Земский докторъ. Том 12. Горький дым

Глава 1

Зима 1919 года вступила в свои права рано и свирепо. Ещё в середине ноября ударили морозы, и теперь Москва лежала под толстым слоем снега, который не думал уже таять. По улицам с трудом пробирались редкие извозчики, трамваи ползли медленно, с потрескиванием, и пассажиры, набившиеся в теплушки, дышали паром в воротники шинелей и пальто, пытаясь отогреть промёрзшие пальцы.

Иван Павлович шёл по Тверской, кутаясь в поднятый воротник, и чувствовал, как морозный воздух щиплет щёки и нос. Рядом, чуть прихрамывая (старая рана, ещё с гражданской), шагал Николай Александрович Семашко — народный комиссар здравоохранения, его начальник и, в какой-то степени, друг.

— Ты, Иван Павлович, — произнес Семашко, выпуская клубы белого пара, — прямо скажем, удивил меня. Не ожидал я такого поворота.

— Какого? — улыбнулся Петров.

— А такого. Приехал в Спасск-на-Волге разобраться с загадочными смертями, а в результате раскрыл целую серию убийств, поймал опасную преступницу, а по пути ещё и на пароходе отравителя вычислил. — Семашко покачал головой. — Я, когда тебя отправлял, думал: ну, эпидемия какая или отравление. А ты — вон куда. И ведь жив остался. Детектив настоящий случился!

— Почти, — усмехнулся Петров. — Только я вот немного по другому вопросу специализируюсь. В сыщики не думал наниматься.

— Вот-вот, — Семашко остановился, достал портсигар, закурил. — И я теперь думаю: а куда тебя дальше посылать?

— Не надо меня никуда посылать! — улыбнулся Иван Павлович. — Наездился… Отдохнуть бы…

— Некогда отдыхать, — строго ответил Семашко. Но задумался. — Ладно, отправлять никуда не буду, в самом деле сил бы тебе набраться, вон как исхудал, черные круги под глазами. Дрожишь весь.

— Так это от мороза!

— И в самом деле холодно. Пошли, нечего тут стоять.

Они двинули дальше. Тверская была малолюдной, снег скрипел под ногами. Изредка попадались патрули — молодые парни в шинелях и будёновках с красными звёздами. Прохожие, запахнувшись в потрёпанные пальто и тулупы, торопились по своим делам, кто в учреждения, кто в очереди за хлебом.

— Понимаешь, Иван Павлович, — продолжал Семашко, — ты мне и в самом деле нужен здесь. В Москве. Дел по горло. Ты видел, что творится? Эпидемии. Тиф, холера, испанка. Госпитали переполнены. Аптеки пусты. А в наркомате — кадровый голод.

— Но, Николай Александрович, на это есть заместители. К тому же по всем этим вопросам уже разработаны планы действий и мы… — начал было Петров, но комиссар перебил его.

— Знаю, что ты хочешь сказать. И прав. Действуем. В том числе по твоим наработкам. Много ты пользы принес государству. Честно, если бы не ты… ох, даже не знаю куда мы сейчас приплыли.

Иван Павлович едва заметно улыбнулся.

— А так… тиф лечим, да еще как! Испанке тоже кулак показали, — Семашко сделал паузу, задумался. — Но появился другой враг…

— Это какой же?

— Давай не тут, холодно. Разговор у нас не на ходу. Я и сам мерзнуть что-то начал. А холод, Иван Павлович, наш самый главный с тобой враг. Годки уже не позволяют вот так просто гулять, здоровье не то. Беречь себя надо. Ты, может, еще и молодой, а мне уже, извини меня, не двадцать лет. Пошли, вон в «Арктику» зайдем, в кафе. Там обмозгуем все, — Семашко крякнул в кулак. — Надо же, назвали то как — «Арктика»! Ничего лучше не придумали!

— Давайте зайдём, — согласился Иван Павлович.

Вошли внутрь. Кафе оказалось небольшим, с низким потолком, покрашенным в бледно-голубой цвет, и стенами, обитыми тёмными деревянными панелями. За столиками сидели несколько человек — командировочные в кожанках, судя по виду, и одна пожилая дама в шляпке с вуалью, которая пила чай с сухарём.

Они сели за угловой столик у окна. Подошёл официант — худой, бледный, в белом фартуке поверх поношенного пиджака, с блокнотом и карандашом в руках.

— Что желаете, товарищи?

— Давай посмотрим, — Семашко взял меню — тонкую картонку, замусоленную по краям.

Он пробежал глазами по строчкам.

— Вот, — сказал он, поднимая взгляд на официанта, — нам… суп из сборных овощей да мясцом. Говядинка?

— Извиняюсь, товарищ, — официант покачал головой. — Сегодня не можем предложить суп. Выберите что-то другое.

— Как нет? — удивился Семашко. — Вот дела!

— Можем кашу предложить, пшённую, — вздохнул официант.

Семашко поморщился.

— Каша! Не настолько я стар, чтобы каши есть. Зубы имеются. И хотят они мяса пожевать. Тогда давай… вот, котлеты пожарские.

— Тоже нет, — официант даже не заглянул в блокнот. — Нет мяса. Со второй недели.

— А что есть? — Семашко отложил меню.

— Я же говорю, каша пшённая, гречневая. Овощное рагу. Суп грибной. Хлеб — чёрный. Чай. Сахар — по карточкам, но если без сахара, то можем.

— Чай, — сказал Семашко. — Два чая. И хлеба, сколько дадите.

Официант кивнул и отошёл. Через минуту он вернулся с двумя стаканами мутной, тёмно-коричневой жидкости и двумя маленькими ломтиками хлеба на блюдце.

— Приятного аппетита, — сказал он и ушёл.

Семашко взял стакан, подул на чай, отхлебнул. Поморщился — чай был горьковатым, пахло чем-то травяным, не то чабрецом, не то зверобоем.

— Понимаешь теперь, Иван Павлович? — спросил он, глядя на Петрова поверх стакана.

— Что именно? — не понял Петров.

— К чему весь этот разговор. — Семашко поставил стакан на стол, отломил кусочек хлеба, положил в рот, жуя медленно, с какой-то усталой обречённостью. — Нехватка еды, Иван Павлович. Вот что у нас в стране намечается.

— Знаю, — тихо сказал Петров.

— Знаешь, — кивнул Семашко. — Но не представляешь масштаба. А я представляю. Мне отчеты приходят. Я вижу сводки из губерний. Голод, Иван Павлович. Настоящий голод. Поволжье уже пухнет. Урал — тоже. Сибирь — еле держится. А тут ещё неурожай, эпидемии, разруха… Да ладно бы просто разруха, с не справимся. Активизировались антисоветские силы, сорвали хлебозаготовки, плюс диверсии на транспорте, спровоцировали голод, которой казалось бы победили, но, вот… Да ты и сам знаешь, рассказывал про свой случай на пароходе, Ланского этого и негодяев, на которых он работал. В закромах страны — пусто.

— Но я бы не сказал…

— Иван Павлович, ты просто не видел. Понимаешь? Волна еще не дошла. То, что ты вчера или там позавчера обедал яичницей и котлету жевал — так это еще ничего не говорит. То остатки, понимаешь? А вот скоро туго будет.

Он помолчал, вытер губы салфеткой.

Иван Павлович отхлебнул чаю — тот оказался не вкусным, кисловатым.

— Николай Александрович, я всё понимаю про голод и про нехватку. Но при чём здесь я? Я — врач. Моё дело — лечить людей. Организовывать госпитали, бороться с эпидемиями, спасать раненых и больных. А то, о чём вы говорите… это же экономика. Снабжение. Сельское хозяйство. К чему здесь моя компетенция?

Семашко глянул на собеседника, в глазах его, усталых, с красными прожилками, мелькнуло что-то — то ли раздражение, то ли понимание.

— Твоя компетенция, Иван Павлович, — сказал он, негромко, — здесь ни при чём. И моя тоже. Мы оба врачи. Я — санитарный, ты — хирург. Но, как видишь, и я, и ты уже не просто врачи, — он улыбнулся. — Ты вон преступления раскрываешь! Я тоже много чем занимаюсь, что к врачебной теме совсем никак не относится.

Он достал портсигар, закурил. Руки его слегка дрожали.

— Понимаешь, — продолжал он, выпуская струю дыма, — сейчас уже никто не может быть просто врачом. Врач, инженер, учитель — все мы теперь ещё и… как бы это сказать… организаторы. Администраторы. А часто — и просто спасатели.

— Все равно не понимаю, — не отступал Петров. — Есть же специалисты. Есть Наркомпрод, ВСНХ, наконец…

— Есть, — перебил Семашко. — И они уже не справляются. А вернее — не справлялись. Потому что задачу спустили сверху, а с кем её решать — не знают. Поэтому обратились к нам.

— К нам? — Петров поднял бровь.

— Ко мне, — поправил Семашко. — К наркому здравоохранения. Потому что голод — это не только пустые желудки. Это эпидемии, Иван Павлович. Тиф, холера, цинга, пеллагра, сам знаешь. Это смертность среди детей и стариков. Это дистрофия, от которой люди пухнут и умирают. Это… — он махнул рукой, — это гуманитарная катастрофа. А за гуманитарную катастрофу отвечаю уже я. Теперь понимаешь? Общая беда и общий вопрос.

Он замолчал, докурил, притушил окурок о ботинок.

— Задача, которую спустили мне, — продолжил он тише, — не имеет решения в моём ведомстве. Но я должен её решить. Потому что руководство ждёт. Потому что люди будут умирать. Потому что если я скажу «не могу», то завтра на моём месте будет кто-то другой. А мне не всё равно.

Петров молчал, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение — не на Семашко, на ситуацию.

— И что я должен делать? — спросил он. — Ехать в Поволжье и раздавать хлеб? У меня его нет.

— Не раздавать. — Семашко посмотрел на него в упор. — Да и раздавать нечего — было бы что уже давно раздали бы. Думать нужно. Организовывать. Предлагать идеи. А уж по части идей, иван павлович, ты конечно извини, но кроме тебя никого такого уникума нету. Мыслишь ты нестандартно.

— Это другое, — сказал Петров.

— Это всё одно, — отрезал Семашко. — Значит так, Иван Павлович. Ты давай не спорь. Задача поставлена. Я иду тебе на встречу, никуда тебя не отправляю. Будь в Москве, хочет, так отгул возьми на пару дней, с женой сходите куда-нибудь. Тут, говорят, театр пьесу дает. Уж какую не скажу, не помню. Но все интересно, сходите, развейтесь. Авось мысль какая и придет. А в среду мы с тобой опять встретимся и все обсудим более плотно. Договорились?

— Договорились, — буркнул Иван Павлович, отодвигая невкусный чай в сторону.

***

Пьеса называлась «На дне» Максима Горького и давали ее в Москвоском Художественном театре.

Публика собралась разная — военные в гимнастёрках, кожаные куртки ответственных работников, дамы в тёмных платьях и старых шляпках — рассаживалась по местам, шуршали программками, перешёптывались. Керосиновые лампы в люстрах горели вполнакала — экономили, но света было достаточно, чтобы разглядеть сцену с её тяжёлым занавесом, ещё дореволюционным, с вышитыми золотом гербами.

Иван Павлович вёл жену под руку, осторожно, будто она была хрупким фарфором. Анна Львовна тяжело опиралась на его руку, другой придерживая огромный живот. Срок был уже большой — последний месяц, и доктор до последнего отговаривал её от похода в театр. Но Анна Львовна настояла. Да и признаться самому хотелось наконец куда-нибудь выйти в свет, просто отдохнуть.

— Я устала сидеть в четырёх стенах, — сказала Анна Львовна твёрдо. — Я хочу на людей посмотреть. И «На дне» — я никогда его не видела. Говорят, Горький гениально написал.

— Гениально, — согласился Иван Павлович. — Но тяжело. А тебе сейчас нельзя волноваться.

— Я не буду волноваться, честное слово! — пообещала Анна Львовна и, как оказалось, соврала, потому что уже через десять минут после начала спектакля вытирала глаза кружевным платочком.

Они сидели в четвёртом ряду, на мягких, продавленных креслах, из которых лез конский волос. Впереди них сидел какой-то военный с нашивками комдива, рядом — две пожилые дамы в старомодных шляпках с перьями. В воздухе крепко пахло «Шипром».

Сцена жила своей, страшной жизнью. В полумраке подвала, среди наров, столов и грязных тряпок, бродили обитатели ночлежки — жалкие, злые, потерянные. Актриса, игравшая Анну, кашляла так натурально, что зал замирал, а Иван Павлович невольно прислушался — уж не туберкулез ли у актрисы? Бубнов, картузник, сидел у наковальни и бормотал: «А нитки-то гнилые…». Сатин, красивый, с пронзительным взглядом, произносил свой монолог о человеке, и в голосе его звучала такая горькая надежда, что у Петрова сжалось сердце.

— «Че-ло-век! Это — великолепно! Это звучит… гордо!» — Сатин ударил кулаком по столу, и зал замер.

Анна Львовна всхлипнула. Иван Павлович сжал её руку.

— Надо уважать человека, — продолжал Сатин. — Не жалеть… не унижать его жалостью… уважать надо!

— Какой текст, — прошептала одна из дам в шляпках. — Какой текст! А раньше не разрешали… При царе-то…

— И правильно не разрешали, — буркнул военный впереди, не оборачиваясь. — Разлагающая пропаганда. Человека уважать — это да. А вот этим… — он кивнул на сцену, где двое босяков сцепились в драке, — этому учить не надо.

— Товарищ комдив, — миролюбиво сказал его сосед, — это же Горький. Наш, советский.

— Горький советским стал недавно, — отрезал военный. — А пьесу написал при царе. Вот и думай.

