Знак чертополоха

Пролог

г. Санкт-Петербург. Январь 1721 года.

Вечерело. Мороз густел, и снег все резче скрипел под конскими копытами. И хоть принарядилась новая российская столица недавно отстроенными домами, дворцами и широкими проспектами, а в боковых улицах по вечерам все же было мглисто.

У большого дома, который скорее можно было назвать замком, остановился всадник. Усталая рыжая лошадь, поводя боками, свесила голову. Всадник, не торопясь, спешился и накинул ременной повод на штырь невысокой ограды. После, утопая сапогами в снегу, направился к воротам и грянул кулаком в железо, так что оно задрожало и загудело. Немного погодя, грянул снова. От сторожки к воротам уже бежал мальчишка.

Всходя на высокое крыльцо, приезжий обернулся и бросил острый взгляд на звезды, обильно высыпавшие на небе. Две ярких, парой глядевших между домами, что высились напротив, горели чисто, не таились в пробегавших волокнах облаков. Поправив колпак из кудрявой овечьей шкуры, странный гость вошел в дом.

Войдя, поморщился: уж больно пестро и нарядно было – сияли начищенной бронзой подсвечники, зеркала, картины с крылатыми младенцами да обитая голубым атласом мебель несчетным числом. Охнула выскочившая было девка в сарафане да стремглав умчалась прочь, подвывая с перепугу. А навстречу уже спешил хозяин. Немолодой, но прямой станом, с ясным насмешливым взглядом серо-зеленых глаз, с орлиным носом и длинными волосами, он уверенной выправкой походил на военного. Но одет был в светский парчовый камзол, из рукавов которого белоснежным шелком сверкали волны манжет. Остановившись, он внимательно окинул взглядом гостя. Тот скинул с плеч на пол дорожный плащ из грубой черной шерсти, поверх шмякнул овчинные рукавицы и колпак и остался в длинной черной рубахе, перепоясанной кожаным со сталью кушаком.

Взгляды скрестились. Казалось, воздух между ними заискрил.

—Не ждал? — голос приезжего звучал низко, рокочуще, словно дальняя гроза.

—Не ждал, — подтвердил хозяин и улыбнулся. Но глаза его смотрели неулыбчиво, со спокойной настороженностью. — Но милости прошу. Раз такой путь проехал, значит, неспроста.

—Догадлив, — хмыкнул приезжий и последовал за хозяином.

Они молча прошли через анфиладу комнат. В конце последней обнаружился коридор, откуда малозаметная дверь вела в помещение, которое можно было бы назвать кабинетом. Там хозяин, подойдя к креслу, снял свой переливчатый камзол и привычным движением набросил на плечи черную мантию тяжелого тусклого шелка. Гость усмехнулся.

Шесть восковых свечей горели в двух шандалах. Света было недостаточно, и углы большой комнаты тонули во мраке. Там угадывались высокие шкафы, какие-то сундуки и поблескивающие стеклянными боками ящики. Вдоль стен тянулись полки с книгами. Некоторые тома были огромны, переплетены в потертую кожу с железными скрепами по корешкам. Окон не было вовсе. Или они были, но их загородили, чтобы не впустить в помещение ни солнечного луча, ни даже намека на тусклый свет северного дня или отблеск луны. Пахло воском и горячим металлом.

Центральное положение в комнате занимал огромный рабочий стол, местами пожженный дочерна, местами ещё лоснящийся гладким мореным дубом. Часть его была заставлена медными приборами с маятниками и стрелками. Тут же толпились бутыли и пузырьки с притертыми пробками. Некоторые для верности ещё и сургучом залиты. Хозяин не стал садиться в рабочее кресло – знал, что гость не присядет, хоть и устал с дороги.

—Я слушаю тебя, Стригон, — произнес он, застегивая на мантии серебряную фибулу.

Вместо ответа приезжий вытащил из-за пазухи свиток темной кожи и положил на стол, прижав ладонью.

—Ага, так я и думал… — с этими словами хозяин, пошарив среди раскрытых книг и манускриптов, достал лист новой плотной бумаги, испещренный латинскими словами, астрономическими символами и странными угловатыми чертежами. — Сравним?

—Ну давай, магистр Теофилус, посмотрим, что каждому из нас нашептали звёзды, — нетерпеливо пробормотал Стригон, беря бумагу и поднося её поближе к свету.

Одновременно он подтолкнул на середину стола свой свиток, и тот развернулся наполовину, показывая на внутренней мездряной части вытравленные светлым угловатые значки. Магистр разложил свиток и склонился над ним. Некоторое время царила тишина. Видно было, что обоим трудно разобрать письмена другого, но желание понять было слишком сильным.

Просить помощи ни один не стал. Вначале поднял голову, отбрасывая со лба прядь волос, Теофилус. Покачал головой. В глазах была глубокая задумчивость. Стригон ногтем отчеркнул на бумаге магистра последнюю строку и нахмурился. Потом схватил одно из валявшихся на столе гусиных перьев, окунул в чернильницу и размашисто дописал несколько строчек славянской вязью. Теофилус изумленно вздернул бровь, но смолчал, читая.

Что делать станем? — спросил, дочитав.А что нам остается? — буркнул гость. — Если звезды велят, у нас другого пути нет. Такое повеление многого стоит. Что перед ним наши распри, если дано нам заглянуть на века вперед и послужить небесным силам.Ты прав, колдун. Нет в мире отдельно силы божьей и силы человечьей. Есть великая сила Соединения.И взгляды их встретились уже не как клинки. Они знали цену друг друга, так что не было нужды мериться. Одна забота на двоих… На двоих ли? Оба думали одно и тоже. Чувствовали, что позвали не только их. Но услышат, поймут, откликнутся ли другие? То было неведомо, а, следовательно, начинать придется им. Пока больше некому.

Велика сила мага, кем бы он ни был: лесовым язычником, ладящим с могучими природными духами, или магистром оккультных наук — охотником на демонов и творцом страшных заклятий. Страшен маг в гневе, но рассудителен в употреблении мощи своей. Тайные знания и наука повелевания незримыми потоками энергий приучают к независимости, чувству превосходства над простыми смертными. И даже гордыне, куда от неё деться.

Но есть то, перед чем склонит голову и самый могущественный из магов: почти неслышный призыв, похожий на эхо. Отчего величайшие из чародеев считают его голосом звезд, неизвестно. Звезды – только письмена, которыми пишутся судьбы мира. Кто стоит за этими письменами, какие боги говорят их языком? И боги ли? Или это голос того великого мира, имя которому – Всё, время которого – Вечность? И уж если пошлет оно особый знак, который пропустить нельзя, если не только звезды сложит, но и по душе стеклянным звоном прокатится, значит, настала пора магу отслужить данную ему силу. Ведь восходя по ступеням познаний, чует он, что не зря ему всё это дается, не зря…

Они сели по разные стороны стола. Прислуга принесла блюда с жареной дичью и соленьями. Пили только клюквенный морс да чистую воду – головы должны были быть светлыми перед предстоящим таинством. Молчали, но вспоминали одно и то же: как два лета тому встретились они впервые в подвалах Тайной канцелярии, куда бросили пытать каленым железом за непотребные действа и непокорность лешака-колдуна Стригона.

Изловили тогда не одного его, пятерых ведунов привезли из лесов новгородских и в цепи заковали. Но когда Теофилус о том узнал, четверо уже умерли в муках. Три женщины и Горислав, мальчик совсем. Да и последний колдун уже почти не жилец был. Огненным взглядом смотрел Стригон, а истерзанное тело обессилело на дыбе, обескровело под железом. Прогнал магистр всех из пыточной, остались они вдвоем.

Тогда вышел у них разговор короткий. Сил у колдуна на то, чтобы испытывать мощь противника не было, но почуял он равного, сплюнул кровью под ноги, прищурился. Каменные стены подземелья, пропитанные страхом и болью, не давали возможности попросить помощи у могучих и щедрых духов, ждать поддержки было не у кого. Сжал замысловато сплетенные пальцы, собирая остатки силы, и вложил её всю в кольца Перуновы, боевую защиту волховских лесовинов. Кольца заплясали белым пламенем, но тут же поплыли, распадаясь на блеклые всполохи.

Теофилус лишь усмехнулся и огненным смерчем с правой руки играючи снес палаческий стол с разложенными на нем окровавленными щипцами да крючьями. Разлетелось по подвалу железо. Зашипела, испаряясь, вода, пролившаяся из упавшего ковша. Стригон поцокал языком и вновь сплюнул.

