, без лишней креативности. И ни в коем случае не ляпнуть что-то из будущего».

– Не волнуйтесь, – сказал он, застёгивая куртку, и улыбнулся парням. – Я скоро вернусь.

Крутов хлопнул его по плечу:

– Давай, Гофман. Если что – мы тут за тебя болеем.

Фима кивнул, вышел в коридор и направился к выходу. Там уже стояла чёрная «Волга». Третьяк сидел на водительском месте, опустив стекло и задумчиво глядя вдаль. Увидев Фиму, он открыл заднюю дверцу.

– Садись, не стесняйся. Ехать минут двадцать.

– Да я тоже на машине, - виновато признался Фима, кивнув на «Жигуль».

– Да ты парень я гляжу непростой, - невольно вырвалось у Третьяка.

– Кто бы говорил, - парировал Фима.

– Ну ладно, - легко согласился Владислав, - поедем на твоей.

Глава 11

Фима уселся к себе на водительское сиденье, разместил на заднее Симку, а Владислав устроился на переднем пассажирском. Машина плавно тронулась, и они выехали с территории спортивного комплекса ЦСКА.

— Ты не волнуйся, – сказал Третьяк, бросив взгляд на Фиму. – В ЦК не кусаются. Просто разговор. У нас таких вызовов бывает несколько в месяц, в основном по поводу общественной работы.

— Да я и не волнуюсь, - заверил его Фима, выруливая и поддавая газу. – Если бы в ЦК КПСС вызывали тогда да, а в ЦК комсомола это считай нормально.

— Но на твоём месте я бы удивился, - подумал вслух Третьяк, - ты же новичок.

— Ты же попросил не волноваться, - гнул свою линию Фима. – Вот я и не волнуюсь. Не сам по себе еду, а с олимпийским чемпионом и двукратным чемпионом мира, одним из самых известных и авторитетных молодых людей страны, чьё избрание в состав Центрального комитета комсомола стало символичным и важным шагом.

Третьяк только рассмеялся на это.

— Владислав Александрович, – обратился Фима к Третьяку, решив показать уважение. – А вам не сказали, о чём пойдёт речь?

— Да ладно тебе, можно без отчества, – улыбнулся Третьяк, – я ненамного старше тебя. И нет, не сказали. Знаю только, что хотят видеть Гофмана Фиму. И просили передать, чтобы ты взял с собой документы – паспорт, комсомольский билет, если есть.

«Значит, это не просто разговор. Документы – это уже какое-то оформление, какая-то заявка. На что? Может, хотят предложить какую-нибудь стипендию?» – Фима задумался. В его первой жизни он был знаком с корпоративной культурой: когда тебя вызывают с документами, готовят либо повышение, либо увольнение. Но увольнять его не с чего. Значит, предложение.

Вскоре машина плавно въехала на улицу Ильинка, где располагалось неприметное серое здание. Фима почувствовал, как внутри поднимается привычны азарт – тот самый, что он испытывал перед сложной сделкой с незнакомым партнёром.

Он по совету Третьяка припарковался у служебного входа, вышел и открыл дверцу:

— Приехали.

У служебного входа дежурил милиционер в обычной форменной одежде. Третьяк предъявил удостоверение, после чего назвал фамилию Фимы. Дежурный сверился с лежавшим перед ним списком и только потом предложил пройти. Симку пришлось оставить у этого милиционера, а Фима поднялся по широкой лестнице следом за Вячеславом Третьяком.

В приёмной их встретила строгая секретарша с идеальной причёской, телефоны с вертушками, канцелярские папки. Ждать не пришлось, Фиму проводили в кабинет заведующего отделом науки и учебных заведений ЦК ВЛКСМ, просторный, но без излишеств: длинный стол, покрытый зелёным сукном, портрет Ленина, карта СССР на стене, графин с водой и гранёные стаканы. За столом — сам заведующий, Георгий Алексеевич Савельев, как Фима узнал заранее из таблички на двери.

Фамилия нейтральная, имя и отчество — классические для партийного работника той эпохи. Савельев мог быть выходцем из науки, каким-нибудь кандидатом физико-математических наук, переведённым в ЦК из Академии наук. В его облике чувствовалась интеллигентная строгость: сухой голос, привычка постукивать карандашом по столу. Эдакий немного уставший от бумаг, но цепким к деталям функционер.

Третьяк занял место за столом, скрестив руки — он здесь присутствовал скорее как наблюдатель. Он не считал бесполезным лишний раз побывать в Центрально комитете комсомола.

— Товарищ Гофман, — начал Георгий Алексеевич, жестом пригласив сесть. — Мы наблюдаем за вашей траекторией. Институт экономики дал о вас самые лестные отзывы. На сегодня мы собрали несколько вопросов, которые требуют вашего личного участия. Давайте пройдёмся по пунктам.

Он раскрыл папку. На первой странице оказался машинописный список.

— В этом году финал Всесоюзной математической олимпиады пройдёт в Новосибирске. Вы уже прошли городской этап. ЦК ВЛКСМ является соучредителем олимпиады, и мы имеем право рекомендовать кандидатов в сборную РСФСР для международного турнира в Болгарии. Ваше имя в списке. Но участие в финале — не просто решение задач. От вас ждут не только результата, но и публичных выступлений, лекций для школьников, работы в жюри младших групп. Это — общественная нагрузка. Мы понимаем, что вы заняты в ЦСКА, но олимпиада идёт всего неделю. Справитесь?

Фима привык к таким «дополнительным условиям»:

— Это зависит от графика игр, - ответив он, глянув на старшего товарища.

Ответственный сотрудник тоже внимательно посмотрел на Третьяка, тот пояснил:

— Для нас, спортсменов тренировки и выступления в приоритете. Но время найти всегда можно.

Савельев кивнул и продолжил:

— Спортивной тематики тоже коснёмся. Но позже. В издательстве «Молодая гвардия» готовится спецвыпуск журнала «Наука и жизнь» для молодёжи. Тема — применение математических методов в народном хозяйстве. Нужен очерк — живой, с примерами, с иллюстрациями, которые вы сами подготовите. Срок — два месяца. Вам дадут литературного редактора в помощь, но смысл и математика — за вами. Гонорар, разумеется, будет.

— У меня есть на примете талантливый журналист, Ольга Карпова, - сказал на это Фима.

Георгий Алексеевич, кивнув продолжил:

— В связи с принятием новой Конституции СССР ВЛКСМ получил право законодательной инициативы. Отдел науки ЦК готовит пакет предложений по совершенствованию системы распределения молодых специалистов после окончания вузов. Это болезненный вопрос — текучесть кадров, неэффективное закрепление на местах. Мы знаем, что вы в свободное время принимаете участие в разработке моделей оптимизации планов по регионам и отраслям с учётом социально-экономических коэффициентов. Институт готов выделить вам вычислительное время на ЭВМ и доступ к статистическим данным. Задача — к июню предоставить предварительный расчёт и предложения по критериям. Это не поручение, а просьба. Отказ возможен, но мы рассчитываем на вашу заинтересованность.

Фима понял, что это не просто «мозговая атака», а реальная государственная задача. Сочетание заботы и контроля — Фиме дают возможности, льготы, доступ к ЭВМ, статистике, публикациям и поездкам, но одновременно формируют систему обязательств. Это значит, что его жизнь начинает принадлежать не только ему.

Он ответил коротко:

— Я подготовлю план работы над этими расчётами и предложения через неделю.

— И о вашем любимом спорте, продолжил Савельев, - весной 1978 года открывается Всесоюзный слёт спортивных клубов. ЦК ВЛКСМ хочет видеть своего рода «показательное выступление» на стыке науки и спорта. Вы — не только хоккеист, но и математик. От вас ждут доклада о применении статистического анализа в тренировочном процессе.

— Я ещё и в баскетбол немного играю, - сообщил Фима, чувствуя себя а какой-то мере котом Матроскиным, который тоже немного крестиком вышивал. - Мы могли бы для начала организовать товарищеский матч по баскетболу между командами комсомольских деятелей. Это тоже часть могло бы стать пропагандой здорового образа жизни и научного подхода.

Георгий Алексеевич, закрыв папку и посмотрев Фиме прямо в глаза продолжил:

— Хорошая идея, её надо с нашим отделом спорта согласовать, а у меня еще остался для вас XI Всемирный фестиваль молодёжи и студентов в Гаване — событие международного масштаба. Советская делегация формируется из лучших. Мы рассматриваем вашу кандидатуру как представителя молодых учёных и спортсменов. Это не просто поездка — это серия встреч с математиками, лекции, товарищеские матчи. Но решение пока отложено: сначала нужно закрыть первые пункты. Фестиваль — в следующем году, и мы вернёмся к этому разговору, когда увидим результат по всем предыдущим направлениям.

Фима обвёл взглядом лица присутствующих тут Третьяка и Савельева. Он понимал, что это не приглашение, не просьба — это старт большой программы.

— Я благодарен за доверие, — проговорил он, помедлив. — Но у меня тренировки шесть дней в неделю, работа в институте и теперь это. Я не могу обещать, что всё сделаю идеально и в срок. Но сделаю всё возможное и буду откровенно сообщать о возможных трудностях.

Георгий Алексеевич кивнул:

— Это честный ответ. Именно таких людей мы и ищем. Вы получите координаты всех ответственных. Согласование графиков — важная задача. Мы не будем вам мешать, но будем ждать. Вячеслав Александрович, — он повернулся к Третьяку, — вы возьмёте на себя координацию с клубом? Чтобы тренировки не страдали?

Владислав тяжело вздохнул, задумчиво отдуваясь выпустил воздух из сложенных в трубочку губ:

— У меня и без того поручений по горло, но конечно постараюсь помочь.

— И ещё, - продолжил Савельев, кивнув на слова Третьяка, - по ходатайству Московского горкома комсомола и лично директора Института экономики вы представлены к награждению Почётным знаком ЦК ВЛКСМ. Это статус, который даёт право на льготы при поступлении в вузы и на дополнительные стипендии. Вручение состоится в Кремлёвском дворце съездов в рамках отчётно-выборной конференции комсомола. Придётся приготовить краткую речь — три минуты. Текст мы поможем, но идеи — ваши.

Фима машинально поправляет воротник свитера, словно заранее чувствуя тяжесть этого знака и ответственность. В его голове пронеслись мысли об управлении через перспективу — вместо прямого повышения, которое в его возрасте невозможно, ему предлагают сначала олимпиады, публикации, методическую работу, международные фестивали, государственную задачу, вводя в своеобразный советский «кадровый резерв», не просто награждая, а последовательно проверяя на разных уровнях ответственности.

Встреча заканчивалась. Фима получил копии заданий. Это была частью резолюционной культуры — руководитель не обязательно подробно объяснял задачу, а оставлял на документе короткую резолюцию: «Подготовить предложения», «Доложить», «Взять под контроль». Секретарша вела журнал поручений, исполнителю должны были позвонить, а при задержке руководитель просто спросит: «Что с вопросом?» Персональный контроль вместо цифрового мониторинга.

Когда они вышли из кабинета, Третьяк молча положил руку ему на плечо. Фима проговорил тихо:

— Слава, в одном старом анекдоте еврей жалуется раввину: «Я согласен на всё, кроме того, на что я согласился вчера». Так вот, вчера я согласился быть хоккеистом, хотя изначально хотел заниматься математикой. Завтра, я, возможно, буду отвечать за урожай кукурузы в Молдавии. Вопрос только не спросят ли меня послезавтра, почему я не успеваю на тренировки? Потому что ответ: «Я — один, а поручений — на троих». Шучу конечно, а ведь это не шутки.

— А кто говорит, что шутки? — отзывается Третьяк. — Ты думаешь, меня в шестнадцать в основной состав ЦСКА взяли за красивые глаза? Там тоже требовали. И требовали много. Главное — не бояться, что ты не успеешь. Бойся, что перестанешь хотеть. А у тебя с этим порядок.

Он потянул Фиму к другому кабинету. На двери табличка «Отдел спортивной и оборонно-массовой работы». Третьяк кивнул дежурной секретарше, та подняла трубку и, назвав посетителей, кивнула:

— Проходите. Вас ждут.

Третьяк толкнул дверь и шагнул в просторный кабинет, Фима последовал вслед за ним. За большим столом сидел мужчина лет пятидесяти, в очках, с внимательным, изучающим взглядом.

Он поднялся навстречу со словами:

— О! Какие люди, - поднялся из-за стола. Они с Третьяком тепло поприветствовали друг друга. Фиму тоже окинули взглядом.

— Это Лев Сергеевич, заведующий сектором, - представил Третьяк. – А это юное дарованье показало кузькину мать на сегодняшней тренировке. Необычный хоккей, очень необычный. Рассказал бы как научился так видеть площадку?

Фима пожал плечами и осторожно начал:

– Я всегда любил анализировать, Владислав Александрович. Смотрел матчи, читал книги по хоккейной тактике, пытался понять, почему хорошие игроки оказываются в нужном месте в нужное время. И однажды понял, это математика. Если знаешь скорости, инерции и привычки оппонентов – можно предсказать игру на пару ходов вперёд.

Мужчина внимательно слушал, иногда записывая что-то в блокнот. Фима чувствовал, что его оценивают как проект, как ресурс, как возможный инструмент. И он решил сыграть открыто, но без излишней дерзости:

— Мне кажется, такое мышление пригодилось бы не только в хоккее. Оно помогает и в жизни, и в учёбе, и, наверное, в комсомольской работе.

Лев Сергеевич улыбнулся и, откинувшись на спинку стула, произнёс:

— Очень интересное наблюдение. Но спорт – это не только физика, это ещё и воспитание подрастающего поколения. Такие молодые люди как вы с Владиславом Александровичем могли бы помогать ровесникам не только на льду, но и в организации.

Фима, всё так же приятно улыбаясь, оценивал предложение. Методическая работа очень важна. Хороший менеджер должен соглашаться – это создаёт связи, репутацию. Тем более, что настоящей тайны можно не раскрывать, сославшись на аналитический склад ума, составить методичку, не раскрывая своего иновременного происхождения.

— Всё только и исключительно под руководством родной партии и комсомола, - ответил Фима и увидел бодрые, доброжелательные улыбки.

— Иначе нельзя, - согласился Лев Сергеевич.

— Иначе в нельзя, - цинично поддакнул ему Фима, - но некоторые об этом не в курсе. Вот, например, есть такая Национальная хоккейная лига, сокращенно НХЛ, о которой хорошо знает Владислав Александрович. Мы были сейчас были у Георгия Алексеевича Савельева, и я предложил ему усилить спортивно-массовую работу в недрах самого ЦК ВЛКСМ. У меня есть небольшой опыт тренерской работы в баскетболе, можно было бы для начала провести товарищеский матч по баскетболу. А потом может быть развить это направлении организовать… свою НХЛ – но только не национальную, а «ночную хоккейную лигу», в которой комсомольские деятели могли бы играть в свободное время.

Такое существовало в 2017 году, из которого Фиму занесло в 1977-й. Третьяк и хозяин кабинета переглянулись.

— Георгий Алексеевич в комсомольском аппарате с 1965 года, - проговорил Лев Сергеевич. - Начинал инструктором в Московском горкоме, потом — зав. сектором науки в отделе студенческой молодёжи. Был заместителем заведующего отделом науки и учебных заведений, в 1975-м отдел был реорганизован, но функционал остался. У него репутация человека, который умеет «продавливать» решения.

Фима подумал, что скорее всего Савельев мог бы рассказать о его собеседнике, Льве Сергеевиче тоже много чего интересного.

— А это значит, — задумчиво протянул Фима, — что Георгий Алексеевич умеет добиваться того, чтобы решение прошло через все кабинеты?

Лев Сергеевич посмотрел на него поверх очков:

— Именно. Обычно говорят: «умеет организовать прохождение вопроса». Решение в ЦК редко принимает один человек. Один предлагает, другой согласовывает, третий визирует, четвёртый отвечает за исполнение. А потом выясняется, что ещё пятому нужно доложить.

Фима невольно переводил аппаратный язык на привычный ему: «В будущем это называли бы «проектным офисом». Но там project owner сам решает, как тратить бюджет. А здесь я — ответственный исполнитель, то есть могу предлагать, но не могу отказаться. Это даже не «цепочка одобрения» approval chain, а какая-то approval noose, «удавка одобрения». Но вслух вынужден говорить на языке эпохи.

Фима уточнил:

— То есть коллективная ответственность?

— Скорее коллективное принятие решения и персональная ответственность за исполнение, — поправил Лев Сергеевич. — Бумага должна пройти свой путь. И если она где-то остановилась, надо понимать, почему.

Он открыл одну из папок и достал лист с несколькими карандашными пометками.

— Вот смотрите. Это обычное поручение. Внизу резолюция: «Согласовать с отделом спорта. Доложить до пятнадцатого числа». Казалось бы, две строки. Но за ними пять телефонных разговоров, три визы и несколько исполнителей.

Многоступенчатое согласование — Фима в общем-то знал, что хорошая идея сама по себе ничего не значит, её ещё необходимо провести через несколько отделов. Будет назначен ответственный за каждый пункт — характерная бюрократическая логика: поручение становится реальным, когда появляется конкретная фамилия и срок.

— А кто принимает окончательное решение? – уточнил он.

— Тот, у кого соответствующие полномочия, - ответил Лев Сергеевич.

— А если полномочия формально у одного, а влияние у другого?

Лев Сергеевич впервые посмотрел на него особенно внимательно:

— Вы быстро осваиваетесь.

Третьяк негромко рассмеялся.

— Что на площадке, что в жизни.

— В любом управлении есть формальная структура и есть структура влияния, — продолжил Лев Сергеевич, не склонный переоценивать талантливого юношу, оказавшегося перед ним. — Полезно сначала научиться работать по первой, а вторую понимать постепенно.

Фима кивнул. В первой жизни он привык к другому: совещание, презентация, протокол, ответственный, дедлайн KPI или Key Performance Indicators, ключевые показатели эффективности — конкретные измеримые числовые показатели, которые помогают оценить, насколько успешно компания, отдел или конкретный сотрудник справляются с поставленными целями.

Здесь всё называлось иначе, но принцип был подозрительно знакомым, только вместо KPI — плановые показатели, вместо корпоративного комитета — коллегия, вместо электронной системы согласований — папка, телефон и секретарь. А вместо письма «напоминаю о дедлайне» существовало короткое: «Что с поручением?» И после этого вопроса лучше было иметь ответ.

Хозяин кабинета поднялся из-за стола и протянул Фиме руку:

— Добро пожаловать в большую комсомольскую работу, товарищ Гофман.

Фима пожал руку и почувствовал странное ощущение ещё утром он был, хоккеистом и человеком, который самостоятельно решал свои задачи. Теперь у него появились кураторы, поручения, сроки, согласования и люди, которым предстояло что-то от него получить. Формально он всего лишь юниор, но покровительство Третьяка, уже освоившего тот путь, по которому предстояло идти ему, и интерес ЦК постепенно обычный ему доступ к ресурсам, до которых обычный пацан никогда бы не добрался.

И, что было особенно интересно, никто не спросил его, хочет ли он стать частью этой системы. Ему просто объяснили, какую функцию он теперь будет выполнять. И это, пожалуй, было самым советским способом возложения ответственности или безответственности – ведь что возьмёшь с подростка? Значит исполнять нужно старшим товарищам… Но Фима сачковать не собирался.

Глава 12

Когда Дмитрий Васильевич Валовой, заместитель главного редактора газеты «Правда» вышел из служебной «Волги» у вестибюля Института экономики, рядом шустро припарковался «Жигулёнок», из которого, что примечательно с водительского места выскочил кудрявый парень, одетый очень скромно, в какой-то потёртой курточке, но с копной примечательных, кудрявых волос, не очень-то соответствующей строгим требованиям к внешнему виду советских школьников.

У Дмитрия Васильевича и у самого шевелюра была что надо, он тут же подумал, что парнишка скорее всего не модник, просто стричься не успевает, вид у него уж больно занятой. Они трое, если считать коротконогую собаку, какое-то время вежливо помялись в дверях, не торопясь входить первым - каждый хотел пропустить другого, в том числе и деликатный, дружелюбный пёс.

Валовой в эти двери зашёл-таки первым, по настоянию кудрявого паренька, но у вахтёра он сам подтолкнул мальчишку вперёд, думая, что тот его с собакой скорее всего не пропустит. Но вахтёр без звука пропустил, даже кивнул приветливо, как своему.

В коридорах института то тут, то там пахло ионизированным воздухом. Директор Капустин встретил Валового радушно. Их беседа была назначена заранее и выверена до деталей. Евгений Иванович, как и договаривались, начал рассказать про экономические разделы новой Конституции, ведь статья 16 закрепляла социалистическую собственность как основу, нужно было юридически оформить хозрасчёт, который внедрялся уже десять лет. Как объяснить читателю, что завод получает не жёсткую смету, а контрольные цифры, и что такое прибыль после отчислений? Кстати, по этому поводу Институт готовил служебную записку в ЦК.

А в «Правде» запланировали целую серию материалов к принятию новой Конституции. Экономический раздел, по правде говоря, самый спорный. Та же социалистическая собственность - лет десять внедряли хозрасчёт! Какая у предприятия будет самостоятельность? Как это совместить? Люди читают и не понимают: план остаётся законом или уже нет?

В общем не смотря на все заранее подготовленные вопросы, разговор пошёл довольно свободный. Благо окончательный текст интервью всё равно придётся ещё править и визировать:

— Дмитрий Васильевич, вы задаёте правильный вопрос, - размышлял вслух Капустин, но ответ на него лежит не в плоскости газетной статьи. Хозрасчёт — это инструмент. План — это закон. Инициатива — это дополнение. Всё вместе — и есть развитой социализм. Советским гражданам важно увидеть не противоречие, а движение: завод получил больше прав, но ответственность осталась общей. Вот о чём стоит написать. Ну и о конкретных людях, которые благодаря новому порядку снижают себестоимость. О бригадах коммунистического труда. О бережливости.

— А если копнуть глубже? – не унимался Валовой. - В Госплане говорят, что постановления 1973 года, призванные развить косыгинские реформы, буксуют. Предприятия манипулируют прибылью, завышают себестоимость, фонд поощрения растёт, склады забиты дорогой и мало кому нужной продукцией. Оптовые цены оторвались от реальных затрат. Это же системный сбой.

— Вы журналист и ищете остроту и это похвально, - дипломатично ответил Евгений Иванович. - Но у вас своё начальство, у меня — своё. Я могу говорить о том, что доказано, проверено и не подлежит сомнению. Система стимулирования работает. Да, есть отдельные случаи бесхозяйственности. Встречаются у нас кое-где руководители, которые порой увлеклись валом ради премии и забыли о ГОСТах. Надо критиковать исполнителей, а не систему. Покажите успехи тракторного министерства, где узловой метод ремонта дал реальный эффект. Система-то верна, а вот люди местами подводят.

— Самотлор даёт столько, что мы можем покупать оборудование за валюту вместо того, чтобы развивать своё машиностроение, - сменил тему Валовой. - Доля ТЭК в экспорте в этой пятилетке превысит 40%. Не превращаемся ли мы в поставщика сырья?

— Нефть — это наша мощь. Тюмень — это настоящая героика: Нижневартовск, Сургут — новые города, которые строят комсомольцы. Экспорт в Европу — это ведь разрядка напряжённости, укрепление мира, а также происходит дальнейшая интеграция в СЭВ. Газопровод «Союз» — это дружба народов, скреплённая сталью. Вот о чём важно знать. О зависимостях бюджета от сырья я с вами говорить не буду, это не моя тема.

— А продовольствие? Закупки зерна в Канаде и США бьют рекорды, - не унимался Валовой. - Производительность в колхозе в три раза ниже американской. Личные подсобные хозяйства дают четверть картошки и мяса. Но мы не можем признать частную инициативу эффективной. Как это объяснить читателю?

— Агропромышленная интеграция продолжает крепнуть. Районные объединения: совхозы, перерабатывающие заводы. Есть же у нас механизаторы-орденоносцы. На закупки зерна по импорту влияют неблагоприятные погодные условия в этом году. Нужна наконец братская помощь Африке. О личных же огородах можно написать трогательный очерк, знаете как это делается: ветеран труда выращивает клубнику для родного завода.

— Евгений Иванович, я просто восхищаюсь, как вы аккуратно обходите каждый острый угол, улыбнулся Дмитрий Васильевич. - Но ведь скрытая инфляция, падение фондоотдачи, уравниловка — реальность, она же никуда не денется. Инженер и рабочий получают почти одинаково. Сын моего знакомого окончил Бауманку и идёт мастером на стройку — там квартира быстрее. Это убивает мотивацию к сложному труду.

— Дмитрий Васильевич, дорогой, у вас есть главный редактор. У меня ЦК, Академия наук и Госплан. Есть темы, которые сегодня следует поднимать, и есть те, которые нельзя. Социальные гарантии — можно. Бесплатная медицина, образование, отсутствие безработицы — это наш козырь. Моральное стимулирование — доски почёта, переходящие знамёна — никуда не делись, а что зарплаты уравнялись и люди теряют стимул, — неприятно, но это всё решаемые в рабочем порядке вопросы.

— Тогда научно-техническая революция, НТР. Мы говорим о роботизации, о луноходах, о БАМе. А в бухгалтерии — деревянные счёты. Госплан получает сводки на бумаге, девушки перебивают их в перфокарты. Американцы уже о сетях передачи данных говорят. Где мы?

— НТР — наш главный козырь в идеологической борьбе. Почитайте статьи академиков Глушкова или Фёдорова. Масштабно: роботизация, космос, БАМ. Образцовая цифровая фабрика в Зеленограде. О деревянных счётах с костяшками… умолчим. Это не ложь, это наша традиции. Вы же сами понимаете, что покажем, о чём расскажем, то и увидят.

Валовой, до этого рассеянно рассматривавший портрет Леонида Ильича на стене, резко повернул голову.

— А что это у вас за паренёк с собакой встретился мне в вестибюле? —спросил он, чуть прищурившись. — Чей то родственник?

— Боже упаси, - махнул рукой директор. - Во всяком случае не мой и не родственник кого-то из работников института. Это математический вундеркинд чья голова соперничает с ЭВМ. Фима Гофман.

— Гофман? Я о нем слышал. Мне про него что-то рассказывали. Говорят, этот парень умудрился пересчитать продукцию комбината через киловатт-часы и тонны, и у него получилась. — Валовой усмехнулся. — Можно с ним переговорить?

— Представителю газеты «Правда» всё можно, - изрёк Капустин, который только рад бы избавиться от журналиста, - этот уникум в чём-то нам помогает, конечно его выкладки надо еще проверять и перепроверять, но польза есть, а самое главное нужно же нам растить себе смену…

… За длинным столом, заваленным бумажными лентами и распечатками, сидел парень лет шестнадцати по виду. Кудрявая голова склонилась над расчётами, и абсолютная уверенность в каждой цифре, которую он выводил карандашом на полях. Под столом свернулся калачиком верный пёс. Валовой вошел, не церемонясь, положил свою папку на стол.