Иван Павлович не вслушивался в перешёптывания. Он смотрел на сцену, но думал о своём. Слова Семашко все же засели в голове. Голод… А ведь и в самом деле был он. И голод страшный. Но как помочь? Лекарства изобрести, которые голод притупляют? Смешно. Это в том времени, в котором он жил раньше, такое бы было популярно. А сейчас… сейчас нужно что-то другое.

«Чертовы мысли о работе!» — оборвал себя Иван Павлович.

Даже тут, в театре все о работе думы думаются. Ни минуты покоя и расслабления.

«Так и нервный срыв недолго получить!»

— Милый, — Анна Львовна тронула его за рукав. — Ты не смотришь. Что с тобой?

— Смотрю, — он виновато улыбнулся. — Просто задумался.

— О чём?

— Да, так… — он хотел сказать «пустяк», но не смог произнести этого вслух.

Ничего себе, «пустяк»!

— Не переживай, давай смотреть.

***

Звонок на антракт прозвенел, когда занавес только успел опуститься после первого акта. Зал загудел, зашевелился — публика потянулась в фойе, кто размять ноги, кто покурить, кто обсудить увиденное.

— Ой, как хорошо! — Анна Львовна улыбнулась, опираясь на руку мужа. — Как давно мы не были в театре!

— Давно, — согласился Иван Павлович, осторожно выводя её в проход. — Ещё до беременности, кажется.

— Вот именно. А ребёнок, наверное, удивился: что это за шум, что за крики? — она погладила живот. — Зато теперь будет знать, что такое настоящий театр. Нужно приобщать к высокому искусству еще с младенчества.

Они вышли в фойе — просторное, с высокими колоннами и лепниной на потолке, которая местами облупилась.

— Я читала, что ребенок все слышит уже сейчас и…

Анна Львовна вдруг остановилась, принюхалась.

— А чем это пахнет? — спросила она. — Съедобным?

— Буфет, наверное, — ответил Петров. — Внизу, в фойе. Пойдём?

— Пойдём, — она оживилась. — А то у меня уже живот к спине прилип. Ребенок крепенький растет, кушает будь здоров! Я порой по две порции ем!

Они спустились по широкой лестнице.

Буфет находился в маленькой комнатке за колоннадой. Раньше, до революции, здесь, наверное, торговали пирожными и бутербродами с икрой. Теперь…

Иван Павлович заглянул внутрь и остановился.

Буфет был закрыт.

Окно, затянутое марлей, было заперто на деревянный засов. На двери висел замок, сбоку торчала бумажка, на которой каллиграфическим почерком было написано: «Буфет закрыт».

Анна Львовна тоже увидела и вздохнула.

— Эх, — сказала она тихо. — А я так хотела чего-нибудь… ну, булочку там, или пирожок. Ребёнок есть просит, что поделаешь.

Она улыбнулась, но улыбка вышла грустной.

— Потерпи, — сказал Петров, обнимая её за плечи. — Дома будет ужин.

Решили погулять в фойе. Пока прохаживались у закрытого буфета быстро собралась небольшая очередь. Подходили люди — кто из любопытства, кто в надежде перехватить хоть что-то в антракте. Первыми подошли двое военных — невысокий капитан с нашивками на рукаве и его спутник, молодой лейтенант с рыжими усами. За ними — пожилая дама в шляпке с вуалью, та самая, что сидела впереди Петровых, и её спутник, сухой старичок в сюртуке, какие уже никто не носил.

— Что ж, закрыто, — констатировал капитан, постучав костяшками пальцев по деревянной двери. — Как в прошлый раз.

— А когда не закрыто было? — усмехнулся лейтенант. — Я уж и забыл, когда в театре буфет работал.

— В прошлый раз был открыт, кажется, — меланхолично сказал старичок. — Давали «Вишнёвый сад». Я тогда ещё пирожное ел. С кремом. Точно помню. А сейчас вот…

— Врёте, — сказала дама. — Не было никакого пирожного. Был компот и хлеб с маслом. Я сама видела.

— Компот был, — согласился старичок. — И пироженое тоже было!

— Не было!

— Было!

Все невесело усмехнулись.

— Голод — не тётка, — сказал капитан, доставая кисет и закручивая папиросу. — И не скоро, видать, кончится. Вон, в газетах пишут — неурожай, Поволжье пухнет.

— А что пишут? — спросил лейтенант. — Я газет не читаю, некогда.

— Пишут, что если не принять мер — зимой и весной смертность вырастет в разы.

— Ужас, — сказала дама. — А что же наше правительство?

— Правительство, — сказал капитан, прикуривая, — принимает меры. Только от мер не сытно.

— Может, американцы помогут? — спросил старичок.

— Как же, помогут! — усмехнулся капитан.

Иван Павлович слушал, не вмешиваясь. Он стоял чуть поодаль с женой, держа её под руку, и смотрел на этих людей — усталых и голодных. Они обсуждали голод, как обсуждают погоду, — без надрыва, почти буднично.

Анна Львовна взяла мужа за руку.

— Ваня, — шепнула она, — а что, правда что ли? Ну что голод? Ты поэтому такой задумчивый был весь первый акт?

Иван Павлович не ответил, но жена поняла все и без слов.

— А что же будет с нашим ребёнком? Если голод? — одними губами прошептала Анна Львовна.

— С нашим ребёнком всё будет хорошо, — ответил Иван Павлович твёрдо. — Я обещаю.

— Ты не можешь обещать то, что от тебя не зависит.

— Могу, — он посмотрел ей в глаза. — Потому что я сделаю всё, чтобы так и было.

Анна Львовна улыбнулась, прижалась к нему.

— Пойдём, — сказала она. — А то продолжение пропустим.

Иван Павлович кивнул и побрел в зал еще более хмурый — поразмыслить было о чем, и второго акта пьесы едва ли хватило бы на эти невеселые думы.

Глава 2

Не спалось.

Иван Павлович лежал на спине, глядя в потолок. Потом повернулся на правый бок — так обычно спал, свернувшись калачиком, но сегодня поза не приносила облегчения. Ребра давили на лёгкие, стало трудно дышать. Он снова перевернулся — на левый бок. Сердце забилось чаще, и он почувствовал, как кровь стучит в висках.

— Тьфу, — прошептал он, вновь перевернувшись на правый бок.

Ночь не кончалась. Она висела за окном тяжёлым, чёрным пологом, и, казалось, не было ей ни конца, ни края. В комнате было холодно — печь прогорела ещё в полночь, и теперь воздух выстыл, дышалось трудно, и одеяло, несмотря на все усилия, не грело.

Жена заворочалась рядом, что-то пробормотала во сне, но не проснулась. Живот её — большой, круглый — мерно вздымался под одеялом, и Петров с минуту смотрел на него, слушая, как там, внутри, иногда шевелится будущая жизнь.

«Хоть бы не разбудить, — подумал он. — Хоть бы кто-то из нас спал».

Он лёг на спину, раскинув руки. Одеяло сбилось, пришлось его поправлять, подтыкать со всех сторон, чтобы не дуло. Но дуло всё равно — из щелей в окне, из-под двери, из темноты, которая заполняла комнату.

«Не спится, — констатировал он. — Совсем не спится».

Он перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. Подушка была старой, перовой, и он утонул в ней почти с головой. В такой позе обычно засыпал быстро, но сегодня — нет. Мысли лезли, как тараканы из щелей, и не было от них спасения.

— Чёрт, — прошептал он, снова садясь.

Он провёл рукой по лицу, потёр глаза, потом — переносицу, потом — лоб.

«Голова не болит. И не кружится. А спать не могу. Просто не могу».

Он откинул одеяло, сел на край кровати. Ноги коснулись холодного пола, и он поёжился. Посидел так с минуту, глядя в темноту. Ничего не изменилось — мысли не уходили.

— Да что ж такое? — прошептал он с досадой.

Жена заворочалась, открыла глаза.

— Иван Павлович, — сонно спросила она. — Ты чего не спишь?

— Не спится, — ответил он тихо. — Спи, спи. Я тихо.

Она вздохнула, перевернулась на другой бок и через минуту снова засопела.

«Голод, — думал он. — Голод как отсутствие или нехватка продуктов питания. Вроде бы просто. А на самом деле… А что на самом деле? Как можно этот голод победить?»

Чтобы победить голод, нужен источник энергии для организма. Это понятно. Второе. Нужен «ремкомплект» для обновления клеток, ведь они в первую очередь страдают от нехватки элементов. Без энергии человек умрёт быстро. Без аминокислот — медленно, но тоже умрет. И то, и другое страшно.

Иван Павлович тихо подошел к окну. Там было темно, хоть глаз выколи.

«Для решения первой задачи нужна глюкоза. Для второй — набор аминокислот. Двадцать типов, из них восемь — незаменимые. Их организм синтезировать не умеет. Их надо получать извне».

— Извне… — едва слышно повторил Иван Павлович.

Жена вздохнула во сне, перевернулась на другой бок. Он замер, боясь разбудить. Потом продолжил думать.

Но задача получения этих соединений решаема. Вполне решаема. Надо только подумать как.

Он представил себе лабораторию — свою, в Наркомздраве, с колбами, реактивами, спиртовками. Потом — завод, огромные цеха, рабочих в спецовках. Потом — поля, леса, реки.

«Есть природные полимеры глюкозы растительного происхождения. Тот же крахмал. А что, почему бы и нет? И — самое распространённое — целлюлоза. Крахмал — это картофель, зерно. А целлюлоза — это деревья. Опилки, щепа, солома. Всё, что не едят, но что растёт повсеместно».

Иван Павлович с трудом подавил в себе желание начать ходить по комнате — старая привычка, когда мыслительный процесс запускался на полную.

«По крахмалу, г-м… — Иван Павлович задумался. — Какой самый распространённый его источник может быть? Нужен тот, который не идёт в пищу. Который не съели голодные люди».

Иван Павлович подошел к чайнику, попил прямо из носика.

Крахмал добывают из зерна, из картошки. Да только где взять эту картошку и зерно? Всё съели, всё вывезли. Что осталось?

— Хоть из тины болотной делай! — в сердцах буркнул доктор.

И вдруг задумался.

Не из тины, но из корней водных растений вполне можно! Рогоз. Камыш. Их полно в реках, озёрах, на болотах. Растут сами, не требуют ухода. В них достаточный процент содержания крахмала! Надо добывать эти корни, рубить их мелко, промывать холодной водой. Тогда получим взвесь крахмала. А крахмал температурой можно разложить до глюкозы. Простая химия. Доступная каждому.

Он представил себе мужиков с лопатами, баб с корзинами, детей, собирающих корни по берегам. Потом — чаны с водой, мешалки, печи. Да, необычно выглядит, и это еще мягко сказано.

«Да и кустарщина все это. Для массового производства нужен другой путь. Но для пробной партии сойдет и так. Главное наладить технологию».

Теперь целлюлоза. Её больше и с ней по легче будет. Её можно получить из тех же опилок, соломы, стружек, даже из старых газет. С помощью соляной кислоты высокой концентрации — тридцать девять — сорок один процент — целлюлозу можно разложить до глюкозы. Получится глюкозный сироп. Вполне питательный и дешёвый. А главное — доступный.

«И что же итоге получится? — вдруг подумал Иван Павлович. — Ну добуду я крахмал и глюкозу. Сиропы делать? Какие-то питательные концентраты? Или…»

Иван Павлович аж защелкал пальцами от внезапного озарения. Анна Львовна вновь зашевелилась.

«На смеси глюкозы и целлюлозы можно выращивать… грибы! Лучше всего — шампиньоны. Они растут быстро, не требуют света, дают много белка. И содержат полный набор аминокислот — всех двадцати, включая незаменимые. Грибы — это мясо без костей. Это „ремкомплект“ для миллионов!»

Дерзко? Дерзко! Но ведь вполне может сработать!

Иван Павлович представил подвалы, заставленные стеллажами с ящиками, в которых белеют шляпки грибов. Рабочих в белых халатах, собирающих урожай. Баб на рынках, продающих шампиньоны. А почему нет?

«Крахмал из рогоза. Глюкоза из опилок. Белок из грибов. Всё есть. Всё можно сделать. Вопрос — в организации».

Это первое, что можно сделать для борьбы с голодом. Не дожидаясь урожая, не надеясь на американскую помощь. Своими руками. Из того, что есть под ногами.

Иван Павлович дождался, пока жена заснет крепче, подошел к столу, взял карандаш и принялся накидывать план действий, который собирался показать уже завтра.

«А если точнее, то уже сегодня», — подумал Иван Павлович, глядя на часы, которые показывали полвторого ночи.

***

Не спалось.

Иван Павлович лежал на спине, глядя в потолок. Потом повернулся на правый бок — так обычно спал, свернувшись калачиком, но сегодня поза не приносила облегчения. Ребра давили на лёгкие, стало трудно дышать. Он снова перевернулся — на левый бок. Сердце забилось чаще, и он почувствовал, как кровь стучит в висках.

— Тьфу, — прошептал он, вновь перевернувшись на правый бок.

Ночь не кончалась. Она висела за окном тяжёлым, чёрным пологом, и, казалось, не было ей ни конца, ни края. В комнате было холодно — печь прогорела ещё в полночь, и теперь воздух выстыл, дышалось трудно, и одеяло, несмотря на все усилия, не грело.

Жена заворочалась рядом, что-то пробормотала во сне, но не проснулась. Живот её — большой, круглый — мерно вздымался под одеялом, и Петров с минуту смотрел на него, слушая, как там, внутри, иногда шевелится будущая жизнь.

«Хоть бы не разбудить, — подумал он. — Хоть бы кто-то из нас спал».

Он лёг на спину, раскинув руки. Одеяло сбилось, пришлось его поправлять, подтыкать со всех сторон, чтобы не дуло. Но дуло всё равно — из щелей в окне, из-под двери, из темноты, которая заполняла комнату.