— Придержи свои молнии, не тужься, — магистр поднял тяжелый табурет, присел на край.

Подождал, пока колдун передохнет, оценит набирающий плотность и ставший уже почти видимым серебристый кокон, которым, демонстрируя свою неуязвимость, окружил себя Теофилус. Потом от кокона в сторону колдуна потянулся тонкий щуп. Глядя Стригону в глаза, магистр ждал удара в ответ, но тот был умен, недаром ведуном звался, открылся навстречу, принял пульсирующий лучик, затих, не отводя расширившихся зрачков. Лишь коротко вздохнул.

Странное это было зрелище: два мага — один висящий на цепях, другой сидящий напротив — замерли, словно два зверя перед броском. И ничего снаружи видимого не происходило, а меж тем неслись между ними недоступные глазу искристые потоки, метались радужные пузыри, плелся из лунных нитей узор. Перестали кровоточить раны колдуна, распрямилось тело, и взгляд стал черен и глубок. А Теофилус сидел, как ни в чем не бывало, застыв камнем. Перекачивал энергию, врачевал, вправлял вывороченные суставы, снимал боль. Иногда лишь тонкие пальцы, лежащие на коленях, шевелились и подрагивали.

Вдруг резко поднялся, обрывая все связи, добровольно отдавая власть над ожившим телом его хозяину. Стрибог отвел взгляд и только кивнул спокойно. Быстрым шагом магистр вышел из пыточной, по дороге отдавая приказы угрюмым служителям. Те бросились снимать с колдуна цепи, потом кинули в розвальни, укрыв вонючей старой дохой, и увезли к Черной речке. Оттуда лесами, грызя по дороге ледяную древесную кору, ушел язычник к своим. Только горели глаза из-под брошенной ему напоследок старой валяной шапки…

И вот теперь снова встретились.

А ведь были уверены, что коль случится такое, сразятся от души. Оба ждали возможности помериться боевым искусством с настоящим противником. Но вышло иное — тайные знаки пришли к обоим, и значит, придется не противоборствовать, а соединять силы. Так начертано, и так будет.

Глубокая полночь наступила за каменными стенами, когда оба поняли: пора.

Стригон достал из-за пазухи ещё один сверток, потом сбросил с себя пропотевшую черную косоворотицу, обнажив бугрящийся мышцами крупный торс, и вымыл руки до локтей в фаянсовом тазу с водой. Пошептал что-то на воду и велел унести. Развернул и надел белую, длиной до колен, полотняную рубаху. Гладко причесал волосы, перехватил их кожаной плетенкой. Магистр же только оправил на себе мантию и подошел к дальней от стола стене. Там нажал на какую-то тайную кнопку, и в стене открылась дверь, ведущая в темноту. Прихватив шандал с уже догорающими свечами, шагнул туда, зная, что колдун идет следом.

По винтовой лестнице они поднялись в башню. Пустая высокая комната была на самом её верху. Только круг на полу посередине, начерченный белым на черном камне, да толстые, желтого воска свечи по нему, числом восемь. Поджигая свечи, Теофилус обошел круг. После потушил и отставил в сторону ненужный светильник.

Маги встали друг против друга по обе стороны круга. Глянули один в глаза другому и разом шагнули за черту. Не вздрогнули, когда загудело и с шелестом рвануло что-то к высокому башенному своду. Одно стекло раскололось, и невидимая тень вынеслась наружу, следом другая, третья. Стихло. Лунный свет вольно прорвался внутрь вместе с ледяным воздухом. Стригон дернул плечом, и стылый ветер замер, не смея мешать.

Текло время. Вдалеке бухнула корабельная пушка. Это со стороны незамерзающего залива шел немецкий корабль.

А двое в вечном круге творили таинство, которого до них не знал никто. Вначале только заклинали: Теофилус неспешно проговаривал по-латыни чеканные фразы. Замолкал, отдавая черед Стригону, и тот раскатывал под округлым башенным сводом певучие славянские заговоры. Ведовские заклятия действовали быстрее, уже сгущался и сыпал искрами огонь свечей. И тут магистр перешел на гортанное скандинавское наречие, повысил голос, словно приказывая кому-то, и синяя мгла повисла за окнами, закрывая звезды и луну.

Лицо Теофилуса исказилось и стало похожим на бронзовую маску.

«Аррах!»

Стригон смотрел исподлобья, сдерживая звериный рык.

«Арррахх!»

Они опять разом шагнули и протянули руки раскрытыми ладонями навстречу друг другу. Не соединились ладони, замерли в двух пядях. Но соединились чары, вспыхнула между ладонями звезда, превратилась в огненный шар, и яркий свет озарил лица – ровный свет оттенка червонного золота. И проступили в свете письмена — древние буквы, цифры и один единственный знак – то ли стрела, то ли клинок, разрывающий круг.

«Аррах!!!»

Сверкнуло за окнами, словно гроза налетела, задрожала башня, побежали, завертелись огни свечей, сливаясь в кольцо, и воздух стал упруг и плотен. Дохнуло каленым металлом. Так же разом отступили маги назад, уронив руки, словно усталые птицы крылья. И упал меж ними на каменный пол тонкий сверкающий лист. Замерло время.

Только припозднившийся путник испуганно застыл, почувствовав, как заходила вдруг под ногами покрытая коркой льда земля. А после метнулся зайцем, запетлял и скрылся между темных построек. Не догнал его небесный огонь, холодно полыхнувший за спиной. Господи, спаси и сохрани... Спаси и сохрани...

Когда они очнулись, звезды за частыми переплетами окон светили ровно и торжественно. Свечи уже начали чадить и подрагивать пламенем. У обоих подкашивались ноги, но показать слабость ни один не хотел. Почти в середине круга лежал прямоугольный листик, вернее, пластина из тонкого белого металла. Долго смотрели на него маги. Потом Теофилус, подобрав мантию, наклонился и поднял. Металл ещё хранил тепло и не гнулся, несмотря на малую толщину. По гладкой поверхности бежала серебристо-черная, переливчатая вязь букв и знаков.

Переглянувшись, они быстро пошли вниз, оставив свечи догорать и гаснуть на холодном полу. Шедший вторым Стригон украдкой обернулся и поманил пальцем. Дохнуло, словно сквозняком, что-то, вспыхнув янтарными глазами, метнулось к нему, втянулось в руку. Колдун усмехнулся и шагнул вниз по ступеням.

Рассвет застал магистра за столом. Осунувшись лицом, он черкал пером по бумаге. Кучка уже исписанных листов белела по правую руку. Колдун мерил шагам кабинет, изредка со скрежетом почесывая смоляную бороду. Не мешал вычислениям, обдумывал уже узнанное.

Наконец Теофилус закончил писать, поставил жирную точку, присыпал песком из серебряной песочницы и откинулся в кресле. Измаранное чернилами, почти расщепленное белое перо улетело в сторону. Колдун подошел, подождал, пока впитаются чернила, и сдул песок. Читал, шевеля губами, хмурился.

Магистр встал, потянувшись всем телом, достал с одной из полок граненую бутыль рубинового стекла, плеснул оттуда в латунные стаканчики темной тягуче-дегтярной жидкости, пахнущей травами. Колдун скосил глаз. Потянул носом, одобрительно крякнул. Выпили. Горячо побежала по жилам кровь, заблестели глаза.

Обо всем договорились к обеду. К столу вышли голодные, но довольные. Резали мясо, крошили фаршированную щуку, хрустели мочеными яблоками. За столом кроме них сидели ещё трое — пожилой чопорный человечек в суконном зеленом сюртуке да двое молодых, оба в немецких камзолах. Один был похож на шведа — волосами светел, улыбчив и высок ростом. Другой же и росту, и цвета волос — среднего. Глаза живые, блестящие. Стригону он чем-то Горислава напомнил, выученика погибшего. Пока ели, колдун внимательно из-под бровей изучал всех троих, присматривался.

После обеда настало время расставания. Долгих проводов не было — гость оделся, шепнул что-то хозяину, и был таков. Только снег захрустел под лошадиными копытами, да облачко пара осталось висеть в воздухе.

Магистр вернулся в столовую, где ждали его, оглядел всех строго, поманил за собой того из молодых, который был поменьше ростом. Остальные удалились вглубь дома.