— Ну что ж, Фима Гофман, здравствуй ещё раз, — начал Валовой, и в его голосе послышалась та самая журналистская интонация — мягкая, располагающая, но цепкая. — Я Дмитрий Валовой, в «Правде» за экономику отвечаю. Если честно, мне надоело печатать победные реляции, которые ничего общего с работой заводской бухгалтерии не имеют. Говорят, ты тут нашёл ошибку в плане. Такую, что у наших экономистов волосы дыбом встали. Рассказывай.

Фима поднял на него свой ясный взор, ничуть не сбитый с толку таким напором, и явно мгновенно сориентировавшись:

— Дмитрий Васильевич, если я не ошибаюсь? – уточнил он, ведь в первой своей жизни он читал статьи Валового в 80-е и книгу в 90-е. - Я тут наткнулся на фундаментальную подмену понятий. Данные по станкостроительному заводу, темпы роста валовой продукции в сопоставимых ценах — почти десять процентов. А я взял и пересчитал их через количество выплавленной стали и киловатт-часы на единицу продукции. Получилось — шесть. Четыре процента — лишние. Их нет, они просто... нарисованы.

Валовой, наклонив голову набок, внимательно слушал. Как опытный журналист, экономист в прошлом он уже знал про всё это, но ему было важно, как этот мальчишка сам придет к выводу:

— Нарисованы? — переспросил он с интересом в голосе. — Не слишком ли смелое заявление, молодой человек? У нас ведь есть плановая дисциплина. Никто ничего не «рисует» как вы выражаетесь.

— Как же не рисуют?! — Фима даже привстал. — Продукция по валу включает в себя стоимость материалов, комплектующих, которые пришли с другого завода. Если я покупаю дорогой прокат, у меня вал растет автоматически, даже если я не сделал ни одного лишнего станка! Это как если бы я при продаже пирожка в розницу считал не сам пирожок, а стоимость муки, масла и дров, каждый раз прибавляя их к цене нового пирожка!

— Браво, — тихо сказал Валовой, подавшись вперед. Он уже в упор смотрел на Фиму, который оседлал его любимого конька. — А теперь скажите мне, как практик, как вас, умника, слушают в этом институте? Вам говорили, что в 1965 году этот валовый показатель отменили?

— Не то что говорили, — нахмурился Фима. — Я и сам об этом читал. Только ведь это обман! Формально отменили, а на деле вместо «валовой» теперь считают «реализованную» продукцию. Но она ведь из того же теста! Это «проданный вал»! Те же яйца, только в профиль!

Валовой громко хлопнул ладонью по столу, так что даже девушка оператор ЭВМ оглянулась недовольно.

— Вот! — сказал он почти торжественно. — Вы схватили суть. Я двадцать лет бьюсь с этим «валом», а вы — мальчишка, математик — вскрываете это за месяц. Знаете, Фима, ведь в семьдесят четвертом году Совмин издал постановление, которое требовало жестко считать трудоемкость и натуральные показатели. Но кто же им пользуется? На предприятиях план по зарплате привязан к объему работ. А чтобы получить объем, нужно этот «вал» накрутить. Чем дороже трубы, чем сложнее кооперация — тем больше вал, тем больше премия. А государству — убыток. Это не ошибка бухгалтера, это системный порок.

Он откинулся на спинку стула и заговорил доверительно, почти как с коллегой по редакции:

— Я ведь в «Правде» каждый день вижу большие статьи про эффективность, про бережливость. А в народнохозяйственные планы закладывается обратное. Потому что планирование идет «от достигнутого»: получил в прошлом году сто — в этом сделай сто десять. И если вы работаете честно и бережливо, снижаете себестоимость, — вас в следующем году накажут повышенным планом. А если вы накрутили себестоимость — получили фонд зарплаты и почетную грамоту. Где здесь логика? Где?

Фима внимательно о смотрел Валового. Перед ним сидел не просто журналист, а тот, кто способен превратить сухие цифры в живой обличительный материал.

— Так как же нам быть, Дмитрий Васильевич? — спросил Фима.

— «Правда» ищет, — перебил его Валовой, и в глазах его блеснул огонек. — Поэтому я здесь. Я собираю материал для такой статьи, после которой у некоторых товарищей в Госплане случится прояснение в мозгу. Но я не хочу просто ругаться, понимаете, Фима? Я хочу доказать: мы меряем экономику затратами, а надо — результатом. И ваш «резиновый метр» — это наш главный враг.

Валовой помолчал, глядя на Фиму, но в то же время сквозь него, и вдруг улыбнулся:

— Давайте так, вы считайте. А я — напишу. И добьемся мы того, чтобы наш социалистический рубль не был «резиновым», а стал честным. Иначе, старина, никакая наука не спасет экономику. Тем более, что это уже не наука, а какая-то схоластика.

— Дмитрий Васильевич, вообще легко, - тут же согласился Фима. - Валовая продукция это же просто промежуточный показатель, учетный! Его отменили как директивный, но до сих пор считают!

— Отменили? — Валовой чуть подался вперед и понизил голос, переходя на тон доверительной беседы. — Фима, это была величайшая иллюзия.

— Но для математика это абсурд! — возмутился Фима, хмуря брови. —Это же как если бы я считал сумму сдачи за квартал, постоянно прибавляя стоимость краски, которую продали соседнему цеху, а потом обратно перепродали мне.

— Именно! — Валовой хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. —Эту краску мы называем «прошлым трудом». Чем больше ступеней переработки, чем сложнее кооперация между заводами, тем больше этот резиновый метр тянется.

Смотрите, что происходит. Формально «вал» убрали. Но на его основе до сих пор считают производительность труда! И фонд зарплаты! Я сам, когда руководил стройкой, попал в эту ловушку. Нам катастрофически не хватало объема для выплаты зарплаты рабочим, потому что этот объем вал был маленьким. И что, вы думаете, мы делали? Мы искали пути искусственного удорожания объектов. Нам было выгодно завозить более дорогие трубы и железобетон, лишь бы натянуть этот «вал» до нужной цифры!

— То есть вы хотите сказать, что вся система... штрафует нас за бережливость? Если я найду способ сделать деталь дешевле, я лишу свой завод зарплаты?

— Совершенно верно. — Валовой подошел к столу и сел напротив Фимы. — Законы формальные есть, а экономика живет по инерции. У нас же принцип «планирования от достигнутого». Ввели в прошлом году план в 100 единиц, сделали 110 — молодцы, дали премию. А на следующий год, Фима, что делает Госплан? Он дает вам план уже 115!

— Значит, чтобы выжить, надо было делать ровно 100 и прятать резервы? — догадался парень. —Или завышать себестоимость, чтобы в следующем году было от чего плясать?

— И вы будете лучшим директором завода по версии министерства, — горько усмехнулся Валовой. — При этом в 1974-м вышло постановление Совмина, которое вновь строго-настрого приказало считать производительность труда и снижать затраты. Оно на бумаге есть. А в жизнь идет прямо противоположное. Потому что главный «метр» у нас по-прежнему не количество нужных обществу станков, а рубль, в который эти станки обходятся. Чем больше рублей мы потратили на производство — тем выше наш рейтинг.

Он замолчал и тяжело вздохнул.

— Значит, Дмитрий Васильевич, мои расчеты верны. И те 4% разницы — это просто инфляция «резинового метра»? Мы измеряем температуру градусником, полоска на котором удлиняется от жара наших собственных рук?

— Блестящая метафора, — Валовой улыбнулся, но глаза его остались серьезными. — Только вот беда: пока этот градусник показывает нам буйный рост, мы с вами не видим, что в реальности производство стоит на месте или проедает само себя. Это противоречие, Фима, между выгодой предприятия и пользой для всего общества — вот главная ошибка планирования.

Он хлопнул ладонью по папке с отчетами:

— Вы пришли искать точные цифры. А нашли, что цифры эти — не то, что фикция, но точными их назвать нельзя. Мы запланировали одно, а вал накрутил нам немного другое. И самое страшное, что воюем мы с этим уже который год, а в конце семидесятых эта гонка за валовым рублем только набирает обороты. Боюсь, что тут и ЭВМ не помогут, если они считают ту же самую ложь.

Так что, дорогой коллега, вы хотите посвятить жизнь экономике? Тогда запомните навсегда: мы ищем не просто эффективность. Мы ищем, как заставить систему считать результат, а не затраты. Но ничего, будем биться с этим «резиновым метром» до последнего.

— Ну зачем же «до последнего»? – возразил Фима. – Последний нам мало чем поможет. Лучше до первого. Первые лица они больше способны решить.

Глава 13

Фима вернулся домой с Симкой уже под вечер. Ещё в коридоре почувствовался знакомый запах — не то чтобы какой-то приятный или даже особенный, просто домашний: подогретая еда, чуть-чуть табачного дыма от соседской квартиры, всё такое знакомое. Он остановился перед своей дверью на мгновение дольше, чем обычно. Даже пёсик недоумённо потянул поводок.

— Тише, — негромко приказал ему Фима. — Сейчас.

Он и сам не сразу понял, почему медлит. За дверью ждала его обычная жизнь и одновременно — не его. Точнее, его настолько, насколько вообще может быть твоей жизнь, которую ты уже однажды прожил.

Наконец Фима поднял руку и нажал на звонок и у двери с той стороны вскоре отозвалась мать:

— Кто там? – спросила она и Фима как ни в чём ни бывало ответил:

— Хенк Морган…

— Ну наконец-то! – энергично произнесла она тут же отворяя. - Где вас носило?

Она увидела высунувшуюся из-за фиминой ноги морду Симки:

— Got, Симка!

Пёс радостно вильнул хвостом и, не дожидаясь приглашения, юркнул в квартиру.

— Вот видишь, — сказал Фима, снимая куртку, — человек дома.

Он имел в виду четвероногого хвостатого, более чем разумного человечка. Тут же донёсся знакомый голос отца:

— Человек? А я думал, собака.

Фима замер ещё на секунду. Отец вышел в коридор, посмотрел на сына и усмехнулся.

— Пап, ты просто его недооцениваешь, — сказал Фима, кивнув на Симку.

Отец не согласился:

— Это я-то его недооцениваю? Это же золотые ноги и хвост!

Симка тем временем уже обследовал кухню, убедился, что ничего существенного без него не изменилось, и с достоинством улёгся у батареи.

— А ты, что стоишь как не родной? – удивлённо спросил отец. – Заходи на борт.

Фима посмотрел на бывшего военного моряка подводника, а ныне простого советского инженера: обычный домашний свитер, немного растрёпанные волосы. Та же манера чуть щуриться, когда смотрит на сына, будто пытается понять, что тот опять задумал.

Ну вот, он был снова живой, не фотографии в траурной рамке, не воспоминание. Не голос, который уже невозможно услышать, сколько бы ни хотелось. Совершенно живой.

Умер, сверзившись со скалы он сам.

Время не лечит. Оно просто превращает боль в историю. Иногда чудо состоит в том, чтобы успеть вернуться до того, как история закончилась. И человек редко запоминает то, что считает вечным. Время отнимает у человека не только других людей. Иногда оно отнимает самого себя, способность понимать, что было счастьем.

Фима отвернулся, якобы чтобы повесить куртку, а на самом деле, чтобы не показать вроде бы неуместные эмоции. И он вдруг понял, что ему совершенно не хочется сейчас объяснять ни где он был, ни что видел, ни почему несколько секунд назад ему было трудно поверить собственным глазам. Просто хотелось, чтобы отец продолжал говорить о любых пустяках, про погоду, про телевизор, про соседей. Про то, что Симка опять потопает на кухню - о чём угодно, лишь бы этот голос звучал.

В прошлой жизни Фима слушал отца, чтобы понять, что тот говорит. Теперь — чтобы запомнить, как он говорит.

Мать посмотрела на сына внимательнее:

— Ты вроде как похудел.

— Наоборот, - возразил Фима.

— Значит, вырос, - кивнула она головой.

— Это тоже возможно.

Отец прищурился, развёл руками:

— С ним спорить бесполезно. Он теперь на любой вопрос даёт математически-выверенный ответ.

Фима улыбнулся, но теперь улыбка была другой. Он смотрел, как отец говорит, как мать поправляет что-то на кухне, как Симка возится у батареи, и вдруг с почти болезненной ясностью почувствовал, насколько хрупкой является эта совершенно обычная картина.

Когда-то он тоже считал её обычной и поэтому не запомнил. Человек вообще редко запоминает то, что кажется ему вечным: как отец сидит вечером в кресле, как мать зовёт ужинать, как пёс возится под столом. Кто-то говорит какую-нибудь ерунду, и ты отвечаешь, не задумываясь, в уверенности, что всё это будет завтра и послезавтра, и через год. А потом однажды оказывается, что завтра уже никогда не наступит.

В общем, обычный день кажется обычным только до тех пор, пока не становится последним. А прошлое кажется простым только тому, кто ещё не знает его конца.

Фима слишком хорошо знал это всё, причём не из книг и не из рассказов, а уже прожив жизнь, в которой этого дома не стало таким, как он видел сейчас и за который можно было бы отдать почти всё, что у него теперь было, и только за один совершенно обычный вечер.

Он вдруг поймал себя на том, что внимательно слушает отца, хотя тот уже минуту рассказывает какую-то совершенно незначительную историю. А Фима подумал, что, наверное, именно ради таких дней и стоило возвращаться.

Самое дорогое в доме — то, что в нём ничего особенного не происходит, а самое страшное знание о будущем — понимать цену настоящего. Мы понимаем цену повседневности только тогда, когда узнаём, что она не вечна. Память хранит события, а человек тоскует по обыкновенным дням. Воспоминания обычно оставляют нам главное. Но почти никогда — мелочи, из которых это главное состояло…

…Он успел поужинать, помочь матери убрать со стола и даже некоторое время посидеть рядом с Симкой на полу у чуть тёплой батареи. Пёс положил голову ему на ногу. Фима машинально гладил его по ушам и смотрел в сторону комнаты, где отец читал газету.

Ему было спокойно. Не весело, не интересно — именно спокойно. И это спокойствие оказалось для него почти роскошью. Он вдруг понял простую вещь: дом — это место, где ничего особенного не происходит.Где никто не требует от тебя быть гением, спортсменом, путешественником во времени или кем-то ещё. Здесь он был просто Фима. Сын. И, пожалуй, впервые за всё время после своего возвращения он позволил себе это прочувствовать.

Иногда прошлое хочется вернуть не для того, чтобы что-то изменить, а чтобы ещё раз услышать знакомый голос. Если бы человеку разрешили вернуть один день, он, наверное, выбрал бы не самый счастливый. Есть вещи, которые невозможно оценить, пока не потеряешь возможность иметь их завтра…

Звонок в дверь прозвучал неожиданно. Фима поднял голову, мать посмотрела на часы:

— К тебе?

— Наверное, - пожал он плечами.

— А кто?

Фима глянул на неё:

— Сейчас узнаем, - он поднялся. Симка тоже насторожился, но вставать не стал — видимо, решил, что в этот раз разберутся без него.

Фима подошёл к двери и взялся за ручку и ещё до того, как открыл, почувствовал, что спокойный вечер закончился. На пороге стояла Юля. Фима узнал её сразу, ещё до того, как она подняла глаза:

— Привет, - первым поздоровался он. – Моя дорогая Эвридика.

— Привет, - ответила она с запозданием, как-то скованно. Потом улыбнулась, но улыбка получилась не слишком уверенной. Юля будто собиралась сказать что-то ещё, но вместо этого посмотрела на Симку, который всё-таки подбежал к двери и обнюхивал девочку, помахивая хвостом:

— Ты уже дома?

— Как видишь, - ответил он, размышляя о том, что он скорее всего вернулся не в прошлое, а туда, где прошлое ещё не знало, что станет прошлым. Ему посчастливилось осознать самый обычный вечер — тот, который тогда не знал, что его нужно запомнить.

— Я думала… - произнесла она задумчиво и замолчала.

— Что? – уточнил он участливо.

— Ничего, - тихо сказала она.

Фима отступил в сторону:

— Заходи, я очень рад. И вообще тебе тут все очень рады.

Юля вошла в прихожую, сняла пальто и аккуратно повесила его на вешалку. Движения у неё были немного торопливые. Она явно волновалась, хотя сама, наверное, не хотела себе в этом признаваться, Фима это отметил про себя.

Ничего удивительного, Юля была ещё совсем девочкой - восьмой класс, первая любовь, первые обиды, о которых думают, что они навсегда. Она ещё не умела спрашивать прямо: «Ты обо мне вспоминал?». Не решалась признаться: «Я соскучилась, все мои мысли были только о тебе».

Вместо этого спросила:

— Давно приехал? – впрочем в глазах её хорошо читалось всё невысказанное.

— Часов несколько назад, - ответил Фима, невольно любуясь ею, её юной красотой и свежестью.

— А-а.

Кроме Симки посмотреть кто же это к ним явился такой неожиданно незваный, вышла мама:

— Здрасьте, - произнесла Юля, зыркнув на неё.

— Здрасьте-здрасьте, - задумчиво ответила мать и настороженно посмотрела на Фиму. Тот только чуть заметно пожал плечами, дескать: «Не выгонять же».

— Может я не вовремя? – спросила Юля, почувствовав эти их переглядки.

— Да все хорошо, - заверил он её, а в голове между тем вертелось, что он вернулся в прошлое не ради будущего, ведь будущее начинается с того, что ты успеваешь заметить настоящее.

— А-а… - Юля снова замолчала.

Фима едва заметно улыбнулся:

— Ты сегодня многоточиями разговариваешь, может быть, пойдём ко мне в комнату или чаю хочешь?

— Ничего я не разговариваю многоточиями и чаю я не хочу, - ответила она немного сердито, больше на саму себя.

— Значит методом исключения определили, что пойдём в мою комнату, - предложил Фима. – Посекретничаем.

Она не возражала и в фиминой комнате тут же почувствовала себя в своей тарелке, ведь чего только здесь с ней уже не происходило.

— Рассказывай, - предложил Фима, когда она уселась на знакомую койку.

— Сам рассказывай, — дерзко отфутболила она.

— Ладно, - согласился Фима. – Ты пришла спросить, как прошла моя тренировка в новом составе. Посетовать на то, что тебе было скучно добираться одной до дома, правильно?

Она сердито посмотрела на него, но тут же улыбнулась, потому что сердится на это кудрявое чудо было невозможно. Симка тем временем подошёл к Юле и ткнулся носом ей в руку. Девочка склонилась перед ним:

— Привет, Симка.

Пёс внимательно её обнюхал, после чего положил морду ей на колени.

— Вот так, — сказала на это Юля. — А я думала, ты меня уже забыл.

— Он никого не забывает, - возразил Фима.

— Особенно девочек? – спросила Юля.

Фима посмотрел на неё, и Юля тут же пожалела о сказанном.

— Я не это имела в виду.

— Что «не это»?

— Ничего…

Она погладила Симку по голове. Несколько секунд было тихо.

— Ты… — начала Юля, но опять почему-то не решилось продолжить. Её явно что-то беспокоило, ей чего-то хотелось, но она и сама не понимала, чего именно

— М-м? – вопросительно промычал Фима.

— Ты там был… один? – спросила Юля.

Фима понял вопрос, точнее догадался. Не догадался только почему догадалась она:

— Не совсем.

Юля подняла глаза:

— А кто был?

— Очень большие пацаны, тренерский коллектив… Симка.

— Очень смешно, - хмыкнула она.

— Тогда уточняй, - предложил он.

Она пожала плечами. Ей вдруг стало неловко от собственного вопроса. Будто она сама выдала то, о чём старалась не думать с тех пор, как Фимы не было рядом. Он ей нравился. Очень. Настолько, что она сама не понимала, что с этим делать.

Раньше всё было просто: можно было видеть его в школе, после школы, встречаться с ним после её тренировки в Ледовом дворце спорта, можно было придумать какой-нибудь повод заговорить, можно было идти рядом и радоваться, если он вдруг смотрел на неё чуть дольше обычного.

А теперь Фима вроде бы рядом, но почему-то казался ей ещё более далёким. Он говорил спокойно, уверенно, иногда даже слишком уверенно. Смотрел так, словно замечал то, чего она сама не замечала. И от этого рядом с ним хотелось одновременно говорить и молчать.

— Юль, - позвал он.

— Что? – спросила она с надеждой.

— Ты на меня не сердишься? – уточнил он.

— Нет, - ответила она решительно.

— Точно?

— Да.

— Тогда почему ты все время словно бы что-то не договариваешь?

Она подняла глаза.

— Потому что ты дурак.

Фима улыбнулся:

— Некоторые утверждают, что «дурак» это моральная, а не интеллектуальная категория.

— А ты специально меня дразнишь.

— Немного, - согласился он.

— Зачем? – не поняла она.

— Потому что ты слишком серьёзная, - пояснил он.

— Я не серьёзная, а… глупая, - вздохнула Юля.

— Не требуй от себя слишком многого, - посоветовал он. – Ты ведь всего лишь восьмиклассница.

— Сам ты восьмиклассник!

— А вот это спорный вопрос, - ответил Фима.

Юля помолчала, потом тихо сказала:

— Просто я не знала, что ты там…

Последние два слова она произнесла почти шёпотом. Фима почувствовал, как в её голосе вдруг исчезла вся прежняя колкость. Осталась только неуверенность. Он пересел ближе и тут только до него дошло, что Юля пытается понять: «Кем я была для него, пока его не было рядом?»

А сам Фима фактически пытается понять: «Кем я могу позволить тебе стать в этой новой версии моей жизни?»

То есть они это не просто «мальчик и девочка, которые нравятся друг другу». Это встреча человека, который уже знает любовь, с той, которая только учится её называть.

— Юль, я действительно был не один, - произнёс он вслух. - Я вообще редко бываю один. Это не значит, что я жил своей жизнью, пока меня не было здесь, не значит, что жил для себя.

Юля нахмурилась, посмотрела на него, отвернулась, пряча улыбку.

Симка вдруг поднялся, потянулся и ткнулся мордой сначала в Фиму, потом в Юлю.

— Вот он точно ждал, — сказала Юля.

— Вот видишь. Хоть кто-то любит без условий.

— Я тоже…

Она осеклась. Фима посмотрел на неё. Юля покраснела.

— Я тоже люблю Симку, - уточнила она.

— Я так и понял, - он сделал вид, что ничего больше не заметил. И Юля была ему за это благодарна. Она ещё не была готова произнести вслух то, что уже несколько месяцев жило у неё внутри. А Фима подумал, что, пожалуй, иногда собеседнику лучше не отвечать на вопрос. Иногда гораздо важнее оставить ему возможность самому понять ответ.

– Тем более, - продолжил он, - что симкин хозяин показывал тебе таки вещи, за которые его следовало бы строго настрого наказать. Он этот симкин хозяин, необычный парень. С ним сложно, опасно, но интересно. Помнишь наш маленький секретик. Ты никому о нём не рассказывала?

— Я даже вспоминать этого не хочу. Этих чудовищ мне больше показывать не надо, - призналась Юля. – Хотя полёты с тобой за руку были хорошими. Почти. Тоже страшно, конечно.

— Если тебе не понравилось, то не будем, - легко согласился Фима. – Но может ты согласилась бы встретиться, к примеру с… Пушкиным?

— Это другое дело, - кивнула она подумав. - Но только если ты будешь меня крепко держать за руку. А лучше обнимешь.

Он взял её за руку и хотел было переместиться вместе с нею во времени, туда, где он почувствовал некое притяжение, но в этот момент снова раздался звонок:

— Фима это кажется опять к тебе, - произнесла мама и голос был ехидным.

Фима пожал Юле ладонь и направился открывать дверь. На пороге стояла Оля:

— Привет, Фима, - вежливо поздоровалась она.

— Привет, Оль! – бодро отозвался он. - Пойдём ко мне в комнату?

Она быстро сбросила пальтецо, весело поздоровалась с родителями, пошла за Фимой и заметила в его комнате Юлю.

На лице её ничего особенно не изменилось. Только взгляд на мгновение задержался на девочке, потом скользнул к Фиме и снова вернулся к Юле:

— А у тебя гости? – спросила она.

— Как видишь, — сказал Фима.

Юля почему-то почувствовала, что эта совершенно обычная фраза прозвучала для неё как-то особенно:

— Здрасьте, — сказала она, не вставая с фиминой кровати, а наоборот, располагаясь на ней поудобнее.

— Привет, - вежливо ответила стоящая молодая женщина.

— Вы… ты Оля? – спросила её Юля.

— Да. Мы кажется, как-то раз виделись, - ответила та.

— Это Юля, - на всякий случай вежливо вставил Фима.

— Я знаю, - пожала плечами Оля.

Юля слегка нахмурилась:

— Знаешь?

Оля улыбнулась:

— Фима, кажется, рассказывал что-то такое.

Фима посмотрел на неё удивлённо:

— Я? Рассказывал.

— А разве нет? – как ни в чём не бывало переспросила Юля.

— Не помню, - недоумённо признался Фима.

— Это неудивительно, - махнула рукой Оля. В голосе её не было ни упрёка, ни обиды. Она просто сказала это так, будто между ними существовала какая-то отдельная история.

Юля насупилась. Фима понял, что ситуация начинает становиться интересной.

— Симка, — позвала Оля, пёс понюхал её руку.

— Ну здравствуй. А ты меня помнишь?

Симка посмотрел на Фиму, словно требовал подтверждения.

— Помнит, — сказал Фима.

— Я вижу, - Оля погладила корги по голове. Юля наблюдала за ними. Ей вдруг стало неприятно, что Оля чувствует себя здесь так же спокойно, как и она. Будто уже бывала, знает, где что лежит. Будто знает Фиму лучше неё.

Хотя, возможно, ничего такого и не было. Но откуда тогда она знает Симку? Юля сама испугалась этой мысли.

Оля заметила её взгляд.

— Не волнуйся, — сказала она совершенно спокойно. — Он не очень верный.

Юля не сразу поняла, о чём речь:

— Кто?

— Симка, - пояснила Оля и посмотрела на пса. — У него, кажется, нет определённых предпочтений.

— Он вообще-то очень верный, — возразила Юля.

— Тогда мне повезло, - Оля улыбнулась юлиному ответу.

Фима кашлянул:

— Предлагаю не втягивать собаку в ваши разборки.

— Какие разборки? — одновременно спросили обе, Оля вслух, Юля недоумевающим взглядом.

Фима посмотрел на них.

— Вот эти.

Оля тихо рассмеялась. Юля покраснела. Некоторое время все молчали, наконец Оля решительно спросила:

— Я не вовремя?

— Нет, — быстро ответила Юля.

Фима посмотрел на неё. Юля поняла, что ответила слишком поспешно и двусмысленно:

— То есть… мне всё равно, - уточнила она, пытаясь смягчить первый ответ, но кажется лишь усугубив.

Оля слегка подняла брови:

— Конечно! - всего одно слово, но сказано оно было так, что Юля сразу поняла, что Оля заметила. И это было почти хуже, чем если бы она саркастически рассмеялась.

— Мы как раз чай собирались пить, — наконец сообразил, что сделать Фима.

— Тогда я вовремя, - сказала Оля. – Сегодня так замоталась на работе, что даже чаю не успела попить.