«Не спится, — констатировал он. — Совсем не спится».

Он перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. Подушка была старой, перовой, и он утонул в ней почти с головой. В такой позе обычно засыпал быстро, но сегодня — нет. Мысли лезли, как тараканы из щелей, и не было от них спасения.

— Чёрт, — прошептал он, снова садясь.

Он провёл рукой по лицу, потёр глаза, потом — переносицу, потом — лоб.

«Голова не болит. И не кружится. А спать не могу. Просто не могу».

Он откинул одеяло, сел на край кровати. Ноги коснулись холодного пола, и он поёжился. Посидел так с минуту, глядя в темноту. Ничего не изменилось — мысли не уходили.

— Да что ж такое? — прошептал он с досадой.

Жена заворочалась, открыла глаза.

— Иван Павлович, — сонно спросила она. — Ты чего не спишь?

— Не спится, — ответил он тихо. — Спи, спи. Я тихо.

Она вздохнула, перевернулась на другой бок и через минуту снова засопела.

«Голод, — думал он. — Голод как отсутствие или нехватка продуктов питания. Вроде бы просто. А на самом деле… А что на самом деле? Как можно этот голод победить?»

Чтобы победить голод, нужен источник энергии для организма. Это понятно. Второе. Нужен «ремкомплект» для обновления клеток, ведь они в первую очередь страдают от нехватки элементов. Без энергии человек умрёт быстро. Без аминокислот — медленно, но тоже умрет. И то, и другое страшно.

Иван Павлович тихо подошел к окну. Там было темно, хоть глаз выколи.

«Для решения первой задачи нужна глюкоза. Для второй — набор аминокислот. Двадцать типов, из них восемь — незаменимые. Их организм синтезировать не умеет. Их надо получать извне».

— Извне… — едва слышно повторил Иван Павлович.

Жена вздохнула во сне, перевернулась на другой бок. Он замер, боясь разбудить. Потом продолжил думать.

Но задача получения этих соединений решаема. Вполне решаема. Надо только подумать как.

Он представил себе лабораторию — свою, в Наркомздраве, с колбами, реактивами, спиртовками. Потом — завод, огромные цеха, рабочих в спецовках. Потом — поля, леса, реки.

«Есть природные полимеры глюкозы растительного происхождения. Тот же крахмал. А что, почему бы и нет? И — самое распространённое — целлюлоза. Крахмал — это картофель, зерно. А целлюлоза — это деревья. Опилки, щепа, солома. Всё, что не едят, но что растёт повсеместно».

Иван Павлович с трудом подавил в себе желание начать ходить по комнате — старая привычка, когда мыслительный процесс запускался на полную.

«По крахмалу, г-м… — Иван Павлович задумался. — Какой самый распространённый его источник может быть? Нужен тот, который не идёт в пищу. Который не съели голодные люди».

Иван Павлович подошел к чайнику, попил прямо из носика.

Крахмал добывают из зерна, из картошки. Да только где взять эту картошку и зерно? Всё съели, всё вывезли. Что осталось?

— Хоть из тины болотной делай! — в сердцах буркнул доктор.

И вдруг задумался.

Не из тины, но из корней водных растений вполне можно! Тот же рогоз. Или камыш. Их полно в реках, озёрах, на болотах. Растут сами, не требуют ухода. В них достаточный процент содержания крахмала! Надо добывать эти корни, рубить их мелко, промывать холодной водой. Тогда получим взвесь крахмала. А крахмал температурой можно разложить до глюкозы. Простая химия. Доступная каждому.

Он представил себе мужиков с лопатами, баб с корзинами, детей, собирающих корни по берегам. Потом — чаны с водой, мешалки, печи. Да, необычно выглядит, и это еще мягко сказано.

«Да и кустарщина все это. Для массового производства нужен другой путь. Но для пробной партии сойдет и так. Главное наладить технологию».

Теперь целлюлоза. Её больше и с ней по легче будет. Её можно получить из тех же опилок, соломы, стружек, даже из старых газет. С помощью соляной кислоты высокой концентрации — тридцать девять — сорок один процент — целлюлозу можно разложить до глюкозы. Получится глюкозный сироп. Вполне питательный и дешёвый. А главное — доступный.

«И что же итоге получится? — вдруг подумал Иван Павлович. — Ну добуду я крахмал и глюкозу. Сиропы делать? Какие-то питательные концентраты? Или…»

Иван Павлович аж защелкал пальцами от внезапного озарения. Анна Львовна вновь зашевелилась.

«На смеси глюкозы и целлюлозы можно выращивать… грибы! Лучше всего — шампиньоны. Они растут быстро, не требуют света, дают много белка. И содержат полный набор аминокислот — всех двадцати, включая незаменимые. Грибы — это мясо без костей. Это „ремкомплект“ для миллионов!»

Дерзко? Дерзко! Но ведь вполне может сработать!

Иван Павлович представил подвалы, заставленные стеллажами с ящиками, в которых белеют шляпки грибов. Рабочих в белых халатах, собирающих урожай. Баб на рынках, продающих шампиньоны. А почему нет?

«Крахмал из рогоза. Глюкоза из опилок. Белок из грибов. Всё есть. Всё можно сделать. Вопрос — в организации».

Это первое, что можно сделать для борьбы с голодом. Не дожидаясь урожая, не надеясь на американскую помощь. Своими руками. Из того, что есть под ногами.

Иван Павлович дождался, пока жена заснет крепче, подошел к столу, взял карандаш и принялся накидывать план действий, который собирался показать уже завтра.

«А если точнее, то уже сегодня», — подумал Иван Павлович, глядя на часы, которые показывали полвторого ночи.

***

Утром Иван Павлович поднялся рано. Жена ещё спала, свернувшись калачиком, и он стараясь не греметь, быстро собрался. Умылся ледяной водой, наскоро выпил стакан чаю с чёрным хлебом — больше в доме ничего не было. Оделся, набросил пальто, проверил портфель. В портфеле лежали вчерашние заметки — исписанные мелким, торопливым почерком листы, где были расчёты, схемы, рецепты.

Он почти бегом пересёк Тверскую, свернул на Столешников переулок, вышел на Сретенский бульвар. У входа в особняк страхового общества «Россия» толпились посетители. Петров кивнул вахтёру, поднялся на второй этаж.

Секретарша сидела за столом и что-то строчила. Увидев Петрова, она отложила перо.

— Иван Павлович? Вы к Николаю Александровичу?

— Да. Он у себя?

— Нет, уехал. В командировку, на Урал. Сегодня ночью, срочно собрался.

Петров растерянно помолчал. Он готовился к разговору, а тут вдруг — и уехал.

— Надолго?

— Да кто же его знает? Может на неделю, а может и на месяц. Сами знаете как бывает. Ночью позвонили, сказали ехать. Вот он и того — упорхнул.

— А кто его замещает? — спросил Иван Павлович.

— Зиновий Петрович Соловьев, — ответила секретарша. — В кабинете принимает. Можете зайти.

— Соловьев? — переспросил Петров.

Он знал эту фамилию. Зиновий Петрович Соловьев — соратник Семашко, один из организаторов советского здравоохранения, член партии с 1898 года, санитарный врач, земец, редактор журнала «Общественный врач». Сейчас он ещё и начальник Главного военно-санитарного управления, кажется. Петров несколько раз видел его на совещаниях — невысокий, плотный, с умными, быстрыми глазами и жёстким, цепким взглядом. Говорили, что Соловьев человек дела, крутой, даже жёсткий, но справедливый.

Петров постучал в дверь. Голос из-за неё рявкнул:

— Войдите!

Соловьев сидел за столом — плотный, в военной гимнастёрке, с портупеей через плечо. Увидев Ивана Павловича, он нахмурился, отложил бумагу.

— Петров? Что случилось? Говорите коротко, у меня заседание через полчаса.

— Зиновий Петрович, — начал Петров, присаживаясь на стул, — Николай Александрович дал мне поручение перед отъездом. Просил подумать, как можно помочь с продовольственной проблемой.

— С продовольственной? — Соловьев поднял бровь. — А вы, кажется, врач? Или я ошибаюсь?

— Врач, — ответил Иван Павлович, понимая куда сейчас может пойти разговор. — Но Семашко сказал, что решать вопрос надо, и в том числе по нашему направлению.

Соловьев усмехнулся, покачал головой.

— Голод — это не моя епархия, Иван Павлович. Я — военный санитар. Моё дело — госпитали, эпидемии, санитарные поезда. А хлебом пусть Наркомпрод занимается.

— Я понимаю, — сказал Петров. — Но у меня появилась мысль. Не как у чиновника, а как у врача. Как у человека, который понимает, что такое голод и как он убивает.

Соловьев откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Нехотя вздохнул.

— Ну, давайте. Что за мысль? Только коротко.

Петров начал. Рассказал про глюкозу, строительный материал клеток, крахмал, целлюлозу… Соловьев слушал, но по его лицу было видно, что он не вникает. Он вертел в руках карандаш, поглядывал на часы, иногда кивал, но без интереса.

— Иван Павлович, — перебил он наконец, — я, честно скажу, ничего в этом не понимаю. Не химик я, не биолог, и не технолог. Я — врач. И очень занятой человек.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция закончена.

— Сегодня ближе к вечеру будет общий совет по продовольственной проблеме. Съедутся из разных ведомств — из Наркомпрода, из ВСНХ, из Академии наук, из земельных отделов. Выступать будут большие люди, с большими планами. А вы… вы приходите и рассказываете всё, что мне сейчас наговорили. Только коротко и по делу.

— Выступать? — переспросил Петров.

— Да. У вас есть что сказать — говорите. Нет — не ходите. — Соловьев вернулся к столу, сел. — Но предупреждаю: народ там серьёзный, вопросы будут задавать жёсткие. И если ваши идеи не выдержат критики — не обижайтесь.

— А Семашко? — спросил Петров. — Он вернётся?

— Вернется. Недели через две.

Он поднял глаза, посмотрел на Петрова.

— Что-то еще?

— Нет.

— Тогда идите. Готовьтесь. Вечером — в Малом зале. Начало в семь.

***

Вечером Малый зал Наркомздрава был забит до отказа. Длинный стол, покрытый зелёным сукном, вместил человек двадцать — представители Наркомпрода, ВСНХ, Академии наук, Земельного отдела, каких-то ещё учреждений, названия которых Иван Павлович не запомнил. Вдоль стен — скамьи для приглашённых, тоже полные. Над столом — керосиновая люстра, которую зажгли в честь такого важного заседания, но света всё равно было мало, и лица сидящих казались серыми, усталыми, напряжёнными.

Соловьев сидел во главе стола. Он был хмур, курил папиросу за папиросой, и пепельница перед ним быстро наполнилась. Когда Петров вошёл, заместитель наркома кивнул ему на свободное место ближе к концу стола.

— Начинаем, — сказал Соловьев, оглядывая присутствующих. — Вопрос у нас один, сами знаете какой. Что делать? Есть предложения? Прошу.

Поднялся человек в кожанке, с нашивками наркомпрода. Говорил долго, убедительно — о закупках зерна в Сибири, о нормировании, о новых посевных площадях. Ему отвечал представитель ВСНХ — о нехватке топлива, о транспорте, о том, что зерно везти нечем. Потом выступал академик — высокий, сутулый, в старом сюртуке, с седой бородой. Он говорил о климате, о почвах, о необходимости мелиорации.

Иван Павлович слушал и чувствовал, как в груди нарастает глухое раздражение. Всё это было правильно. Всё это было нужно. Но всё это было на завтра, на послезавтра, на следующий год. А люди умирали сейчас.

— Слово товарищу Петрову, — объявил Соловьев, когда ораторы иссякли.

Иван Павлович поднялся. Взял свои бумаги, вышел к трибуне. Обвёл взглядом зал — одни смотрели с любопытством, другие — скептически, третьи — откровенно враждебно.

— Товарищи, — начал он. — Я — врач. Не экономист, не агроном, не химик. Но я вижу, что происходит, и не могу молчать.

Иван Павлович говорил быстро, чётко, стараясь не упустить деталей, но и не углубляться в дебри теории. Нужно было, чтобы все поняли суть. Даже показал расчёты.

Но не успел закончить, как в зале начался шум.

— Разрешите вопрос! — поднялся представитель Наркомпрода. — Вы сказали — корни водных растений, в частности, рогоз, камыш. А как их добывать? Руками? Кто этим будет заниматься?

— Крестьяне, — ответил Петров. — Те, кто живёт у рек и озёр. Они могут собирать корни зимой, когда водоёмы замёрзнут. Это не сложнее, чем собирать грибы или ягоды.

— Не сложнее? — усмехнулся представитель ВСНХ. — А вы пробовали? Я — нет. Но знаю, что добыть корни из-подо льда — это физически тяжело. А мы говорим о миллионах тонн. Где взять столько рабочих рук?

— Руки есть, — ответил Петров. — Голодные руки. Они готовы работать за кусок хлеба.

— За какой хлеб? — спросил кто-то с краю. — Из рогоза и камыша?

В зале засмеялись. Недобро, зло.

— Дальше! — крикнул другой голос. — Вы говорите — целлюлоза. Для работы с ней понадобится, как я понимаю, соляная кислота. А где её брать? У нас заводы стоят, производство развалено. Химической промышленности практически нет. Откуда кислота появится?

— Есть запасы, — ответил Петров, чувствуя, как краснеет лицо. — После войны остались. На складах, в лабораториях. Можно использовать.

— На складах? — переспросил кто-то. — А вы проверяли эти склады? Там пусто. Всё растащили, разворовали, разбили. Нет у нас кислоты.

— Тогда можно синтезировать. Технология известная.

— Из чего синтезировать? У нас сырья нет! Из серы? Из селитры?

— Из серы только серную кислоту можно сделать, — заметил Иван Павлович.