Разговор вели в кабинете. Ученик не сразу понял, что от него ждут. А когда понял, широко открыл глаза и едва не перекрестился, хоть сам себя давно от церкви отлучил. Но сдержался и дважды прочитал бумагу, поглядел на знаки на пластине, в руки её взять не посмел. Затеребил кружевные манжеты, снова схватил бумагу. Магистр смотрел сурово, ждал.

Учитель, это большая честь…Димитри, не нужно подменять слова. Даже в смятении помни, кто ты.Да, учитель. Я прошел посвящение. И пойду тем путем, который мне укажут. Но достоин ли я?Ты избран. И знаешь, что все будет зависеть от тебя. Прочти ещё раз. Вслух.В году две тысячи девяносто девятом от рождения Иисуса, прозванного сыном божьим, падут на души людей черные заклятья. И станут люди рабами ползучими и кормом для нечисти, пришедшей с черных звезд. Проклятье сие избегнуть можно, лишь выковав на крови воинов мечи-защитники. А силу клинкам дать сможет один из рода конунгов Харстрафов, именем Ингвар. Никто иной способности к тому иметь не будет. И да хранит стража бессменная тайно и неотступно кровь конунгов, дабы слилась она с древней кровью Ратичей от третьего потомка Борислава и дала в веках Ингвара. И да оберегает человек-зверь кровь Ратичей от Борислава до четырнадцатого колена его, и да найдет она кровь Харстрафов. А без того не сбудется предзнамение, и некому будет меч выковать.Последние слова отзвучали и воцарилась тишина. Димитри не смел поднять глаз. Несмотря на юный возраст, он был умен и владел многими знаниями. Теми, которые позволяли понять свою участь и содрогнуться.

Княжна Анастасия Ратич, третья дочь князя Бориславаобвенчалась на святках с графом Александром Горицким из свиты императора. — Голос Теофилуса звучал спокойно и размеренно. — Так что пришло время исполнять предназначение.Мессир… Учитель, нельзя ли обождать хотя бы день? Побыть человеком… — голос юноши дрогнул и замер.Сколь ты останешься человеком, зависит от тебя. А в зверя клыкастого обернешься только для охранения, запомни это. Иначе не будет. Пора.Магистр подошел к шкафу, поискал внутри и достал несколько бутылочек. Из одной накапал капель в чашу с вином, дал в руки ученику и указал на длинный сундук, накрытый куском восточного ковра. Димитри побледнел, но послушно сел на сундук и выпил чашу до дна. Тут же лег и, сильно вздрогнув, замер. Глаза закрылись.

Теофилус стоял в изголовье и смотрел. Потом взял за запястье безжизненную руку, подержал и удовлетворенно кивнул. Подойдя к столу, открыл большой кожаный футляр и выбрал острый, как бритва, ланцет. С ланцетом и другим пузырьком в руках вернулся к телу ученика. Долго вглядывался в синие линии вен на сгибе локтя, покачал головой. Передвинул пальцы снова на запястье.Тут картина ему больше понравилась. Уложив кисть к себе на колено, полоснул по вене ланцетом и тут же залил разрез из пузырька бурой вспенившейся жидкостью. Завязал рану чистой белой тряпицей, что-то быстро проговаривая на непонятном языке. Бережно уложил забинтованную руку на грудь Димитри. Ещё несколько капель цвета пожухлой зелени капнул в сомкнутые губы.

Как просто оказалось превратить человека в бессмертного зверя, и как долго он шел к этому… Понюхал бережно сжимаемый пальцами пузырек, поморщился. Пахло отвратительно. Подумал, сможет ли выпить сам, снова поморщился, закрыл склянку и упрятал обратно в шкаф.

Не из-за этого ли эликсира сманил его в промозглую российскую столицу царь Пётр? Да нет, не бессмертия хотелось императору — тайных знаний и наук. И получил, да только не впрок они пошли, слишком вспыльчив Пётр Алексеевич, слишком горяч. И через четыре года придется магистру Теофилусу бежать из России, чтобы самому не оказаться в застенках Тайной Канцелярии. Горько усмехнулся маг, перевернул большие песочные часы в медном укреплении. Посмотрел на тонкую струйку песка, льющуюся за фигурным стеклом, и вышел, затворив за собой дверь. Теперь проспит Димитри до следующего полудня.

И проснется вечным стражем, бессмертным и жестоким зверем.

Но останется человеком, дабы века служить детям, внукам и правнукам той, о ком сказано в расшифрованном ночью предсказании. Ибо повелели так силы Соединения.

А в наполненной зимним светом нарядной гостиной невысокая пухлая девушка, почти девочка, в голубом тафтяном платье и парике с высоко взбитыми локонами придирчиво рассматривала себя в огромном зеркале. Была княжна, стала графиня… Как странно! Она улыбнулась и чинно пошла, придерживая пальцами раскачивающийся в такт шагам тяжелый подол на китовом усе.

Фрагмент 1

1914 год, Марьевка - Москва

Плакала птица в лесу, стонала человеческим голосом.

Эту фразуОльга повторила раз двадцать, но так и не поняла, что с ней делать. День сегодня выдался не такой. Просто не такой, как остальные, не такой, какой она ждала. Не приехал Мики, не было в душе спокойствия. И ещё эта дурацкая фраза про птицу из ума не идет. Подхватив подол летнего платья, она бросилась к реке и там отыскала укромное место, где можно было, обхватив колени, сесть на песок и смотреть, как кружится темная вода над омутом, как тонут в ней палые листья, как сверкает на солнце глупая рыбка, плещущаяся у поверхности.

— Оля, Олюшка! – бежала к ней нянюшка. – Война, война началась!

Так вот отчего не приехал Мики…

Австро-Венгрия, эрцгерцог Фердинад, Сараево… Гудящая толпа, бабы, нервно теребящие на груди платки, хмурые мужики. И она, нелепая в своем светлом нарядном платьице. Война! Значит, Мики уехал в корпус, не успел с неё попрощаться.

Папенька велел заложить коляску, и они торопились побыстрее доехать до дома в надежде, что Мики сможет забежать к ним перед отъездом на фронт. Но он так и не появился. Через неделю пришло письмо, из которого неясно было, где он и что с ним. Цензор вымарал все, так что читать письмо было страшно – сплошной черный цвет. Траур.

Стало не то модным, не то привычным собираться по вечерам в гостях, читать письма с фронта. Если писем не было, или были короткие, то читали газеты, разговаривали о том, что творится ТАМ. И было почти не страшно, казалось нереальным, что родные, с детских лет знакомые мальчики в это же время, поправив ременные портупеи, готовятся стрелять в других, которые тоже недавно были мальчиками и которые тоже поправляют ремни. И в этих бесконечных жестах, казалось, сосредоточился весь ужас войны. Ольга все равно не смогла бы представить, как они стреляют, и от винтовочных стволов отлетают пороховые облачка, и кто-то падает в траву, схватившись за грудь, навзничь или ничком. Непонятно, как пахнет порох, неужели так же, как пахли разноцветные дымки святочных фейерверков?

Хуже было ночью, когда глаза сами собой широко раскрывались в темноту, и где-то лаяла собака, и кто-то мычал страшным пьяным голосом - пока не слышался свисток городового и все стихало. Тогда Оля жалела себя, жалела, что не успела вырасти и стать настолько взрослой, чтобы Мики мог сказать ей о своей любви без памяти, и целовать руку, и падать на колени. И папенька бы хмурился, с укоризной поджимая губы, а она бегала бы счастливая…

Но ничего пока нету, они снова вернулись на дачу, доживают последние дни до осени, жгут по вечерам старые свечи, керосин экономят. И нянюшка часто плачет – у неё мужа Степана тоже на фронт отправили. Грустно стало, лучше бы поскорей вернуться в Москву, пойти по магазинам, гулять в Александровском саду, задерживаться у дверей булочных, нюхая сдобное тепло. Ольга любила Москву, скучала на даче и ждала писем от Мики, которые забирал с городской квартиры и привозил по вечерам папенька.

А птица в лесу все плакала и плакала. Словно знала, что вскоре писем не станет. Даже таких, где черным-черно после цензоров. Или перлюстраторов? Ольга не помнила, как точно…

Писем больше не приходило, совсем. И к Новому году стало известно, что корпус, где служил Мики, попал в окружение. И что это было за Рождество… Ёлку не наряжали, не жарили гуся, только молились, чтобы мальчики вернулись живыми, молились обо всех и о каждом поименно, кого знали.