Юля следила за ней, Оля была совсем другой, не похожей на девочек, которых она знала в школе. Скорее училка. В ней не было той торопливости, когда человек сначала говорит, а потом думает. Она могла промолчать — и от этого её молчание почему-то становилось заметнее слов.

Они пошли на кухню. Мать Фимы поставила на стол третью чашку:

— Оля, будешь?

— Спасибо.

— Яша! – крикнула мать в другую комнату. – Попьёшь чай с девочками.

— Да я в основном с баранками, - донеслось из комнаты.

Глава 14

Советская кухня, уютный мирок, где с простым чайником порой сочетается сложная психологическая игра. У фиминых родителей она не самая тесная в СССР, поскольку располагалась в старом доме, но с привычной клеёнкой на столе, чашками, вареньем в розетке.

За окном угасал серый, осенний вечер. Разговор шёл вполголоса, с паузами, которые значат больше слов. Оля умела молчать так, что собеседница невольно начинала что-то додумывать. Юля ещё только училась понимать своё сердце, поэтому то сердится, то смущалась, то пыталась делать вид, что ей всё равно. Фима, привыкший решать сложные задачи, невольно выполнял роль арбитра между ними.

Мать изредка заглядывала на кухню, возвращая всех к реальности.

— А вы вообще давно знакомы? — спросила Юля, обращаясь скорее к Оле, чем к Фиме.

— Время понятие относительное, - ответил тот, сообразив, что обе говорят о нём, но ни одна его не спрашивает, что было ему даже забавно.

Ну в самом деле, время для разных людей измеряется по-разному. Для одних — годами, для других — тем, сколько ещё осталось. Прошлое отличается от настоящего одной неприятной особенностью: ты уже знаешь, чем оно кончится. Настоящее переходит в прошлое, но иногда возвращается.

Оля сделала небольшую паузу:

— Достаточно давно, - она говорила спокойно не потому, что ей было всё равно, а именно потому, что не было.

Юля посмотрела на Фиму. Он едва заметно пожал плечами. Ей очень хотелось спросить, насколько давно? Но спрашивать было неудобно.

Оля, перехватила инициативу:

— А вы с Фимой давно? Знакомы…

— Да, - ответила Юля, почувствовав, что вопрос звучит почти так же, как тот, который она сама только что задала, почти так, да не так. — Очень давно, с детства.

— Понятно, - сказала Оля, хотя что там ей было понятно было совершенно не понятно.

Теперь Оля посмотрела на Фиму оценивающе и во взгляде читалось: значит, у него здесь есть кто-то, кто знает его. Юля не знала, что на это ответить. Она ревновала не столько Фиму к Оле, сколько Олю к тому знанию о Фиме, которого у неё самой возможно не было. Да, она знала его давно, но вдруг поняла, что «давно» и «хорошо» — совсем не одно и то же. Детство даёт человеку много воспоминаний, но не всегда право на настоящее.

— Это хорошо, - продолжила Оля.

— Почему? – спросила Юля.

— Человека трудно узнать за короткое время, - Оля сказала это спокойно, без всякой улыбки. Фима вдруг понял, что обе девушки сейчас говорят совсем не о времени знакомства и решил вмешаться:

— Вы можете разговаривать обо мне так, будто меня здесь нет? – он тоже решил заняться чем-то полезным и приятным, принялся сравнивать двух девушек, точнее девочку и молодую женщину двадцати лет. Как ни странно, они были похожи, обе шатенки, обе стройные, но, конечно, Юля более спортивная, хотя Оля интеллектуальная.

— Можем, — ответила она, пожав плечами.

— Не можем, — одновременно с ней сказала Юля, помотав головой.

Оля посмотрела на неё и впервые в её взгляде появилось что-то похожее на симпатию:

— Честный ответ, - сказала она. – Это по-нашему, по-комсомольски! Или по-пионерски?

Юля немного расслабившаяся было, снова напряглась:

— А ты часто к Фиме приходишь? — спросила она.

Фима посмотрел на неё. Да, он привык решать сложные задачи, но задача, в которой две женщины говорят одновременно, казалась ему неразрешимой по определению. Точнее не нуждающейся в решении.

Несколько секунд было тихо. Оля молчала так, что собеседница начинала слышать в её молчании собственные мысли. Потом она ответила:

— Когда есть причина.

— А сейчас есть? – спросила Юля, пытаясь быть дерзкой.

Её собеседница чуть улыбнулась:

— Видимо.

Юля поняла, что проиграла этот маленький обмен репликами ещё до того, как начала. Но Оля вдруг добавила:

— Хотя иногда человек приходит не совсем туда, куда собирался.

Юля посмотрела на неё:

— Это как?

— Потом расскажу, - предложила Оля. - Сейчас не та обстановка.

Оля бросила короткий взгляд на Фиму, который хмыкнул:

— Я так понимаю, меня опять исключили из разговора?

— Нет, — сказала Оля. — Тебя просто пока оставили в комнате.

Юля впервые тоже улыбнулась. Напряжение немного спало. Мать Фимы заглянула в кухню:

— Ну что, чайник вскипел?

Обе гостьи почти одновременно обернулись на плиту. Переглянулись. Фима посмотрел на них и понял, что перед ним две совершенно разные женщины. Или всё-таки девочка и женщина? Юля ещё только училась понимать собственное сердце. Для неё ревность была почти таким же новым чувством, как сама любовь. Она попросту ещё не знала, что ревнует, просто вдруг стала замечать слишком много.

Ревность редко начинается с признания. Чаще — с вопроса, который задают будто бы между прочим. Есть вопросы, которые задают не ради ответа, а чтобы узнать, как собеседник будет отвечать - чем спокойнее, тем больше иногда хочется узнать, что он не высказал.

Оля уже понимала, что ревность редко начинается с вопроса «кто тебе нравится?» Чаще она начинается с совершенно невинного: «Ты давно приехал?» И заканчивается совсем другим вопросом, который человек так и не решается задать. Взрослые умеют прятать ревность за любопытством иногда довольно убедительно.

Оля посмотрела на Юлю и едва заметно улыбнулась. Юля этого не заметила. Фима решил пока ничего не говорить. Но на самом деле каждая хотела знать только одно: сколько места в его жизни занимает она.

Фима слушал их и думал, что у времени есть одна странная особенность: оно не только разделяет людей. Иногда оно позволяет им встретиться. Путешествие по нему, или в нём имеет смысл не тогда, когда можно изменить историю, а тогда, когда можно ещё раз прожить то, что однажды потерял, даже не заметив. Не исключено, что он вернулся в прошлое слишком поздно для того, чтобы ничего не знать, и слишком рано для того, чтобы всё изменить? Но попытаться то можно.

Он вернулся туда, где всё ещё было впереди, имея за плечами знание о том, что уже прошло.

В 1977 году советская кухня была особым местом — островком свободы. Здесь можно было говорить о личном, спорить, ревновать, любить. Никакое строительство светлого будущего не отменяло жизни сердца здесь и сейчас. Атмосфера была тёплая, но с горчинкой крепкого грузинского чая. В ней смешались бытовая простота и эмоциональная сложность, интеллигентская рефлексия и женская ревность. Время здесь измеряется не годами, а паузами, взглядами и тем, сколько ещё осталось до потери. И хотя все говорили о времени, проведённом вместе, на самом деле каждая хочет знать только одно: сколько места в его жизни занимает она.

Однако Фима здесь был если не демиургом, то не всесильным, но обаятельным демагогом. Попаданец из 2017-го, теперь потерял возможность привычно сбежать в будущее, что уже случилось с ним не раз, но в советской риторике он понимал толк. И сейчас, чувствуя, как кухня превращается если не в поле боя, то в бесконечную словесную и психологическую дуэль, он решил взять инициативу на себя.

Чуть подавшись вперёд, он заговорил тем самым тоном, который в 2017-м назвали бы «включаю начальника», а в 1977-м узнавали сразу: голос человека, который сейчас скажет что-то важное:

— Девочки, — начал он, — вот мы всё про знакомства, про то, кто к кому, когда и куда пришёл. А давайте вспомним, в какое вообще непростое время живём. А оно и в самом деле очень непростое. Страна в кольце недругов. Она у нас большая, задач много: БАМ строим, целину уже подняли, что не может не радовать, с империализмом разговариваем на языке силы. А мы тут что? Мещанство какое-то разводим, чесслово! Обывательщину. Кто дольше знает, кто чаще приходит… Это же не главное, милые вы мои красавицы.

Оля приподняла бровь, Юля замерла, услышав то, от чего засыпала на политинформациях:

— Главное — не растерять себя в мелочах, — продолжал Фима. — Не замкнуться в личном мирке, когда вокруг — общее дело. Трудности? Да, они есть. Хлеб в свободной продаже, но мясо по талонам, квартирный вопрос опять же — всё непросто. Но мы не для того здесь собрались, чтобы считать чужие намёки. Мы должны преодолевать трудности вместе. Не хлебом единым, как говорится. И не правом личной собственности на тварь дрожащую, под названием… «мой парень».

В 2017-м такие слова вызвали бы улыбку. В 1977-м они ещё имели вес. Он знал это и пользовался:

—Может, подумаем наконец о том, чтобы у нас хватило сил на великое, не размениваясь на мелочи? — предложил он.

Мать Фимы, стоявшая в дверях, одобрительно кивнула:

— Вот правильно. А то развели тут…

Оля молчала. Потом чуть улыбнулась:

— Красиво говоришь. Прямо как по учебнику.

— По жизни, — ответил Фима. – И ты даже не представляешь Оля как это все важно.

Юля смотрела на него восторженно. Она не заметила, как ревность сменилась гордостью: вот он какой, думает о большом.

Оля заметила всё: и то, что он увёл разговор, и то, что Юля простодушно доверилась ему, но почему-то не стала разоблачать. Может, потому что сама устала от этого маленького поединка. А может в его словах, сказанных вовремя, была доля правды?

Фима внутренне выдохнул. Он выиграл конечно не весь этот вечный спор, а только время. А время, как он знал лучше многих — единственное, что нельзя вернуть. Даже если кажется, что это с тобой случилось. Ведь оно может оказаться совершенно иным пластом реальности…

Юля уходила усталая. Не только от позднего вечера и разговоров — от самой себя. Она ещё не умела назвать то, что происходило в ней, но чувствовала: сегодня она потеряла что-то, чего у неё, может, и не было? Троица: Фима, Оля и пёс Симка проводили её до дома. Симка всю дорогу к чему-то принюхивался и довольный оглядывался на большую компанию. Компании он любил.

Было темно. Фонари горели через один, и от этого улицы казался шире, чем днём. Мокрый асфальт блестел, как чёрный лёд. Юля шла чуть впереди, сунув руки в карманы пальто. Фима видел, как она сутулится — то ли от холода, то ли от усталости или от груза навалившихся на неё новых переживаний. Ему хотелось сказать что-то тёплое, но он не знал будет ли кстати любое его слово, не окажется ли оно лишним? Оля молчала.

У Юлиного подъезда остановились. Юля обернулась. Посмотрела на Фиму, потом на Олю. В её взгляде было что-то детское — просьба, чтобы её проводили дальше, до двери, но она не сказала. Только кивнула:

— Ну, пока.

— Пока, — ответила Оля.

Фима сказал эдак по-отечески:

— Увидимся. Завтра обязательно приходи на игру с «Крыльями».

Юля подумала над приглашением, неопределённо взглянула на него, вошла в подъезд. Дверь хлопнула. Через минуту на втором этаже зажёгся свет. Все трое, из них один четвероногий постояли ещё немного, глядя на жёлтое окно.

Оля посмотрела на Фиму:

— Ну и…?

Он взял её за руку, за тёплую ладошку и повел обратно на ту самую кухню, где чайник уже остыл, а родители, наверное, легли, им рано вставать на работу. Они шли молча. Фима чувствовал, как между ними образовывается невидимая нить. Он знал этот тип молчания перед тем, как сказать что-то важное. Или перед тем, как это важное понять и принять.

Когда вернулись, в квартире было тихо. Родители действительно легли. Не понятно спали ли? На кухне горела только настольная лампа под зелёным абажуром. Оля села на тот же табурет, что и раньше. На свою отвоёванную территорию.

Фима поставил чайник заново. Спички чиркнули, газ вспыхнул синим. Оля смотрела на него:

— Ты думал, я уйду? — спросила она.

— Не думал, — честно сказал он. – С чего это тебе уходить? Нам же так хорошо вместе.

Сел рядом:

— Ты здесь как будто всегда была.

— Просто ты не замечал, — продолжила Оля.

Он посмотрел в её глаза и понял, что она не то, что видит его насквозь. Просто видит то, что ей нужно.

— Ты знаешь, — тихо сказал он. — Я иногда думаю, что вернулся слишком поздно.

— Куда вернулся? – не поняла она.

— Туда, где всё ещё впереди и многие верят в светлое будущее.

Оля не улыбнулась, не спросила, что он имеет в виду, только уточнила:

— А ты что не веришь?

— Я, как мне кажется, знаю, как его построить. И как этого делать не надо. И знаю это конечно не только я, есть и другие, но у них нет уверенности и нет энергии.

Чайник вскипел. Оля встала, сама разлила заварку, достала две чашки. Поставила перед ним и села обратно. Фима понял: у неё, кажется, обратной дороги нет. По крайней мере, в прошлое. Только здесь и сейчас, и, самое главное, с ним.

Фима, держа чашку обеими руками, смотрел в глаза Оле и вместе с тем куда-то сквозь неё вдаль:

— Знаешь, — начал он осторожно, почти буднично, — иногда мне кажется, что страна сейчас стоит на очень тонкой линии. Не на краю пропасти, нет. Просто… на развилке, которую мало кто замечает. А некоторые не хотят замечать.

Оля не перебивала. Только чуть наклонила голову.

— Мы живём благодаря нефти, — продолжал он. — И это хорошо. Но нефть — это тоже ресурс, как и время, которое можно потратить правильно или неправильно. Если просто проедать… через пятнадцать-двадцать лет окажется, что мы отстали от остального мира так, что уже не догоним. Не только в космосе, а даже в том, что ближе к земле: в станках, в электронике, в управлении.

Он замолчал, будто проверяя, не слишком ли прямо сказал.

— И что же, по-твоему, надо? — тихо спросила Оля.

Фима пожал плечами, делая вид, что это всего лишь рассуждение за чаем:

— Ни в коем случае не ломать, а… аккуратно отпускать. Там, где можно. В сельском хозяйстве — дать людям настоящую заинтересованность. Не лозунги, а чтобы человек видел: чем лучше работает — тем лучше живёт. В торговле, в бытовом обслуживании — что-то разрешить. Не частную собственность с большой буквы, не обязательно. Просто… чтобы человек мог отвечать за своё дело. И чтобы государство при этом не теряло управление, а наоборот становилось сильнее.

Он сделал глоток:

— И ещё одно. Самое важное, может быть. Не ввязываться по уши туда, где нас никто не звал. Есть места на карте, которые выглядят стратегически важными… а на деле вытягивают силы, деньги, людей. И через десять лет оказываются ловушкой. Лучше эти силы вложить внутрь: в науку, в настоящие вычислительные машины. В то, чтобы планирование стало не бумажной фикцией, а работающей системой. У нас ведь уже были люди, которые это понимали… только их не услышали.

Оля смотрела на него пристально:

— Ты говоришь так, будто уже вычислил, чем всё кончится.

Фима усмехнулся краешком рта — устало и осторожно:

— Нет. Просто… иногда, когда внимательно и непредвзято изучаешь историю, начинаешь замечать повторяющиеся ошибки. Страна может быть очень сильной. И всё равно проиграть… самой себе если вовремя не дать ей вздохнуть. Жёстко контролируя главное, нужно отпускать второстепенное. Тогда через двадцать лет мы будем не «догонять», а сами задавать темп. И люди будут жить лучше не в лозунгах, а по-настоящему.

Он замолчал, поставил чашку:

Оля долго ничего не говорила, только крутила в пальцах ложку:

— А ты уверен, что это вообще возможно? — наконец спросила она.

Фима посмотрел ей прямо в глаза:

— Если не попробовать — не узнаем. И тогда уже никакие планы не помогут.

За окном тихо проехала машина. Москва семидесятого седьмого уже окончательно утихла: редкие шаги под окнами, далёкий гудок такси, скрип трамвайных рельсов где-то на Садовом. Время шло странно — то медленно, то скачками. Когда чашки опустели, Оля встала первой.

— Пойдём, — сказала она совсем тихо, почти шёпотом.

Фима кивнул. Выключил газ, погасил лампу. В темноте кухня сразу стала чужой, большой и пустой. Они прошли коридором, стараясь не скрипеть половицами. Родительская дверь была прикрыта, из-за неё доносилось ровное дыхание.

В комнате Оля остановилась у окна, отодвинула штору. На улице горел фонарь, и жёлтый круг света ложился на подоконник.

Затем она села на край кровати, разулась, аккуратно поставила туфли рядом. Фима выключил верхний свет, оставил только настольную лампу у изголовья. Комната стала мягкой, тёплой. Он сел рядом.

Когда верхний свет погас, осталась только настольная лампа. В её мягком круге Оля выглядела совсем иначе — уязвимее. Она сама расстегнула верхнюю пуговицу блузки, будто ей стало жарко, и Фима на мгновение увидел линию ключицы и край кружева. Он не стал торопиться. Просто провёл пальцем по этой линии, и Оля закрыла глаза, позволяя.

Оля посмотрела на него долгим, спокойным взглядом — без улыбки, без вопроса. Просто смотрела. Потом сама потянулась к нему, обняла за шею и притянула ближе.

Её пальцы слегка зарылись в волосы у него на затылке — неуверенно, будто проверяя, можно ли. Поцелуй был медленным, и Фима почувствовал, как её губы чуть дрогнули, когда он ответил. Под тонкой тканью блузки он ощутил тепло её груди, прижавшейся к нему. Рука сама легла ей на талию, пальцы скользнули чуть ниже, к мягкой линии бедра. Оля не отстранилась — только сразу снова поцеловала глубже. Поцелуй получился неторопливым, как всё, что происходило между ними в этот вечер…

За окном Москва продолжала затихать. В комнате на окраине, где стены тонкие и слышно, как кто-то ходит по коридору, двое людей впервые за долгое время просто лежали рядом и молчали. Не потому, что нечего сказать. А потому что всё важное уже было сказано. Или ещё будет сказано — завтра, послезавтра, через годы.

Оля лежала на боку, лицом к нему. Её ладонь лежала у него на груди, и он чувствовал, как она медленно гладит ткань рубашки, будто ещё не решила, можно ли трогать кожу. Фима повернулся, и её колено слегка коснулось его бедра. В темноте это касание показалось почти интимнее поцелуя. Он провёл пальцами по её плечу, спускаясь к локтю, и она чуть придвинулась ближе, уткнувшись лбом ему в шею. Её дыхание стало горячее.

Они лежали близко, и между ними почти не было воздуха. Её бедро прижалось к его, ладонь Оли лежала у него на животе — тепло, спокойно, с лёгким собственническим нажимом. Фима слушал, как выравнивается её дыхание, и понимал, это уже не просто ночь. Это выбор, который она сделала телом раньше, чем словами…

… Потом Фима слушал её дыхание. Оно постепенно выравнивалось, становилось глубже. Он ещё какое-то время смотрел в потолок, где на штукатурке угадывались знакомые трещины, похожие на карту неизвестной страны. Потом тоже закрыл глаза.

Сон пришёл быстро и спокойно — без снов, без тревоги. Просто темнота и тепло чужого плеча рядом. Никакого переноса в 2017 год. Увы этого больше не случится, будущее закрыто для него.

Глава 15

Он терпеть не мог, когда собственное тело становилось величиной, которую нельзя точно вычислить. Фима вытер лицо полотенцем и посмотрел на лёд. Ещё одна смена, всего одна.

По лицу текло, полотенце уже не помогало. Тренер тронул его за плечо:

— Отдохни смену. Потом выйдешь.

Фима кивнул, но, когда прозвучала сирена и его звено направилось на лёд, он вдруг встал. Расчёты-расчётами, но и поиграть хотелось. Просто встал, поправил шлем и посмотрел на тренера. В глазах — ни бравады, ни мальчишества. Только та самая холодная, колючая сосредоточенность, которую тренер видел у него в первом периоде.

В этот момент Фима, глядя на игроков «Крыльев» и вдруг увидел то, чего не замечал раньше. Они начали двигаться медленнее, не все, только трое. Но этого было достаточно. В игре появилась щель.

Фима знал такие моменты. Задача ещё не была решена, но решение уже существовало — оставалось только добраться до него первым.

— Дайте мне эту смену, — сказал Фима тихо. — Я выдержу.

Тренер хмыкнул. Врать Гофман не умел. Но он кивнул.

И с этого мгновения матч перестал быть матчем, стал чем-то другим.

Первая шайба влетела в ворота «Крыльев» на четвёртой минуте. Фима перехватил поперечный пас в центре площадки коротким, почти незаметным движением. Вышел один на один. Вратарь выкатился навстречу, растопырился, как мог. Фима не стал финтить. Он бросил низом, в дальний угол, и шайба прошла между щитком и штангой. 6:3. Дворец выдохнул.

Вторая его шайба получилась грязной. Крутов бросил от синей, вратарь отбил перед собой, и на пятаке завязалась свалка. Кто-то падал, кто-то толкался, клюшки стучали по щиткам. Фима оказался там, где не должен был оказаться — в самом центре кучи-малы. Он просто протолкнул шайбу носком конька через чью-то ногу, и она издевательски медленно, пересекла ленточку. 7:3. Судья показал на центр. «Крылышки» заспорили, замахали руками, но гол был чистый.

Третья стала той, после которой лёд вспыхнул.

Фима получил шайбу в своей зоне, у борта. Перед ним возвышался защитник противника. Сейчас он был злой, уставший и уже не такой быстрый. Фима пошёл на него. Прямо, в лоб. Защитник качнулся влево, Фима качнулся вправо, и вдруг, на полном ходу, не сбавляя скорости, он переложил шайбу под неудобную руку и бросил. Не с кистей, а неудобно, коротко, грубо, но шайба как заколдованная влетела в «девятку», 8:3.

И тут защитник не выдержал, развернулся и ударил Фиму клюшкой по рукам. Не в борьбе, не в запале — сознательно, с отчаянием человека, которого только что унизили. Фима пошатнулся, но устоял. Защитник шагнул к нему снова, уже замахиваясь. И тогда на него налетел Слава Фетисов.

Началась потасовка. Не драка в современном смысле — в 1977-м на молодёжном льду такое случалось редко. Просто сцепились две пятёрки, клюшки полетели на лёд, кто-то схватил кого-то за свитер, кто-то пытался разнять. Судья долго свистел, размахивал руками, пока наконец не показал игроку «Крыльев» большой штраф — пять минут плюс до конца матча. Тот уходил, насупившись, и трибуны проводили его гулом. Фима стоял в стороне, вытирая разбитую губу тыльной стороной перчатки. Он не смотрел на противника, а на ворота.

Большинство армейцы разыграли быстро. Четвёртую свою шайбу Фима забросил щелчком от синей линии. Не своим обычным, кистевым, а именно щелчком — длинным, размашистым, каким бьют защитники. Мышкин не видел момента броска. Шайба прошла над его плечом, 9:3. Трибуны уже стояли. Кто-то из мальчишек на верхних рядах кричал: «Гофман! Гофман!» на весь Ледовый дворец.

Пятую Фима оформил за минуту до конца. «Крылья» уже доигрывали, сломленные, с одной мыслью — чтобы всё это скорее закончилось. Фима подобрал шайбу за воротами, объехал их, как объезжают пустой двор, и бросил в ближний угол. Вратарь дёрнулся, но поздно, 10:3. И тут же, через двадцать секунд, «Крылышки» отыграли одну — защитник команды противника Белов пробил вратаря армейцев Тыжных от синей, и шайба влетела в сетку. 10:4. Но это уже ничего не меняло.

Сирена прозвучала, когда Фима сидел на скамейке. Он не праздновал. Не поднимал клюшку. Просто снял шлем. Тренер подошёл, сел рядом, помолчал. Потом сказал:

— Семь шайб. Ты понимаешь, что ты сейчас сделал?

Фима посмотрел на него. Разбитая губа распухла. В глазах — та же холодная, колючая пустота, что и в начале матча. Только теперь в ней было ещё что-то. Не гордость, не радость, а что-то похожее на удивление.

Фима действительно был удивлён. Он помнил начало третьего периода. Помнил первый перехват, первый бросок, помнил, как шайба вошла между щитком и штангой. А дальше воспоминание становилось странным. Будто он перестал принимать решения сам.

Руки делали раньше, чем успевала появиться мысль. Ноги сами находили нужную траекторию. Он видел свободное место — и уже оказывался там. Для человека, который привык понимать собственные действия, это было почти пугающе. Он впервые не мог объяснить самому себе, как именно сделал то, что сделал.

— Я плохо помню последние две, — сказал он тихо. — Помню только, как шайба влетела. А потом... как будто кто-то другой играл.

Тренер кивнул. Он слышал такое и раньше и сам помнил такое по собственной игровой практике:

— Иди, — сказал он. — Тебя ждут.

Фима встал. И только тогда, когда он шагнул в коридор, ведущий в раздевалку, трибуны Ледового дворца спорта — те самые трибуны, что заполнены едва ли наполовину, — вдруг взорвались. Не ревом. Гулом. Долгим, тяжёлым, благодарным гулом. Так в Москве 1977 года провожали тех, о ком ещё не писали газеты, но о ком уже начинали говорить.

Глава 16

Фима вытер лицо полотенцем и глянул на лёд, на площадку, на табло. Время игры заканчивалось. Тренер тронул его за плечо:

— Отдохнёшь смену-другую? Потом, в конце выйдешь, - Фима кивнул, но, когда прозвучала сирена и его звено направилось на лёд, он и сам встал, словно на автомате. На самом деле расчёты-расчётами, но и поиграть ему тоже хотелось и ни о каком автоматизме речи не шло. Нравилось ему это дело.

К тому же, глядя на игроков «Крыльев», Фима вдруг просчитал, определил то, чего не замечалось раньше - они начали двигаться медленнее, особенно трое нападающих. Этого было достаточно, в игре могла появиться щель. Фима знал, что, если задача ещё не разгадана до конца, но решение уже наметилось, оставалось только добраться до него первым.

Поправив шлем, он посмотрел на тренера, в глазах не читалось ни бравады, ни мальчишества. Только холодная, сосредоточенность, которую тренер видел у него в первом периоде:

— Дайте мне поиграть, — попросил Фима. — Я выдержу, не подведу.

Тренер, осмотрев его, хмыкнул, как ему представлялось врать этот Гофман не умел или не любил. Он кивнул и с этого мгновения матч перестал быть прежним…

Первая шайба влетела в ворота «Крыльев» на четвёртой минуте. Фима перехватил поперечный пас в центре площадки коротким, вышел один на один. Вратарь выкатился навстречу, растопырился, как мог. Фима не стал финтить, бросил низом, в дальний угол, и шайба прошла между щитком и штангой, 6:3. Дворец выдохнул.