— Да какая разница? Где сырье? На Урале? А вывезти — чем? Лошадьми? Мы даже хлеб вывезти не можем, а вы — серу!

Иван Павлович замолчал. Он чувствовал, как атмосфера накаляется, как вопросы становятся всё злее, всё агрессивнее.

— Извините, товарищи, — поднялся худощавый мужчина в очках, представитель Земельного отдела, — я, может, чего-то не понимаю. Но то, что предлагает товарищ Петров, — это, простите, лапша на ушах. Кормить людей рогозом! Камышом! Опилками! Это не еда, товарищи. Это насмешка над голодающими.

— Насмешка? — переспросил Иван Павлович, и голос его дрогнул. — Я не насмехаюсь. Я предлагаю реальный выход. Не ждать урожая, не надеяться на помощь. Делать самим, из того, что под ногами.

— Из того, что под ногами, — язвительно повторил мужчина в очках. — Значит, будем есть грязь? Или снег?

— Я не предлагаю есть грязь, — твёрдо сказал Петров. — Не переиначивайте мои слова. Я предлагаю технологию. Это наука…

— Наука? — усмехнулся представитель ВСНХ. — А где вы видели науку в рогозе? Это пропаганда, товарищи. Чистой воды пропаганда. Нас за такое на вилы, извините меня…

В зале загудели, зашумели. Иван Павлович смотрел на эти лица — злые, усталые, не желающие ничего слушать. И понимал, что проиграл.

— Товарищи! — крикнул Соловьев, стуча карандашом по столу. — Товарищи! Прошу тишины!

Замолчали не сразу.

— Иван Павлович, — сказал заместитель наркома, — спасибо за доклад. Ваши предложения приняты к сведению. Перейдём к следующему вопросу.

Иван Павлович сел. Совещание продолжалось. Говорили о нормах, о запасах, о транспорте. Горячились, спорили, доказывали. Иван Павлович не слушал.

Он сидел, сжимая в руках свои заметки, и думал лишь о том, что потерпел сейчас полный провал.

Глава 3

Совещание закончилось ближе к десяти. Из зала выходили усталые, раздражённые, переговаривались вполголоса, курили на ходу. Иван Павлович шёл последним, опустив голову, сжимая в руке портфель с заметками, которые хотелось швырнуть куда подальше. Да, конечно же поспешил, не нужно было лезть в это совещание, тем более без поддержки Семашко. Вот его и «съели».

«Вот гуси какие важные! И никто толком слушать не стал, сразу же клевать принялись! Эх, разогнать бы вас, индюков важных…»

Иван Павлович уже взялся за перила, собираясь спускаться, когда из-за угла вынырнула секретарша, та самая, что сидела у Семашко.

— Иван Павлович! — окликнула она. — Иван Павлович, постойте!

Он обернулся.

— Вас ищут. Звонили уже три раза. Говорят, срочно.

— Кто? — спросил Петров, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия.

— Главный врач больницы, кажется. Не расслышала фамилию. Велели, чтобы вы немедленно связались.

Она указала на дверь комнаты телефонисток — маленькую, заставленную аппаратами, с красным флагом на стене.

Петров вошёл. Телефонистка — молоденькая девушка в наушниках — уже ждала, протягивая трубку.

— Соединяю, — сказала она.

В трубке раздались гудки, потом щелчки, потом знакомый, хрипловатый голос главного врача городской больницы Николая Рудольфовича.

— Иван Павлович! Слава богу. Срочно нужны вы.

— Что случилось? — спросил Петров.

— Тут такое дело… Час назад привезли тяжелораненого. Железнодорожная катастрофа. Сдавило грудную клетку, разрыв селезёнки, внутреннее кровотечение. Наши хирурги не справятся — слишком сложный случай. А вы… я помню, как вы оперировали. Мы вас ищем. Только вы сможете…

— Везите в операционную, — сказал Петров, не раздумывая. — Я буду через полчаса.

— Спасибо, — главный врач помолчал, потом добавил тише: — Только поторопитесь, Иван Павлович. Пульс слабый, давление падает. Ждать долго не сможет.

Петров положил трубку, повернулся к телефонистке.

— Соедините меня с извозчиком.

Через пять минут он уже сидел в пролётке, трясясь по замёрзшим мостовым, кутаясь в воротник пальто. Пока ехал, предвкушал — вот зайдет в операционную, возьмет инструменты… Иван Павлович вдруг поймал себя на мысли, что настроение его поднялось. Вот его дело, настоящее. А не это… Он с отвращением посмотрел на папку со своими заметками. Грибы какие-то, целлюлоза, крахмал… Тьфу!

Санитары уже приготовили операционную, на столах лежали инструменты, горели керосиновые лампы — пять штук, как на фронте.

— Иван Павлович! — главный врач встретил его у входа. Коротко пожал руку. — Раздевайтесь, мойтесь. Всё готово.

— Что с пациентом? — спросил Петров, уже снимая пальто и пиджак.

— Кровотечение не останавливается. Мы ввели камфору, кофеин — не помогает.

— Рентген?

— Нет. Ждём вас.

Иван Павлович быстро вымыл руки, натянул перчатки — старые, много раз стиранные, но ещё крепкие.

Операционная городской больницы была похожа на боевой лагерь — тесная, заставленная столами и шкафами, с выцветшими плакатами на стенах и запахом карболки, который въелся намертво. Керосиновые лампы — пять штук, кто-то принёс ещё две — горели в полную силу, но света всё равно было мало, и хирургам приходилось работать почти вслепую, полагаясь на пальцы и опыт.

Иван Павлович, как подрагивают пальцы. Кураж! Самый настоящий кураж, аж адреналин взыграл! Вошёл. Главный врач — старый земец с седой щетиной — кивнул на стол.

— Вот он. Железнодорожник. Сдавило вагоном.

Пациент лежал на спине, бледный до синевы, с закрытыми глазами. Грудная клетка неестественно впала справа, живот вздут. Рот приоткрыт, дыхание поверхностное, частое. Сестра уже ввела камфору, но пульс оставался слабым, нитевидным.

— Давление? — спросил Петров, надевая маску.

— Семьдесят на сорок, — ответил кто-то из угла. — Падает.

Иван Павлович едва слышно выругался. Он бы уже мог дать прогноз этой операции, но не стал думал о плохом. Кто знает, порой и чудо случается. Может быть сейчас именно такое время?

— Вливайте физраствор. И приготовьте переливание.

— Крови нет, — сказала сестра. — Запасы кончились вчера.

Иван Павлович вновь выругался.

— Тогда камфору. И грелки к ногам. Всё, что есть.

Он взял скальпель.

— Начинаем. Николай Рудольфович, вы ассистируете.

— Я здесь, — отозвались из-за спины.

Петров провёл пальцами по животу пациента — мышцы напряжены словно ремни, живот твёрдый, как доска. Кровь внутри — много крови. Селезёнка разорвана, тут Николай Рудольфович не соврал.

— Срединный разрез, — сказал он, не оборачиваясь. — От мечевидного отростка до лобка.

— Это ж большой, — заметил кто-то из санитаров.

— Большое кровотечение требует большого доступа, — жёстко ответил Иван Павлович. Хотел сказать кое-что другое, да сдержался.

Скальпель вошёл в кожу. Кровь выступила сразу — не фонтан, но и не капиллярная. Николай Рудольфович вовремя подал салфетку, потом зажим, потом крючки. Петров работал быстро, но без суеты — каждое движение выверено, каждый разрез точен.

— Рассекаю фасцию, — пробормотал он, уходя в глубину. — Мышцы развожу.

— Хорошо-хорошо… — совсем тихо произнес Николай Рудольфович.

«Ничего хорошего», — хмуро подумал Иван Павлович, но вслух спросил:

— Давление?

— Всё так же.

— Камфору.

— Ввели.

Он добрался до брюшины. Сделал надрез, и из раны хлынула тёмная, почти чёрная кровь — старая, свёрнутая, перемешанная со сгустками.

— Николай Рудольфович, отсасывайте. Быстрее.

Николай Рудольфович наклонился с резиновой грушей, выкачивая кровь. Петров ввёл руку в рану, нащупал селезёнку — она была разорвана пополам, из нижнего полюса торчал осколок ребра. Черт, плохи дела. Совсем плохи.

— Вижу, — сказал он. — Селезёнку удаляем. Ножницы.

Он пережал сосуды зажимами, отсёк брыжейку, вывел селезёнку в рану. Потом — коротким, точным движением — отрезал её у ворот. Николай Рудольфович вовремя подал тазик.

— Игла. Шовный материал. Зашиваю ложе.

Он работал молча, Николай Рудольфович подавал инструменты, сестра вытирала пот со лба. В операционной было тихо, только слышно было, как скрипят перчатки, да где-то за стеной кашлял больной.

— Кровотечение остановлено, — сказал Петров через полчаса. — Промываю брюшную полость.

— Давление? — спросил он снова.

— Девяносто на шестьдесят.

— Лучше.

Он осмотрел рану — чисто, кровь не сочится. Зашил послойно — сначала брюшину, потом мышцы, потом кожу. Шил старательно, так, как на третьем курсе при экзамене не шил. Эта сосредоточенность на швах — стежок за стежком, — давали ему успокоиться после нервного совещания.

— Готово, — сказал Иван Павлович, откладывая иглодержатель. — В палату. И наблюдать круглосуточно. Если поднимется температура — антибиотики. Нет — жаропонижающее.

Он снял перчатки, вымыл руки, вышел в коридор. Прислонился к стене, закрыл глаза.

— Спасли, — сказал главный врач, подходя. — Спасибо, Иван Павлович.

— Благодарить еще рано, — ответил он. — Первые два дня самые критические, сами знаете.

— Знаю, — кивнул Николай Рудольфович. — Но как вы все сделали — хоть в учебник записывай! Я думаю, все у него будет хорошо. А уж мы проследим.

Иван Павлович постоял ещё минуту, потом посмотрел на часы — половина первого ночи. Жена, наверное, уже не спит, волнуется. Надо возвращаться.

Николай Рудольфович, поняв все без слов, спросил:

— Вас подбросить до дома? У нас машина служебная есть…

— Если не затруднит, — чуть смущённо ответил Иван Павлович — использовать служебную машину в личных целях было неловко.

***

Проснулся Иван Павлович на следующее утро поздно. Открыл глаза, прислушался. За окном позванивали трамваи на рельсах, где-то внизу хлопала дверь подъезда. Какой-то старик, кажется, дворник, громко выругался, поминая чью-то матушку. Иван Павлович слушал эти звуки, а сам лежал на спине, укрытый одеялом, и чувствовал, как всё тело наливается свинцовой тяжестью. Голова гудела, горло саднило, каждое движение давалось с трудом.

Он попытался сесть — и тут же откинулся обратно на подушку. В висках застучало, перед глазами поплыли тёмные круги.

— Иван Павлович? — Анна Львовна уже не спала, стояла у кровати в тёплом халате, накинутом на ночную рубашку. Она посмотрела на него строго, приложила ладонь ко лбу. — Господи, да у тебя жар!

— Нормально, — прохрипел Петров, и от собственного голоса поморщился. Голос был чужим — сиплым, низким, будто не его. — Просто горло…

— Просто горло? — она наклонилась, достала из тумбочки градусник, сунула ему под мышку. — Лежи. И не спорь.

Он и не спорил. Сил не было. Иван Павлович посмотрел на потолок, где утром играли солнечные зайчики, и подумал о том, что сегодня он должен бы пойти в наркомат. Надобно поговорить с кем-то ещё, убедить, доказать. А вместо этого лежит, как бревно, и даже встать не может.

— Тридцать семь и восемь, — объявила Анна Львовна, вынимая градусник. — Это утром. К вечеру будет больше.

— Не будет, — сказал Петров, но сам не поверил.

— Будет, — отрезала жена. — Я тебя знаю. Ты вчера выскочил из театра разгорячённый, потом на этом совещании… в пальто, в мороз — и без шапки! Я видела, ты без шапки пошёл.

— Шапка была, — соврал он, но Анна Львовна только рукой махнула.

— Была — не была. А теперь лежи. Я малинового чая заварю, горчичники поставлю.

— Не надо горчичников, — простонал Петров.

— Надо, — сказала жена твёрдо. — И не спорь. Еще и в больницу потом, в пальто? Шарф почему не надел? И носки теплые? Время то уже какое — зима полноценная!

— Да я…

— Ладно уж, — махнула рукой Анна Львовна. — Поздно уже оправдываться, лечиться будем.

Она ушла на кухню. Иван Павлович закрыл глаза. В голове шумело, горло болело так, что глотать было больно. Он подумал о том, что в больнице лежит железнодорожник, которого он оперировал. Сейчас надо бы проверить, как он там, не началось ли заражение, не поднялась ли температура. А он лежит, и ничего не может сделать.

— Лучше бы я не ходил на это совещание, — прошептал он.

Анна Львовна вернулась с кружкой горячего чая, с мёдом и малиной. Поставила на тумбочку, помогла ему приподняться, подложила под спину подушку.

— Пей, — сказала она. — И не разговаривай.

Он выпил все маленькими глотками, морщась от боли в горле.

— Лучше?

— Лучше, — кивнул он.

— Иван Павлович, — спросила она негромко, — что вчера на совещании? Ты пришёл расстроенный.

— Ничего, — ответил он. — Высмеяли меня.

— За что?

— За то, что предложил кормить людей камышом.

Анна Львовна помолчала, потом вздохнула.

— А ты правда думаешь, что камышом можно?

— Да не камышом!

— Ну не серчай!

— Да я не серчаю, — немного успокоившись, ответил Иван Павлович. — Я же ведь… Там в другом хитрость. Там сложная технология добычи, но ведь результат, понимаешь? — результат будет! И затраты копеечные. А они… — он махнул рукой. — Слушать даже не стали.