На святках Олю только и уговорили – покататься вдоль Москвы-реки на тройке с колокольчиком. И то встречные смотрели с укором, качали головами, так что Павлушка, сидевший за кучера, свернул в ближайшую подворотню и, кинув оземь потешный заячий треух, подвязал язычок у колокольчика. Не время для веселья, не время.

Оленька спрыгнула с санок и побрела прочь. Павлушка, милый кузен, догнал, твердил что-то утешительное, заглядывал в глаза. И тут Ольга поняла окончательно – Мики больше не вернется. Никогда. Улыбнулась двоюродному братцу, отерла с его щеки прилипшую на ветру соломинку и пошла в церковь, поставила свечку Богородице. За здравие, не за упокой.

А вернувшись домой, расплакалась. Сидела в темной комнате, размазывая беспомощные слезы, боялась, что услышат и придут утешать. Но не может быть утешенья, разве что выплакать свою жалость, свой страх перед тем, что выпало на долю бедного Мики. «Спаси и сохрани!» — она повторила это сотни раз распухшими от слез губами, засыпая, видела осыпающийся на землю серый снег, и вздрагивала от стыда, что почти уже забыла лицо, фигуру походку. Вместо живого, смешливого Мики в памяти была уже только фотография — он сидит на поваленной березе, зажав между колен охотничье ружье, а у ног — легавый пес Мушкет.

В ту ночь приснился смутный и страшный сон, будто она идет по Маросейке, пытается нанять извозчика, но все пролетки заняты серыми неподвижными фигурами, все несутся мимо — плавно, почти беззвучно. И ни одна не останавливается. И хотя светят в вечерней синеве яркие, непривычно белые фонари, Оле страшно, потому что в подворотнях колышутся огромные горбатые тени. А потом она вдруг поняла, отчего извозчики не хотят остановиться и даже не смотрят в её сторону. Они везут мертвых. Увозят прочь, чтобы больше никто и никогда их не увидел.

Она проснулась в липком холодном поту и, сжавшись в комок под одеялом, долго лежала, пытаясь успокоить колотящееся короткими быстрыми толчками сердце. Хотелось встать, прижаться к изразцовому боку печи, чтобы ощутить её тепло. Но страх не пускал. Сквозь опущенные шелковые шторы был виден желтоватый диск луны, необыкновенно огромный, похожий на круглый глаз чудовища. Оля заставила себя отвернуться от окна и думать о том, что когда-нибудь война закончится, не может не закончиться. И настанет новое, простое и понятное время, в котором будет место для милых забав, для веселых пикников и прогулок в коляске за город. Вернутся домой те, кто сейчас далеко, и, может быть, всё-таки вернется Мики.

Сон не шел, его отпугивали шорохи и скрипы, которыми был наполнен ночной дом. За стеной едва слышен был храп нянюшки, та спала всегда на спине и оттого похрапывала и иногда просыпалась, задыхаясь. Проскрипели под окном полозья саней, и городовой окликнул поздних ездоков.

Оля постаралась лечь удобнее, не обращать внимания на тиканье фарфоровых часов на комоде, на нагревшуюся под щекой подушку. Мама собиралась утром ехать к «Мюру и Мерилизу», хотела, чтобы Оленька ехала с нею. Но разве можно? Разве можно сейчас разглядывать шелка и выбирать шляпки, когда происходит война. Да ещё и сны такие снятся…

Почувствовав, что вот-вот расплачется, Оля подняла голову, и тут по шторам скользнула летучая тень. Птица, большая птица? В городе, в самом центре Москвы? Луна продолжала светить, делая складчатую ткань похожей на перламутр. Что это было? Может быть, с крыши спускался трубочист, мелькнул на миг, да и пропал? Но сейчас не время для трубочистов, печи готовили осенью, а сейчас зачем бы? Да и ночью по крышам лазать слишком опасно. Тогда это мог быть просто обрывок бумаги, который ветер гонит между домов. Похоже ведь?

Не похоже… Это было что-то живое, стремительное.

Оля уселась, обхватив колени, и с подозрением уставилась на окно. Почудилось, как что-то мягкое легко коснулось жестяного подоконника, с той стороны. И тут начали бить часы — два двойных удара. Обмотанные фланелью молоточки стучали негромко, чтобы не будить по ночам. Но в этот раз они показались оглушительным набатом. И вслед за этим прямо за дверью послышались осторожные шаги. Не в силах оторвать взгляда от сияющих лунным светом оконных квадратов, Оля вся обратилась в слух. Кто это? Маменька отправилась в чулан за снотворными каплями? Нянюшка, проснувшись, решила проверить заперта ли дверь? Или папенька? Нет! Это были чужие шаги, притворяющиеся мягкими, старающиеся быть неслышными.

Не в силах больше выдержать собственный страх, Ольга спустила ноги с кровати, чувствуя босыми ступнями привычный упругий ворс коврика, сделала шаг и в полутьме увидела, как на двери осторожно начинает поворачиваться латунная ручка. Отполированная ладонями, она было хорошо видна — блестящий завиток, такой привычный, сейчас он вдруг показался Оле опасным, словно ядовитая змея.

Застыв на месте и не в силах пошевелиться или закричать, она стояла и смотрела, как ручка поворачивается вниз, как появляется и начинает увеличиваться щель между створками, а потом как-то сразу становится черным провалом. Это могло бы быть сном, обычным кошмаром, если бы не дуло по ногам ледяным холодом, не душил ворот бумазейной рубашки, в которую Ольга по-детски вцепилась обеими руками. И когда в темноте за открывающейся дверью обозначилось легкое движение, она уже точно знала: тот, кто сейчас войдет в комнату — убийца, а стылый холод, поднимающийся по ногам — это холод предчувствия смерти. Инстинкт самосохранения кричал: «Прячься! Заползай под кровать в надежде, что он не найдет тебя», но всё, что она могла сделать, это нащупать за собой одеяло и потянуть его в стремлении укрыться и не видеть того, кто пришел. Но не успела.

Дверь распахнулась разом, и Оля успела увидеть черный силуэт, длинный и бесформенный, словно кисельная пленка. А второй силуэт влетел в комнату, вдребезги разнеся оконное стекло и откинув легкие шторы. Что это было, в вихре снега и осколков, различить она не могла, потому что в следующий миг обе черные тени слились и раздался одновременно глухой рев и коротких хрип. И наступила тишина.

Потом она видела всё разом: оседающее на пол тело, вкрадчиво и неспешно отделяющуюся от него фигуру мужчины, даже не мужчины — юноши, угловатого и хрупкого. Он коротко глянул на неё, подбежал к комоду и схватил с него часы и бронзовый подсвечник, потом снова вернулся к двери и что-то там сделал. Оля зажала рот руками, одеяло бесшумно свалилось к ногам.

Часы полетели в разбитое окно, а подсвечник — с грохотом на пол.

— Меня тут не было! Никому про меня не говори, — шепнул её спаситель, и только блеск безумной луны сверкнул в его глазах. А потом — тот же летучий силуэт канул за окно вслед за часами.

Зачем-то она наклонилась, подняла странно теплый подсвечник. Постояла и, наконец-то, закричала. А потом волной нахлынула апатия, крики прибежавших родителей и нянюшки стали тонуть в ней, словно в слоях ваты. Кто-то пытался разжать её пальцы, чтобы забрать подсвечник, но Оля не давала, прижимая его к себе и пачкая длинную рубашку капающим с него вишневым киселем. И кто-то уговаривал:

— Господин жандарм, да она не в себе, бедная девочка.

И плыли блики от зачем-то зажженного повсюду электрического света, и топали, громко топали чужие покованные сапоги. Ледяной холод от окна чем-то закрывали, пытались укутать её плечи, усадить, напоить из склянки дурно пахнущей мутной водой. Ольга не понимала, почему все от неё чего-то хотят, зачем нужно её мучить, не давая просто закрыть глаза и стоять в ощущении холода и безопасности. Сегодня смерть не смогла дотянуться до неё. И, конечно же, она никому, никому не скажет о быстром силуэте в окне, о своем защитнике. Он просил. Она помнит.