Вторая его шайба получилась чудной. Крутов бросил от синей, вратарь отбил перед собой и на пятаке завязалась свалка. Кто-то упал, кто-то толкался, клюшки стучали по щиткам. Фима оказался там, где вроде бы не должен — в самом центре кучи-малы. Он как-то протолкнул шайбу носком конька через чью-то ногу, и она издевательски медленно, пересекла линию, 7:3. Судья показал на центр. «Крылышки» заспорили, замахали руками, но гол был чистый.

Третья словно бы превратила холодный лёд в огненную лаву, заискрившуюся множеством фейерверков: Фима получил шайбу в своей зоне, у борта, перед ним возник защитник противника, злой, уставший и уже не такой быстрый как в первом периоде. Защитник технично подставил корпус, Фима качнулся вправо, не сбавляя скорости, переложил шайбу под неудобную руку и бросил. Не кистью, а неудобно, коротко, грубо, но шайба как заколдованная устремилась в сторону «девятку» …

И тут защитник не выдержал - ударил Фиму клюшкой по рукам в тот момент, когда у него уже не было шайбы, она летела. Это произошло в борьбе, в запале, с отчаянием человека, которого только что унизили. Фима аж клюшку выронил, но на ногах устоял. Защитник шагнул к нему снова, уже замахиваясь и тут на него налетел Слава Фетисов:

— Остынь! Сирена!

На табло загорелось, 8:3, но началась потасовка. Не то, что драка, в 1977-м на молодёжном льду такое случалось редко. Просто сцепились две пятёрки, клюшки полетели на лёд, кто-то схватил кого-то за свитер, кто-то пытался разнять. В основном просто орали друг на друга.

Судья долго свистел, размахивал руками, пока наконец не показал защитнику «Крыльев» большой штраф — пять минут и плюс до конца матча. Тот уходил, насупившись, и трибуны проводили его гулом. Фима стоял в стороне, не собираясь мериться силами ни с кем.

Своё большинство юные армейцы разыграли быстро. Четвёртую свою шайбу Фима забросил щелчком от синей линии так, как бьют защитники. Мышкин не видел момента броска. Шайба прошла над его плечом, 9:3. Трибуны уже стояли. Кто-то из мальчишек на верхних рядах кричал: «Гофман! Гофман!» на весь Ледовый дворец.

Пятую свою Фима оформил за минуту до конца. «Крылья» уже доигрывали, сломленные, с одной мыслью — чтобы всё это скорее закончилось. Фима подобрал шайбу за воротами, объехал их, как объезжают пустой двор, и бросил в ближний угол. Вратарь дёрнулся, но поздно, 10:3.

Вскоре, буквально через двадцать секунд, «Крылышки» отыграли одну — защитник команды противника Белов пробил вратаря армейцев Тыжных тоже от синей, и шайба влетела в сетку. 10:4. Но это уже абсолютно ничего не меняло.

Сирена прозвучала, когда Фима сидел на скамейке. Он не особо проявлял радость, не размахивал урками, хотя на душе было приятно, несмотря на то что в конце сорвался, вроде как нарушил тренерскую остановку. Хорошо хоть тренер не ругался, да и как за такое ругать. Наоборот, подошёл, сказал:

— Семь шайб! Ты понимаешь, что сделал?

Фима посмотрел на него. Холодная, колючая пустота в глазах, что была в течение матча куда-то улетучилась. Теперь в них было что-то похожее на удивление. Фима действительно был в некоторой растерянности. Немудрено. Со всеми удивительными событиями и явлениями, происходящими с ним, это было не на первом месте, но царапало сознание - он помнил начало третьего периода, первый перехват, бросок. Помнил, как шайба вошла между щитком и штангой, а дальше… воспоминания становились странными, расплывчатыми, будто он перестал принимать решения, все происходило само.

Руки делали раньше, чем успевала появиться мысль. Ноги на коньках сами находили нужную траекторию. Он видел свободное место — и уже оказывался там. Для человека, который привык понимать и оценивать собственные действия, это почти пугало. Он не мог объяснить себе, как именно сделал то, что сделал:

— Что-то я плохо помню последние… две-три, — признался он тихо. — Очень смутно. Как будто кто-то другой за меня играл?

Он взглянул в глаза тренеру, тот понимающе кивнул - видно не раз слышал такое, а раньше и по собственной игровой практике помнил:

— Всё в порядке, бывает такое. Иди, — сказал он. — Тебя там ждут.

Фима встал. И только тогда, когда он направился в сторону коридора, ведущего в раздевалку, трибуны Ледового дворца спорта — те самые, что заполнены едва ли наполовину, вдруг взорвались долгим, тяжёлым, благодарным гулом. Провожали тех, о ком ещё не писали газеты, но о ком уже начинали говорить, писать, показывать.

Он не успел дойти до раздевалки, ещё в переходе его перехватила мама:

— Что с твоим лицом? - Светлана Наумовна осторожно коснулась его щеки. — Больно?

— Да всё в порядке, - помотал он кудрявой, мокрой от пота головой. – А что там?

— Врёшь, - она обняла его, крепко и по-домашнему, словно только теперь окончательно убедилась, что сына не покалечили.

Рядом стоял Яков Исаевич, посмотрел на Фиму молча, потом усмехнулся:

— Семь шайб забросил?

— Так получилось, пап, - ответил Фима. - Что-то я не на шутку увлёкся. Особенно в конце. И говорил же мне тренер: «Поменьше забивай!»

— У нас на заводе тоже иногда так получается, «соцсоревнование» называется. Потом приходится объяснять начальству, почему.

— Не начинай, Яша, — одёрнула мужа Светлана Наумовна.

Сергей, заводской физорг, выскочив из-за родительских спин хлопнул Фиму по плечу:

— Теперь я понимаю, почему ты на баскетболе всё время лезешь туда, где тебя не ждут.

Другой смутно знакомый заводчанин, которого Фима запомнил, как Дядю Васю протиснулся следом:

— С баскетом то, что, завязал теперь?

— I play hoops, - машинально вздохнул Фима. - Не думал пока об этом. Если время будет, могу постучать по паркету. Дело хорошее, не такое утомительное как на льду.

— Значит дисциплину тебе привили в ЦСКА, - предположил заводчанин…

В стороне, у стены, стоял Слава Япончик с матерью Мариванной. Слава ничего не сказал, только поднял руку в коротком приветствии. Фима ответил тем же.

Мамин знакомый врач, Роза Марковна, которая вела Фиму с младенчества протиснувшись уже рассматривала его:

— А ну-ка покажись!

— Зачем? – буркнул Фима.

— Делай если тебе врач велит.

Фима послушался:

— Ничего страшного, - резюмировала она. - Но больше так не геройствуй.

— Никакого геройства… - заверил он, - только голая техника и сухой, трезвый расчёт.

— Вот и хорошо, - согласилась врач.

Его тут же окружили одноклассники, Антон Павленко первым из них добрался до фиминой тушки:

— Ну ты даёшь! Во дворе за тобой такого не замечали, когда консервную банку гоняли.

Он достал из кармана монету:

— Держи. Типа медаль будет, — это была конечно вовсе не та монета, которую Фима однажды в собирательском угаре чуть не украл у друга, а обычный юбилейный рубль, посвящённый 60-летию Великой Октябрьской социалистической революции.

— Ты не представляешь каким ценным он станет лет через сорок, - сыронизировал Фима.

— Это тебе удачу, - сказал щедрый Антоха.

Фима покрутил монету в пальцах:

— Роскошный подарок. Я обязательно отдарюсь! Лет через сорок…

Другой одноклассник, Витя стоял рядом, ожидая подходящего момента:

— Фим, ты завтра сможешь со мной позаниматься?

— По математике? – уточнил тот.

Витя кивнул.

— Смогу, - легко согласился Фима. - Да хоть сегодня.

Витина мать, Маргарита Степановна, стоявшая рядом, заметно облегчённо улыбнулась:

— Вот теперь я спокойна.

Их математичка, Калерия Николаевна тут же добавила:

— Ой, Фима сейчас такой занятой, может лучше мне с вашим Витей позаниматься?

Еще одна одноклассница, Тамара Кац строго посмотрела на него:

— Как пропущенное будешь догнать? Помощь не нужна?

— Привет, Том! С тобой вместе мы кого угодно догоним и перегоним, - улыбнулся ей Фима. – Мне нужна твоя моральная поддержка.

— Сегодня можешь не догонять, - улыбнулась та в ответ, что прежде за ней замечалось редко, практически никогда.

Марина Анохина, тоже тянувшаяся в толпе одноклассников к Фиме, рассмеялась:

— Запишите дату! Тамарка разрешила человеку один вечер не зубрить.

Саня, которому не так давно от Тамары досталось на орехи, подхватил:

— Историческое событие.

Юля Смирнова подошла позже остальных, хотя они давно переглядывались с Фимой и глаза их говорили больше слов:

— Последний гол у тебя получился просто фантастический. Музыки не хватало!

— Что там фантастического? – возразил Фима, глядя на неё. – Гол как гол, но рад что тебе понравилось… посвящаю его тебе.

Она улыбнулась и тихо отошла в сторону, оглядываясь на него. Наташа Смородина и Марина понимающе переглянулись:

— Всё понятно с вами, — констатировала Марина.

Комсорг их класса Юля Егорова, оглядываясь во все стороны сообщила:

— Фим, Женя тебя хотел видеть.

— А где он? – огляделся Фима.

— Да здесь я, — ответил секретарь комсомольской организации школы Евгений Сидоркина, проталкиваясь ближе. — Фима, ты не исчезай, ты же в нашей комсомольской организации…

— Сам, мне очень понадобится твоя помощь, - ответил Фима. -0 Меня в ЦК ВЛКСМ вызывали завалили работой.

У Сидоркина аж дух перехватило. Учителя держались чуть поодаль. Учитель русского языка и литературы Александр Христофорович поправил очки:

— Результат, безусловно, выдающийся. Но надеюсь, он не станет поводом забыть об учёбе.

— Не станет-не станет, — заверила Калерия Николаевна. – Не такой наш Фима человек.

Парторг школы Алла Петровна кивнула:

— Поздравляю, Фима от имени партийной организации школы, - произнесла она видимо заранее заготовленную фразу. - Сегодня ты показал не только спортивное мастерство, но и настоящий комсомольский характер, волю, выдержку, умение играть за коллектив. Но помни, успех — не повод зазнаваться. Настоящий спортсмен и комсомолец должен хорошо учиться, держать дисциплину, уважать товарищей и не забывать о главном — о воспитании себя для труда и защиты Родины. В год 60-летия Великой Октябрьской революции такие победы особенно дороги. Желаю тебе новых успехов — и на льду, и в учёбе. И передай спасибо тренеру и родителям: они воспитали достойную смену…

Столпотворение вокруг Фимы было самое большое, но такие же группы знакомых чуть поменьше и совсем маленькие обступили других игроков как команды победителей, так и побежденных.

Валера, студент физкультурного института, приобнял Фиму за плечи:

— Мне как-то неудобно под корзину тебя приглашать.

— Почему? Ты не стесняйся, - Фима только рассмеялся на это. – Если пятёрка будет неполной я всегда за.

Все это происходило в движении, поскольку команда двигалась в сторону раздевалки. А самого входа в подтрибунные помещения часть зрителей отсеялась, остались только те, кого не останавливали условности, они и так проникали в виде бесплотных телевизионных образов повсюду. Например, улыбающиеся Сергей Петрович Капица, а рядом с ним невероятная красавица Элеонора Беляева тоже что-то хотели рассказать Фиме:

— Ну что, — сказал Капица, — теперь мне придётся пересматривать отношение к хоккею.

— По тому принципу, что и «чай-кофе, опера-балет», вы между хоккеем и футболом прежде выбирали футбол? – поинтересовался Фима, рядом с которым остались только родители.

— Я бы ни за что не узнал тебя в такой форме, - признался, рассмеявшись Капица. – Удивил так удивил!

Элеонора улыбнулась:

— Я, кажется, видела всё на свете, но сегодня это было нечто. Такой утончённый молодой человек и вдруг носится по площадке ка угорелый! Но форма тебе идет, Фимочка.

— Это мои родители, - представил он телевизионщиками маму и папу. – Светлана Наумовна и Яков Исаевич.

— Ой, какой у вас чудесный сын, — всплеснула руками теледива. — Вам повезло.

— До последнего времени был обычным, - призналась мать. – И вдруг как подменили.

— Да его подменили ещё в роддоме, - пошутил папа.

Неподалёку стояли Майя Плисецкая и Родион Щедрин, которые тоже непременно хотели высказать своё мнение. Майя посмотрела на Фиму внимательно.

— Вы всегда так играете?

— Я всегда так живу, Майя Михайловна, - ответил Фима.

— И это хорошо, - задумчиво оценила балерина. – Так и надо, на полную катушку.

— Почему? – спросила фимина мама.

— Иначе неинтересно, - ответила балерина, а Щедрин тихо рассмеялся:

— Майя тебе не кажется, что наш спор на тему спорта и искусство склоняется в пользу последнего.

— А разве спорт не искусство? – парировала та.

Фима, покопавшись в памяти, быстро нашёл ответ:

— Спорт — это искусство быть первым.

Плисецкая задумалась, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом сказала негромко, но отчётливо:

— Искусство не терпит половинчатости. Его не может быть ни в танце, ни в спорте, ни… в жизни. Если уж выходишь на лёд — танцуй. Если любишь — люби. Если живёшь — живи так, чтобы каждый нерв пел. Иначе зачем?

Светлана Наумовна слушала, чуть склонив голову набок, и в глазах её светилась какая-то своя, давняя мысль. Она уцепилась за фимин локоть и сказала тихо, с той особой интонацией, которая появлялась у неё только в минуты особенной близости:

— Ой, Майя Михайловна, вы говорите прямо как моя бабушка Ривка, царство ей небесное. Она любила повторять: «Аз мех лебт, из мех шпилт» — если живёшь, то играешь.

— Есть такой анекдот... – вспомнил Фима. - Приходит человек к раввину и спрашивает: «Ребе, можно ли жить на полную катушку?» Раввин подумал и отвечает: «Можно. Но только если ты готов, что катушка может закончиться в самый неподходящий момент». Человек засомневался: «А если я не готов?» — «Тогда, — говорит раввин, — живи на полторы и не жалуйся».

Балерина улыбнулась и резюмировала:

— ТЫ Фима, видимо, решил не экономить. Весь матч — как последний. Мальчик, сегодня станцевал лучше, чем иной премьер. Не бросай это дело. Всё на пользу.

Фима пожал плечами:

— Не собираюсь бросать. Просто иногда перестаю понимать, что со мной происходит. Как будто кто-то или что-то ведёт.

— Это и есть талант, — заверила Плисецкая. — Когда руки знают больше, чем голова. Берегите его.

Светлана Наумовна обняла сына за плечи:

— Ну, пойдём, герой. Дома борщ, и я таки думаю, что после семи шайб тебе не помешает добавка.

— Мам, я не голоден, — попытался возразить Фима.

— Что значит «не голоден»? — отрезала мама. — После такой работы? Нет, дорогой, ты должен хорошо кушать или я перестану понимать, что происходит в этом мире.

Наталья Варлей, которая тоже оказалась тут просто пожала ему руку и сказала:

— Это просто какой-то чудо мальчишка. Мы всего разок виделись в Доме кино, и я его все время вспоминала, а теперь вообще не забуду никогда. Подумать только какие у него родители, а какие знакомые! У меня просто глаза разбегаются!

— И у меня разбегаются, - ответил Фима. – А увидел вас и вообще ноги подкосились.

— Да я тут не одна, мы скооперировались, - Наталья показала на двух мужчин, советских кинорежиссеров, Леонида Пчёлкина и Юрия Победоносцева, которые стояли за ней.

Победоносцев передал привет от председателя Союза кинематографистов Льва Кулиджанова:

— Он тоже хотел прийти, но дела...

— Передайте ему мою огромную благодарность. И вам тоже спасибо, что пришли.

— Передам, непременно передам, - кивнул режиссер.

У дальней стены стоял журналист Олег Феофанов, которого Фима давно не видел, хотя в его квартире и бывал не раз. Он не стал пробиваться, дождался, пока хоккеист сам подойдёт:

— Ну что, молодой человек от музыки, — сказал он, — как вам хоккей? Следующая остановке космос?

— Белка и Стрелка там уже побывали, - отшутился Фима.

— Но какова атмосфера, - уточнил Олег. — Это было чем-то похоже на… знаешь, как в Америке говорят: «шоу!

Его дочь, Оля стояла рядом, держа на поводке Симку:

— Он тебя ждал.

Фима взял пса на руки. Симка тут же лизнул его в подбородок. Оля рассмеялась:

— Значит, всё нормально?

Отец подошёл, положил руку на её плечо:

— Пойдём, Оль.

— Сейчас, пап. Минутку.

В её голове всё ещё звучал этот гул — долгий, тяжёлый, благодарный. И среди всего этого тот самый мальчик, с которым они познакомились не так давно, который говорил о музыке так, что хотелось слушать и слушать, который мог слёту надиктовать ей трудную статью и много чего ещё.

— Ты чего улыбаешься? — спросил отец, лукаво прищурившись.

— Ничего, — соврала Оля, но улыбка стала только шире. Она, наконец, кивнула Фиме на прощанье, и они пошли к выходу. Но у самых дверей Оля обернулась. Где-то там, в глубине дворца, за стенами, за толпой, Фима сейчас слушал поздравления. И, наверное, уже не думал о ней. А она будет думать. Долго, весь вечер. Может быть, всю ночь.

Татьяна Гольдмахер, олина подруга и сослуживица тоже подошла к нему:

— Тебе привет от нашего главного редактора Алексея Владимировича Романова. Он про тебя помнит.

— Спасибо, - кивнул Фима, глядя на уходящую Олю и её отца.

— Он сказал, что хочет поговорить с тобой после статьи, - продолжила Татьяна.

— Какой статьи? – рассеянно уточнил Фима.

— Это уже потом, - махнула рукой Татьяна.

Тут перед дверями раздевалки появились троица хоккеистов: Харламов, Михайлов, Петров и с ними Третьяк, а следом неспешно следующий и сам Виктор Тихонов. Все конечно в обычных костюмах, но они явно наблюдали фимину игру, хотя он их на трибунах не заметил.

Харламов добродушно улыбнулся:

— Ну ты дал, старик! Но завтра всё начинается сначала.

Третьяк добавил:

— Если, конечно, хочешь забиваешь дальше.

Виктор Тихонов, подойдя смерил Гофмана взглядом с головы до ног:

— Семь шайб в официальном матче… — медленно произнёс тренер ЦСКА, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я бы запись посмотрел если она есть. Хотя вряд ли.

Петров хлопнул парня по плечу так, что тот покачнулся:

— Двигай в раздевалку, расскажешь нам, как надо бросать.

Борис Михайлов хмыкнул:

— Бросок-то ладно. Ты видел, как он открылся под поперечный? Коротким шагом ушел из-под носа защитника, буквально в валерином стиле. У «Крылышек» центральный проспал полметра льда, а этот уже катит один на один. Но… пасовать иногда тоже нужно, гроссмейстер!

Глава 17

«Жигули» катились по московским улицам, и Фима сидел за рулём — впервые «под присмотром» удивлённого отца, который расположился рядом и недоумённо поглядывал на него. Машина-то была олина. Точнее купил её Олег Феофанов, олин отец. Но сегодня подруга уехала с ним на «Волге». Она давно уже оставила свои «Жигули» Фиме - просто так, без какой-либо его просьбы, сказала только: «Покатаешься. Мне не нужна».

Мама сидела сзади, прижав к груди сумку, как будто в ней лежало что-то хрупкое, и смотрела то в окно, то на сына. Она не очень любила ездить на машине, их завод располагался рядом с домом, в шаговой доступности. А ещё, как теперь оказалось, не любила она ездить с Фимой за рулём. Разве что после матча, в котором сын забросил семь шайб.

Семь голов в официальном матче чемпионата СССР среди молодёжных команд по хоккею с шайбой против «Крыльев Советов» для подростка, которому едва в юниорах играть, в первом его выходе на лёд в таком составе — это было невероятно. Впрочем, не более невероятно, чем ехать в машине, которой он управлял, как ни в чём не бывало. И родителям было непонятно: как и когда он научился? Вроде всегда был на глазах!

— Семь шайб, Света. Семь. Я всю дорогу молчу, потому что не знаю, что сказать. – Отец оглянулся и посмотрел на жену. — Ты видела, как он третью забил? Я думал, отдаст, а он бросил. Прямо в девятку.

— Видела я, Яша. Всё видела, - мама смотрела в окно, но перед глазами у неё всё ещё стоял лёд и сын, вытирающий лицо полотенцем. — Первую он ещё в самом начале сделал. Помнишь, прошёл по краю, обыграл двоих, все думали — бросать будет, а он отдал товарищу. А вторую сам, не глядя. Я тогда ещё подумала: он что, вообще не смотрит, куда бросает?

— Это он-то не смотрит? — тихо хмыкнул Яков. — Он всегда смотрит! Просто видит больше, чем остальные. Во втором периоде он вообще не бросал, ты заметила? Три передачи — и всё! Тренер, видно, его накрутил, велел делиться и он послушал, да Фим? А потом как прорвало. Перехват, один на один — шайба между щитком и штангой. Потом в свалке носком конька протолкнул. Я до сих пор не понимаю, как он её нашёл в той куче-мале.

Светлана чуть улыбнулась:

— А четвёртую он щёлкнул издалека. Вратарь даже растерялся. И пятую — за воротами объехал и в ближний. Яша, ты видел, как трибуны встали? Мальчишки кричали его фамилию. Наш сын, наш Фима.

Яков помолчал, потом сказал совсем тихо:

— Он после матча сам не понял, Света. Я по глазам видел — он не понял, что это было.

Фима хмыкнул и чуть прибавил газу. Дорога была почти пустой, вечер — светлым, и где-то позади остался Ледовый дворец. Он понимал, что это не просто игра, а заявка. Знал, что завтра об этом скорее всего напишут какие-то газеты, что-то по радио скажут. Не зря даже Тихонов Виктор Васильевич откуда-то потихоньку наблюдал за матчем. Сейчас то он, наверное, тоже едет в своей «Волге» и думает, прикидывает что-то своё.

Но Фима не чувствовал особой радости, только привычную пустоту после завершённого дела. И как на грех рядом никого не было. Да, были мама с папой, и это чудесно само по себе, был Симка, но они не совсем то, хотелось.

Харламов ведь уехал к жене и детям. Михайлов и Петров разъехались, как и Третьяк. А Фима вёл олину машины, но без неё. Восторженной маленькой Юли тоже рядом не оказалось. Он как это бывает очутился «между двух стульев».

Отец не выдержал первым:

— Дальше то, что, Фим? — спросил он. — Так и займёшься хоккеем?

Пару дней назад он мог бы ответить: «Проснусь в 2017 году и займусь привычными делами, а это только сон».

Но, увы, воспоминания превратились в реальность, а реальность исчезла как сон, после того как его машина улетела со скалы вместе с Софи и старым Симкой:

— «Любовь, комсомол и мечта», - - ответил Фима на этот вопрос отца словами из песни. – Пап, мне столько поручений надавали в ЦК комсомола, что не знаю, как это всё разгрести.

Мать сзади вздохнула. Симка зевнул.

Оля уехала с отцом, хотя уже ночевала пару раз у него, а он у неё, пока её отца не было дома. Теперь, наверное, она будет стоят ночью у окна и смотреть на город, на Тверскую. Фиме же на самом деле не четырнадцать и даже не пятнадцать, он догадывался как бывает, знал, чем всё кончается.

Оля может догадаться, что с ним что-то не так. А если рассказать или показать, что тогда? Что она сделает, как отреагирует? Поверит ли? Или решит, что он сумасшедший? Хотя нет не сумасшедший, а скорее гениальный безумец.

Юля, уже знала побольше чем Оля, он ведь уносил её с собой, переместившись в прошлое за миллионы лет до нашей эры - не относился тогда ещё ко всему происходящему всерьёз. Но юлина психика оказалась устроена так, что девочка словно бы не воспринимала необычного, такого, что не вписывалось в её картину миру. Она, казалось, забывала… Это казалось странным, пугающим, но, как бы то ни было, сегодня она пришла на его первый серьёзный матч.

Он должен был бы, наверное, выбрать между ними двумя, но выбирать, не хотелось, ведь кто-то наверняка обидится. И было смутное ощущение, что, если выберет — потеряет обеих. Если не выберет — тоже потеряет? Время не терпит пустоты, заполняет её само. И обычно — не тем, чем хочется.

Фима вёл машину и думал о том, что его жизнь — это не совсем его жизнь, какая-то иная, которую он проживает не очень понятно для чего. Взрослый мужчина в своём же теле подростка, человек из 2017 года, который знает, что будет, и может изменить события, ход истории, но не решается. Точнее говоря, раньше не решался, теперь обстоятельства сложились так, что придётся.

Он остановился на светофоре. Родители замолчали. Фима посмотрел в зеркало заднего вида и ему показалось, что он увидел там одну девочку. Ту, что стояла на деревянном тротуаре, у самой кромки дороги. Маленькая, лет двенадцати. Худая, как щепка. В сером пальто не по размеру — рукава свисали до колен, подол доставал до земли. Волосы спутанные, платок сбился на затылок. А ноги — босые.

Босые? В октябре? В Москве? Он смотрел на неё в зеркало, а она словно бы смотрела на него. Прямо, не мигая, как будто ждала.

— Фима, — сказала мать. — Зелёный.

Он тронулся, потому что понял, что не было никакой девочки на обочине. Так - одни фантазии. Или была?

— Фима, — повторила мать. — Что ты...

А он захотел открыть дверь и выйти. Ведь помнил тот переулок в мельчайших подробностях — хотя прошло уже много времени. Много лет? А может, и вовсе ни одного дня, если считать по хронопотоку, который существовал только для него одного.

Глухой деревянный забор, тёмный от сырости, с щелями, набитыми серой пылью. Промёрзшая глина под ногами, размокшая после недавних дождей. И тишина — такая, что слышно было, как где-то далеко, за домами, капает вода с крыши. А у забора стояла девочка.

Она была совсем ещё ребёнок — лет двенадцати, не больше. Но что-то в ней было не так, что-то не совпадало с этим возрастом, и Фима понял это сразу, ещё до того, как разглядел её как следует. Босая, ноги — худые, длинные, с острыми коленками и синеватыми, распухшими от холода пальцами, — стояли прямо на мёрзлой глине. Пятка на одной ноге была разбита, покрыта тёмной коркой, и девочка, похоже, давно перестала замечать эту боль.

Она куталась в платок — огромный, взрослый, тяжёлый, с выцветшими, поблёкшими цветами, которые когда-то, наверное, были яркими. Подо всем этим ним угадывалось тело — худое, острое, с торчащими лопатками и ключицами, которые слишком резко проступали под тонкой кожей. Тело, которое давно забыло, что такое сытость, которое жило не едой, а привычкой — вставать по утрам, дышать, ждать чего-то.