— Слушать сейчас не стали, так потом выслушают, — она поставила кружку на стол. — У нас всегда так, разве не знаешь? Сначала высмеют, потом примут за своё.

Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой и болезненной.

— Ты права, наверное.

— Я всегда права, — она улыбнулась, погладила его по голове. — А теперь спи. Никакой работы сегодня не будет. Будешь лежать и лечиться.

— Так ведь…

— Я письмо напишу Семашко.

— Нету его, в командировке он.

— Тем более! Лежи.

Он хотел возразить, но сил не было. Закрыл глаза и провалился в тяжёлый, липкий сон, в котором всё те же лица — чиновники, учёные, военные — задавали всё те же вопросы, и он не мог на них ответить.

***

Ему снилась Волга. Та самая, что он видел с парохода, когда возвращался со Спасск-на-Волге, но река была не осенней, а летней. Жаркая, прогретая вода, по берегу стелется камыш выше человеческого роста. Мошкара слепит, влажно, душно.

Иван Павлович стоял на берегу и смотрел, как в воде копошатся люди. Присмотрелся — а это все те же заседатели, что были на совещании. Вон Соловьев кряхтит, тянет из тины корни — тяжёлые, склизкие, опутанные водорослями. Вон сухонький старичок, представитель ВСНХ, пытается вытянуть стебель, руки старика скользят, корни рвутся, старик ругается и чертыхается.

— Тяни! — кричит кто-то с берега. — Тяни, не рви!

Но корни не поддаются. Они уходят глубоко в ил, цепляются за камни, опутывают коряги. Люди выбиваются из сил, а добыча мизерная — несколько коряжек на десяток рук.

Иван Павлович хотел помочь, но ноги прилипли к земле. Он стоял и смотрел, как в воде, рядом с мужиками, появляются странные существа — рыбы-не рыбы, какие-то чуды-юды, с огромными костистыми антеннами, торчащими из воды.

Старичок, тот самый представитель ВСНХ, устав от бесполезного труда, схватил вдруг одну такую антенну, оторвал ее и давай ковырять ей корень. Получилось, вытащил.

— Вот так! — радостно крикнул он остальным. — Как граблями их! Подцепляй и тащи!

Все принялись ловить рыб, ломать у них антенны. Из них делать грабли. Потом ими начали тащить с берега камыш, как бурлаки — впрягшись в верёвки, налегая грудью, надсаживаясь. Корни с чавканьем выползали из воды — огромные, тяжёлые, путаные. Их начали грузить на телеги, везти к заводам.

— Трактор! — крикнул кто-то.

Иван Павлович увидел, как по берегу едет трактор — старый, колёсный, с дымящей трубой. Он тащил грабли, а за ним, на верёвках, шли люди — направляли, помогали, подталкивали. Корни выползали из воды быстрее, их грузили, везли, складывали в горы.

— Автомобиль, — поправил его кто-то сбоку.

Петров обернулся. Рядом стоял Семашко — молодой, в белом халате, с трубкой в зубах.

— Автомобиль, — повторил он. — Грузовик. Сцепка. И люди. Люди нужны.

— Откуда люди? — спросил Иван Павлович.

— А вот откуда, — Семашко махнул рукой.

Петров посмотрел туда и увидел людей — тысячи людей. Они шли по берегу, цеплялись за верёвки, тащили грабли. Они были худыми, измождёнными, но они шли. Потому что знали: если не они, то никто. И если не сейчас, то никогда.

— Эх, — вздохнул Семашко. — Простого решения нет. И не будет.

Он повернулся и ушёл в туман. А Иван Павлович остался стоять на берегу, глядя, как люди и машины вытаскивают из воды корни. И вдруг он понял.

Грабли. Длинные грабли. И сила. Механическая сила. Трактор, автомобиль, лошадь — но лучше машина. Потому что руками — не натаскаешь. Руками — только себя извести.

Он открыл глаза.

В комнате было темно. За окном — вечер, наверное, или уже ночь. Анна Львовна еще не вернулась с работы. Где-то на кухне капала вода, и слышно было, как за стеной ходит сосед.

«Надо записать, — подумал Иван Павлович, скидывая мокрое от пота одеяло. — Надо записать, пока не забыл. Придумать что-то вроде металлических грабель или крючков, которыми поддевать корни и тащить. Все же ведь просто!»

Он осторожно освободил руку, приподнялся на локте. Голова закружилась, горло заныло, но он перетерпел. Опустил ноги на пол, посидел минуту, привыкая к слабости. Потом встал и, держась за стену, пошёл к столу.

Папки на месте не было.

Он пошарил рукой — пусто. Зажёг спичку — на столе лежали только старые газеты, пустой стакан, забытая вилка. Папки не было.

Он зажёг керосиновую лампу — тускло, но видно. Обыскал стол, потом стул, потом подоконник. Нигде.

Обыскал комнату — под кроватью, в шкафу, в тумбочке. Папка исчезла.

— Да как же это…

Иван Павлович сел на край кровати, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мысли путались — сон, грабли, корни, папка. Кто мог взять? Зачем? Когда?

«Может, Анна куда прибрала?» — подумал Иван Павлович, но вдруг с ужасом сообразил — вернулся он домой вовсе без папки, с голыми руками. Все его наработки, мысли и чертежи — все сгинуло в небытие…

Глава 4

За окном уже давно стемнело, и только редкие фонари освещали снежный двор. Анна Львовна вернулась с работы поздно — усталая, раскрасневшаяся с мороза, но всё равно бодрая. В руках она держала небольшой свёрток — видно, принесла что-то съестное с работы, последние крохи пайка.

Иван Павлович сидел в кресле, укутанный пледом, с кружкой остывшего чая в руках. Он уже успел обшарить всю комнату, заглянуть под кровать, в шкаф, на антресоли. Папки нигде не было. Мысли метались и он ждал жену, чтобы спросить её — может, она видела? Может, убрала куда-то, чтобы не валялась? На Анну Львовну и была последняя надежда.

— Анна, — сказал он, как только она переступила порог. — Ты не видела мою папку? Ту, с заметками, в коричневом переплёте?

Анна Львовна сняла пальто, повесила на вешалку, поставила свёрток на кухонный стол. Потом подошла к нему, приложила ладонь ко лбу — рука была холодная, и он вздрогнул.

— Иван Павлович, — сказала она, — какая папка? Ты вообще без папки пришёл вчера с совещания. Я помню. Ты вернулся и рухнул в кровать. И никакой папки у тебя не было.

— Не было? — переспросил он, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Не может быть. Я же брал её с собой. Я показывал её Соловьеву. Я держал её в руках, когда выходил из зала…

— Иван Павлович, — жена посмотрела на него с такой тревогой, что он сразу замолчал. — У тебя температура тридцать девять. Ты бредил всю ночь. Говорил что-то про грабли, про тракторы, про корни. И про какую-то папку. Я тогда подумала — это от жара.

— Но она была, — упрямо повторил он, хотя голос его уже не звучал уверенно. — Я точно помню. Толстая такая, в коричневом переплёте. С расчётами.

Анна Львовна вздохнула, села на край кресла, погладила его по руке.

— Ваня, — сказала она мягко, — ты никуда не ходил сегодня. Ты лежал в постели, я ставила тебе градусник, поила чаем. Ты даже встать не мог. Как же ты мог потерять папку?

— Но я же был на совещании, — он попытался возразить, но голос его сломался.

— Был, — кивнула она. — И вернулся без папки. Я сразу это заметила. Ты был расстроенный, злой. Сказал, что тебя высмеяли. Потом разделся и лёг. И всё. Никакой папки у тебя не было.

Иван Павлович замолчал. Он провёл рукой по лицу. Может быть, она права? Может, он просто бредил? Может, папка действительно осталась в наркомате? Или он её потерял?

— Я схожу завтра в наркомат, — сказал он.

— Никуда ты завтра не пойдёшь, — жёстко сказала Анна Львовна. — Будешь лежать и лечиться. А папка… если она есть, найдётся. Не волнуйся.

Она встала, пошла на кухню, греться.

А Иван Павлович остался сидеть в кресле, глядя в одну точку. Мысли путались, и он уже не был уверен, была ли та папка на самом деле. Может, он её и не брал? Может, всё это — плод больного воображения? Такое ведь бывает…

Вернулась с кухни Анна Львовна, принесла горячего чая, поставила перед ним.

— Пей, — сказала она. — И не думай о папке. Отдохни. К тому скоро спать.

***

Иван Павлович проснулся с ощущением, что горло болит уже не так сильно, голова кружится меньше, и вообще — жить можно. Он осторожно приподнялся на локте, прислушался к себе. Температура, кажется, спала. Или почти спала. Во всяком случае, сил было достаточно, чтобы встать и дойти до кухни.

Было утро и Анна Львовна уже ушла на работу — на столе стоял остывший чайник, лежала горбушка чёрного хлеба и маленькая баночка с мёдом. Иван Павлович выпил чаю, съел хлеб, почувствовал, как силы понемногу возвращаются. Он посмотрел в окно — за ним лежал снег, и солнце, редкое для московской зимы, пыталось пробиться сквозь тучи.

— Надо пройтись, — сказал он вслух. — Проветриться. И в больницу зайти — лекарства нужны. И проведать того железнодорожника.

Он оделся тепло, накинул шарф, надел шапку (на этот раз тёплую, как велела жена) и вышел на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, и он глубоко вдохнул — с наслаждением, с чувством, что снова живёт.

Прогулялся. Как же давно он не гулял, вот так вот, не спеша, размеренно, не боясь куда-то опоздать! Даже сил прибавилось.

В больнице была привычная суета. Главный врач уже был на месте, хмурый, озабоченный.

— Иван Павлович! — увидев гостя, обрадовался он. — А мы вас ждали. Вы как? Вид конечно у вас не важный. Не выспались?

— Простыл, — ответил Петров. — Но уже лучше.

— Тогда зайдем ко мне, — главный врач протянул ему конверт. — Вам телеграмма. Пришла сегодня утром.

Иван Павлович взял конверт, вскрыл. Внутри лежал листок с казённой бумажной лентой, на которой чётким, лаконичным стилем было напечатано:

«ИЗВИНЯЮСЬ ПОСПЕШНЫЙ ОТЪЕЗД КОМАНДИРОВКА ВАЖНЫЕ ДЕЛА ПРОДОЛЖАЙТЕ ИЗУЧАТЬ ПОРУЧЕННЫЙ ВОПРОС. СЕМАШКО».

Иван Павлович перечитал телеграмму дважды, потом грустно усмехнулся, сложил листок и убрал в карман.

— Хорошие новости? — спросил главный врач.

Иван Павлович неопределённо пожал плечами. Начальство желает, чтобы поставленным вопросом продолжали заниматься. А как заниматься, если на совещании даже слова не дают сказать? Разносят в пух и прах… да ещё и папку с наработками кто-то утащил. Словно сама судьба насмехается.

Главный врач сочувственно покачал головой.

— Работой надо заниматься, — ответил Иван Павлович. — Да разве дадут?

— Эх, Иван Павлович… Бюрократия. Она и при царе была, и при Советской власти, видно, не перевелась. Вы не отчаивайтесь. Вы человек талантливый. Если у вас есть идея — вы её добьётесь. Рано или поздно.

— Спасибо, — ответил Петров. — Я, пожалуй, проведаю того железнодорожника, которого мы оперировали.

— Идите, идите. Он в палате номер семь, уже пришёл в себя. Сегодня утром первый раз заговорил.

Иван Павлович прошёл по длинному, полуосвещённому коридору. Остановился у двери палаты номер семь, приоткрыл её.

Здесь было тихо, не реанимация в ее привычном смысле, но близко к этому. Тут лежали тяжелые — кто после операции, кто отходил от наркоза, кто и вовсе балансировал на грани жизни и смерти. Сегодня, слава богу, пациентов было совсем мало. На койке у окна лежал мужчина — пожилой, но ещё крепкий, с широкими плечами и большими, мозолистыми руками, которые покоились поверх одеяла. Лицо у него было обветренное, изрезанное морщинами, седые волосы коротко стрижены. Глаза — светло-серые, с хитринкой — смотрели на вошедшего с любопытством и благодарностью.

Иван Павлович не сразу узнал в нем своего пациента — во время операции некогда было изучать лицо. Но увидев характерные бинты, признал.

— Здравствуйте, — сказал Петров, присаживаясь на стул у койки. — Как вы себя чувствуете?

— Жив, — голос у пациента был низкий, с хрипотцой, но уже бодрый. — Спасибо вам, доктор. Вы меня с того света вытащили.

— Не я, — улыбнулся Петров. — Вы сами. Организм сильный. Как вас зовут?

— Федор Кузьмич Лебедев, — представился железнодорожник. — Механик я. Тридцать лет на железной дороге.

— Тридцать лет? Опыта много.

— Много, — кивнул Федор Кузьмич.

— Тогда как же это так случилось? Я думал с опытными людьми такого не бывает.

— Всякое бывает, — буркнул мужчина.

— Расскажите, если не трудно, что случилось.

Лебедев помолчал, собираясь с мыслями:

— Да все как всегда вроде в тот день было. Товарный состав разгружали. Вагон старый, ещё дореволюционный. У него замок сцепки отказал. Я полез проверять, а он — раз — и сорвался. Меня и придавило. Хорошо, ребята рядом были, оттащили. А то бы и не говорил сейчас с вами.

— Тяжёлая работа, — сказал Петров.

— А кто ж её делать будет? — усмехнулся Лебедев. — Мы, старые, и делаем. Молодые нынче больше в конторы норовят, бумаги писать. А механику нужны руки и глаза. И голова, конечно.

Он замолчал, потом вдруг завозился, пытаясь приподняться. Петров хотел его остановить, но механик уже протянул руку куда-то под подушку и достал… папку. Коричневую, знакомую, в переплёте. Тут самую!