Фрагмент 2

Май 1917 года. Москва

В двери позвонили. Ольга вздрогнула и машинально поправила прическу. Неужели он все-таки решился прийти? Но зачем? Во время последней встречи, она самым категорическим тоном потребовала, чтобы Лайнис больше не трудился её навещать. Но, кажется, этот плебей не понял. Или понял, но не поверил. Ей надоела эта игра, эта недосказанность, постоянное напряжение. Если вначале её забавляли неуклюжие ухаживания и знаки внимания со стороны этого почти неуправляемого и крайне опасного человека, то теперь она точно знала — продолжать эту игру — самоубийственно. Да и Савелий начал что-то подозревать, и она не раз ловила на себе его внимательный взгляд. Когда муж смотрел на неё с таким характерным прищуром, ей казалось, что он читает все её мысли.

Наташа распахнула двери салона и сделала легкий книксен.

—Господин Лайнис.

—Ступайте, Наташа. Спасибо.

Виктор шагнул к ней. Протянул цветы – букет лилий в синей креповой бумаге. Она не пошевелила даже мизинцем. И он положил букет на полированный круглый стол. Покачал головой.

- Зачем вы здесь? — в голосе Ольги прозвучало значительно больше эмоций, чем ей хотелось.

- Не мог устоять перед желанием видеть вас.

- Это было вовсе не обязательно. Я уже сказала вам, что нам нужно прекратить встречаться.

- Но я завтра утром уезжаю в Стокгольм, потом в Париж, и пробуду там значительное время. Так что мы можем не увидеться до конца лета.

Ольга отошла вправо, делая вид, что рассматривает бронзовую фигурку купающейся наяды, стоящую на бюро. Лайнис остался на месте, только голову повернул, следя за нею своими янтарными тигриными глазами. Она не любила, когда он смотрит на неё вот так, взглядом наглого хищника, настигшего добычу и теперь наслаждающегося моментом её беспомощности. Но Ольга не собиралась признавать себя добычей, она была уверена, что у неё хватит выдержки и уверенности в себе, чтобы поставить Виктора на место. В конце концов, она замужняя женщина, да и воспитана так, что умеет постоять за себя.

Но стоило только Лайнису сделать несколько медленных шагов и приблизится к ней, как её колени если не задрожали, то противно ослабели. Между его полуопущенных ресниц плясали желтые искры, а губы кривились в странной улыбке. Ольга отпрянула и прижалась спиной к бюро.

— Вы же знаете, что наша встреча была неизбежна. Зачем же противиться и настаивать на собственных предрассудках? — Виктор говорил вкрадчиво и монотонно. В его словах не было даже намека на сомнение. Ольга вздохнула и попробовала взять себя в руки. В конце концов, что происходит? Она дома. За стеной Наташа, стоит только позвать, и она прибежит, если понадобится, позовет на помощь Дениса – он работает в мужнином кабинете со счетами.

Фрагмент 3

Июль 1963 года. Долинск

Дверь подалась и противно заскрипела. Пустое помещение пересекалось яркими солнечными полосами, в которых плясали пылинки. Михаил вошел, и духота пахнула ему в лицо приторным запахом. Он поморщился. Знакомый, сладкий и вкрадчивый запах. Запах смерти. Девчонка за спиной тихо, по-старушечьи вздохнула.

—И чего вас сюда понесло? — спросил он, чтобы нарушить эту пыльную сладкую тишину.

—Мы играли. Славка и Колька – казаки, а мы с Юркой – разбойники. Залезли прятаться.

Всё понятно, сначала сидели, хихикали, потом кто-то принюхался… Стали оглядываться, искать дохлятину.

—Мы думали, это кошка сдохла, — Девчонка с мальчишеским именем Саша снова вздохнула.

—Ладно, где он?

—Вон там, — Она кивнула в дальний от входа угол. — Стружками присыпан.

—Постой тут, не ходи за мной.

Михаил прошел в угол сарая, откинул носком ботинка стружки и щепки, некоторое время разглядывал торчащую из них руку. Рука была желтовато-бледной, раздувшейся. Ногти – почти черные. Под свежими древесными завитками угадывалось очертание всей фигуры. Мужчина, довольно крупный. Лица не видно. Нужно вызывать группу.

Присев на корточки, Михаил дунул на то место, где должно было находиться лицо покойника. Стружки охотно и легко разлетелись. Милиционер поморщился – жуткая физиономия, рот оскален, глаза открыты и возле них ползают мелкие муравьи. Сдерживая позыв к рвоте, он всмотрелся в черты искаженного лица. Видел ли он его раньше? Похоже, нет. А что это на шее? Черные пятна, запекшаяся кровь. На удушение не похоже. Возможно, ткнули чем-то. Ладно, эксперты разберутся.

—Пойдем, Саша, отсюда.

—А как же?…

—Сейчас я вызову сюда кого нужно, а ты беги домой.

—А можно?…

—Нельзя! Тебя уже, наверное, дома потеряли. Диме привет передавай.

—Хорошо… — в голосе дрогнула обида, но Сашка заставила себя улыбнуться. — Передам.

И она моментально развернулась на одной ноге и вприпрыжку побежала по заросшей лебедой тропинке. Тонкая фигурка в черных трикотажных штанах и полосатой кофточке. Большеглазая смешная девчонка, похожая на мальчишку, только косы, завязанные выцветшими лентами, по лопаткам хлопают. И дружит с мальчишками, вечно носится с самодельным луком и проволочной алюминиевой шпагой по кустам и буеракам.

Воздух звенел стрекотом кузнечиков, где-то заливался трелью скворец, и пахло душистым горошком. Михаил постоял, насвистывая невнятную мелодию, потом сплюнул себе под ноги и заторопился в отделение – вызывать следственную бригаду.

Саша могла бы ещё до ужина гулять, побежать за старую котельную, где в «штабе» - шалаше из сухих веток и старого шифера - дожидались её приятели. Но отчего-то было не по себе. Воспоминания о найденном мертвеце заставляли её ежиться и озираться по сторонам. А этот запах…. Теперь до конца жизни она не забудет, как пахнут мертвые. Хорошо бы, ночью ничего такого не приснилось. Хотя, когда она увидела мертвого человека в первый раз – никаких страшных снов потом не было. Но это совсем другое дело – там было тело в гробу, украшенное цветами и накрытое тюлем. И лицо у неживой Анны Петровны было таким спокойным, и пахло там сосновыми иголками. Только оркестр играл слишком пронзительно и тоскливо.

Сашка споткнулась и едва не упала носом в траву.

Во дворе никого не было – только на веранде сидел Митя и пил смородиновый кисель из эмалированной чашки. Увидев Сашку, он помахал ей рукой. Потом вытер кисельные «усы» и поднялся ей навстречу.

Саша точно помнила, когда в её недолгой жизни появился Митя. Собственно, все звали его Димой, и только она – Митей, Митенькой. Кто он, откуда приехал и почему считается в их семье кем-то вроде родственника, она не знала, и её это совершенно не интересовало. Но та ночь, когда она унылым столбиком сидела в своей кровати и, обхватив руками колени, всматривалась в непроглядный мрак за окном, боясь даже моргнуть, запомнилась ей до мельчайших подробностей. Теперь-то она знала, что ей было тогда пять лет. И раздался стук в дверь, тихий и отчетливый, а потом голоса. Она шмыгнула к двери и в щелочку рассмотрела в коридоре отца, пожимающего руку юноше с зачесанными назад вьющимися темными волосами. Ей запомнилась бледность его тонкого нервного лица и нерешительная растерянная улыбка. «Мила, Лялька, смотрите, кто к нам приехал!» «Не шуми, ребенка разбудишь» «Да не спит она, вон глазенки из-за двери блестят! Иди сюда, Лялька! Знакомься, это — Митя».

Потом почему-то он остался Митей только для неё.

—Где ты была, принцесса? — Митины глаза смеялись, но в их уголках таилась тревога.

—Да так… — Сашка пнула ногой валяющийся на полу мяч и потянулась к кувшину с киселем.

****

Михаил Коровушкин сидел за обшарпанным канцелярским столом и читал сводку происшествий. Потом аккуратно сложил листки в папку, завязал тесемочки и принялся по обыкновению бездарно свистеть. Было Михаилу двадцать пять лет, он окончил восьмилетку и школу милиции и работал участковым уже четыре года. Но впервые он не понимал, что происходит на вверенной ему территории.