Лицо у неё было бледное, почти прозрачное, с сероватым оттенком, какой бывает у тех, кто редко бывает на солнце и ещё реже ест досыта. Скулы — острые, обтянутые кожей, губы — сухие, потрескавшиеся, бесцветные. Но глаза... Глаза были огромные, серые, как небо над Москвой в октябре, — и в них было столько всего, что Фима невольно отвёл взгляд. Там была усталость, давняя, привычная.

Но была и нежность — жадная, обращённая к собаке, к Симке, который сидел у ног и смотрел на неё снизу вверх. И там было ещё что-то — то, чего Фима не хотел называть, потому что это было слишком страшно. Что-то вроде понимания. Вроде знания. Вроде того, что она уже знает, что мир несправедлив, и давно с этим согласилась.

Она смотрела на Симку так, будто видела в нём не просто собаку, а что-то живое, тёплое, что можно потрогать и не обжечься, как с печкой. Она протянула руку — тонкую, с обломанными ногтями, с синими прожилками на запястье, и Симка лизнул её пальцы. Она улыбнулась. Улыбка была слабая, почти незаметная, но от неё лицо на мгновение стало детским — тем, каким оно должно было быть, если бы не эта осень, не этот холод, не эта война.

Фима стоял и смотрел на её тонкую шею, на волосы, собранные в небрежный пучок, на торчащие лопатки под платком. Он думал о том, что через месяц всё в её мирке рухнет. Что мир, в котором она живёт, в котором выстрелы за окном — не новость, а привычка, — исчезнет. Что ей, может быть, уже подписан приговор — этим временем, смутой, октябрём. И она не знает, не может знать. Просто постояла у забора, погладила чужую собаку и улыбнулась.

Он тогда ушёл, исчез за поворотом. Воздух снова стал другим, запах керосина исчез. Под ногами снова оказался асфальт. Но он ещё долго помнил эту девочку: и синеватые пальцы, и улыбку. И то, как она смотрела на собаку — так, будто та была единственным тёплым, что осталось в этом мире…

«Жигули» свернули в их двор, точнее в переулок, и Фима заглушил двигатель. Дом был старый, дореволюционный с высокими потолками. Пахло тополем и мокрым асфальтом — Москва 1977 года, тихая, вечерняя, с редкими фонарями.

Отец вышел первым, хлопнул дверью так, что эхо прокатилось по Марьиной роще. Мать выбралась следом, всё ещё прижимая к груди сумку, будто в ней лежало что-то живое. Симка выскочил довольный, размахивая хвостом. Фима запер машину и пошёл вслед за родителями и умным псом.

Дома было тепло. На кухне загремели чайником. Фима постоял в прихожей, не снимая куртку, подумал, потом прошёл в свою комнату. В чтобы никого не обидеть, шкафу, рядом с магнитофоном лежала шкатулка — старая, тёмная, с потёртой резьбой.

Он открыл её. Внутри лежали монеты: медные, серебряные, разных эпох. Он собирал их с самого раннего детства. Но сегодня ему была нужна не монета. Он отодвинул бархатный мешочек, в которым хранились медяки, и достал старый конверт из плотной бумаги. Внутри — лежали разные старинные купюры.

Среди них пятьсот рублей, «Петенька», образца 1912 года, с портретом Петра Великого в овальной рамке, с водяными знаками, с той самой вязью, которая сейчас казалась почти нечитаемой. Он держал её в руках не как деньги — как документ эпохи, как свидетельство того, что было и прошло.

Фима не принадлежал к тем, кто собирает бумажные деньги. Он был в рядах нумизматов, тех, кто охотится за металлом. За монетами, за их весом, пробой, звоном. Нумизмат смотрит на монету и видит не только номинал, а историю: кто чеканил, где, в каком году, сколько таких экземпляров уцелело. Он может часами говорить о реверсе и аверсе, о гурте, о патине. Для него монета — это маленький металлический мир, который можно держать в ладони.

А те, кто собирает бумажные деньги, это бонисты. Бонистика, от французского bon — «хороший», «годный». Или «чек», «талон», «ассигнация». На самом деле bon в значении «ценная» или «хорошая» бумага» родственно bon в значении «хороший», отсюда и латинское bonus…

Бонисты смотрят на купюру и видят не цифры, а судьбу: кто её держал, что на неё можно было купить, в каком году она стала просто бумагой. Они собирают время., пахнущее типографской краской и пылью архивов.

Фима монеты любил больше. Но несколько купюр хранил на всякий случай, чтобы обменивать на монеты. И вот вспомни о той девочке у забора. О её синеватых пальцах, о разбитой пятке, о платке с выцветшими цветами…

- Я на прогулку с Симкой, - крикнул на прощанье и вышел, сунув во внутренний карман куртки купюру и несколько монет разного номинала и позвав пса.

Рыжий, с белой грудкой и ушами, которые бодро торчали вверх, Симка смешно перебирал короткими лапами, а хвост вилял так, что всё тело ходило ходуном. Фима накинул поводок, и они вышли.

На улице было прохладно. Осень 1977 года пахла не так же, как осень 1917-го — мокрой землёй, дымом, чем-то тревожным. Фима шёл по знакомым улицам, которые помнил другими. Здесь когда-то стоял глухой деревянный забор. Теперь — бетонный, с облупившейся краской. Там, где была промёрзшая глина, лежал асфальт. Но что-то осталось. Может, память?

Симка тянул поводок, обнюхивал кусты, задирал лапу у каждого столба. Фима смотрел на него и думал, что он уже был свидетелем того, как мир рушился. Что он видел октябрь 1917-го так же близко, как сейчас октябрь 1977-го.

Он вынул купюру в пятьсот рублей. Пётр Великий смотрел с бумаги строго и внимательно. Фима провёл пальцем по краю — бумага была плотная, чуть шершавая, с той особой фактурой, которую даёт время. Он подумал: а ведь на эту «петеньку» тогда можно было купить зимнее пальто. Или ботинки. Или — целую жизнь для одного человека. А может, и не одну.

Он спрятал купюру обратно туда, где лежали пятьдесят копеек и рубль серебром. Симка сел у ноги, поднял морду и посмотрел на него — так, будто спрашивал: ну что, идём дальше?

Фима кивнул ему, и они пошли по московским улицам, где прошлое и настоящее переплетались так тесно, что уже не понять, где кончается одно и начинается другое.

Фима сделал ещё несколько шагов и понял, что пора. В тот же миг что-то изменилось. Не в воздухе, не в звуке — в нём самом. Как будто внутри щёлкнул невидимый тумблер, и мир на мгновение потерял резкость, поплыл, как картинка на старом телевизоре, когда сбивается вертикальная развёртка.

Он чуть запоздало взял Симку на руки, но уже не почувствовал шерсти - пальцы словно прошли сквозь что-то тёплое и живое, но неосязаемое. Он посмотрел на них — обычные пальцы, коротко стриженные ногти, чуть сбитая костяшка на среднем. И всё же было в них что-то не так. Как будто они принадлежали не ему. Или не только ему.

Воздух стал другим. Не по запаху — по плотности. Он вдруг сделался тяжелее, гуще, будто каждый вдох требовал усилия, будто в лёгкие вместе с кислородом попадало что-то ещё — время, что ли. Или память. Или чужая жизнь.

Фима закрыл глаза — на секунду, не больше и время стало водой — тёплой, тёмной, живой, и он вошёл в неё, как входят в реку ночью, не зная дна, доверяя течению больше, чем себе. Оно подхватило его бережно, как подхватывают спящего ребёнка, и понесло — не вперёд и не назад, потому что у воды нет этого, а сквозь.

Сквозь годы, которые лежали друг на друге, как слои льда, как страницы закрытой книги, как дыхание на холодном стекле. Он чувствовал, как сквозь него проходят чужие жизни — торопливые, нежные, жестокие, — и каждая оставляла в нём тонкий след, как свет оставляет след на сетчатке: посмотришь на солнце — и ещё долго видишь его даже с закрытыми глазами.

Воздух менялся вокруг него, как вода в стакане, в который капают чернила: сначала — прозрачный, потом — голубой, потом — тёмный, потом — снова прозрачный. Пахло то керосином и мокрой глиной, то тополиным пухом и бензином, то снегом и дымом, то чем-то вовсе незнакомым — как будто время тоже имеет запах, и этот запах — не грусть и не радость, а что-то третье, для чего ещё не придумали слова.

Он слышал звуки, которые не звучали: звон трамвая, которого уже нет, шаги по деревянному тротуару, которых уже не будет, смех, который ещё не прозвучал, но уже где-то есть — в другом слое, в другой странице, в другом вдохе. И голоса — женские, детские, старческие — они говорили все сразу, тихо, неразборчиво, как говорят во сне, и он понимал каждое слово, хотя не мог бы повторить ни одного.

И в этой реке, в этом свете, в этом сне наяву было одно лицо — не лицо даже, а тёплое пятно, как отблеск свечи на стене, — и он шёл к нему, как идут к огню в темноте: не потому, что видно дорогу, а потому, что огонь — единственное, что видно. Оно приближалось медленно, как приближается берег, когда плывёшь уставший и уже не веришь, что доплывёшь. И когда оно стало совсем близко — так близко, что можно было разглядеть глаза, — время вокруг него вздохнуло, как вздыхает человек, который долго держал в себе что-то тяжёлое и наконец отпустил.

Он почувствовал, как земля под ногами стала мягкой. Асфальт исчез. Подошвы провалились во что-то вязкое, холодное, знакомое. Глина. Та самая, промёрзшая, размокшая после дождей, с острыми камешками, которые впиваются в подошву. Он открыл глаза.

Улица была другой в смысле не той, по которой он шёл минуту назад, не с бетонным забором, облупившейся краской, редкими фонарями. Она же, но в другом времени. Некоторые дома стояли те же — он узнал их, хотя теперь они выглядели иначе. Но больше было деревянных домов.

Тёмные, с потускневшими окнами, с вывесками, написанными старой орфографией. «Торговый домъ», «Чайная», «Бакалейная лавка». Буквы были с ятями и ерами, и от этого казались не просто знаками, а знамениями. Фонари горели тускло, жёлтым, дрожащим светом, и в этом свете висел туман — не туман даже, а какая-то взвесь, будто сам воздух был пропитан тревогой.

Фима посмотрел на Симку, на тот же самый, рыжий комочек с белой грудкой, ушами-антеннами, но теперь ему предстояло гулять по глине, а не асфальту. Пёс смотрел на него снизу вверх, и в его глазах был не страх. Понимание. Как будто он знал, куда они попали. Ведь он уже был здесь. Просто продолжение прерванной когда-то прогулки с хозяином.

Выпрямившись, он огляделся. Марьина Роща 1917 года предстала перед ним во всей своей красе. Он узнал её не по домам и не по вывескам. Он узнал её по запаху керосина, дыма, мокрой земли. И тишина. Не та, что бывает в парке вечером, когда все ушли домой. Другая. Густая, как будто весь город затаился и слушает. Как будто что-то должно случиться. И оно уже случилось — просто ещё не все об этом знают.

Он стоял на том же месте, где когда-то — или когда-то потом, он уже не понимал, — стоял деревянный забор. Но теперь забора не было. Был только переулок — узкий, кривой, с колеями, полными воды, с домами, прижавшимися друг к другу так тесно, что между ними не пролезть и кошке. Где-то далеко, за домами, капала вода с крыши. Тот же звук. Тот же самый. Он помнил его.

И тогда он увидел её. Девочка все также стояла у стены — не у забора, а у стены дома, — и куталась в тот самый платок. Огромный, взрослый, тяжёлый, с выцветшими цветами. Он сползал с одного плеча, и под ним была худая, острая ключица, обтянутая тонкой кожей. Она стояла босиком на мёрзлой глине — синеватые пальцы, разбитая пятка, тёмная корка. Она не двигалась. Не смотрела по сторонам. Она смотрела прямо на него.

— Ты вернулся, - сказала она, глядя на Фиму.

Глава 18

Фима шагнул к ней, и глина чавкнула под его ботинками. Симка рвался вперёд, чтобы первым всё обнюхать, но хозяин попридержал его:

— Ты меня помнишь? — спросил он негромко, будто боялся спугнуть её. Девочка не удивилась, только чуть склонила голову набок, как это делают птицы, когда слушают или рассматривают что-то или кого-то.

— Я тебя видела, — пояснила она. — Тогда ты постоял и ушёл, а теперь вернулся. Я знала, что ты снова придёшь. Мама говорит, что я выдумщица, но я знала.

Девочка говорила немного певуче, растягивая гласные и неожиданно смягчая некоторые слова. Фима несколько раз ловил себя на том, что прислушивается не к смыслу, а к самому звучанию её речи.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Божена, —произнесла она словно титул. — Папа так назвал, он поляк.

— Красиво, - оценил Фима.

— Только никто не выговаривает, — уточнила девочка. —Все говорят Боня… А ты?

— Я Фима, - представился он.

— Фима, — повторила она, будто пробуя имя на вкус. — Это сокращённое от Серафим?

— Серафим? — Фима улыбнулась. — В смысле ангел шестикрылый? Нет я Ефим по паспорту, ну или Ефимий, если угодно. Хотя возможно миссия на меня возложена как раз ангельская.

Он улыбнулся, она тоже неуверенно улыбнулась ему в ответ, но ещё поёжилась, то ли от холода, то ли от чего-то другого, внутреннего. Платок сполз ещё ниже, и Фима увидел, как под ним, на шее, проступают синеватые жилки — тонкие, как нитки.

— Пойдём в дом, — пригласила Божена. —Мама болеет, но обрадуется. Она всегда радуется, когда кто-то приходит.

Фима не колебался ни секунду, кивнул:

— Пошли.

Божена повернулась к дому и Фима с ужасом смотрел, как её босые ступни оставляют на глинистой земле тонкие, детские следы. Она не морщилась, не поднимала ног выше обычного. Шла так, будто глина была паркетом. Симка семенил рядом, то и дело оглядываясь на Фиму — проверяя, не отстал ли:

— Ты почему босиком? – спросил он то, что интересовало давно.

— Я привыкла, многие дети тут так ходят. Ботинки порвались, в такую погоду все равно, что в них, что босиком, - пояснила девочка остановилась у низкой двери, обитой серым, свалявшимся войлоком, с дырами, толкнула дверь плечом — та поддалась с трудом, скрипнув:

— Осторожно, — сказала Божена. — Тут порог высокий.

Фима оглянулся назад, дома жались друг к другу, как старики на холоде. Деревянные, тёмные от времени и сырости. Над одной из дверей Фима разглядел вывеску — «Трактиръ», но буквы почти стёрлись. Пахло дымом, керосином, гниющей листвой и чем-то ещё — сладковатым, тяжёлым, что Фима не сразу узнал. Потом понял, это запах нищеты. Не бедности, а именно нищеты — когда всё, что есть, продано, а то, что осталось, уже не пахнет живым, благополучьем человека.

Они вошли. Внутри было темно. Свет пробивался только через маленькое мутное оконце. Комната была единственная, но один угол, оказался отгорожен от остального пространства ситцевой занавеской, впрочем, отдёрнутой. В другом углу — икона, под ней лампадка с потухшим фитилём. Под образом — стол, накрытый выцветшей скатертью с бахромой. На столе — жестяной чайник, две чашки, деревянные ложки.

Печь, внутри чугунок, в котором что-то булькало, но запах был странный: не столько еда, а скорее воспоминание о еде.

За занавеской в углу размещалась железная кровать с шишечками, которые когда-то были блестящими, а теперь покрылись ржавчиной. На ней лежала женщина.

Фима сразу понял, что это мать Божены. То же лицо — бледное, прозрачное, с острыми скулами, только старше, измождённее, с тенями под глазами, которые не были тенями от остатков тусклого вечернего света.

Женщина дышала тяжело, с хрипом, и каждый вдох, казалось, стоил ей усилия. Она открыла глаза, когда дверь скрипнула, и посмотрела на Фиму. Смотрела долго, без страха. С тем же выражением, что было у Божены.

— Добрый день, - первым поздоровался Фима.

— Милости просим, — сказала женщина тихо, почти беззвучно. — Это, наверное, тот, о ком она говорила.

Фима постоял в дверях, рядом с Симкой и чувствовал себя при этом в маленьком помещении огромным, неуместным, как будто влезшим в чужую жизнь, которая его никак не касалась.

— Простите, что побеспокоил, — сказал он. – Мне кажется вам нужна помощь?

— Не извиняйся, — женщина чуть улыбнулась, и улыбка была похожа на улыбку. — Садись. У нас не богато, но места хватит.

Он сел на табурет у стола. Симка подошёл к кровати, ткнулся носом в одеяло. Женщина протянула руку — тонкую, с синими венами — и погладила его по голове.

— Собака, — сказала она. — У нас тоже была до войны. Пудель Арто. Продали, когда кормить стало нечем.

— У мамы грудь болит. И кашель., — пояснила Божена, присаживаясь на кровать. —Она кашляет кровью. Я ходила к доктору, но он сказал, что не может ничем помочь. Что лекарств нет и что надо хорошо питаться.

Божена посмотрела на Фиму с выражением не характерным для ребёнка в глазах.

— Что же у вас сегодня на ужин? – спросил Фима.

— Лучше не спрашивай, - слабо махнула рукой женщина. Фима посмотрел на девочку.

—Мама говорит, что я должна есть— сказала та. — А я не хочу. Мы спорим. Она сердится, потом плачет.

Фима опустил руку в карман куртки. Там лежала купюра — пятьсот рублей, «Петенька». И монеты. Он вытащил их, положил на стол. Пара серебряных монет, рубль с полтиной звякнули о дерево.

— Что это? — Божена подошла, посмотрела. — Деньги? Много!

— Это вам, на еду, на дрова и на врача.

Женщина на кровати медленно повернула голову. Посмотрела на деньги, потом на Фиму:

— Ты кто? — спросила она. — Откуда ты?

Она стала рассматривать его неброскую куртку все-таки странного для этого времени покроя. Фима молчал - не мог сказать правду. Не потому, что боялся — потому что знал, что правда только всё запутает и испортит.

— Он шестикрылый Серафим... — пояснила Божена.

— Не говори, — перебила мать то ли дочь, то ли эти слова предназначались гостю. — Не надо. Я не хочу знать. Я знаю, что бывает чудо. Всю жизнь ждала чуда. Сначала думала — Станислав вернётся. Потом, что война кончится. Потом, что Боженка вырастет. А теперь... я просто чего-то жду. И вот ты пришёл.

Она закрыла глаза, её дыхание стало ровнее. Божена стояла рядом с Фимой, держала купюру в руках — осторожно, как держат что-то живое. Пётр Великий смотрел с бумаги строго и внимательно:

— Тут написано «пятьсот рублей», — сказала она. — Это много! Папа получал триста.

— Пустяки, — сказал Фима, — для нас серафимов... Ботиночки тебе можно купить.

Божена кивнула. Потом подошла к нему, взяла его руку своими холодными, тонкими пальцами и – поцеловала благоговейно икону.

— Спасибо, — поблагодарила она.

Фима просто сидел и смотрел на девочку с синеватыми пальцами, с разбитой пяткой, с платком, который был ей велик и думал о том, что через месяц-другой всё тут окончательно рухнет. Мир, в котором она живёт, в таком виде исчезнет, чтобы возродится в ином. Она, может быть, уже обречена?

Но сейчас она стояла перед ним, живая. Держала в руках купюру с Петром Великим. Впрочем, даже распорядиться этими деньгами мать и дочь едва ли смогли бы. Нельзя выбрать за человека его жизнь, но можно изменить обстоятельства.

Если бы они умели распоряжаться средствами и собой, они бы не впали в нищету. Поэтому Фима решил действовал как человек, который знает цену этому времени, утекающему сквозь пальцы.

Первым делом он навестил трактирщика в заведении через дорогу, и посоветовался с ним на предмет потратить общими силами денег. Вскоре в дверь постучала дебелая молчаливая баба. Фима тут же нанял её за тридцать рублей в неделю, чтобы топила печь, варила бульон и следила, чтобы мать с дочерью не голодали. На кухонном столе появилась не только картошка, а ещё мешочек белой муки, шмат сала, фунт сахару и какие-то овощи с фруктами — за деньги ещё можно было достать если не всё, то кое-что.

Вскоре к Евгении Львовне зашёл частнопрактикующий доктор Шапиро — Фима нашел его через дворника, заплатив врачу пятьдесят рублей только за визит. Тот долго прослушал спину женщины стетоскопом, хмурился. Уходя, оставил склянку с кодеином и порошки.

Потом Фима организовав извозчика вывезти семью из халупы в чистую протопленную квартиру. Хозяин, получив задаток, лишь недоумённо пожал плечами. Дескать, как такое возможно, что некоторые ещё и на новые квартиры переезжают. По пути они купили Боне ботиночки.

Пока всё это происходило, Фима узнал, что отец Божены, Станислав, приехавший в Москву ещё задолго до войны, работал мастером на металлургическом заводе Гужона. Мать, Евгения Львовна, была русской, из обедневших дворян, работала учительницей в гимназии. В их доме говорили на смеси русского и польского.

Станислав уехал летом 1914 года, когда ещё можно было пересекать границу. Он и раньше, бывало, ездил на родину и ничего не предвещало дурного. Отец небольшого семейства сообщил своим домочадцам: «Съезжу в Варшаву, навещу мать, улажу дела с наследством».

На вокзале было обычное столпотворение. Пан Станислав обнял девятилетнюю Божену, поцеловал жену и сел в вагон со словами:

— Я вернусь к Рождеству, береги маму, Боженка!

Больше его никто никогда не видел. Рождество прошло без него. Потом Крещение. Потом пришла новая республиканская власть.

Сначала Евгения Львовна продала граммофон. Потом серебряные ложки с вензелями. Потом — обручальное кольцо. А потом в Москве начался голод…

Оставшиеся деньги, разменянные на серебро, Фима, не считая, оставил Евгении Львовне завёрнутые в носовой платок:

— Здесь хватит, на какое-то время, — сказал он. — Скажем на недельку. Потом, если из Одессы ещё будут выпускать людей, попробуйте добраться туда. Там порт. Можно будет поискать возможность добраться до Константинополя. Дальше в Европу. Возможно, удастся найти мужа? Я помогу вам, даже не сомневайтесь, либо сам, либо пришлю вам человека.

Божена смотрела на него во все глаза, прижимая к себе Симку. Она еще не понимала, что этот юноша только что купил им не просто еду и дрова. Он купил им билет из обреченности во что-то другое, в существующее завтра. Ведь его, этого «завтра» могло и не случится.

А сам Фима, убедившись, что клиентки накормлены и в тепле, а служанка на месте, рядом с ними, просто кивнул на прощание и шагнул в темноту лестницы, сказав на прощанье:

— Я вернусь, еще увидимся.

Божена долго смотрела на него, потом кивнула:

— Я знаю. Буду ждать.

Он вышел на улицу. Глина на этот раз не чавкнула под ногами, тут, у нового обиталища матери с дочерью была брусчатка. Симка рвался вперёд, к тому переулку, где воздух был другим — не из 1917-го, а 77-го.

Вскоре Фима уже стоял на пороге двух миров — между глиной, брусчаткой и асфальтом и чувствовал, как время снова течёт сквозь него, как вода сквозь пальцы.

Симка гавкнул. Фима вздохнул и шагнул вперёд, невольно проникаясь и исследуя эту историю о хрупкости человеческой жизни и о силе детской памяти.

Он не читал книгу судеб, а смотрел сквозь неё, как сквозь подернутое инеем стекло. Время для него стало не прямой дорогой, а мутной, вьющейся рекой, и в ее омутах он видел, куда могли бы унести Божену потоки времени октября семнадцатого года, если бы он не появился шестикрылым Серафимом...

Сквозь мглу времён просвечивались, когда он думал о Боне и Евгении Львовне, образы палубы. Не гордого лайнер, а ржавой посудины, пахнущей гнилой рыбой и человеческим страхом. Божена, закутанная в три платка, держит мать под локоть. У Евгении Львовны уже не было чахоточного румянца — её глаза были ясными. Фима слышал, как она шепчет дочери на ухо французские стихи сквозь вой ветра в снастях.

Константинополь встретил их ароматами района Галаты и криками муэдзинов. Женщина, знающая языки, устроилась компаньонкой у богатой вдовы-аристократки. Божену учиться в пансион и ее русский акцент постепенно выветривался.

Фима смотрел дальше: эту линию судьбы: 1968 год, тихий пригород Варшавы. Пани Божена пьет чай на веранде. Папин шарф лежит у нее на коленях, но он уже не пахнет лавандой лишь нафталином и пылью. Она счастлива, но Фима знает, что счастье куплено ценой забвения.

Но есть и другой временной путь: Москва, февраль стены детдома покрыты инеем изнутри. У Божены глаза много повидавшей старухи. Папин шарф она прячет под казенным платьем, на груди, потому что если найдут, отнимут.

Фима видит, как весной, когда с крыш начинает капать, у Божены начинается тот же кашель, что и у матери. А у её соседки по палате — девочки с глазами навыкате, явно базедова болезнь. Папин шарф истлеет прямо на ней, словно его нити держали её в жизни.

А вот Москва в сорок первом. Небо над Садовым кольцом расколото прожекторами. Божена — военфельдшер. На ней шинель. Фима видит вспышку. Не бомба, нет — шальной снаряд гаубицы рвет брусчатку. Осколок, тяжелый и тупой, летит в сторону Божены.

Фима замирает, но осколок прошёл по касательной. Он успел лишь разодрал старый шарф, обжечь шею и застрять в нескольких слоях шерсти.

В госпитале хирург, матерясь, вырежет из шарфа кусок металла. Шарф выбросят, но Божена, очнувшись, найдет его в тазу с окровавленными бинтами и заберет его с собой. А в сорок пятом, на ступеньках Рейхстага, она будет сидеть, прижимая этот грязный, пропахший порохом и ее собственной кровью комок шерсти к лицу, и выть в голос — не от горя, а от того, что выжила.

Фима увидел, как отец Бажены Станислав мечется в Варшавы в восемнадцатом, но границы закрываются намертво. Он писал, одно письмо дошло до Москвы через три месяца. Второе вернулось с пометкой на польском. Третье Божена никогда не увидела. Евгения Львовна умирает не в двадцать первом, а в двадцать пятом — тихо, просто оттого что сердце устало. Божена остаётся одна. Она работает машинисткой. Папин шарф выцвел до цвета пыли.

И вдруг — стук в дверь зимой тридцать седьмого года. На пороге стоит мужчина, очень похожий на свои фотографии, только поседевший. Это отец получил советский паспорт, чтобы увидеть жену и дочь. Вот они стоят в прихожей и смотрят друг на друга через пропасть в двадцать лет. А утром за ним придут. И Божена будет смотреть в окно, пока во дворе не заведется мотор «черного воронка».