— Ваша? — сказал Лебедев, протягивая её Петрову.

— Моя…

— Ваша. С записями.

Иван Павлович опешил. Он смотрел на папку и не верил своим глазам. Та самая, которую он потерял. Коричневая, с заметками, расчётами, схемами. Она была здесь. В руках у пациента. Как?

— Откуда?.. — только и смог выдавить он.

— Когда меня привезли, вы, наверное, её на столе и оставили, — пояснил Лебедев, улыбнувшись в седые усы. — Я очнулся — она лежит, аккуратно сложенная. А в палате никого. Я подумал, может это мне полагается — рецепты поди там, может, записи какие по болезни моей. Я то не ведаю, первый раз так вот угораздило…

Иван Павлович взял папку, быстро просмотрел. Все было на месте — все листы, все расчёты, все заметки. Он перевёл дух, чувствуя, как внутри отпускает тяжёлый, липкий страх.

— Спасибо, — сказал он искренне. — Я думал, потерял навсегда. Вчера вечером обыскал всю квартиру… жена уже думала, что я брежу. А она вот где.

— Вы уж извините, доктор, — сконфуженно произнес Федор Кузьмич. — Я невольно ваши записи посмотрел. Ну, когда очнулся. Говорю же, думал мои рецепты, или рекомендации что делать. Да и скучно тут, хоть что-то почитать. Извиняйте, если без спросу.

— Ничего, — махнул рукой Петров. — Там нет ничего секретного. Просто идеи.

— Идеи, говорите, — Лебедев хитро прищурился. — Знаете, что скажу?

— Что? — Петров насторожился.

— Много дельных вещей, — сказал механик. — Хорошо придумано. Чувствуется — наука! Но есть что подправить.

Иван Павлович удивлённо поднял бровь.

— Как… А вы разве разбираетесь?

— Я тридцать лет с машинами работаю, — ответил Лебедев. — И с механизмами. И с тем, что движется, крутится, тянет. Опыт какой-никакой имеется, особенно в части механики. Вот, например, вот здесь, — он ткнул пальцем в один из листов, — у вас ошибка.

— Где?

— А вот тут, — Лебедев перелистнул папку, нашёл нужную страницу. — Вы пишите про измельчение корней. Без конкретики. Просто измельчить. А как измельчать-то будете?

— Ну… — протянул Иван Павлович. Этот вопрос застал его врасплох. — Рубить…

— Просто рубить? — переспросил Федор Кузьмич. — А как рубить? Вручную? Топорами, сечками, ножами?

— Да.

— Ну так это ж работа на неделю! — Лебедев даже крякнул от возмущения. — Корни, они волокнистые, твёрдые, вручную и за день килограмм не нашинкуешь. А надо тонны, как вы пишите. Тут нужна машина.

— Какая?

— А вот какая, — Лебедев оживился, руками стал чертить в воздухе. — Я у себя в деревне такую штуку видел, на старой лесопилке. Вал, на нём ножи, пропеллером. Вращается, рубит всё, что в него попадёт. Как в мясорубке, только крупнее. Такой штукой сучки со ствола срезают. Если этот вал поставить в большой чан, засыпать туда корни и залить водой, то он их изрубит в кашу, в жидкую массу.

— Г-м-м… — только и смог выдохнуть Иван Павлович.

Как же просто и элегантно! И почему сам не додумался?

— А крахмал вымоется в воду, — начал вслух рассуждать Петров. — Получится взвесь. Её по трубам можно будет сливать в отстойник. Там крахмал осядет на дно, а воду можно снова пускать в оборот. По кругу. Экономия получится.

— Ну, — кивнул Федор Кузьмич.

— А вращать вал чем?

— Да чем угодно! — Лебедев махнул рукой. — У нас в депо есть старые двигатели. От тракторов, от автомобилей, от паровозов. Снимите с колеса шину, наденьте ремень — и крутите. Обычная ременная передача.

— А двигатель? Бензин? — спросил Петров. — У нас с горючим тоже плохо.

— Или, если совсем просто, лошадей можно впрячь. И бензина на них не надо! А кормить… да теми же отходам корней! Они ведь тоже питательные.

— Голова! — только и смог воскликнуть Иван Павлович.

Федор Кузьмич откинулся на подушку, перевёл дух. Видно было, что разговор отнял много сил, но глаза его всё ещё горели.

— Нас, Иван Павлович, механиков, учили: не ломай, а переделывай. Усовершенствуй. Так что если помог — и то хорошо, хоть как-то вас отблагодарил за свое спасение.

— Благодарность принимается, — улыбнулся Иван Павлович. — Только вот что… Разрешите, я к вам еще загляну как-нибудь? Поделиться идеями.

— Так я только рад буду! Говорю же — скучно тут!

***

Иван Павлович вышел из больницы, крепко прижимая к груди спасённую папку. Морозный воздух ударил в лицо, и доктор глубоко вдохнул, чувствуя, как холод прочищает лёгкие, а заодно и голову. Мысли, до этого путавшиеся, начали выстраиваться в ясную, чёткую линию.

Он остановился у крыльца. Несколько санитаров прошли мимо с носилками.

«Они не поверят на слово, — подумал Иван Павлович. — Той комиссии из руководства, что так яростно меня критиковала, нужны факты. И результат. Не бумажки, не расчёты, а нечто осязаемое. Конкретная вещь. Концентрат или сироп глюкозы, полученный из корней, то, что они сами смогут попробовать. Тут уже возразить им будет нечего».

Надо сделать пробную партию. Маленькую, но наглядную.

Иван Павлович представил, как это могло бы выглядеть.

Конечно же самое главное — добыть зимой корни рогоза. Их нужно где-то накопать, намыть, нарезать. Где взять рогоз? В Москве-то его особо нет. Надо выезжать за город. Подыскать достаточно большое озеро, которое можно будет использовать и в дальнейшем. Или организовать по лету посев рогоза? Надо подумать.

Потом та самая машина для рубки, которую предложил Федор Кузьмич. Идея отличная, и в приложении к нашим реалиям вполне реальна. Но где взять такую машину? Её нужно либо найти, либо сделать самому. Лебедев говорил про старые двигатели, про валы. Для пробной партии сгодится и такой вариант. С этим можно поработать.

«Если я смогу сделать это сам, — подумал он, — если смогу показать результат, тогда у меня будут аргументы. Тогда меня послушают».

Иван Павлович вздохнул и направился по Большой Серпуховской, вдоль старых купеческих особняков, превращённых теперь в коммуналки и учреждения. Снег искрился под ногами, редкие прохожие кутались в воротники, извозчики покрикивали на лошадей. Всё было как всегда — серая, морозная, голодная Москва.

Но ничего, скоро и эту напасть победим!

Его размышления о опытной установке прервало странное состояние. Головокружение?

Иван Павлович списал это на усталость — вчерашняя операция, бессонная ночь, разговор с Лебедевым. Но через минуту слабость накатила второй волной, и ему пришлось остановиться, прислонившись к забору. Он постоял так, пережидая, но волна не отступала, а нарастала.

«Температура, — понял он с тоской. — Опять. Та самая, которая была утром. Я же думал, что прошло…»

Он перевёл дыхание, оттолкнулся от забора и пошёл дальше. Ноги стали ватными, каждый шаг давался с трудом. Перед глазами начало темнеть. Картинка поплыла, и ему показалось, что улица качнулась, как палуба корабля.

Он остановился, пытаясь взять себя в руки. Голова кружилась невыносимо, к горлу подступила тошнота.

«Только не здесь, — подумал он. — Только не посреди улицы… надо дойти… дойти до…»

Он посмотрел по сторонам. Впереди, метрах в тридцати, он увидел знакомую вывеску — аптека. Старая, дореволюционная, с золочёными буквами, которые уже облупились, но всё ещё читались: «Аптека А. И. Корнца». До неё нужно было дойти. Там тепло, там есть стул, там можно присесть, попросить помощи…

Он сделал шаг. Второй. Ноги почти не слушались. Перед глазами всё плыло, улица наклонялась, и он шёл, как по палубе в шторм. Ещё шаг. Ещё.

Он почти дошёл до крыльца, когда ноги подкосились. Он успел ухватиться за перила, но пальцы не слушались. Мир накренился, качнулся и исчез. Он почувствовал, как падает в темноту, как холодный снег касается щеки, как кто-то кричит, но звуки доходили уже издалека, будто сквозь толщу воды.

Потом сознание ушло.

— Гражданин! — строго произнес кто-то над ним. — Гражданин, очнитесь!

Но он уже не слышал.

Глава 5

Голова была словно набита ватой. Мягкой, тягучей, мешающей соображать. Иван Павлович попытался открыть глаза — веки были тяжёлыми, непослушными. С трудом разлепив глаза, он увидел белый потолок. Побелка местами облупилась и пошла трещинами. Где-то слева, за ширмой, кашляли, справа — тихо постанывали. Привычно пахло карболкой и йодом.

«Больница…» — немного успокоившись, подумал он.

Значит не умер, не сгинул где-нибудь в подворотне. Только вот Анна Львовна будет волноваться — предупредил ли ее кто-нибудь что он здесь? Вряд ли…

Иван Павлович попытался приподняться, но тело не слушалось. Голова закружилась, и он снова откинулся на подушку.

— Лежите, лежите, — услышал он знакомый голос. — И не дёргайтесь.

Над ним склонился Николай Рудольфович, главный врач больницы. Лицо его было озабоченным, даже встревоженным. Он держал в руках градусник, который только что вынул из-под мышки Петрова, и хмуро смотрел на показания.

— Тридцать девять и семь, — сказал он. — М-да… Это не шутите, Иван Павлович. Вы себя угробите так.

— Что случилось? Как я тут… — прохрипел Петров.

— Вас принесли. Вы упали у аптеки. Удачно, надо сказать, упали. Хорошо, люди заметили, не дали замёрзнуть. — Николай Рудольфович сел на стул у койки. — Правильное место выбрали — аптеку. Аптекарь первый и выбежал. Если бы в другом месте сознание потеряли, могли бы и того… Подумали бы прохожие, что человек напился и притомился. На дня уже был такой случай, дворник самогону напился да упал, прямо в кусты. Неприметно упал, хватились только на следующий день…

Николай Рудольфович выдержал многозначительную паузу.

— Я конечно понимаю, что вы человек ответственный, что у вас дела, и что ситуация совсем другая. Но ходить по улице в таком ослабленном состоянии все же не стоит. Вы болеете и сейчас должны лежать. Строгий постельный режим, понятно? Никаких разговоров о работе. Никаких бумаг. Никаких вылазок. Если не хотите схлопотать воспаление лёгких — слушайтесь. Да что я вам это говорю? Вы и сами все прекрасно знаете.

Иван Павлович хотел возразить, но сил не было. Он только слабо кивнул. Внутри он понимал: Николай Рудольфович прав. Организм выдохся. Болезнь брала своё.

— Спасибо, — прошептал он. — Я… я понял.

— Вот и хорошо, — голос главврача смягчился. — Отдыхайте. Я распорядился, чтобы вам приносили чай, бульон. Пейте, лежите, набирайтесь сил. А работа — она никуда не денется.

Он ушёл, и Иван Павлович остался один. Тишина, нарушаемая только кашлем за ширмой, казалась почти благословенной. Он закрыл глаза, чувствуя, как усталость разливается по телу, утяжеляя каждую клетку. Спать. Надо спать.

***

Иван Павлович не знал, сколько прошло времени — час, два, может, больше. Сквозь дремоту он услышал шаги. Кто-то вошёл в палату, остановился у его койки. Шаги были уверенными, тяжёлыми — не сестринские.

Иван Павлович открыл глаза.

Перед ним стоял мужчина лет сорока пяти, плотный, в хорошем драповом пальто, с портфелем в руке. Лицо незнакомца было гладко выбритым, с мягкими, сытыми чертами, которые плохо вязались с голодным временем. На голове — фуражка, которую он снял, войдя, обнажив аккуратную залысину. Глаза гостя блестели, чуть прищуренные, с любопытством оглядывающие палату и, наконец, остановившиеся на Петрове.

— Иван Павлович? — голос был бархатным, вкрадчивым, с лёгкой хрипотцой. — А вы плохо выглядите. Совсем плохо. Извините конечно за прямоту, но привык говорить только правду.

Петров нахмурился, пытаясь вспомнить лицо.

— Вы… мы встречались?

— Встречались, — кивнул мужчина, присаживаясь на стул без приглашения. — На совещании у Соловьева. Я сидел в конце стола, внимательно слушал ваш доклад. Очень внимательно.

Он поставил портфель на колени, раскрыл его, достал толстую папку и, не спрашивая разрешения, положил на тумбочку.

— Я — Евлампий Сергеевич Коробейников, — представился он, протягивая руку. — Заместитель начальника отдела продовольственного снабжения Наркомпрода.

— Чем обязан? — Иван Павлович осторожно пожал его руку — ладонь была тёплой, сухой, с аккуратными пальцами.

— Решил вот проведать вас. Сначала к вам на работу пришел. Там говорят вас нет. Домой явился — тоже нет. Пришлось задействовать людей, чтобы нашли вас. А вы оказывается в больнице!

— Приболел, — ответил Иван Павлович. — И все-таки, чем обязан?

— Меня очень заинтересовали ваши идеи.

— Идеи, — повторил Петров, чувствуя, как внутри закрадывается нехорошее предчувствие. — Вы о чём?

— О вашем докладе, о чём же ещё! — Коробейников улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — О корнях рогоза, о грибах, о целлюлозе. Вы же сами рассказывали. Очень, очень интересно. Я, знаете ли, много лет занимаюсь продовольственными вопросами. И ваша идея — она может быть… — он сделал паузу, подбирая слово, — интересной.