В палисаднике под окном цвели левкои. Михаил критически осмотрел подоконник, смахнул с него ладонью пыль и улегся животом на выкрашенную краской цвета «слоновая кость» доску. Нежный запах цветов в наплывающих сумерках навевал романтические мысли. Где-то мяукала кошка, раздавались велосипедные звонки и постепенно гаснущие в вечернем воздухе детские крики. Михаил жил на первом этаже и любил проводить вечера у окна, особенно дождливые, когда пахло мокрой землей и травой.

Конечно, хорошо вечерами спешить на свиданье с любимой девушкой или писать стихи. Но девушки у Миши не было. Вернее, раньше она была, но пару месяцев назад она дала ему отставку и сейчас готовилась к свадьбе с инженером с машиностроительного завода. Обида до сих пор не прошла, хотя принятое в ту пору решение никогда больше не иметь дел с легкомысленным женским полом и остаться одиноким и гордым, сейчас выглядело достаточно смешным. Но теперь Михаил стал относиться к девушкам намного критичнее, и уже смотрел не только на стройные ножки и симпатичные личики, но и старался заглянуть в глаза. Почему-то он был уверен, что через глаза можно рассмотреть душу человека. Просмотренные органы зрения с точки зрения наличия ума и совести, пока его не удовлетворяли. Даже не по себе становилось от того, какие хитрые и глупые глазки ему попадались.

И вот он висит на подоконнике, опустив нос к пахучим цветам, и размышляет о жизни. Вернее, о том, чего он достиг к своим двадцати пяти годам. Жены у него нет. Детей, соответственно, тоже. За спиной восьмилетка, фабрично-заводское училище, армия и школа милиции. Три года уже работает участковым инспектором. Вроде бы, неплохо, а вот довольства собой нет.

Если подумать – Лермонтова, тёзку, в двадцать семь на дуэли угробили, а вон он сколько всего успел. И стихи, и поэмы, и даже «Героя нашего времени» написал. А он, Михаил Коровушкин?.. Хотя стихи пытался сочинять, но только понятно, что из этого получилось. Может, прозу попробовать? Вот только о чем писать? О любви? О любви Михаилу писать не хотелось совершенно. О суровых милицейских буднях? Так разве кого-то увлекут рассказы о драке из-за оборванной бельевой веревки или кража трех банок соленых огурцов с соседского балкона? Ну, разве что порезанный по пьяни Юрка Бутырин может впечатлить, да и то только тем, что с распоротым брюхом и здоровенным поленом в руках по улице носился. А преступника и искать не надо было, он от Юрки удирал, и сам к Михаилу в кабинет забежал, ища спасения. Может, фельетон об этом написать?

Михаил вздохнул и принялся думать о странном трупе в сарае. Вот о чем можно было бы написать, если бы знать, кто и почему убил Василия Петровича Силантьева, 1930 года рождения, холостого, беспартийного, мастера металлообрабатывающего цеха Долинского моторного завода. Поначалу даже думали, что загрызла его собака, а хозяин собаки испугался ответственности и спрятал тело. Но потом экспертиза дала заключение, что укусы не собачьи, да и вообще, похоже, не звериные. Но и не человечьи – не бывает у людей таких клыков.

В который раз листая потрепанный том «Судебной медицины» Михаил размышлял о том, откуда бы в их городе появилось такое страшное дело. Потом достал фотографию, на которой крупным планом были засняты раны на горле трупа. Да… Силантьева не терзали, не рвали, просто прокусили горло с двух сторон, сдавив его так, что он и дохнуть не мог. Михаил приложил пальцы к собственной шее примерно по расположению ран, потом отнял руку и представил себе размер пасти, в которой были такие клыки. Стало неуютно. Получалось, что это мог быть только очень крупный зверь, не тигр, конечно, но и не волк, куда там волку. Волчьи покусы Михаил видел, когда проходил практику в Альметьевке, там почтальона серые разбойники загрызли.

***

Лида возвращалась в родной город. Было это одновременно и радостно, и печально. В общем, смутно было на душе у выпускницы пединститута ЛидииДенисовой. Позади оставались веселые студенческие вечеринки, походы по негустым пригородным лесам, сессии с бессонными ночами. И первая Лидина любовь тоже осталась позади… Первые робкие взгляды, поцелуи в безлюдных аллеях старого парка, счастье от того, что ты – любима, ревность, обида. И глупое некрасивое расставание. А помириться им уже была не судьба – получили дипломы и разъехались по распределению: Олег в Новосибирск, а Лида – в родной Долинск. Она ведь в институт поступала по путевке горкома комсомола. Так что теперь будет преподавать русский язык и литературу в школе, которую окончила шесть лет назад.

С картонно-дерматиновым чемоданчиком она шагала от вокзала по знакомым улицам. Сумерки сгущались, и все вокруг становилось сказочно-синим. В свете фонарей мелькали прохожие, спешащие домой, кое-где собирались компании молодежи, и оттуда раздавался смех и бренчанье гитар.

Луч света плясал в стеклянном конусе, рисуя синусоиды и восьмерки. Неподвижно сидящий в деревянном кресле худощавый мужчина внимательно вглядывался в этот изменчивый танец, и только иногда смуглые пальцы слегка сжимали истертые подлокотники. В комнате, завешенной плотными драпировками, становилось душно, и капли пота блестели на висках Магистра. Наконец свет померк, в почти полной темноте раздался тонкий звон, и в чашу из тусклого серебра, стоявшую у края стола, упала цепь с медальоном в виде кобры, принявшей боевую стойку. На капюшоне змеи сплетались угловатые буквы – G и R.

Магистр встал и коротко взглянул поверх конуса. Вспыхнули четыре свечи в простом медном подсвечнике.

— Лартис! — позвал Магистр.

Ученик появился почти мгновенно, словно ждал за дверью. Впрочем, так оно и было. Мальчишка готов спать на коврике рядом с кроватью учителя, прислуживать ему и всячески угождать. От этого его нужно отучать — негоже привыкать к неравенству, после инициации нужно обретать собственные крылья, а не прятаться в тени чужих.

— Лартис, ты знаешь, чей это амулет? — спросил Магистр, указывая на чашу. Мальчик наклонился, не прикасаясь к металлу, всмотрелся в чеканку. Даже руки за спину убрал, зная, как может быть опасен чужой амулет. Да ещё такой…

Выпрямился. Светлые волосы спутались на высоком чистом лбу, и весь он — тонкий, напряженный, был похож на благонравного церковного служку или певчего. И кто бы мог подумать, сколько темных сил способен обрушить сей отрок на головы тех, кто встанет на его пути.

— Гэрио Рордан? Но почему?! — Лартис закусил губу и ещё раз почти испуганно взглянул на змею. Почти… Магистр усмехнулся, наблюдая преображение. Рано или поздно этот миг должен был наступить, первый поединок, первый удар, первая победа. Хотя сейчас трудно сказать, победа ли. Ну же, мальчик!

— Я готов, учитель! — серые глаза сверкнули решительностью. — Я буду драться!

Магистр улыбнулся. Мальчишка справился с собой, и вопрос, почему ему выпала участь сразиться с таким опытным противником, остался без ответа. Так надо. Незачем тратить силы на таких же, как он, учеников, если Гэрио Рордан счел его достойным.

Фрагмент 4

25 июня 2011 года.

Серая стрела шоссе уходила вперед, теряясь в легком утреннем тумане. Ровная стена леса с обеих сторон и едва слышный звук мотора. Давно он не сидел за рулем вот так — с ночи до утра. Слегка клонило в сон, но это от однообразия дороги. Изредка проносились встречные машины, а обогнать его никому не удавалось — слишком большая скорость. Он должен спешить. Феликс наклонил голову, чтобы взглянуть на часы. Он успеет, времени в запасе много, но лучше ехать побыстрее.

Вчера выдался хлопотный день: заседание, встречи, разговоры, долгая писанина вечером — правил собственное интервью. Лег спать пораньше, словно предчувствуя, что ночь выдастся непростой. Так и вышло — вначале разбудил сигнал тревоги: Зверь просил помощи — очередной вывод из строя. Тут же позвонил Тёмный, Первый Хранитель:

— Ты слышал? — Словно он мог не услышать. Усмехнулся.

— Да. Кто к кому? Я в Москве.

— Я в Русинове. Часов пятнадцать, если повезет с билетами. Если не повезет — двадцать. Хорошо, что ты в Москве, а не в Канберре или Акапулько.

— Тогда я к тебе на машине, это всяко быстрее. Давай точный адрес.