Он увидел даже не просто Боню, а товарища Божену. Как она сидит на съезде рабселькоров. Папин шарф сожжен в печке ещё в двадцать девятом. От него остался только горький дым. Она вышла замуж за красного командира, с широкими плечами и уверенным голосом. В сороковом году она даже подпишет написанный кем-то донос на соседа по коммуналке, который обмолвился, что его дядя служил у Деникина. Фима смотрит в её глаза и не находит там той девочки что была ему знакома. Но она, по крайней мере, жива.

Не стоит лишать человека всех дорог, по которым ему предстоит пройти. Фима никогда не считал себя богом, способным выбрать кому-то лучшую дорогу. В каждой из этих временных рек течет своя правда. И он, простой путешественник, может лишь бросить им с такого же призрачного берега хлипкий канат. А поймают ли его или разобьются о пороги — решает уже не он. Но попытаться всё-таки стоило.

А ещё он попытался разглядеть в этом переходящем состоянии между межвременьем и реальностью своё будущее и будущее той страны, того государства, которое ему досталось. Увы, но после 1977 года ничего не проглядывалось. Видно своё будущее нельзя узнать заранее, его можно только прожить…

Он вернулся домой после «десятиминутной прогулки с собакой» уставший и измотавшийся. Пёс тоже жадно набросился на еду:

— Куда это вы попали? – спросила мать, разглядывая грязные фимины башмаки.

— Да вот, - ответил он. – Вляпался в темноте в какую-то строительную грязь.

Глава 19

Заснул Фима быстро, весьма утомлённый 1917-м годом, но проснувшись утром, испытал что-то вроде психологического афтершока, вспоминая события своего необычного путешествия. Он и рад был, что помог девочке и её матери, и корил себя за то, что не выбросил из головы мимолётный образ несчастного ребёнка.

К тому же, он, в делах и заботах, не расспросил Боню, когда он с ней встретился повторно: через час, два, на другой день, через неделю? Он начал размышлять, что было бы если бы он переместился в момент его первого посещения Марьиной рощи октября семнадцатого? Встретил бы он сам себя? Дело в том, что никакой шкалы перемещения перед ним не появлялось, он все делал по какому-то наитию.

Как математик, он привык, что любой процесс можно описать. Не обязательно точно — но можно выделить параметры, оценить погрешность. Здесь же он имел дело с системой, у которой не знал ни начальных условий, ни граничных, ни уравнений. Он мог только наблюдать. И это его раздражало.

Можно было бы формализовать сам переход. Что происходит в момент перемещения? Он ведь не терял сознания, не чувствовал ускорения. Просто шёл по улице — и по собственной воле оказался в другом времени. Значит, это не движение в привычном смысле. Скорее, смена координат. Если время — четвёртая ось, то он не движется вдоль неё, а скачком меняет значение. Но тогда должна быть метрика.

Расстояние между 1917 и 1977 — чему оно равно? Он не знал. Не брать же в расчёт миллионы световых лет, в течении которых Земля, Солнечная система и галактика Млечный путь пролетают в безбрежных просторах космоса за десятилетия. А за миллионы лет? Нет это что-то другое. Может, это не расстояние, а разность потенциалов? Или переход между ветвями?

Все эти мысли кружились в его голове в кабинете директора Института экономики, пропахшем старым лаком и той особенной канцелярской пылью, которая заводится в шкафах с документами, не знавшими прямого солнечного света десятилетиями. Октябрь 1977-го за окном был серый, промозглый, с редкими косыми струями дождя по стеклу. На стене красовался портрет Брежнева с орденскими планками на пиджаке.

Евгений Иванович Капустин сидел во главе длинного стола. Плотный, с серьёзным лицом и цепкими глазами, он походил на медведя, который давно уже не охотится, но всё ещё помнит, как это делается:

Он заговорил негромко, и от этого в кабинете сразу стало тихо. Даже дождь за окном, казалось, прислушался:

— В ЦК ВЛКСМ решили разобраться с распределением молодых специалистов. — Капустин чуть выделил первое слово, будто пробуя его на вкус. —Тема болезненная. У нас текучесть — двадцать процентов в первый год. Люди едут куда-нибудь, а через полгода - сбегают ближе к дому. Нам поручено…

Он сделал паузу, и Михаил Израилевич Штерн, сидевший по правую руку, чуть заметно усмехнулся, поправляя очки в тяжёлой роговой оправе…

— Точнее, — продолжил Капустин, — поступила просьба подготовить модель оптимизации с учётом социально-экономических коэффициентов. Вычислительное время на ЭВМ придётся на это выделять.

— Евгений Иванович, — Штерн наклонил голову, и в его голосе прозвучала та особая интеллигентная ирония, которая в этом институте считалась признаком хорошего тона, — «просьба» из ЦК ВЛКСМ— это как «добровольное согласие». Но я не против. Вопрос в критериях. Что мы оптимизируем, закрепляемость или «удовлетворённость»? Последнее — не измеримо.

Александр Литвиненко, молодой, подтянутый, в отглаженном костюме, весь подался вперёд, он всегда так делал, когда чувствовал возможность отличиться:

— Надо бить в цель, — сказал он быстро, энергично. — главное выполнение плана по отраслям. Если мы дадим математический аппарат, который покажет, куда выгоднее распределять, — это же революция в планировании. Я готов поучаствовать в рабочей группе.

— Александр, погоди, — Олег Калинин, комсорг, худощавый парень с комсомольским значком на лацкане, вскинул руку. — Тут же не только экономика. Молодые специалисты — это молодые люди, комсомольцы. Комсомол должен участвовать. Мы можем собрать данные по настроениям, по бытовым условиям.

Он обернулся к дальнему углу стола, где сидел Фима, в этой серьезной академической компании выглядевший на свои неполные пятнадцать и одновременно не выглядел. Худой, высокий, с копной выцветших кудрей, в мешковатом свитере, он казался случайно забредшим сюда школьником. Рядом с его стулом, свернувшись калачиком на полу, спала рыжая собака с белой мордочкой и ушами, похожими на два треугольника.

Фима оторвался от блокнота, где что-то быстро чиркал тонким карандашом и мгновенно переключившись с одной темы на другую ответил:

— Можно. Но если считать «привлекательность» через опросы, получим всё-таки, как мне представляется достаточно субъективную функцию полезности. Надо взять объективные прокси, то есть «заменители», «косвенные показатели»: обеспеченность жильём, зарплата, наличие детсадов, транспорт. И ещё — значение, если угодно коэффициент родственных связей. Он часто перевешивает простую экономику.

В блокноте он перед тем, как к нему обратились, набрасывал, вспоминая принцип самосогласованности Новикова. Он о том, что изменить прошлое при путешествии во времени невозможно, ведь любые действия путешественника уже являются частью истории. Если решение уравнений Эйнштейна допускает замкнутые времениподобные кривые, то любые изменения, которые путешественник мог бы внести, уже учтены в начальных условиях.

Иными словами, ты не можешь убить дедушку, потому что ружьё осечку даст. Но Фима никого не убивал, наоборот помогал. Мог ли он вообще помочь, если это не было предусмотрено? Тогда Божена выжила именно потому, что он появился. А если бы не появился — всё было бы гораздо хуже…

Тамара Семёновна Белова, профорг, женщина лет пятидесяти с добрым, чуть отекшим лицом и быстрыми глазами, всплеснула руками:

— Ой, Фимочка, золотые слова! Я вот помню, как мой племянник в Кемерово поехал — и что? Ни жилья, ни садика. Через год вернулся. А вы говорите — модель. Тут с душой надо.

Симка поднял голову, зевнул, показав розовый язык, и снова уткнулась носом в лапы. Никто, кроме Тамары Семёновны, не обратил на неё внимания — и она, поймав взгляд Фимы, чуть улыбнулась ему.

Сергей Владимирович Громов, парторг, заговорил лозунгами — но не потому, что был глуп, а потому, что знал: лозунги — это броня.

— Тамара Семёновна, партия учит нас, что плановое начало — основа социализма. Но и человеческий фактор недооценивать нельзя. — Он повернулся к Фиме. — Ты вот что скажи: твоя модель будет учитывать интересы государства? Или только «хотелки» молодёжи?

Фима поднял глаза, внимательные, и в них не было ни капли той детскости, которую предполагал его возраст:

— Я, Сергей Владимирович, обеими руками за интересы нашего государства, возглавляемого родного коммунистической партией, - произнёс он. - Но, если модель не учитывает интересы человека, она не заработает, как не работает сейчас. Люди не то, что поголовно саботируют, вовсе нет, просто они живут и работают по принципу шаляй-валяй. Я хочу предложить двухуровневую систему: макроуровень — минимизация дефицита кадров по регионам, микроуровень — усиление вероятности закрепления. И нельзя загонять людей туда, где они не хотят, где им плохо, не комфортно. Иначе получается фиктивное распределение.

Капустин перестал вертеть сигарету:

— А конкретно? Что ты предлагаешь в качестве критерия?

Фима оживился, а Симка, почувствовав перемену в хозяине, поднял уши:

— Вектор. Сначала считаем «индекс напряжённости» для каждого региона: отношение потребности в специалистах к числу выпускников, которые туда поедут добровольно. Если индекс больше единицы — нужны стимулы. Дальше — «коэффициент закрепления»: вероятность, что человек останется через три года, зависящий от жилья, зарплаты, климата, близости к родным. И ещё — «коэффициент вклада в экономику»: отраслевая эффективность. Всё это — в линейном программировании. Но есть проблема: данные…

Штерн усмехнулся — на этот раз открыто, с удовольствием:

— Проблема данных — это мягко сказано, уточнил он. - У нас статистика по текучести — это «средняя температура по больнице». А нам нужны панельные данные. По каждому выпускнику, по регионам лет за пять. Где мы это возьмём?

— В ЦСУ при Совмине, — быстро подсказал Литвиненко. — У них есть формы. Надо просто запросить. Я могу съездить.

— И от комсомола добавим, — поддержал Калинин. — У нас есть отчёты по распределению. Но, Фима, ты же понимаешь — это огромный объём. ЭВМ на это уйдёт не одна ночь.

Фима пожал плечами. Пёс, воспользовавшись паузой, поднялся и, цокая когтями по паркету, обошел стол, остановившись у ног Громова. Парторг посмотрел на него сверху вниз, и что-то в его лице дрогнуло — кто же не улыбнётся добродушной собаке.

— Предлагаю такой алгоритм, — сказал Фима. — Можно распараллелить. Но нужен доступ к ЭВМ. И ещё я хочу проверить модель на ретроспективе. Взять 1970–1975 годы и посмотреть, где мы ошиблись.

Громов нахмурился, Симка, почувствовав напряжение, тихо отошёл обратно к хозяину:

— Если ретроспектива — это критика прошлых решений, - уточнил парторг, - то партия не всегда считает целесообразным копаться в старых планах. Для науки, конечно, можно. Только осторожно, без громогласных выводов.

— Ой, а я вот что думаю, — снова вступила Белова, и в её голосе была та мягкая настойчивость, которая иногда оказывалась сильнее партийных директив. — Фима, а ты учтёшь, что девушку могут не отпустить родители? Или что у неё жених в другом городе? Это же тоже «коэффициент».

Фима кивнул:

— Обязательно. Введем «социальные связи» как отдельный фактор. Но это увеличит размерность задачи.

Капустин подвёл итог. Он делал это всегда одинаково — коротко, веско, как отрезал:

— Значит так. Фима, ты готовишь предварительный расчёт к концу месяца. Штерн — консультации по экономическим коэффициентам. Литвиненко — данные из ЦСУ. Калинин — комсомольские отчёты. Громов — идеологическое сопровождение, чтобы не вышло «очернительства». Белова — учёт человеческого фактора. Вопросы?

Штерн поправил очки. В его глазах мелькнуло что-то — не то тревога, не то любопытство:

— Один вопрос. Фима, ты уверен, что твоя модель не приведёт к тому, что всех «ненужных» отправят… в Магадан? Математика — она ведь безжалостна.

Фима посмотрел на него прямо, Симка под его рукой тихо вздохнул:

— Поэтому я предлагаю ввести ограничение: регион не может получить больше специалистов, чем может принять по жилью и инфраструктуре. Иначе — коллапс. Модель должна быть сбалансированной. В противном случае это не оптимизация, а насилие. А от принципа диктатуры пролетариата партия давно уже отказалась.

— Ещё в 1961 году на XXII съезде партии, - с улыбкой уточнил парторг.

Повисла пауза. Громов смотрел на мальчика долго, не мигая. Потом сказал — медленно, будто взвешивая каждое слово:

— Ну, что ж. Если сбалансированная модель — было бы неплохо. Но помни: главный критерий — укрепление государства. А не абстрактная «эффективность».

— Есть такой анекдот про экономистом, - заговорил Фима грустным голосом. - Сидят два экономиста, считают-считают, потом один говорит: «Знаешь, если посчитать всё правильно, то получается, что плановая экономика работать не может». Второй ему: «Тише! А если посчитать ещё правильнее — она никогда и не работала вовсе?»

Капустин долго помолчал, потом сказал:

— Фима, тут конечно все свои. Но ты не рассказывай больше этот анекдот, ладно?

— Ладно, согласился Фима. – А товарищу из первого отдела можно?

— Ему можно, только лучше я сам ему расскажу.

Капустин закрыл папку. Этот звук — сухой, деревянный — прозвучал как удар молотка:

— Всё, товарищи. Работаем… Фима, а ты останься — обсудим техническое задание.

Все поднялись. Литвиненко, проходя, хлопнул Фиму по плечу — чуть снисходительно, как старший. Калинин подмигнул. Белова, задержавшись, тихо сказала:

— Ты, Фимочка, если что — ко мне. Я за тебя горой.

Громов вышел последним, бросив взгляд на Симку — и на мгновение в этом взгляде снова мелькнуло что-то человеческое, тёплое.

Дверь закрылась за Громовым — последним, кто вышел и сразу стало тихо. Только дождь шелестел по стеклу, да где-то в коридоре, за дверью, удалялись шаги — тяжёлые, размеренные, партийные.

Капустин ещё с минуту сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь. Потом перевёл взгляд на Фиму. Мальчик стоял у стола — худой, кудрявый, в мешковатом свитере, с блокнотом в руке. Симка уселся у ног и дышал тихо, почти неслышно.

— Садись, — махнул рукой Капустин. – Пошутили, а теперь о кое каких серьёзных административных делах потолкуем.

Фима сел. Симка тут же перебрался к его стулу и улегся на ботинок, согревая.

Капустин закурил. Дым поплыл к потолку, лениво, как всё в этом кабинете. Директор смотрел на мальчика и думал о том, что за месяц этот странный ребёнок сделал больше, чем иные сотрудники за год. Месяц. Всего месяц, как он появился в институте — с улицы, по протекции его зама, со своей собакой. И уже через неделю Штерн, старый скептик, пришёл к Капустину и сказал: «Евгений Иванович, этот мальчик считает быстрее, чем наша ЭВМ. И, кажется, умнее её».

Через две недели — Литвиненко, который никого не хвалил, если это не сулило ему выгоды, — принёс Фимин черновик по межотраслевому балансу и молча положил на стол. Через три — Громов, парторг, который к людям относился как к строчкам в отчёте, сказал на планерке: «Гофмана надо беречь и использовать. Он у нас один такой». Капустин тогда промолчал, но запомнил. А тут еще ходили разговоры, что пацан вхож в самые верхи. Вроде как сам Байбаков Николай Константинович председатель Госплана его знает.

А теперь ещё и ЦК ВЛКСМ с «просьбой, от которой невозможно отказаться».

— Фима, — начал Капустин, голос его был негромким, без той официальности, что звучала на совещании. — Ты понимаешь, что произошло?

Фима кивнул, Симка под его ботинком шевельнул ухом.

— Понимаю. В ЦК ВЛКСМ хотят улучшить положение дел с учащейся молодёжью, а вы хотите, чтобы я помог это сделать возглавляемому вами институту.

— Не только. — Капустин выпустил дым. — Я хочу, чтобы ты работал у нас. Официально.

Он открыл ящик стола — медленно, как открывают то, что давно лежало и ждало своего часа и достал тонкую папку. Положил её перед Фимой. На папке было напечатано: «Договор. Институт экономики АН СССР».

Фима не протянул руку, только глянул краем глаза:

— Договор? — переспросил Фима.

— Да. — Капустин откинулся в кресле. — Ты ходишь сюда к нам уже месяц или сколько? Ходишь как своего рода «вольнослушатель». Как «мальчик, которого привели». Как, прости, «сын знакомых» каких-то. Но сколько можно! Ты, откровенно говоря, приносишь институту хорошую отдачу. Реальную. И я просто не могу дальше держать тебя на птичьих правах. Не имею права.

Он сделал паузу. Дождь за окном усилился, струи потекли по стеклу, размывая очертания города:

— Понимаешь, Фима, у нас в институте есть штатные единицы. Есть оклады. Есть же трудовое законодательство, в конце то концов. Но есть и другое. — Он чуть подался вперёд. — Ты несовершеннолетний. Сколько там тебе, пятнадцать лет, и ли шестнадцать? По закону я не могу тебя оформить на должность. У тебя соответствующего образования нет. Но я могу заключить с тобой договор подряда. Как с внештатным консультантом. Через... твоих законных представителей.

Фима молчал, Симка положил морду на лапы, но уши были подняты — он слушал.

— Ты не спрашиваешь, сколько? — заметил Капустин.

— Я не за этим здесь, — пояснил Фима.

Капустин усмехнулся. Впервые за всё совещание — по-настоящему, тепло:

— Знаю. Ты здесь потому, что тебе интересно. Потому что ты хочешь что-то изменить. Потому что... — он запнулся, подбирая слова, — потому что тебе не всё равно, в данном случае куда поедут юноши и девушки после института, техникума ПТУ. Я прав?

Фима не ответил, поскольку вопрос был риторический. Но по его лицу Капустин понял, что скорее всего догадался правильно.

— Хорошо. Тогда слушай. — Директор раскрыл папку. — Институт может предложить тебе договор. Оплата — сдельная, по результатам. Первый этап — модель по распределению. Второй — ретроспективный анализ. Третий — предложения по критериям для ЦК. За каждый этап — фиксированная сумма.

Фима чуть поднял брови, пёс, почувствовав перемену в хозяине, поднял голову.

— Это... — начал Фима, хотел уточнить: «Сколько?»

— Не подачка, а оплата труда, — перебил Капустин, поняв по-своему. —Ты работаешь — институт платит. Всё по закону. Оформляем через бухгалтерию. Налоги, отчисления — всё как положено. Единственное — официально ты будешь числиться как «консультант по математическим методам в экономике». Это возможно.

Он смотрел на мальчика внимательно. В этом взгляде было что-то ещё — не только деловое. Что-то, что Капустин прятал от всех, даже от себя. Может быть, отцовское. Может быть, просто человеческое.

На самом деле Фиме было не то, что все равно, просто в другой своей жизни он уже побывал долларовым миллионером, а сейчас в его новом состоянии с ним происходило столько всего невероятного, что еще какие-то сто рублей не значили почти ничего от слова совсем.

— Вы руководитель, - сказал наконец Фима, понимая, что так долго отмалчиваться будет невежливо. – Поступайте как считаете правильным. Я вам целиком и полностью доверяю.

Глава 20

Директор института Капустин долго молчал. Потом тщательно погасил сигарету и сказал:

— Видишь ли Фима, ты парень неглупый, но... — голос его стал проникновеннее. — Талант без опоры — это как... твой пёс, как его там, без поводка. Умный-то умный, а раз и под машину попадёт.

Симка, словно чего-то поняв, навострил уши. Фима опустил руку и погладил по голове — машинально, привычно.

— И ещё, — продолжил Капустин. — Про тебя ведь знают. Не только в ЦК ВЛКСМ. И если ты будешь просто «мальчиком, который иногда заходит» — это может плохо быть истолковано - для института. Для всех.

В глазах мальчика была только внимательность, холодная и ясная, как у шахматиста, просчитывающего партию на десять ходов вперёд:

— Значит, договор нужен всем, — уточнил он.

— Да, — Капустин кивнул. — Тебе официальный статус. Пусть маленький, но — статус. За тебя будет отвечать институт. А институт — это Академия наук. Это уже не просто «мальчик с собакой».

— Хорошо, — сказал Фима. — Если так, я не против.

Капустин шлёпнул ладонью по столу:

— Ну вот и отлично!

— Да. — Фима выпрямился. — В договоре должно быть прописано, что я имею право на доступ к статистическим данным без ограничений. В том числе — к тем, что «для служебного пользования», иначе модель будет неполной.

Капустин помолчал, потом кивнул:

— Разумно, я всё согласую, как же иначе.

— И ещё, — Фима задумался. — Если можно, назначьте меня внештатным заместителем по работе с молодёжью?

— «Внештатным заместителем»? – повторил директор, размышляя. – Это вряд ли получится. А вот… «помощником директора по работе с молодёжью на общественных началах» думаю можно.

— Годится, - кивнул Фима. И если мы на этом закончили про договор, давайте далее по сути нашей с вами работы. Мне бы хотелось, чтобы её результаты не использовались... для принудительного распределения. Только как рекомендации.

Капустин посмотрел на него долгим взглядом. Где-то в коридоре кто-то прошёл, и шаги отдались эхом:

— Фима, — сказал он наконец. — Ты понимаешь, что это не в моей власти? Решения принимаем не мы.

— Понимаю, — Фима поднял глаза. — Но если все участники исследований будут едины в этом мнении, то нашу с вами модель труднее будет использовать не так как надо, а это лучше, чем ничего.

Капустин хмыкнул - в этом мальчике было что-то, что одновременно восхищало и пугало. Он думал явно не как ребёнок:

— Ладно, — сказал директор. — Завтра ты придёшь с родителями?

— Думаю, что в этом нет необходимости, — пожал плечами Фима. — Они подпишутся. Я так уже делал, когда в школе перешёл на экстернат.

Капустин кивнул:

— Хорошо, принесёшь подписи, - он закрыл папку, подвинул её к Фиме, - забирай, прочитаешь дома. Если что-то не так — скажешь. Мы не бюрократы. Мы... учёные пока ещё.

Фима взял папку. Симка встал, потянулся — передние лапы вперёд, хвост трубой, — и посмотрел на хозяина.

— Спасибо, Евгений Иванович, — сказал Фима.

— Действуй, — Капустин кивнул головой, — это будет лучшая благодарность.

Фима пошёл к двери. Симка — за ним, цокая когтями по паркету. У порога мальчик обернулся.

— Евгений Иванович, а можно вопрос не по делу?

— Ну? – отозвался директор.

— Вот у нас повсюду висит лозунг: «Кадры решают всё». А на доске объявлений есть такое: «Требуется уборщица». Это как понимать?

Капустин усмехнулся:

— Только не говори, что у тебя на это счёт нет идей!

— Есть, - кивнул кудрявой головой Фима. — Это, Евгений Иванович, диалектика: кадры решают всё, но… убирать за ними порой некому.

Симка гавкнул — то ли соглашаясь, то ли возражая. Фима кивнул на прощанье открыл дверь и вышел. Пёс проскользнул вперёд. Дверь за ними закрылась.

За окном шёл дождь. Москва, октябрь 1977 года, жила своей жизнью — огромной, неповоротливой, равнодушной. А в старом здании Института экономики пятнадцатилетний мальчик с корги шёл по коридору, с папкой под мышкой. Он ещё не знал, что будет дальше, но теперь у него появился статус - ещё один.

В коридоре их ждал комсорг Калинин. Он улыбался — но в улыбке было что-то настороженное:

— Фима, ну как? – спросил он. Тот остановился, Симка сел у ног, глядя на комсорга умными, тёмными глазами.

— Всё в порядке, Олег. Давай всё организуем так, чтобы сделать эту работу хорошо, — Фима отвёл его к окну. — Слушай внимательно, то, что я скажу, не для протокола и не для отчёта. Комсомольские сводки — это не всегда объективные данные, это своего рода литературный жанр. Там могут писать, что «молодёжь с энтузиазмом восприняла распределение», а через год половина сбегает. Нам нужны не лозунги, а реальность: кто уехал, почему, с кем, за что держался, что сломалось. Собери это, не официальные собрания, а тихие разговоры. Лучше — анонимные анкеты. И не как проверку, а как помощь - хотим знать, что мешает закрепиться. Громова, Белову, Штерна, Литвиненко привлекай. Каждого — по-своему.

Он говорил тихо, но с интонацией человека, который в другой жизни, в начале ХХI века не раз собирал команды и видел, как рушатся проекты из-за красивых отчётов и отсутствия честных цифр.

— И ещё, — Фима чуть наклонился, и Симка, сидевший у ног, поднял морду. — Не вздумай тащить всё в одну кучу. Сначала пилот: два региона, три отрасли, пятьсот выпускников. Потом покажем Капустину не «мнение», а таблицу, где видно: вот жильё, вот детсад, вот дорога до матери, вот зарплата. И рядом — вероятность, что человек останется. Если данных нет — пиши «требует уточнения», но не подгоняй под ответ. Главное, в каждом отчёте должно быть ограничение — нельзя распределять больше, чем регион может принять и что нужно сделать, чтобы молодых специалистов стало больше…

Калинин слушал, и улыбка его постепенно гасла, уступая место серьёзному, почти испуганному вниманию.

… Когда Фима прибыл к Ледовому дворцу спорта к нему, открыв дверь новенького сверкающего красного «Москвича» универсала шустро подбежал средних лет мужчина в демисезонном неброском сером пальто и в кепке:

— Ефим Гофман, - позвал он не очень уверенно, но настойчиво.

— Можно просто Фима, - ответил тот, оценив скромную внешность поджидавшего его человека.

— Задержу тебя ненадолго, - сказал он. – Буквально на пару слов. Меня Валерий Владимирович зовут. Я вчера видел, как ты играл против «Крыльев», семь штук забросил, а мог бы и больше.

— Здравствуйте, Валерий Владимирович, - остановился Фима. – А фамилию не скажете?

— Жиляев. Играл ты, прямо скажу, на высоком уровне, - продолжил собеседник. – Иначе меня бы тут не было. Это похоже на фокус, но мне показалось, что это характер. А характер нынче днём с огнём не сыщешь. У нас в «Спартаке» сейчас… перестройка. Роберт Дмитриевич порядок навёл, но кадры — вопрос болезненный. Особенно в атаке.

Фима слушал молча. В голове у него параллельно шли два процесса: один — мальчишеский, азартный, отзывающийся на слово «Спартак» теплом, второй — взрослый, расчётливый, взвешивающий, что стоит за этим приглашением и что за ним последует.

— Я тебе сразу скажу, как есть, — продолжил Жиляев, сворачивая на набережную. — У нас Шадрин, Якушев, Шалимов — это игроки. Но нам нужен человек, который может решить в одиночку. Такой, знаешь, как Якушев, который идёт и делает. Ты вчера именно так и играл. Не суетился, ждал, а потом — раз, и всё.

Он посмотрел на Фиму. Тот смотрел на него с непроницаемым лицом.

— Условия? — спросил он наконец.