Он вдруг наклонился и, не спрашивая разрешения, взял с тумбочки папку Петрова. Ту самую, коричневую, которую Иван Павлович едва не потерял. Коробейников с профессиональной бесцеремонностью раскрыл её, начал перелистывать, комментируя:

— Вот здесь у вас расчёты по крахмалу, как я понимаю… Интересно. А вот здесь — технология выращивания грибов. Очень смело. — Он поднял глаза на Петрова. — Идеи интересные, но на совещании такой гам начался и договорить вам не дали.

— Не дали, — кивнул Иван Павлович.

— Но вы, как я вижу, мысли свои не забросили?

Иван Павлович вопросительно глянул на гостя.

— Даже сейчас, находясь в палате, вы занимаетесь своей идеей?

— Занимаюсь.

— Вот ведь неспокойная душа! — рассмеялся Коробейников. И тут же, резко изменившись в лице, очень серьёзно добавил: — Я бы хотел обсудить с вами это все.

— Обсудить? В прошлый раз меня и слушать не стали!

— Слушать не стали, потому что были недочеты, и весьма существенные. Они и сейчас есть, — гость пристально посмотрел на Ивана Павловича.

— Не совсем понимаю. Вы хотите обсудить со мной проект, но сами говорите, что он все же плохой.

— Нет, нет, вы не подумайте, — Коробейников поднял руки в примирительном жесте, словно защищаясь от невысказанного обвинения. Его голос стал мягче, почти доверительным. — Я не хочу сказать, что ваша идея совсем уж плоха. Она… блестящая. С научной точки зрения. Я сам, когда слушал ваш доклад, все думал: «Вот это да! Вот это прорыв!»

Он откинулся на спинку стула, заложил ногу за ногу, и его лицо приняло выражение человека, который собирается сообщить неприятную, но необходимую правду.

— Но, Иван Павлович, позвольте вам задать один вопрос. Всего один.

Петров насторожился, но кивнул.

— Кто, по-вашему, кормит страну сейчас? Не в теории, не на бумаге — а в реальности?

— Крестьяне, — ответил Петров. — Земледельцы.

— Именно, — Коробейников подался вперёд, и его голос стал тише, но от этого не менее пронзительным. — Миллионы крестьян, их семьи и их дети. Они пашут, сеют, убирают. Они живут этим. Они знают только это. Это их жизнь, их смысл, их хлеб — и в прямом, и в переносном смысле.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— А теперь представьте, — продолжал он, — что мы внедряем вашу прорывную технологию. Повсеместно. И в московской области, и где-нибудь на дальней востоке. И вместо того, чтобы выращивать зерно, люди начинают собирать рогоз. Поля уже не обрабатывают. Вместо этого крестьяне устанавливают чаны с кислотой. Вместо того чтобы пахать, крутят валы, дробят корни, фильтруют сиропы.

— И получают достаточно большой объем продукта при гораздо меньшем затрате сил, — не сдержался добавил Иван Павлович.

Коробейников злобно зыркнул на лежащего, но тут же отмяк, сладко улыбнулся.

— Что будет с миллионами крестьян, Иван Павлович? Они останутся без работы — ведь пахать и сеять уже не надо. А нет работы — нет и зарплаты. А значит нет и еды. Парадоксально, но именно так. Ваша технология в конечном итоге будет заменять и вытеснять людей. А когда вытесняют миллионы людей, они… — он развёл руками, — бунтуют.

Петров почувствовал, как внутри все закипает. Он хотел возразить, но Коробейников перебил его, не повышая голоса.

— Вы говорите: «Мы спасём страну от голода». А я говорю: мы спасём страну от голода, но уничтожим её экономику. Сельское хозяйство — это ткань, на которой держится государство, ее опора. Это люди, которые связаны с землёй. Это традиции, уклад, вера. Вы предлагаете заменить всё это… химией.

Он выдержал паузу, глядя на Петрова с почти отеческой снисходительностью.

— Вы знаете, сколько людей работает в сельском хозяйстве сейчас? Только вдумайтесь — десятки миллионов. И каждый из них — это семья, которая ест благодаря своему труду. Каждый — это звено огромной цепи. А ваша технология… она разрывает эту цепь. Она делает ненужными пахарей, сеятелей, жнецов. Она превращает крестьян в… — он поискал слово, — в собирателей кореньев. Как в каменном веке.

Иван Павлович хотел возразить, но гость жестом остановил его.

— Выслушайте до конца.

Он достал папиросу, но, вспомнив, что в палате нельзя курить, сунул её обратно в портсигар.

— Я не против науки, — сказал он мягче. — Я не против прогресса. Но я за то, чтобы прогресс не убивал то, что уже есть. Пока есть миллионы людей, которые привыкли работать на земле, мы не можем предложить им технологию, которая делает их труд ненужным. Это не спасение. Это революция внутри революции.

Он помолчал, давая Петрову переварить сказанное.

Иван Павлович почувствовал, как слабость разливается по телу. Он приподнялся на локте, игнорируя головокружение, и посмотрел на Коробейникова с вызовом. Тот вновь не дал ему сказать, опередив:

— Понимаете, Иван Павлович, у меня есть одна мысль, которая не даёт мне покоя. Я всё думал: почему люди так часто хотят скачка? Резкого, быстрого, немедленного. Почему им кажется, что прогресс — это всегда взрыв, всегда революция? Но это не так.

Он помолчал, глядя куда-то в стену, будто видел там нечто важное.

— Прогресс, Иван Павлович, — это эволюция. Медленная, постепенная, осторожная. Это когда каждый шаг проверен, каждый поворот обдуман. Это когда ты не бежишь, а идёшь, ощупывая дорогу ногой. Потому что если побежишь — упадёшь. И ушибешься. Или разобьёшься насмерть.

Он перевёл взгляд на Петрова.

— Вот вы предлагаете свою технологию. Удивительную, я не спорю. Блестящую. Но вы предлагаете её сразу, целиком, всей стране. Сейчас, когда люди едва научились читать. Когда большинство крестьян живут в избах без электричества. Когда они только-только привыкли к новой власти, к новым порядкам. И вы хотите дать им… — он развёл руками, — Вот эту вот химию, которая для них как магия?

Он покачал головой, и на его лице появилось выражение грустной, почти отеческой снисходительности.

— Вы понимаете, что вы делаете? Вы пытаетесь дать обезьяне микроскоп.

Иван Павлович замер. Слова повисли в воздухе, и наступила тишина — неловкая, тягучая, колючая.

— Что? — переспросил Петров, и голос его дрогнул. — Что вы сказали?

Коробейников не смутился. Он продолжал смотреть на Петрова с той же снисходительностью, будто не сказал ничего особенного.

— Я говорю, что нельзя давать сложные инструменты тем, кто к ним не готов. Вы же умный человек. Вы должны понимать. Крестьяне — они простые люди. Привыкли к земле, к сохе, к серпу. А вы им… Это для них всё равно что микроскоп для обезьяны. Она его либо разобьёт, либо не поймёт, зачем он нужен, либо… — он усмехнулся, — либо попытается съесть.

Иван Павлович почувствовал, как в груди закипает горячая, колючая волна. Он приподнялся на локте, и голос его, до этого тихий, стал твёрдым, почти резким.

— Вы сравниваете крестьян с обезьянами?

Коробейников поморщился, будто Петров сказал что-то неудобное.

— Я не сравниваю, Иван Павлович. Я образно говорю. Метафора. Понимаете? Чтобы вы поняли суть.

— Нет, — сказал Петров, и голос его звенел. — Я не понимаю. Вы говорите о миллионах людей, которые пашут, сеют, растят хлеб. Они кормят страну. А вы называете их обезьянами.

Коробейников поднял руку, будто защищаясь.

— Я же не оскорбляю их, Иван Павлович. Я говорю о реалиях. О том, как устроен мир. Есть люди, которые создают технологии. И есть люди, которые их используют. И между ними — пропасть. Вы пытаетесь прыгнуть через неё. Но вы упадёте. И утянете за собой других.

Он поднялся, взял свою папку.

— Я не враг вам, Иван Павлович. Я хочу, чтобы вы поняли: мир сложнее, чем кажется. И если вы продолжите идти своим путём, вы наживёте себе врагов. Сильных врагов. Которые не будут церемониться.

— Евлампий Сергеевич, — голос Ивана Павловича звучал хрипло. — Вы забываете об одном.

— О чём же? — Коробейников наклонил голову, изображая искреннее любопытство.

— О том, что люди умирают прямо сейчас. Сегодня. Не через год, не через два. Сейчас. — Петров говорил медленно, отмеряя каждое слово. — Вы говорите о миллионах крестьян, которые останутся без работы. А я говорю о миллионах детей, которые уже пухнут от голода в Поволжье. Вы говорите об экономике. А я говорю о могилах.

Он перевёл дыхание, чувствуя, как в груди колотится сердце.

— Если мы не сделаем ничего сейчас и будем ждать, пока уклад сохранится, пока пахари вспашут, пока вырастет зерно… то к тому времени есть будет некому. Потому что они умрут. Вместе с тем самым укладом, который вы так бережёте.

Коробейников слушал, не перебивая. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Вы предлагаете мне выбрать между плохим и очень плохим, — продолжал Петров. — Но я вижу третий путь. Мы не должны заменять сельское хозяйство — мы должны его дополнить. На время. Как временную меру. Как палку-выручалку, пока не восстановятся посевы. Мы даём людям новый инструмент. Новый источник дохода. Понимаете?

Он помолчал, глядя на Коробейникова. Тот не ответил.

— Если мы будем ждать, пока всё само наладится, — тихо сказал он, — то боюсь, что уже не дождёмся. Надо действовать сейчас. Иначе через год будет некому пахать. Потому что все умрут от голода. И ваша экономика, ваш уклад, ваши миллионы крестьян — всё это станет историей.

Коробейников медленно кивнул, будто размышляя над услышанным.

— Иван Павлович, — сказал он тихо, — я понимаю ваш пыл. Я понимаю ваше желание спасти людей. Но послушайте меня, как старшего товарища.

Он помолчал, подбирая слова.

— Вы молоды. Вы полны энергии. Вы верите в науку. И это прекрасно. Но мир, Иван Павлович, устроен сложнее, чем лабораторная пробирка. Есть вещи, которые нельзя ломать. Даже ради спасения. Потому что, сломав их, вы не сможете построить новые. Никогда.

Он сделал паузу, глядя Петрову прямо в глаза.

— Я вам скажу как на духу. Ваш проект — он опасен. Не для людей, которые умирают от голода, а для тех, кто будет жить завтра. Для системы. Для государства, — на последнем слове он сделал акцент, — Для того, что мы строим. Если вы пойдёте по этому пути, вы наживёте себе врагов. Могущественных. Тех, кто не любит, когда кто-то пытается менять правила игры.

Он поднялся, поправил пальто.

— Я не хочу, чтобы вы пострадали, Иван Павлович. Поэтому я даю вам совет. Дружеский совет. — Он наклонился немного ближе. — Остановитесь. Займитесь своей медициной. Своими операциями, пациентами. Это ваше призвание. Вы хороший врач. А продовольственные вопросы — оставьте тем, кто в этом разбирается. Тем, у кого есть опыт и связи.

Он замолчал, и на его лице появилась та же сладкая, фальшивая улыбка, что и в начале разговора.

— Я не враг вам, Иван Павлович. Я хочу вам добра. Поймите это. И не идите против системы. Она вас раздавит. А я не хочу видеть, как талантливый врач становится жертвой собственного благородства.

Он протянул руку, и Петров на мгновение заколебался, но всё же пожал её — холодную, сухую ладонь, которая сжала его пальцы чуть дольше, чем следовало.

— Выздоравливайте, — сказал Коробейников. — Отдыхайте. И думайте. Думайте о том, что я вам сказал.

Он вышел из палаты, и дверь за ним закрылась с тихим, почти церемонным щелчком.

***

Анна Львовна вошла в палату, когда за окном уже серело, и в коридоре зажгли керосиновые лампы. Она была в своём старом пальто, с узелком в руке, и с порога окинула мужа взглядом, который не предвещал ничего хорошего.

— Иван Павлович, — сказала она, присаживаясь на стул, — и что ты скажешь в свое оправдание? Я тебе что сказала? Лежать дома? А ты где лежишь?

Анна Львовна оглядела палату. Ответила на собственный вопрос:

— Ты в больнице.

— В больнице, — слабо улыбнулся Петров, пряча исписанный лист под подушку. — Как видишь.

— Я вижу, как ты пишешь, — она перехватила его движение, и глаза её сузились. — Ты работаешь, да? Когда тебе нужен строгий постельный режим? Когда у тебя температура?

— Анна…

— Ты обещал, — она наклонилась, заглядывая ему в глаза. — Помнишь? Ты обещал, что будешь отдыхать. А ты…

— Я не могу отдыхать, — тихо сказал Петров. — Я пытался. Но не смог…

Она помолчала, глядя на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом вздохнула и опустила плечи.

— Понимаю, — сказала она тихо. — Я всегда понимала. Ты — как поезд. Как только разогнался — тебя не остановить.

Она поставила узелок на тумбочку, развязала. Там была краюха хлеба, пара картофелин в мундире и маленькая баночка с мёдом.

— Я принесла поесть, — сказала она. — Но вижу, что тебе сейчас не до еды.

— Это верно, — улыбнулся Иван Павлович. — Аппетита пока нет.

— Тогда может что-то другое принести? Может, яблок?

— Анна, — он взял её за руку и улыбнулся, — принеси мне лучше учебник. По химии.

Глава 6

Неделя в больнице прошла как один долгий, напряжённый день. Иван Павлович почти не замечал времени — он спал, ел, пил лекарства, и всё это было фоном для главного: он работал. Анна Львовна приносила учебники по химии, технологические справочники, старые записи. Санитары привыкли видеть его с карандашом в руке, а Николай Рудольфович, заглядывая в палату, только качал головой:

— Иван Павлович, вы же себя угробите.