— Записывай. — Голос в трубке продиктовал название улицы и номер дома. — Четвертый этаж, квартира шестьдесят восемь. Когда въедешь в город, позвони, буду вести.

— Да, так лучше, хотя я уже засек тебя.

— Молодец! — Послышался смех. — К твоему приезду буду один, никто не станет мешать. Жду.

— Еду. Как тебя зовут?

— Мишка.

— Я — Феликс.

— Я знаю. До встречи, Феликс.

Обычный короткий разговор. Кто он, обладатель юного баритона? Десять лет назад Первым Хранителем был высокий худой полковник в отставке. Тогда они, измотанные и опустошенные после ритуала, провели два дня на даче Феликса, парились в бане, ходили по грибы. Ждали. Всё-таки Зверь — отъявленный эгоист, хотя, может быть, это и правильно. Сообщил, что всё в порядке, только на третий день, урчал насчет занятости. Так что они с Петром за это время стали почти друзьями. Жаль, что больше не встретились, иногда только перебрасывались сигналами. Потом Темный замолчал, и Феликс понял, что им стал другой. Сегодня познакомятся.

Он включил музыку — негромкий блюз. Подумал, что нужно бы найти диск «Мельницы», да некогда. Мелькнул знак «Русиново 50 км».

Светлый был близко, почти рядом. Мишка вскочил с дивана, оглядел комнату. Бардак, конечно, ну да хрен с ним, разгребать клубки проводов и растаскивать дебри из нужных железяк, рулонов бумаги и бесчисленного количества дисков совершенно не хотелось. Родители ещё на рассвете уехали на дачу, на три дня. Сами не понимали, зачем. Но так надо. Незачем им видеть Второго Хранителя Зверя…

Всё же хорошо, что Светлый — мужик в годах и имеет опыт проведения ритуала Возвращения. Несмотря на природный пофигизм и самонадеянность, Мишка все-таки изрядно нервничал. Даже больше, чем в момент передачи миссии. Тогда он ещё не вполне сознавал ответственность, был опьянен не только собственной силой, но и тем, что его признали и призвали. За два года прибавилось и умения, и знаний, закончились шуточки, идиотизм младенческий пооблетел.

Когда Магистр сказал, с кем он должен будет установить связь, если получит сигнал, Мишка несколько опешил. Потом задумался, что лучше – незаметное могущество и мудрость наставника или власть и известность Светлого. И вскоре понял, что каждый выбирает сам.

Так, пора чайник включать.

Феликс затормозил у обычной пятиэтажки, шагнул в подъезд. В руках — свернутый шелковый плащ, ноутбук, на глазах темные очки. Девушка, спускавшаяся навстречу по лестнице, с интересом покосилась на чеканный профиль, на седеющие виски. Эх, милая, не до девушек мне сейчас.

Дверь открыл парень, почти мальчишка, лет восемнадцати. Худой, невысокий, в длинной футболке и шортах. Так вот ты какой, Первый Хранитель. Карие глаза сверкнули и погасли.

Мгновенно выброшенные невидимые щупы опознали друг друга, с беззвучной корректностью проверили готовность. Две волны — антрацитовая и ледяная, две сжатые пружины, готовые распрямиться. Порядок.

Пили на кухне чай, ели какие-то бутерброды. Мишка слегка терялся: всё же не обычный человек перед ним — шуточки про олигархов и думаков разом вылетели из башки. Светлый был могуч, а уж кто он там по жизни, неважно. У них — одна миссия на двоих, так что работать в паре.

Феликс оценил нового Хранителя. Не ошибся Петр — в мальчишке кипели мощные вихри энергии, некоторые пока им самим не познанные и не укрощенные. Небось, разбрасывается направо и налево: девочки, халявные зачеты, хулиганства с беззащитными ментами. Он усмехнулся, вспомнив собственную молодость. Приятно быть практически всесильным и получать всё, что хочешь. До поры до времени. Пока не перебесишься и не поймешь, что ничто просто так не дается.

— Готов? — спросил одними глазами.

Мишка пожал плечами, прикинул, кивнул головой. Он действительно был готов. Забрал из своей комнаты картонную коробку. Феликс заглянул в дверь, присвистнул. Черные стены, постеры с вампирами, на столе гордо высится оранжевый системный блок в окружении завалов странного барахла. Обитель великого мага. Чуть не добавил «блин!». Мишка ответил веселым разноцветным фейерверком эмоций, пнул попавшийся под ноги ободранный скейт.

— Пойдем на чердак, тут слишком тесно.

— Да уж, кубатура нужна побольше. Иначе может рикошетом зацепить.

Выходя, Феликс прихватил только плащ, перебросил через руку.

Дверь на чердак была заперта, но у Мишки нашелся ключ. Помещение низкое, огромное, ограниченное бетонными панелями. В выбитое окошко дул сквозняк и были видны проплывающие кучевые облака. На черном шлаке, устилающем пол — бороздой обозначен круг.

Расставили восемь свечей, восемь красных цилиндриков. Осторожно ступали снаружи, зажигая — в круг входить пока нельзя.

Пора. Встретились взгляды, столкнулись и откатились волны. Оба услышали тонкий звон. Как это было у тех, первых? Как они узнали и смогли понять? Как? Мальчишка выпрямился, бросил взгляд через плечо на темнеющий в окне свет, погасил ветер, чтобы не мешал. На плечи — мантию, не бутафорскую, а битую временем — наследство ушедшего Хранителя.

Феликс почти синхронно завернулся в свой жемчужно-серый, с синим подкладом плащ. Черты лица внезапно обострились. Отшвырнул очки. Седина сверкнула в волосах, или это серебряный луч пронзил тучи и осветил часть наполнившегося тенями чердака?

Две фигуры, два Хранителя, два избранных мага встали друг против друга, замерли, скрестив взгляды. Две силы, готовые слиться, чтобы возродить третью.

— Орантэйя! — гортанно произнес Светлый.

— Орантэйя! — эхом отозвался Темный.

Тени шарахнулись в стороны, словно вспугнутые раскатом слов, вдалеке громыхнул гром. Дохнуло холодом.

Больше всего Мишка боялся, что выученные когда-то наизусть слова заклятия вылетят из головы. И Феликс знал об этом, помнил, как сам впервые дрожал при мысли, что тогда может произойти. Закрыл глаза, контролируя оба взметнувшихся и сливающихся под потолком энергетических вихря, повел Темного за собой. Его густой низкий голос заполнил все пространство, заставляя метаться между бетонными стенами капризное эхо. Второе эхо догоняло его, звенело сталью, отзывалось сверканием молний среди клубящихся черных туч.

Два мага творили заклятие с закрытыми глазами, протянув раскрытые ладони навстречу друг другу. И в круг шагнули одновременно, слившись в громовом:

— Аррах!

Воздух над ними уплотнился и вспыхнул холодным огнем.

Страшная гроза без дождя обрушилась на город, взметнулись стаи птиц и заревели сигнализации на машинах. Темный маг распахнул глаза и пошатнулся, натолкнувшись на сверкающий лед взгляда Светлого. Потолок уходил вверх, словно над головой распахнулась бездна, и черная тень огромной кошки прыгнула из неё, бесшумно приземлившись между ними.

— Оррэй!

Кошка, прижав уши, обвела пустыми глазницами круг из сияющих огней, мягко прыгнула вперед, и Мишка понял, что это — рысь, короткохвостая и убийственно-быстрая. Внутри всё скрутило страшной, уничтожающей силой, казалось, что сама душа рванулась вслед за Зверем, отдавая ему всё. А сам он, маг-хранитель, жалкой пустышкой стал оседать на колкий шлак. Но серебряная волна подхватила, вынося из водоворота и возвращая силы. Он выпрямился и усилил исходящий поток — Зверь должен обрести мощь, чтобы вернуться в своё тело. Светлый не справится один!

Побелевшими губами Мишка выкрикивал жесткие и властные слова, не чувствуя, как окутывает лицо золотистый туман, как пляшет в воздухе огненный смерч и опадает черными хлопьями под ноги.

«Ещё немного! Только держись!» — беззвучно кричал ему Феликс, изумленный неистовой отдачей юного мага. А когда тот смолк, опустив одну ладонь вниз, дотронулся до другой, холодной и влажной. Потом обернулся и крикнул в самое око бури:

— Аррах!!!

И, успев заметить в нем янтарный отблеск рысьего взгляда, подхватил Темного, падающего на гаснущие одна за другой свечи.