Жиляев оживился:

— Общежитие — сразу. Стипендия. Тренировочная база хорошая — ты там не был, конечно, но это, скажу тебе, рай. Питание, восстановление, врачи. И главное — новый тренер. Он тебя сам посмотрит. Если понравишься — будешь играть в молодёжке. Не через два года, а в этом сезоне. Я тебе обещаю: если ты согласишься, я лично прослежу, чтобы тебя не затирали.

Фима медленно повернул голову:

— Валерий Владимирович, а вы от себя это всё мне предлагаете?

Тот опешил:

— Что значит от себя? Я же в «Спартаке» работаю, всё официально.

—Вы говорите «я лично прослежу», как будто вы в команде главный. А главный тренер? Вы его мнение уже знаете? Или это пока ваша личная инициатива?

Повисла пауза. Симка на заднем сиденье тихо вздохнул. Жиляев подумал, потом усмехнулся — не обиженно, а с уважением:

— Ну, ты даёшь! Ладно, скажу прямо, с Черенковым я разговаривал. Он сказал: «Привези, посмотрим». Но посмотреть — это не гарантия, ты сам должен понимать. Я тебя зову не потому, что мне велели, а потому, что я вчера на трибуне сидел и думал: этот пацан через год-два будет в сборной. А если я его не позову — через год он будет в ЦСКА или в «Динамо», и я буду локти кусать.

— Или в сборной СССР, — добавил Фима с улыбкой. — Валерий Владимирович, а вы не боитесь, что я окажусь не тем, за кого вы меня принимаете? Что я вчера просто попал в особенный день, в струю, а завтра — ноль, ничего не будет.

Жиляев внимательно посмотрел на него. Мальчишка стоял рядом — худой, кудрявый, с папкой под мышкой, в свитере, который был ему велик на два размера. Но глаза — глаза были не мальчишеские. И вопросы он задавал странные для его возраста:

— Не боюсь, — Валерий Владимирович. — Знаешь, почему? Потому что такие, как ты, они либо сразу видны. Я двадцать лет в хоккее и футболе. Видел, как Якушев в шестнадцать вышел против взрослых мужиков и не дрогнул. Ты вчера играл так же. Не как пацан, как человек, который знает, что делает. Так что не рассказывай мне сказки про какую-то струю.

— Мне надо подумать, — сказал наконец Фима. – Вы мне насчёт «Динамо» неплохую мысль подкинули.

— Подумай, — кивнул Жиляев. — Только недолго, через неделю у нас сбор. Если надумаешь — вот телефон. Скажешь, что от меня.

Фима взял бумажку, сложил её вчетверо и убрал в карман. Потом посмотрел на мужчину прямо, без улыбки:

— Валерий Владимирович, пока я не услышал от вас ничего интересного. Не понятно, из-за чего я должен ЦСКА обижать.

Жиляев пожал плечами, на лице его отразилась лихорадочная работа мысли:

— Ох, Фима. Ну, во-первых, я вчера после матча подходил к твоему тренеру. Он мне признался: «Этот мальчик — не наш, не армейский. Он как бы ничей, ни откуда, сам по себе». Так что не надо вот этого вот.

Фима кивнул:

— Спасибо, что заинтересовались моей скромной персоной, — сказал Фима. — Я обязательно позвоню, но сразу предупреждаю, что общага – не вариант. Гришин может и на квартиру расщедриться.

— Позвони, — сказал Жиляев, чуть поперхнувшись. — И вот ещё что, тебе придётся выбирать. А через пару лет, когда станешь призывником ЦСКА, уж поверь мне, от тебя никуда не денется.

— Я подумаю, — повторил Фима. Жиляев смотрел, как он идёт к подъезду — прямой, спокойный, с собакой у ноги. Потом покачал головой, сел в свой яркий «Москвич», завёл мотор и уехал.

А Фима поднялся в вестибюль в некоторой задумчивости. В 1977 году он был пятнадцатилетним мальчиком, который умел считать, играть в хоккей и разговаривать со взрослыми как равный. 2017 год покинул бизнесменом, который знал, что любой проект — это люди, а любой человек — это мотив. Жиляев был честен, но за его честностью стоял интерес: «Спартаку» нужен был результат, и Фима в этом раскладе был не человеком, а ресурсом.

Вопрос был не в том, идти ли в «Спартак», а в том, кем он хочет быть в этой жизни — тем, кого используют, или тем, кто использует обстоятельства. Он посмотрел на Симку. Симка смотрел на него.

— Ладно, — сказал Фима. — Сначала — экономика. Потом — хоккей… Или наоборот?

Переоделся Фима в пустой раздевалке, с площадки доносились голоса и звуки тренировки.

- Здрасьте, - сказал Фима, выходя на скамейку запасных и устраивая верного Симку.

— Гофман, — сказал Виктор Кузькин ровно, без вопросительной интонации. — Ты на часы смотрел?

— Опаздываю, — спокойно согласился Фима. —Извините.

— Ты не просто опоздал, ты ещё и целенаправленно это сделал, — констатировал Кузькин, заметив такую реакцию. —Молодец! А кататься ещё не разучился, пока где-то прохлаждался?

Фима помолчал, потом ответил:

— Виноват, товарищ тренер.

— «Виноват», — Кузькин хмыкнул. — Настоящий армеец. Ты пойми простую вещь, Гофман. Первая часть тренировки — это не разминка для тех, кому заняться нечем. Это работа над скольжением, над переходами, над тем, без чего твои семь шайб «Крыльям» — в следующем матче могут и не повторится. Ты вчера был на льду как человек, который знает, что делает. А сегодня я вижу того, у которого дела поважнее хоккея.

— Есть дела, — сказал Фима всё также спокойно. — Врать не буду. Институт экономики Академии наук, поручение ЦК ВЛКСМ.

— Вот и не ври, — согласился Кузькин. — Мне надо, чтобы ты на лёд выходил готовым. И ты уж определись.

Он сказал это без злобы — и от этого получалось хуже, чем если бы он орал. Фима это понимал. Не раз видел, как человек уходит из проекта, потому что «совмещает», и всё проект идёт под откос. Взрослый Ефим знал правильный ход: не оправдываться, признать, предложить решение, а мальчик Фима хотел огрызнуться — что он не хуже других, что он вообще в этом времени случайно. Оба импульса пришлось погасить:

— Виктор Григорьевич, — сказал он. — Давайте так. Я не буду обещать того, чего не смогу. Но у меня есть обязательства, я не могу их бросить. Но я могу постепенно перестроить график. И дайте мне норматив, что я должен уметь к концу месяца, чтобы вы не считали, что я отлыниваю. Я выполню, а вы проконтролируете. И в конце концов разве главное не забитые голы?

Кузькин смотрел на него долго. Кто-то из ребят уронил клюшку, которая, дребезжа покатилась льду.

— Ты мне тут не обещай план по валу, — сказал наконец тренер, на что Фима только широко улыбнулся. В голосе Кузькина уже не было холода, скорее осторожное любопытство. — «Норматив». Ты ещё «коэффициент» участия предложи.

— А что, дело хорошее. Могу и коэффициент вычислить, — поддержал идею Фима. — Но боюсь, вы меня тогда точно на лёд не пустите. Впрочем, Россия – это страна с прохладным климатом и льда у нас много.

Фима вытащил из перчатки записку с номером телефона и протянул её тренеру:

— Знаете такого Валерия Жиляева? Вот от него «привет».

— Вот ведь… наглость второе счастье, - проговорила Виктор. – Ну Валерий Владимирович, ну погоди!

Кузькин то ли еще больше рассердился, то ли, наоборот, остыл:

— Иди! Опоздал — так догоняй. Но запомни: я про то, что команда — это когда ты нужен всем, а все нужны тебе, а не каждый сам по себе. Понял?

— Понял, — сказал Фима и выскочил на лёд. Ребята гоняли по кругу, кто-то махнул ему клюшкой. Фима встал в строй, и первое касание конька о лёд было непривычно честным: тут не соврёшь, либо скользишь над землей, либо нет.

Фима подумал, что Кузькин, сам того не зная, только что сказал ему то же самое, что он пытался вдолбить Калинину про комсомольские сводки: без честных данных не будет ничего. Только у Кузькина данные были не в отчётах, а прямо в скорости, в дыхании, в том, как ты принимаешь шайбу.

Проезжая мимо борта, он краем глаза увидел в стекле своё отражение: худой пацан в огромной форме, с копной кудрей под хоккейным шлемом и рванул за ворота — догонять.

— Чего опоздал? - спросил его капитан молодёжки Фетисов.

— Выполнял поручение аппарата ЦК ВЛКСМ, - пояснил Фима, а их у меня несколько.

— Накажу, - полушутливо пригрозил Фетисов.

— Замучишься пыль глотать, - также шуткой парировал в ответ Фима, но Слава, кажется, ответную шутку не оценил и покатил к Кузькину, сказать ему что-то. Тот кивнул.

Двусторонка началась, как всегда, с негромкого свистка тренера и мгновенно вспыхнувшей на льду возни. Фима оказался почему-то не центровым, как на игре, а правым краем, в второй команде, противостоящей той, где на синей линии стоял Вячеслав Фетисов.

Фима заметил его сразу. Высокий, широкоплечий, с тем особым спокойствием в движениях, которое отличает людей, знающих, что они сильнее почти всех на этом льду. Девятнадцатилетний Фетисов уже был чемпионом СССР, уже дебютировал в сборной, и в его игре не было ни суетливости, ни желания доказать. Он просто играл — и этого хватало.

Первую шайбу Фима забросил на третьей минуте. Не броском — перехватом. Фетисов пошёл в обводку на чужой синей, чуть замешкался, и Фима вынырнул из-за его плеча так неожиданно, что перспективные защитник ЦСКА только проводил его взглядом. Шайба вошла в дальний угол — точно, без замаха.

Кузькин у борта скрестил руки. Не похвалил, просто смотрел.

Вторую Фима забил через две минуты — с паса. Фетисов и на этот раз был рядом, но помешать не успел: Фима принял шайбу на неудобной, сместился в центр и бросил низом. Вратарь «даже не дёрнулся.

Третья получилась некрасивой. Фетисов выкатился на Фиму у борта, прижал к стеклу — честно, по-мужски, — и мальчик оказался на льду. Но шайба осталась у него. Фима поднялся, обошёл Фетисова по дуге и с неудобной руки протолкнул её в сетку. Фетисов смотрел на него долго, но без злобы, а с интересом.

К перерыву было 4:1. Все четыре — Фимины. В раздевалку кто-то хлопнул его по спине, кто-то молча кивнул. Кузькин вошёл последним, сел на скамейку и сказал только:

— Продолжай, но не увлекайся.

Сначала играли 5 на 5, плюс вратари, но в какой-то момент тренер задал сначала формат 4 на 4, а потом и вовсе 3 на 3 для отработки игры в равных составах на больших свободных пространствах. Игроки сменялись по свистку тренера каждую минуту или в динамике, как в настоящей игре. В конце «двусторонку» проводили в усеченном режиме, в одной зоне отрабатывая плотную игру у ворот.

Фетисов играл против Фимы персонально. Не грубо, а умно, не отходя ни на шаг, перекрывал борт, не давал принять шайбу в движении. Дважды Фима терял её, и дважды противник убегал в контратаку, правда, безрезультатно. Фетисов играл так, как играл всегда: строго, надёжно, своевременно подключаясь к атакам, но не забывая об обороне.

Пятую шайбу Фима забил именно из-под него. Получив пас в средней зоне, он рванул по правому краю, Слава пошёл наперерез — и тогда Фима сделал то, чего от него никто не ждал: остановился. Резко, на полусогнутых, погасив скорость. Фетисов проскочил мимо — на мгновение, но этого хватило. Фима сместился в центр и бросил в дальний. Штанга, сетка, свисток.

Фетисов выпрямился. Он не злился, смотрел на Фиму так, как смотрит человек, который только что получил урок от того, от кого не ожидал.

Шестая шайба была командной. Фима отдал на центрового, тот вернул ему в касание — и Фима с ходу пробил вратаря в ближний угол. Кузькин у борта кивнул – лишь один раз.

Седьмая случилось на последней минуте. Фетисов уже не пытался его догнать. Он просто стоял на синей и смотрел, как Фима выкатывается один на один, делает ложный замах, убирает шайбу под неудобную и забивает — спокойно, будто на тренировке.

Свисток. Двусторонка закончилась.

Фима съехал к борту, тяжело дыша. Фетисов подъехал следом. Он снял шлем волосы прилипли ко лбу — и сказал негромко, без улыбки, но и без обиды:

— Ну ты даешь, Гоф. Играешь, как будто знаешь, видишь всё наперёд.

Фима посмотрел на него. Он много раз видел Фетисова по телевизору — хоккейную легенду, потом министра, человека с именем, а также, как многие бывшие спортсмены, пьяницу. Но это всё в будущем. А сейчас перед ним стоял неплохой в общем-то парень, который только что проиграл ему семь шайб и не нашёл для этого ни одного оправдания:

— Просто катаюсь, — ответил ему Фима. — Иногда попадаю.

Он не стал о том, что на сегодняшней тренировке выкладывался всерьёз. Ему нужно было доказать, что вчерашняя игра не была случайной.

Глава 21

После двусторонки все потянулись в раздевалку. Тренер Кузькин объявил:

— Не расходимся. Когда приведёте себя в порядок, Владислав Александрович проведёт политинформацию.

Молодёжка ЦСКА переглянулась. Кто-то тихо простонал, кто-то закатил глаза. Фетисов лишь спокойно снял шлем и сел на скамейку переодеваться. Фима устроился в дальнем углу, с Симкой у его ног…

В ленинскую комнату Третьяк вошёл без лишней торжественности. В спортивном костюме он не выглядел как агитатор, а просто как старший товарищ, которому предстояло сказать нужные слова. Прислонившись к краю стола, он обвёл всех взглядом:

— Ну что, ребята, октябрь на дворе. Близится шестидесятая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Через три недели вся страна будет отмечать. А мы с вами — часть этой страны. И часть её защиты, кстати.

Он помолчал, давая словам осесть:

— Сейчас коротко по международному положению, чтобы вы не только шайбу видели, но и понимали, в каком мире живёте, - он говорил ровно, без пафоса, почти по-деловому, как объяснял бы позицию вратаря перед выходом один на один. — Империалисты по-прежнему не дремлют. В США новая администрация, президент Джеймс Картер. Много говорят о правах человека. Красиво звучит, только при этом они сами вовсю продолжают вооружаться, поддерживают режимы, которые нам совсем не друзья, и пытаются давить на нас по всяким вопросам. Разрядка международной напряженности нужна, но мир держится на силе - на нашей силе.

Кто-то из защитников кивнул. Фетисов сидел неподвижно, слушая внимательно:

— В Африке как обычно горячо, - продолжил Третьяк. - На юге Чёрного континента продолжается борьба. Мы поддерживаем народы, которые хотят сами решать свою судьбу, а Запад привык там хозяйничать. Разница, между ними и нами принципиальная… На Ближнем Востоке тоже неспокойно, Израиль, Египет, новые переговоры… Всё это требует от нас трезвости и единства.

Третьяк прошёлся перед передними рядами:

— Китай особый разговор. После смерти Мао там идут свои процессы. Но общая граница у нас длинная. Мы обязаны быть готовы. Не к войне — нужно, чтобы нас уважали. А уважают только сильных.

Он сделал паузу и посмотрел прямо на молодёжь:

— А теперь главное. Как я уже говорил, через несколько недель — юбилей Октября. Шестьдесят лет. Для кого-то это просто дата в календаре. Для нас — напоминание о том, что в 1917-м люди вышли и сказали: хватит. А потом построили то, чего до них не было. Мы с вами живём в результате этого решения: хоккей, Дворец спорта, форма с надписью «ЦСКА», возможность тренироваться и играть — всё это не с неба упало. Это результат той самой революции и всего, что за ней последовало.

В раздевалке стало совсем тихо. Даже Симка перестал шуршать лапой:

— Вы лицо страны. Вас будут спрашивать. Не отмахивайтесь. Говорите честно: мы защищаем то, что построено. На льду — тоже. Когда вы выходите против «Крыльев», «Динамо» или кого угодно, например зарубежных игроков, вы представляете не только себя. Вы представляете армейский клуб и, в каком-то смысле, страну. Это не громкие слова, это реальность.

Третьяк ещё больше выпрямился:

— И последнее. Я это всё не для галочки говорю. Если кто-то считает, что хоккеисту достаточно уметь водить шайбу, он ошибается. Голова должна работать везде: на льду, в раздевалке и когда читаешь газету. Вопросы есть?

Повисла тишина. Потом Фетисов на правах капитана тихо сказал:

— Владислав Александрович, а если спросят почему у нас очереди, а на Западе витрины ломятся?

Третьяк не улыбнулся, но и не нахмурился:

— Скажем правду: мы помогли союзникам во Второй мировой, когда было надо. Восстановление страны далось не легко. А очереди… Очереди — это наша внутренняя работа. Её надо делать лучше. Не ныть, а работать. Ты же на льду не жалуешься, что соперник сильнее. Ты ищешь, как его обыграть. Вот и здесь так же.

— Можно, Владислав Александрович? — негромко вызвался Фима из дальнего угла. Симка поднял голову и зашуршал хвостом.

Третьяк улыбнулся, кивнул:

— Давай, Фима. Только коротко.

Тот поднялся. Худой, кудрявый, в потёртой куртке, он и сейчас выглядел на фоне остальных даже младше своих пятнадцати, но, когда начинал говорить, все было наоборот:

— Причины отставания нашей страны в восстановлении промышленности после Великой Отечественной войны вязаны прежде всего с колоссальными разрушениями и людскими потерями, - сказал он ясно и чётко. - Было уничтожено более тридцати тысяч промышленных предприятий, разорено сельское хозяйство, погибли миллионы людей, значительная часть квалифицированных рабочих и инженеров полегла или была искалечена. В отличие от Западной Европы, где жертв и разрушений было в сотни, тысячи раз меньше. И Европа восстанавливалась при поддержке плана Маршалла и американских кредитов. СССР не получал внешней помощи, а наоборот, был вынужден направлять ресурсы на восстановление союзных стран.

Все буквально рты пораскрывали, слушая всё это. А Фима шпарил как по писанному:

— Внешнее давление закрепляли отставание в гражданских отраслях. Было принято решение о концентрации сил на тяжёлой промышленности и военной промышленности, тогда как лёгкая и товары народного потребления финансировались по остаточному принципу. Гонка вооружений, технологическая блокада со стороны Запада и необходимость содержать огромную армию не позволяли и не позволяют выделить достаточно средств на модернизацию гражданского сектора. В результате СССР достиг довоенного уровня по валовым показателям, но в технологиях, качестве и разнообразии товаров отстаёт от развитых капиталистических стран.

Вы правы: очереди — это наша внутренняя работа. Только это ещё и подсчёт. Если выпускать миллион гвоздей, когда людям нужны молоко, ботинки и лекарства, очередь не исчезнет, сколько ни призывай. Надо планировать от нужд конкретного человека, использовать электронные вычислительные машины, автоматизированные системы управления, хозрасчёт, чтобы завод отвечал за конечный товар, а не за красивый отчёт. Это не против плана, это и есть план, который работает.

Он чуть помедлил:

— И про Китай. После Мао наши дальневосточные соседи вполне вероятно могут пойти в сторону развития свободного рынка, но власть компартия Китая не отдаст и правильно сделает. Если мы будем только говорить, что у них ревизионизм, а сами не научимся считать и внедрять новое, они рано или поздно обгонят нас по заполняемости прилавков.

Запад тоже нельзя недооценивать. У них кризисы, безработица, долги, но они вылезают, опережают нас через микроэлектронику, связь, вычислительную технику. Нам это нужно не меньше, чем ракеты. Иначе к концу века будем сильны в обороне и слабы… в магазине.

Фетисов медленно взглянул на Третьяка, Кузькина, слушавших Фиму с интересом. Кто-то из молодёжки перестал улыбаться:

— И последнее, — тихо добавил Фима. — Сила силой, но надо понимать какая война наша, а какая чужая. Иначе она может стать гибельной трясиной. Помогать — да, нужно. Но заменять чужую армию своей — мне кажется не стоит.

В ленинской комнате стало так тихо, что слышно было, как Симка шумно вздохнул у ног хозяина. Третьяк посмотрел на Фиму долго, без улыбки. Потом сказал:

— Не все знают, что наш товарищ кроме занятия спортом ещё отличился в экономической науке, и ему даже дали в ЦК ВЛКСМ специальное поручение… Фима, задержись. Остальные — на выход.

Тренер Виктор Кузькин встал:

— Всё. Завтра в девять на лёд. Так что готовьтесь.

За этим раздался лёгкий гул голосов. Кто-то начал пересказывать услышанное, кто-то уже шутил. Фетисов подошёл к Фиме:

— Ну что, Гоф, задвинул про международное положение?

У Фимы в голове крутились расклады — то, что будут через десять-двенадцать лет. Но сейчас, в этой раздевалке, в октябре 1977-го, его слова восприняли не все:

— Мир сложный, — ответил он. - А хоккейная площадка простая, меленькая, квадратная, а шайба круглая.

Фетисов хмыкнул. Симка поднял голову, посмотрел на хозяина.

— Про историю ты хорошо сказал. Но зря про какую-то войну начал, - попенял Третьяк, когда все вышли и они остались втроем: Владислав, Фима и Симка. – И про Китай тоже не стоило.

— Слава, - ответил Фима. – Любая страна если хочет, чтобы её армия оставалась боеспособной, должна её тренировать и поддерживать, в том числе не только учениями и манёврами, но участием в локальных конфликтах.

— Это ты про Вьетнам что ли? – уточнил Владислав.

— География не важна, - ответил Фима. – Главное принцип. Хоть Вьетнам, хоть другое место. Вот, к примеру, Афганистан, в котором в своё время потратили много сил британцы. Если мы туда вдруг влезем, да ещё используя неопытных солдат срочников, то это будет большой ошибкой.

— Да ладно, не фантазируй! – махнул рукой Третьяк. – Никто не собирается вводить туда войска.

Фима-то знал, что через два года так и будет и ему хотелось там, где можно, заранее вбросить идею о том, что это опасно и не очень перспективно.

— Я тебе другое хотел сказать, тут тебя Элеонора Беляева из «Музыкального киоска» искала, - сообщил старший товарищ. – Звонила тебе домой, там не отвечают, как-то узнала, что тут. Вот оставила свой телефон, рабочий и домашний.

Он протянул Фиме четвертинку бумажного листа с цифрами, то взглянул и кивнул, не став брать:

— Не будешь перезванивать? – удивился Владислав.

— Перезвоню, - ответил Фима, - а номера я запомню. Есть двушка?

…Вскоре Фима стоял в телефонной будке и набирал на круглом диске номер:

— Фимочка, — раздался в трубке голос, в котором слышалась привычная телевизионная бархатность и что-то ещё, более домашнее, — ты свободен после обеда? Есть люди, которым я хочу тебя представить.

Фима стоял и смотрел, как Симка на дворе осторожно обнюхивает лужу, будто проверяя, не изменилась ли химия воды.

— Вам я всегда рад, - ответил Фима. – Как и вашим друзьям. Но что за друзья?

— Ой, Фима, - отозвалась Элеонора. – Да кто только не хочет с тобой познакомится после тех телевизионных эфиров. – В этот раз моя добрая подруга Раиса. Мы с ней уже лет десять как знакомы. Она сейчас в Ставрополье живет, но приехал на пару дней в Москву по делам. Человек она интересный. Не шумный, очень спокойный, в отличие от её мужа.

Фима молчал секунду дольше, чем требовала вежливость. Имя и место жительства ещё ничего не значило для большинства, но для него оно уже несло отзвук будущих десятилетий:

— Хорошо, — сказал он. — Могу к вам подъехать.

— Давай через полчасика ко мне на телестудию. Сможешь?

Он повесил трубку и долго смотрел вдаль сквозь треснутое стекло. Симка ткнулся носом в колено, требуя объяснений. Фима, склонившись, почесал его за ухом.

— Похоже, нас снова зовут в историю, — сказал он тихо. — Только на этот раз история ещё не знает, что она история.

…Телецентр на улице Королёва был Фиме хорошо знаком, он тут был пару раз, когда участвовал в передачах «Музыкальный киоск» и «Очевидное невероятное».

Элеонора Беляева после того, как он позвонил снизу вышла к нему в светлом пальто, с той самой мягкой улыбкой, которую знала вся страна, но сейчас, без камеры, в ней было что-то домашнее.

— Фимочка, здравствуй. Не замёрз?

Она села к нему в машину и протянула записку, на которой было разборчивым крупным почерком прописано как проехать, заговорила быстро, будто боялась, что он передумает:

— Раиса — женщина удивительная. Умница, философ. Муж её сейчас в Москве по делам приехал, он в Ставрополе работает. Она после твоих выступлений сама попросила. Говорит: «Элечка, привези этого мальчика».

Фима кивнул. Имя обычное, но в сочетании с местом возникала логическая цепочка: Горбачёвы, Ставрополь, будущее. Но он не подал вида. Правда в голове пронеслось: а не закинуть ли этого Горбачева за миллион лет до нашей эры к мамонтам с мастодонтами? Есть ведь где-то посреди древней реки и реки вре6мени остров, где в дерево был им воткнут топор. Он уже направил туда одного уголовника, может первому и единственному президенту СССР там самое место?

За окном тянулся октябрь — мокрый, серый, с редкими пятнами золота. Чем дальше от Москвы, тем чаще мелькали сосны, высокие заборы, аккуратные шлагбаумы. Наконец машина свернула на узкую асфальтовую дорогу, уходящую в лес. Впереди показался пансионат: не кричащий, не помпезный, но сразу видно — из тех, где отдыхают не по путёвке из профкома. Белые корпуса, стеклянные галереи, клумбы, ещё не убранные, и тишина такая, что слышно, как падают иголки.

На КПП государственных дач «Барвиха» Элеонора показала паспорт. Охранник в штатском мельком глянул на Фиму за рулём «Жигулей, но ничего не сказал.

В нужном им доме их тоже встретила явно местная сотрудница, женщина лет пятидесяти, плотная, с прямой спиной и спокойным выражением лица. Тёмно-синий жакет и юбка сидели на ней как военная форма, белая блузка застёгнута на все пуговицы. Волосы тёмные, с проседью, уложены в аккуратный пучок на затылке.

Она стояла в дверях, не кланяясь и не заискивая, просто открыла дверь ровно настолько, чтобы пропустить. Элеонору она узнала сразу и кивнула ей без лишней любезности. На Фиму взглянула коротко, но цепко: отметила и кудри, и тренировочную куртку. Пёсику Симке улыбнулась одними губами — сдержанно, чуть устало и сказала негромко, с той домашней властностью, какая бывает у старших медсестёр:

— Проходите. Вас ждут.

В холле пахло воском. В креслах, стоящих на ковре у окна, сидели две женщины. Одна в сером костюме, с книгой в руках, поднялась навстречу. Другая, молодая, в джинсах и свитере, осталась сидеть, но смотрела с откровенным любопытством. Они были похожи, явно мать и дочь.

— Раиса Максимовна, — улыбнулась Элеонора. — А вот и мы с Фимой.

Хозяйка протянула руку:

— Здравствуйте, Ефим, наслышана о вас. И по телевизору видела, и от Элечки. А это моя дочь, Ирина.

Девушка лет двадцати кивнула с интересом:

— Привет. В жизни такой же как по телевизору.

Фима улыбнулся:

— Какой такой?

— Да… растрёпанный, — пояснила Ирина, улыбаясь, явно готовая прямо сейчас начать Фиму причёсывать.

— Математики вообще редко моются, — пошутил Фима. — Времени вечно нет. Но я как раз сегодня, буквально час назад принимал душ.

— Днём? – удивилась Ирина.

— Пойдёмте пить чай, - предложила её мать. – Там всё и расскажешь.

Они расположились в маленькой гостиной. На столе были сушки, варенье из крыжовника. Раиса Максимовна расспрашивала осторожно, но настойчиво: про школу, в которую Фима уже не ходил, про математику. Вскоре выяснилось, что он занимается помимо этого ещё хоккеем и баскетболом на хорошем уровне. Фима отвечал коротко, но вовсе не сухо, а стараясь дать возможность наговориться самим женщинам. Ирина смотрела на него с неослабевающим интересом.

Он же больше слушал, не спешил всё вываливать, задавал короткие вопросы, улыбался, кивал. Раиса Максимовна заметила это, отставила чашку и сказала с мягкой усмешкой:

— Фима, вы так внимательно слушаете, что мне даже неловко. Как будто вы не гость.

Тот ничуть не смутился:

— Мне интересно, что люди думают.

Он до 2017-го года много чего читал и смотрел про чету Горбачёвых, пережил перестройку, знал как страна рухнула не от внешнего удара, а от внутренней слабости. Помнил даты, цифры, ошибки. Но здесь, в октябре 1977-го, он был практически всё ещё никем - мальчиком с кудрявой головой и собакой.

Поэтому он выбрал удобство – казаться тем, кого приятно показать людям. Не пророком, а вундеркиндом. Не обличителем, а помощником. Он не спорил с идеологией, а говорил на её языке. Не ругал план — предлагал, как его улучшить. Не пугал будущим — подсказывал настоящее. Это была удобная дорога к тем, кто будет принимать решения.

— Вы знаете, — сказала Раиса Максимовна, — вы сказали: планировать надо от человека. Это ведь очень непростая мысль, если её довести до конца.

— Она не столько опасная, как вы, наверное, подразумеваете, — ответил Фима. — Просто честная. План без человека — это бумага. А человек без плана — это очередь.

Ирина смотрела на него уже без насмешки. Раиса Максимовна — с тем особым вниманием, какое бывает у людей, привыкших оценивать не слова, а того, кто их говорит.

— А вы не боитесь, что вас не поймут? — спросила она.

— Боюсь конечно, — сказал Фима. — Поэтому говорю только то, что можно сравнительно проверить. И говорю только тем и там, где меня могут, способны понять.

Он не добавил: «И только то, что вы захотите услышать» — это было его правилом. Он мог попробовать кардинальнее изменить будущее с помощью этой женщины, которая через десять лет войдёт в Кремль. Он ведь знал, что Горбачёв туда придёт. Знал, что всё кончится плохо. И он мог быть рядом — настолько близко, насколько позволит его роль. Роль мальчика-гения, который… ни на что не претендует.

Дверь в коридоре открылась. Раздались шаги — быстрые, уверенные. В гостиную вошёл мужчина в тёмном костюме, с усталым, но живым лицом. Лет под пятьдесят, южный говор, быстрый взгляд, большое родимое пятно на облысевшей голове.

— Извините, задержался, — сказал он с порога. — Раиса, здравствуй. Элечка, добрый вечер. А это кто у нас?

Он подошёл, к поднявшемуся гостю, пожал Фиме руку крепко, по-мужски:

— Горбачёв Михаил Сергеевич.

— Гофман Ефим. Можно просто Фима.

— А, вот оно что. Мне тут про вас уже все уши прожужжали. И в Ставрополе, представьте, тоже. У нас там один товарищ из крайкома говорит: «Есть мнение, что». А я думаю: откуда такое мнение? Оказалось — из телевизора. От мальчика какого-то.

Он сел напротив, налил себе чаю, добавил молока, глотнул, посмотрел на Фиму внимательно:

— Ну что, экономист. Рассказывайте, как нам жить?

Фима не стал спешить, голове у него проносились цифры, даты, чёрные провалы будущего. Он знал, что этот человек, желая все улучшить многое испортит. Но знал, что нельзя сказать всё сразу. Но можно попробовать положить зерно.

— Михаил Сергеевич, — сказал он тихо. — Вы в Ставрополе все правильно делаете. Ипатовский метод — это ведь не просто уборка. Это когда отвечают за конечный результат, а не только за процент. Работник — заинтересован. И считайте всё не на глазок, а по-настоящему. Если план врёт, то и работа спорится.

Горбачёв развёл руками, посмотрел на жену:

— Не успели убрать урожай по-новому, а уже каждый мальчишка в Москве об этом знает.

— Ну не «каждый» - уточнила она.

— Если цифры врут, никто не будет работать, — сказал Фима. — Все будут делать вид. А страна стоять в очереди.

— Людям нужно говорить правду, - кивнула Раиса Максимовна.

— Нужно, — поддержал её Фима. — Но не сразу всю. Иначе люди пойдут не за правдой, а за тем, кто даст им хлеба и зрелищ. Надо обновляться, но не надо в процессе этого обновления потерять самих себя. Дом можно отремонтировать, а можно случайно развалить и не понятно, где жить.

Горбачёв долго молчал. В комнате стало тихо. Даже чай в чашках перестал парить. Раиса Максимовна смотрела на мужа. Ирина — на Фиму. Горбачёв встал, прошёлся по комнате, остановился у окна.

— Знаете, что, Фима? — сказал он наконец. — Приезжайте в Ставрополь. Посмотрите, как у нас убирают хлеб. Не по бумагам, а в поле. Может, вы что-то увидите. И скажете.

— Спасибо, с большим удовольствием, - ответил Фима. - Но заранее предположу, что рекордная скорость жатвы — это хорошо, однако я бы не советовал этот опыт внедрять повсеместно. Даже я, горожанин понимаю, что у спешки может быть обратная сторона. Вот, например, в сырую погоду техника может быстрее изнашиваться и потери зерна могут оказаться слишком большие.

Говоря это осторожно и деликатно, он внимательно посматривал на Горбачёва и заметил на его лице промелькнувшего тень недовольства. Поэтому тут же добавил:

— Не будучи специалистом в этом вопросе, могу лишь предупредить вас о возможной товарищеской критике настоящих профессионалов. И недоброжелателей.

Глава 22

— Большое спасибо, — поблагодарил Фима первого секретаря ставропольского крайкома КПСС Михаила Горбачева за приглашение приехать в Ставрополь. Раиса Максимовна улыбнулась и мягко попеняла мужу:

— Михаил, ты не смущай мальчика.

— Не мальчика приглашаю, — энергично возразил партийный функционер, — а экономиста. Да, пока ещё юного, но уже экономиста.

Фима благодарно улыбнулся и кивнул:

— Я пытаюсь ввести в практику коэффициенты, которые обычно не учитывают. Без них никакая оптимизация не работает.

Горбачёв чуть приподнял бровь:

— Жёстко сказано, - он глянул на своих женщин, на гостью, с улыбкой показал на Фиму пальцем.

—Системы, которые считают человека только ресурсом, не эффективны, — ответил тот спокойно. — Не потому, что учёные плохи, а потому что реальность подчас сложнее простых формул.

Элеонора молчала, лишь иногда поглядывая на него с лёгким удивлением. Она знала Фиму как способного, хотя и странного, слишком развитого мальчика, но сейчас он говорил совсем о другом и иначе.

Ирина сидела наискосок от гостя и не могла перестать буквально таращиться на него, поедать глазами. В их ставропольском мединституте учили как бы «разбирать человека на составные части»: кости, мышцы, связки, пульс, зрачок. Но здесь такого рода разбор не работал. Всё, что она знала не объясняло, почему от одного поворота головы этого кудрявого паренька у неё теплеет на сердце. Даже не от самих этих кудрей, а от общего впечатления, от того, что и как он говорил.

Но и кудрявые пряди живописно падали на красивый пропорциональный лоб, он их небрежно поправлял рукой с длинными пальцами с коротко стриженными ногтями.

Он перевёл на неё внимательный взгляд, и девушка не успела отвернуться, не отвела глаз, не смогла. Фима не улыбнулся, просто посмотрел — спокойно, внимательно, будто читал строчку в её недописанном конспекте и вернулся к разговору с её отцом.

А она осталась сидеть с этим взглядом внутри, как с «энергетической занозой», которую не хочется вынимать.

Раиса Максимовна налила ему ещё чаю — и её рука на секунду задержалась над столом дольше, чем требовалось, так что чай перелился. Элеонора это заметила, а Раиса тоже заметила, что заметили, но обе опытные женщины, разумеется, промолчали.

Когда женщина в тёмно-синем жакете, та, что открывала дверь, принесла ещё сушек, высыпала в вазу, то взглянула на мальчика — коротко, цепко и вышла. Но в дверях обернулась, посмотрев на него опять – уже чуточку иначе.

Элеонора Беляева сидела в кресле, положив руки на колени, и смотрела на своего протеже так, как смотрят на чужого ребёнка, который вдруг оказался роднее родного. Она знала его по студии — эрудированный мальчик, удачный кадр, тёплый, располагающий голос. Но здесь, в тихой гостиной, за крыжовенным вареньем, он вдруг перестал быть кадром. Стал человеком. Красивым - Элеонора поймала себя на этом слове и тихо вздохнула.

Ирина встала. Не потому, что надо было, просто хотелось подвигаться, преодолевая какое-то магнетическое оцепенение.

Прошла мимо него — ближе, чем требовала комната. Остановилась у окна. За стеклом — тёмные подмосковные сосны и мокрая дорожка. Она смотрела в стекло и видела в нём отражение: он сидел, наклонив голову к своей собаке, и чесал её за ухом.

Симка поднял голову и посмотрел прямо на неё — в отражении. Пёс будто всё понял. Ирина невольно отвернулась.

Когда она снова присела — разместилась ближе к Фиме. Никто не сказал ни слова но Раиса Максимовна отставила чашку, посмотрела на дочь, потом на гостя, снова на дочь, чуть приподняла брови.

Горбачёв в это время говорил про Ставрополь, про хлеб, про метод. Фима отвечал — ровно, тихо, коротко, по делу. Ирина не понимала слов, слышала только голос. Низкий, спокойный.

Она смотрела на его длинную шею с выступающим кадыком, и думала, что у человека с такой головой на такой шее не может быть глупых мыслей.

Он в очередной раз повернулся к ней — кажется, случайно. Их взгляды сошлись и разошлись. Ирина опустила ресницы, почувствовав, как горят щёки. Подумала: заметили все, даже этот коротколапый пёсик.

А за окном шуршал падающими листьями октябрь. В комнате пахло воском от паркета, чаем и сушками.

Разговор затянулся почти на два часа. Говорили о ставропольских засухах, о том, как трудно бывает убедить людей, что перемены возможны, если они сами в них не верят. Горбачёв вдруг спросил:

— А этот твой хоккей? Ты всерьёз собираешься играть дальше?

— Пока да, - ответил Фима. – Ледовая площадка единственное место, где я могу не думать - головой. Вообще думать всё равно приходится, но как бы не совсем головой, а телом что ли.

— Да ты прямо гармоничный человек будущего получаешься, — сказал Горбачёв.

— Гармонист из будущего, - улыбнулся Фима, глянув на Ирину, та с готовностью рассмеялась.

Когда они уже вставали, Раиса Максимовна протянула ему красивую маленькую записную книжку в тёмной обложке.

— Если будет что-то интересное по твоим экономическим моделям — запиши. И напиши. Неофициально. Просто… чтобы нам знать.

Фима взял книжку. На первой странице был аккуратно выписан адрес в Ставрополе и телефон.

— Спасибо, — сказал он. — Обязательно напишу и позвоню…

Обратно они ехали в темноте. Элеонора долго молчала, потом сказала:

— Ты превзошёл мои ожидания, — сказала Элеонора, глядя на него. Дворники смахивали редкий снег, и фары выхватывали из темноты только бесконечную ленту дороги. – А у тебя права то вообще есть?

Фима молчал. Он знал много и слишком мало одновременно. Знал итог, но не знал, где именно та развилка, после которой начнутся хаос и разрушение.

— Как у каждого советского человека у меня есть права и обязанности, — отшутился Фима он наконец.

— Невозможный мальчишка, - сказала Элеонора и положила ладонь на его руку на рычаге переключения передач. Фима посмотрел на неё, в осеннем сумраке её лицо было смутно различимо, но он чувствовал взгляд. — Ты боялся не того, что он не поймёт, а что поймёт слишком хорошо.

— Может быть, — сказал Фима. — А может, я боюсь, что он поймёт и не сделает. Знаешь, что страшнее? Не злодей в руководящем кресле, а человек, который сидит и слушает, как его собственная система говорит ему «нет». И соглашается.

— Тогда зачем ты вообще начал этот разговор? - спросила она. - Про коэффициенты, про энтузиазм?

— Потому что кто-то должен, - пожал он плечами. – Во-первых нАчать, во-вторых, правильно продолжить.

Фима смотрел на дорогу и думал о том, что о том, что до 1985 года — восемь лет. Восемь лет, чтобы подготовить почву. Не для себя — для системы. Потому что он-то знал: если ничего не менять, если не встроить в экономику эти самые «коэффициенты человечности», то страна сначала надорвётся в гонке, потом забуксует в Афгане, потом… потом будет 1991-й. И толпа на площади, и пустые полки, и старухи, продающие ордена за хлеб. Он это видел — не в кино, а в документалках, в интервью, в рассказах родителей, которые в девяностые считали копейки и выживали как могли.

Он знал итог. Но не знал точку развилки. Где именно тот поворот, после которого — уже не свернуть? Может, здесь. Может, сейчас. Может, этот вечер — и есть та самая развилка, которую он искал.

— Хочешь знать, чего я боюсь на самом деле? — спросил он. — Что через десять лет я буду сидеть и смотреть, как он пытается что-то сделать. И я скажу: «Михаил Сергеевич, не надо, это не сработает». А потом всё равно…

Он хотел было сказать: «Всё рухнет», но вовремя остановился.

— И я буду думать: «Может, если бы я тогда не был таким осторожным…

— Не будь ребёнком, — перебила Элеонора.

— Как мне им не быть. Я он и есть, и остаюсь пока не вырасту, — сказал Фима.

Она долго молчала, потом сказала уже мягче:

— Ладно. Они поймут. Она поймёт.

Фима слабо улыбнулся:

— Ты думаешь, она его направляет и поддерживает?

— Я думаю, она — единственная, кто скажет ему правду.

Он кивнул. Записная книжка лежала во внутреннем кармане, и он вдруг почувствовал её тяжесть — не физическую, а ту, которую даёт чужая надежда.

— Не пожалел, что приехал?

— Нет… - ответил Фима подумав. - Пока.

— Пока? — она подняла бровь.

— Всё меняется, Эля.

Она долго смотрела на него, потом тихо сказала:

— Ты иногда пугаешь, Фимочка. Как будто знаешь конец?

Фима посмотрел на неё долгим взглядом:

— Я не знаю конца. Просто иногда просчитываю, куда может завести дорога, если свернуть не вовремя.

Он помолчал, выбирая слова.

— Мне приходится иметь дело с институтом, спортивными организациями, молодёжными структурами. Везде есть люди, которые знают своё дело. Есть умные руководители, хорошие специалисты, талантливые учёные. Но часто они действуют каждый сам по себе. Мне кажется, можно сделать больше, если найти людей, способных обсуждать проблемы без обязательного выяснения, кто из присутствующих старше по должности.

Элеонора посмотрела на него внимательнее.

— И ты решил собрать клуб независимых мыслителей?

— Не совсем. Не ещё одну организацию с печатью, уставом и президиумом.

— Слава богу.

— Разве тебе не интересно узнать, почему что-то невозможно, и есть ли способ сделать это возможным?

Она некоторое время молчала.

— Знаешь, Фимочка, ты сейчас описал людей, с которыми я знакома. И вероятно, они бы тебе подошли. Ты всегда разговариваешь так, будто у тебя за спиной уже состоялось несколько важных совещаний?

Фима улыбнулся:

— Я просто много читаю. И мало сплю. А было время не спал вообще…

— Это заметно, — Элеонора вздохнула. — Ирина на тебя смотрела. Ты заметил?

Фима помолчал. Заметил ли он? Ещё бы. Как она стояла у окна, как села ближе, как вспыхнули щёки.

— Заметил, — сказал он честно. — Она хорошая девочка и всё у неё будет в порядке, в отличие от миллионов других.

— Начинаю подозревать, что ты скоро начнёшь какую-то… самостоятельную политическую деятельность, - предположила Элеонора. Фима взглянул на неё.

Эта сорокалетняя, красивая женщина, целеустремлённа и преданная своему делу, сама была очень неплохим руководителем. Но руководила она мягко, не злоупотребляя властью, предпочитая быть примером. Она могла бы быть, а может и была в СССР своего рода наставницей, педагогом, в смысле популяризатором музыкального искусства. А как сегодня оказалось, она была из тех, кто даёт советы и покровительствует, а ещё не теряет достоинства в общении с вышестоящими.

— Общественную деятельность, - поправил Фима. - И вовсе не самостоятельную. Выполняю поручение ЦК ВЛКСМ.

Симка, как обычно, устроился на заднем сиденье, успевая внимательно все слушать, смотреть по сторонам и иногда подремать.

Фима отвез Элеонору домой, они тепло распрощались у подъезда. Она протянула ему руку в перчатке, он взял, склонился, поцеловал, но не стал отпускать узкую, но сильную ладонь, а притянув к себе и сделав шаг навстречу, коснулся её губ своими.

Женщина не стала отстранятся, хотя и не ответила на поцелуй, лишь протянув руку, а в перчатке, ловко стерла с его губ помаду.

Добравшись домой и ещё не успев снять куртку, что воздух в квартире словно бы какой-то не такой. Симка натянул поводок и тоже принюхался. Мама вышла в коридор, вытирая руки о полотенце, и посмотрела на сына не очень довольно. За её спиной, в глубине квартиры, горел свет в его комнате.

— У тебя Юля, — сказала мама шёпотом. — Сидит в твоей комнате. Принесла тетрадь. Но я думаю, что дело не в уроках.

Фима знал этот мамин тон: в нём смешивались тревога и то самое чувство приличия, которое в их доме всегда важнее много чего ещё.

— Фима, — сказала она ещё тише, — к тебе уже приходила Оля. Взрослая девушка. Сколько ей, двадцать лет? И она у тебя ночевала. Что о нас люди подумают? Что я за мать? Что ты за мальчик?

Он знал, что объяснения вряд ли помогут: соседка, родня, школа — все они уже сидели в маминой голове и осуждающе смотрели. А если на заводе узнают!

— Мама, мы с Олей… ничего плохого не делали, — сказал он ровно.

Мама на это только сделала круглые глаза и всплеснула руками.

— «С этого дня сын сам отвечает за свои поступки перед Небом», - пояснил Фима с самым серьезным видом.

— Перед каким ещё небом!? — тихо возмутилась мама, и в её глазах мелькнуло недоумение. — Фима, что ты имеешь? «Барух ата Адонай Элохейну Мелех ха-Олам, ше-птарани ме-оншо шель зе»? Я вообще-то не перед небом а перед парткомом ответственность несу. Кто тебя этому научил?

— Ну не папа же, - убедительно произнёс Фима. – Он у нас больше про Военно-морской флот. А «Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной, который освободил меня от наказания за этого сына» — это мудрость веков. А по мудростям… у нас ты, мудрая и красивая женщина.

Мама только удивлённо захлопала глазами. Симка уже проскользнул в комнату, и оттуда раздался тихий возглас Юли: «Ой, ты меня напугал!» Мама посмотрела на дверь, потом на сына, и в её взгляде было столько всего, что он не стал разбирать, просто пошёл в свою комнату.

Юля сидела на краю его кровати, поджав ноги. На коленях — тетрадь по геометрии, но не раскрытая. Она улыбнулась — слишком быстро, слишком широко:

— Привет, — сказала девочка. — Я принесла домашку. Ну, и вообще.

«И вообще» повисло в воздухе.

— Ты молодец, — сказал он, а что еще скажешь. Фима присел рядом, чувствуя, как в комнате становится тесно от невысказанного. Юля ждала. Одноклассница, которая ещё не так давно казалась ему частью школьного коридора — простой, понятной, как и все прочие, сейчас она стала как уравнение с несколькими неизвестными. И одно из них — он сам.

Ему конечно было немного жаль Юлю. Посреди его глобальных проблем появилась ещё и эта меленькая, симпатичная проблемка.

За стеклом был тот же октябрь, только здесь он пах не воском и чаем, а мокрым асфальтом и девичьим любопытством, страхом опоздать, детской жадностью и что-то ещё, тонким, как первый снег, до которого было уже недалеко.

Мама появилась в дверях с чашкой чая.

— Ужинать будешь… будете? – позвала мама. Они как сомнамбулы поднялись и пошли на кухню. Мама посмотрела на Юлю, потом на сына, и Фима ощутил, как в ней борются какие-то противоположные идеи.

Ну ужин ему осталась сосиска с пюре и солёным огурцом. Юле выдали только стакан чая и бутерброд с сыром, её долю хозяйка не предусмотрела, впрочем, Юля, кажется, не была голодной, у неё ведь имелась и своя мама. А Светлана Наумовна что-то хотела спросить, но только вздохнула и вышла, оставив дверь в кухню открытой.

Юля взяла чашку, обхватила её ладонями, хотя чай был горячий. Ей, наверное, хотелось чем-то занять руки. Фима смотрел на неё, видел её всю и не мог понять, что с этим делать. Он знал, как говорить с Горбачёвым о системе. Знал, как спорить с Элеонорой, но здесь, в своей комнате, перед девочкой, которая принесла тетрадь и осталась ждать, он должен был быть просто мальчиком, что оказалось труднее всего.

Она подняла на него глаза, чуточку рассердилась на него, на себя, на этот вечер:

— Я просто пришла, — призналась она. —Думала, ты обрадуешься.

— Как можно тебе не обрадоваться, — сказал он, и это была правда. Странная, неудобная, но правда. — День выдался тяжёлый.

Симка поднял голову, посмотрел на Юлю, потом на Фиму, вздохнул и положил морду на лапы. В его собачьей душе, наверное, всё было проще. Иногда самое мудрое — это просто быть рядом и не мешать. Юля усмехнулась сквозь слёзы:

— Ты странный, Фима, — сказала она. — Все это говорят. Но они не знают, что ты ещё и… страшный.

— Ну вот ещё придумала, - возразил он, жуя сосиску и прекрасно зная о чём она.

— Потому что не понятно, кто ты, - прошептала она, оглядываясь на приоткрытую дверь. - То ли мальчик, то ли... То ли…

Юля не договорила.

— То ли ангел то ли демон, - Фима решил ей подсказать, доедая пюре. За стеклом темнело. В отражении он увидел себя, Юлю. Оли не было, но она всё ещё незримо присутствовала. Его комната стала перекрёстком судеб. Сюда приходят погреться, рискуя поджариться.

— Юля, — сказал он, собравшись. — Ты знаешь больше, чем другие и с тебя большая ответственность.

Она долго молчала. Потом положила урку на его.

— А если я тоже ничего не знаю? — призналась тихо. - Ничего не понимаю.

Фима посмотрел на её руку. Маленькая ладонь лежала поверх его руки — доверчиво, почти по-детски, но в этом жесте было больше мужества, чем во многих решениях, которые он принимал за последние месяцы.

— Главное ты поняла. А детали понимать не торопись, — сказал он, положив на её ладошку свою ладонь. — В жизни важное именно это.

— Что «это»? – растерянно переспросила Юля.

— То, что ты не понимаешь, но всё равно чувствуешь: пройти мимо - уже не получится.

Юля помолчала:

— А если потом окажется, что я всё придумала?

Фима хотел ответить привычно, точно, с той уверенностью, которая помогала ему разбираться в людях, системах и вероятностях. Но перед ним сидела девочка, которая не просила ни обещаний, ни объяснений. Ей нужно было только знать, что её не считают глупой за то, что она чувствует, и чтобы ей ответили на её чувство.

Он посмотрел её прямо в глаза:

— Юля. Ты на льду сколько часов в день?

Она моргнула, не ожидая такого вопроса:

— Часа три не меньше. Иногда четыре.

— И когда падаешь на тренировке — что делаешь?

— Встаю, — сказала она, и в голосе впервые за вечер появилась та самая собранность, которая была ей привычна.

— Вот и здесь так же, — сказал Фима. — Только лёд под тобой другой. Я не буду тебя гладить по голове и говорить, что ты придумала. Ты не придумала. Ты увидела что-то настоящее — и это хорошо. Но если ты хочешь быть рядом с этим большим и важным, то надо работать. Тренироваться. Добиваться результата.

Он чуть подался вперёд:

— Люди, которые умеют держать удар и не плачут, когда что-то идёт не совсем так как хотелось бы очень важны. У тебя с этим лучше, чем у многих, кого я знаю. Я предлагаю тебе быть в деле. Это сложно. И — если уж начистоту — это единственный способ многое узнать. Мы вместе многое сделаем.

Юля смотрела на него., не отводя взгляда:

— И что это будет? — спросила она.

— Пока не знаю, — он усмехнулся. — Ты же знаешь: сначала разминка, потом элементы, потом программа. Никто не выходит на лёд с четверным прыжком без подготовки.

Она помолчала. Потом убрала руку — но не как обиженная, а как человек, который принял решение и теперь думает.

— А если я не хочу быть «в деле»? — спросила она. — Если я хочу просто…

— Просто — это на самом деле сложно в мире взрослых, — сказал он с улыбкой, ведь в этом времени всё решалось не сразу, а постепенно. Впрочем, как и в любом другом, наверное. — Если ты хочешь быть среди них — присоединяйся. Если не хочешь, то всё равно приходи, когда вырастешь. И я вырасту. Давай посмотрим кто лучше справится с этой задачей.

— Ладно, я пойду, - сказала Юля с тяжёлым вздохом. - Мама ждёт.

Фима кивнул, собираясь её провожать ведь он, пытался переписать историю страны, встроив в неё человечность. Система меняется не указами, а словом, которое в начале. Самое трудное — не знать конец, а не сломаться, когда про него знаешь. Поможет знание, что любовь, доверие и работа — это не разные вещи, а одна и та же дорога, по которой идут те, кто хочет по-настоящему. Самое сложное — не только изменить систему, а не сломать человека, который тебе верит.

Целеустремлённа и предана делу, но нуждается в признании заслуг: незамеченные усилия для неё больнее, чем неудача. Руководит мягко, не злоупотребляя властью, любит быть примером. Общественный деятель, наставник, педагог по складу — из тех, кто даёт советы и покровительствует, не теряя достоинства в общении с вышестоящими.