— Аррах… — в последний раз пророкотало эхо.

Он тащил мальчишку по лестнице — хрупкое, почти безжизненное тело, только крошечная звездочка полыхала среди пустоты. Он считал своих погибших демонов-стражей, он не жалел, что отдал всё. Мишка отдал больше.

— Получилось? — Феликс едва расслышал шепот, наклонился к глазам, обведенным чернотой, и кивнул. В окно лестничной площадки хлестнул ливень, стекла задрожали. Где-то внизу слышались испуганные голоса, кого-то надрывно звали. Вот и дверь, наконец-то.

Он уложил Темного на диван, подошел к окну и взглянул в грозовое небо. Клочья туч неслись, словно табун испуганных косматых лошадей. Колени Феликса ощутимо подгибались, потребуется время, чтобы восстановить силы. Они справились, он был в этом уверен. Но нужно было ждать подтверждения.

Конечно, куда удобней было бы, если бы Зверь хотя бы в таких случаях разрешал чувствовать себя. Но нет, только дает знать, что нужна помощь, и снова перекрывает все каналы. Слишком опаслив и могуч. Если ненароком подключиться к такому в момент атаки, то может шибануть от души, никакие щиты не выдержат. Зверь есть Зверь, не маг, не послушник — неистовый страж… А они — Хранители Зверя, сменяющие друг друга в веках.

Феликс приоткрыл форточку, и комната заполнилась запахом летней свежести. Машины во дворе блестели свежевымытыми крышами. Гроза уходила.

Интересно, можно ли провести ритуал без сопровождения такими мощными катаклизмами? Хорошо, хоть урагана в этот раз не было. А гроза… Гроза — это неплохо.

— Сварить тебе кофе? — спросил он у постепенно приходящего в себя Мишки. Тот кивнул, не поднимая с подушки головы, и попытался улыбнуться.

Морг районной больницы был маленьким и тесным. Никаких отдельных камер для покойников, только общая морозильная камера, куда иногда приходилось буквально втискивать металлические каталки с вновь прибывшими, потому что все места были заняты. В коридорах стоял устойчивый запах, привычный для тех, кто проводил тут по восемь рабочих часов, и сшибающий с ног особо чувствительных посетителей.

Распластанное на столе из блестящей нержавейки тело не было прикрыто ничем. Бюджет больницы скуден — на живых людей простыней бы хватило, а уж на мертвых... Да и зачем какие-то простынки тем, кому уже безразлично, как они выглядят? Утреннее солнце искрилось в стеклоблоках, которыми были заделаны узкие оконные проемы. Двое в белых халатах деловито отыскали и увезли тех, за кем приехали. На него даже не глянули. А если бы глянули, то ничего пока бы не заметили. Обычный труп довольно молодого мужчины, разрезанный патологоанатомом от шеи до низа живота и поперек, через грудину, а потом зашитый грубыми редкими стежками. Да две синевато-черные пулевые раны на груди, ничего особенного.

Но полчаса назад тень огромной кошки прыгнула на грудь мертвеца, прильнула и растаяла, сливаясь с ним. И теперь внутри тела происходило то, что вызвало бы изумление и потрясение любого врача: медленно срастались разрезанные ткани, затягивалась рваная рана на остановившемся сердце, постепенно распрямлялись сосуды и сжавшиеся легкие. Теплела замершая в них кровь.

Привезли двоих, погибших в автомобильной аварии, передвинули каталку с умершим два дня назад в своей постели стариком. Солнце уже не светило в окна, серый сумрак постепенно затягивал все вокруг, мертвые лица светились в нем восковой желтизной.

В сумерках было незаметно, как края разрезов, оставленных скальпелем на теле мужчины, порозовели и начали стягиваться, оплывая и постепенно выдавливая толстую шелковую нитку, схватывавшую их.

Снаружи кто-то щелкнул выключателем и под потолком, помигав, загорелась единственная лампа дневного света. Наступил вечер.

Медсестра Верочка закончила писанину, поставила последнюю печать и убежала, цокая каблучками. В ресторан пригласили. Витюша проводил её завистливым взглядом. Ему предстояло дежурство. Новый детектив, недописанный реферат по истории европейских денежных систем и двухлитровая бутыль пива обещали, что время до утра не будет слишком скучным. Витюша работал ночным санитаром, потому что днем учился на менеджера-экономиста. Спать во время дежурств он не любил, могли разбудить, особенно ближе к утру. Отчего-то именно в это время люди стремились умереть. Нет уж, лучше спать через ночь, но зато спать, как следует, в мягкой постели, а не на полутораметровой скрипучей кушетке с клеенчатой подушкой под головой.

Первый удар сердца был несильным, оно дрогнуло, словно проверяя, сможет ли работать. Затем ещё один, сдвоенный и поспешный, и ещё. Бешеный ритм то сменялся паузами, то снова возобновлялся. Прошло немало времени, прежде чем он стал ровным и уверенным. Медленно порозовела кожа мертвеца. А затем дрогнули ресницы, и под опущенными веками обозначилось движение глазных яблок.

Около одиннадцати часов Витюше стало невмоготу компилировать реферат из одной журнальной и двух газетных статей. Он налил себе второй стакан пива и бережливо закрутил пробку. Настала пора истории про адвоката Перри Мейсона. Но вначале нужно немного размяться. В небольшом коридоре лампы горели через одну — экономичный режим. Он прогулялся из одного конца в другой, полил из банки развесистую бегонию на подоконнике и тут услышал легкий шум. Скорее удивленно, чем испуганно, оглянулся. Ручка на двери камеры дергалась, словно её пытались открыть с другой стороны. Мгновенно в голове пронеслись рассказы о том, как оживали в морге люди, ошибочно признанные мертвыми. За полтора года работы Витюша с такими вещами не сталкивался, но пожилая уборщица Фаина Аркадьева рассказывала…

— Кто там? — поинтересовался он, подходя к двери. В ответ раздался робкий стук. Так и есть, ожил кто-то!

Витюша достал из кармана ключ от замка, на который всегда на всякий случай запирали камеру, торопливо отпер его и потянул металлическую дверь на себя. Ещё не успев рассмотреть, кто перед ним, увидел летящий прямо в лицо кулак, и привычный тусклый свет разом сменился ватной темнотой.

Из этой темноты плавным прыжком выскочила, сверкая блестящей черной шерстью, огромная кошка и замерла над ним.

Голый мужчина, тело которого пересекали два огромных красных рубца, оттащил бесчувственного санитара от двери и принялся снимать с него одежду.

Спустя час приехавшие «труповозы» обнаружили дверь морга распахнутой, а, войдя, наткнулись на распростертое Витюшино тело в одних трусах и носках. Санитара привели в чувство и услышали от него сбивчивую историю о неблагодарном ожившем покойнике. Наутро заведующий патолого-анатомическим отделением рвал и метал — получалось, что из морга сбежал некий Дмитрий Андреев, из тела которого патологоанатом позавчера извлек пули от пистолета ТТ: одну из сердца, другую из легкого. Но ладно бы пули… Заведующий точно знал, что ни один труп после вскрытия бегать не может. А посему заподозрил ночного санитара в торговле мертвыми телами и велел ему написать заявление по собственному желанию. Никакие оправдания и демонстрация здоровенного синяка под глазом не помогли.

Обиженный Витюша запахнул на груди позаимствованный у Верочки халат и взял протянутый лист бумаги и ручку. Ничего, работу он найдет — без всяких мертвецов-грабителей и жутких кошек. Главное — без кошек!

На этот раз Зверь не стал томить ожиданием. Звонок телефона был неожиданным и разбудил спавшего сладким сном Феликса в восемь утра.

— Я в порядке. Спасибо.

— Всё прошло нормально?

— Да, передай второму Хранителю, что он отдал слишком много. Но я верну.

В трубке раздались короткие гудки. И только тогда Феликс сообразил, что звонок был на мобильник, номера которого не знал практически никто.

Ну, Зверь…

Он улыбнулся и решил посмотреть, как там Мишка.

Тот спал беспокойно, под скомканным одеялом, а пальцы свесившейся с дивана руки напряженно подрагивали. Но щеки уже порозовели, и снился Темному магу и Первому Хранителю довольно глупый сон с грудастыми девицами, прыгающими в морских волнах.

Брошенная на спинку кресла магистерская мантия в лучах утреннего солнца отливала черным перламутром.