— Не угроблю, — отвечал Петров, не отрываясь от бумаг. — Я выздоравливаю. И работаю.

И он действительно выздоравливал. Температура спала на третий день, кашель утих к пятому, а к концу недели он уже мог вставать и ходить по палате без головокружения. Николай Рудольфович осмотрел его, послушал, постучал, помычал и вынес вердикт:

— Вы здоровы. Насколько это возможно в вашем состоянии. Можете выписываться. Но я предупреждаю: если вы снова сляжете — я вас в этот раз не вытащу.

— Не слягу, — пообещал Петров. — У меня теперь другая задача.

- В щадящем режиме, Иван Павлович. В щадящем…

- Как получится!

- Ох, доведется вы меня, Иван Павлович! Никаких нервов с вами не хватит!

- Все будет хорошо!

Ива Павлович вышел из больницы в ясный, морозный день. Снег скрипел под ногами, солнце слепило глаза, но он чувствовал себя почти счастливым. В руках покоилась папка — теперь уже толстая, плотно набитая расчётами, схемами, чертежами. За неделю он довёл свою разработку до ума: от механической части до химических процессов. Всё было продумано, просчитано, проверено дважды.

Теперь оставалось главное — провести эксперимент. Сделать пробную партию продукции. Настоящую, из реального сырья, на реальном оборудовании, чтобы показать результат. И он знал, где это можно сделать.

Недалеко от Москвы, в подмосковных Люберцах, находился завод, которым он когда-то управлял. Там, на базе бывшего спиртового производства, он организовал выпуск лекарств — в частности, тех самых препаратов, которые помогали бороться с инфекциями. Завод был маленький, полукустарный, но там были старые чаны, мешалки, трубопроводы, движки, пар. И, главное, там работали люди, которые знали его, уважали его и готовы были помочь.

Иван Павлович поехал в Люберцы на следующий день. Взял с собой папку, термос с чаем и бутерброды, которые собрала Анна Львовна. На заводе его встретили с удивлением и радостью — он не появлялся здесь уже больше полугода.

— Иван Павлович! — главный инженер, Пётр Ильич, старый, седой, в промасленной спецовке, пожал ему руку. — Вы живы! Слава богу. Слышали, вы в Москве теперь, важные дела. А у нас тут всё по-старому.

— По-старому — хорошо, — ответил Петров. — Мне нужно кое-что сделать. Маленький эксперимент. Мне нужен ваш цех. И ваша помощь.

Пётр Ильич нахмурился, но кивнул.

— Всё, что скажете. У нас есть свободный цех — тот, где раньше спирт гнали. Стоит без дела. Если надо — освободим, приведём в порядок.

— Отлично, — Петров раскрыл папку. — Я сейчас покажу, что мне нужно. Это будет небольшая установка. Чан для гидролиза, вал с ножами, отстойники, насосы. И электролизёр — для получения кислоты. У вас есть старые двигатели?

— Есть, — кивнул Пётр Ильич. — От тракторов, от генераторов. Некоторые работают. Если нет — переделаем.

— Тогда начнём.

Они пошли в цех. Было холодно, пахло машинным маслом и железом, но Иван Павлович не замечал этого. Он видел перед собой установку — ту самую, которую он так долго вынашивал в голове и на бумаге. Теперь она должна была стать реальностью.

Он знал, что это будет маленькая модель — смешная по масштабам, не сравнимая с настоящим заводом. Но для доказательства — достаточно. Он собирался получить немного глюкозного сиропа и кристаллической глюкозы. Он собирался показать это комиссии. Они увидят, попробуют, и тогда он скажет: «Вот она, технология. Мы можем производить это в любых объёмах. Нужны только ресурсы». И никакой Коробейников не помешает ему. Факты — вещь упрямая.

- Иван Павлович, а что же делать будем? – осторожно спросил Петр Ильич. – Новые лекарства?

- Не совсем лекарства. Хотя в какой-то мере и так. Будем от голода народ спасать. Взгляни.

Иван Павлович разложил чертежи на старом деревянном столе в цехе. Пётр Ильич встал рядом, нахмурившись, принялся вглядываться в линии и цифры, которые Петров выводил на бумаге.

— Итак, Пётр Ильич, — начал Иван Павлович, обводя рукой схему, — смотрите, что у нас получается. Весь процесс я разделил на три этапа. Первый — подготовка сырья. Второй — гидролиз целлюлозы. Третий — выделение глюкозы.

Он перевернул лист, показывая первый чертёж.

— Этап первый. Корни рогоза, камыша или другое целлюлозосодержащее сырьё нужно измельчить. Для этого будем использовать рубящий пропеллер. Это вал с ножами, которые вращаются и рубят сырьё прямо в воде. Вал будет приводиться в движение от двигателя — у вас есть старый автомобильный двигатель, который мы поставим на фундамент. Через ременную передачу от колеса со снятой шиной мы передадим вращение на вал.

— Понятно, — кивнул Пётр Ильич. — Вроде как мясорубка, только крупнее.

— Именно. Рубить будем прямо в чане с водой. Получится взвесь — вода с частицами сырья и крахмалом. Эту взвесь по трубам мы сливаем в отстойник. Там крахмал оседает на дно, а воду можно снова пускать в оборот. Получается замкнутый цикл — экономия воды, понятно?

— Понятно.

Иван Павлович перевернул лист. На втором чертеже была изображена сложная система чанов, труб и электродов.

— Этап второй. Из отстоявшегося крахмала мы будем получать глюкозу. Но сразу предупреждаю: это не самый простой процесс. Для гидролиза целлюлозы, которая входит в состав корней и опилок, нужна соляная кислота высокой концентрации. Почему соляная, а не серная? Серная кислота техническая почти всегда содержит примесь мышьяка. Это яд, чистить её трудно и дорого. А нам нужно пищевое сырьё. Поэтому — только соляная.

Пётр Ильич нахмурился.

— А где мы возьмём столько соляной кислоты? Это ж химия, Иван Павлович. У нас такой нет.

— А мы её сделаем, — Петров улыбнулся. — Прямо на месте. У вас есть электролизёр?

— Чего?

- Процесс такой… Не важно. В общем, сделаем. Диафрагменный.

- Это значит с диафрагмой?

- А вы догадливый, Петр Ильич! – рассмеялся доктор.

Главный инженер сарказма не понял и лишь важно покивал головой

Всё, что нам нужно — это раствор поваренной соли в воде, электричество и два электрода, - продолжил рассказывать Иван Павлович. - В результате электролиза получаем три вещества: хлор, водород и едкий натр. И все они нам пригодятся.

Он провёл пальцем по схеме.

— Хлор и водород мы направляем в пресную воду. Они соединяются, и получается соляная кислота. Наша задача — получить концентрацию ровно сорок один процент. Здесь важно не ошибиться с расчётами, иначе гидролиз пойдёт медленнее. Для контроля концентрации нам понадобится ареометр.

— Ареометр есть, — кивнул Пётр Ильич. — У нас в лаборатории старый, ещё с довоенных времён.

— Отлично. Как только кислота получена, мы заливаем её в чан и погружаем туда наше целлюлозосодержащее сырьё. Опилки, части камыша и рогоза. Целлюлоза сразу растворяется в кислоте и начинается процесс гидролиза. По времени — примерно полчаса. Всё, что не растворилось, идёт в отходы.

Пётр Ильич задумался.

— Полчаса — это быстро. А что потом?

— Потом у нас получается раствор глюкозы и соляной кислоты. Кислота не расходуется — она работает как катализатор. Поэтому её нужно осадить.

— Осадить? Как?

— Вот здесь начинается третий этап. Мы добавляем в раствор тот самый едкий натр, который получили при электролизе. В результате получается двойное соединение: глюкоза плюс хлорид натрия. Всё это делается в холоде — если подогреть, реакция пойдёт не так.

Он перевернул лист, показывая финальную схему.

— Теперь главный фокус. Этот раствор нужно подогреть, но до температуры ниже двадцати девяти градусов Цельсия. При этой температуре глюкоза выпадает в осадок в виде кристаллов. Хлорид натрия остаётся в растворе — его можно снова отправить на электролиз. Замыкаем цикл.

Пётр Ильич долго смотрел на чертежи. Потом перевёл взгляд на Петрова.

— Иван Павлович, — сказал он, — это же гениально. Просто и безотходно. Правда, признаться честно, я ни черта не понял! Но я уверен, вы все рассчитали правильно!

Иван Павлович улыбнулся.

- Откуда такая уверенность во мне?

- Вы никогда не ошибаетесь. Как скажете, так и сделаем. Наша задача, как я понял, сделать так, чтобы через неделю эта установка заработала. У меня есть ребята, которые смогут собрать всё за три дня, если материалы будут под рукой. А электролизёр... Думаю, с этим тоже справимся – у вас очень подробные чертежи.

— Тогда начинаем завтра, — сказал Петров. — С утра.

***

Они собрали первый этап установки за три дня. Чан, вал с ножами, ременная передача от двигателя — всё было готово к пробному запуску. Иван Павлович почти не уходил с завода, ночевал в подсобке, правил чертежи на ходу. Ох, как же ругалась Анна Львовна! Но все было напрасно – Иван Павлович был непоколебим.

Пётр Ильич оказался хорошим организатором, и ребята-механики работали с азартом.

Но когда пришло время первого запуска, начались проблемы.

Двигатель чихал, ремень соскальзывал, вал крутился с перебоями. Ножи то застревали в волокнистой массе корней, то, наоборот, крутились вхолостую, не захватывая корни, которые загружали рабочие. Иван Павлович стоял у чана, сжимая в руках чертежи, и чувствовал, как внутри закипает злость — не на рабочих, на себя. Потому что он видел, что резалка хоть и работает, но работает не правильно.

— Иван Павлович, — сказал Пётр Ильич, вытирая руки ветошью, — я пробовал и так, и этак. Ремень слабил, натягивал, болты подтягивал. Всё равно не идёт. То слабо крутит, то слишком быстро, то ножи захлёбываются.

— Почему? — спросил Петров, понимая, что вопрос звучит глупо. Он не механик, а врач и вряд ли поймет мудреные объяснения.

— Тут много причин, — Пётр Ильич вздохнул. — И вроде двигатель не такой старый, и ремень не сильно изношенный, вал не кривой. А всё вместе все равно даёт сбой. Как говорится, дьявол в мелочах.

Иван Павлович сжал кулаки. Он стоял перед установкой, которую создал на бумаге, но не мог заставить её работать. Химия — его стихия, и она готова была ждать своего часа. Но механика... она требовала рук опытного механика, а не хирурга, привыкшего к тонким инструментам и операционному столу.

— Ладно, — сказал он, пряча чертежи. — Завтра придумаем что-нибудь.

Он ушёл в подсобку и сел на старый диван. Кто мог ему помочь в том, чего он не знал? В то, чему не мог научиться за день...

“Есть один кандидат...” – Иван Павлович вдруг улыбнулся.

***

— Не работает, Фёдор Кузьмич, — с порога сказал Иван Павлович, входя в палату. — Совсем не работает.

Он присел на стул у койки, положил на тумбочку свою потрёпанную папку. В цехе было холодно, и пальцы всё ещё не согрелись, он тёр их, пытаясь согреть. Лебедев лежал, опираясь на подушки, и смотрел на него с любопытством. Он успел соскучиться по гостям, по разговорам. Больница — дело скучное, особенно когда ты привык к движению, к работе и к живому делу.

— Рассказывайте, — деловито сказал он, откладывая книгу. — Не работает — это как? Мы же с вами чертили, считали, всё должно было работать.

Иван Павлович вздохнул, открыл папку, показал чертежи.

— Мы сделали всё, как вы говорили. Вал с ножами, ременная передача от двигателя. Но когда запустили — ремень соскальзывает, вал крутится с перебоями. Ножи то застревают, то крутятся вхолостую. Корни не рубятся, а просто болтаются в воде.

Он закрыл папку и посмотрел на механика.

— Я не понимаю, Фёдор Кузьмич. Я врач. Я могу описать химический процесс, могу сказать, что надо делать с кислотой и крахмалом. Но механика… — он развёл руками, — это не моё. Я смотрю на этот вал и не понимаю, почему он не крутится так, как надо.

Лебедев помолчал, обдумывая услышанное. Потом поднял руку, нахмурился.

— Иван Павлович, — сказал он, — вы же умный человек. Понимаете — я могу говорить что угодно. Я могу предполагать: ремень слаб, вал кривой, ножи тупые. Но пока я не увижу это своими глазами, пока я не потрогаю, не пощупаю — я ничего не скажу наверняка. В механике, Иван Павлович, главное — руками, — он постучал костяшками пальцев по койке. — Глаза и руки. Без них никак.

— Вы не можете, — покачал головой Иван Павлович. — Вы же после операции, ещё слабы, вам нужен покой.

— А вы думаете, я не знаю? — усмехнулся Лебедев. — Я знаю, что слаб. Но если мы ничего не сделаем, ваша установка так и останется стоять, как мёртвый мотор. И что тогда?

Иван Павлович опустил голову. Он понимал, что Лебедев прав. И что другого выхода у него нет.

— Хорошо, я попрошу главного врача, — сказал он медленно, — разрешить вам выезд. На один день.

— А если не разрешит?

— Тогда я сделаю всё, чтобы он разрешил.

Лебедев усмехнулся, покачал головой.

— Эх, Иван Павлович. Вы хороший человек. И врач хороший. Только упрямый, как баран. Я к вам привык, а вы, смотрю, меня уже втянули в свои авантюры.

— Без вас не справлюсь, — признался Петров.

— Ну, коли так, — Лебедев откинулся на подушку, — договаривайтесь. Я готов. Посмотрю на ваш вал своими глазами. Пощупаю. Скажу, что делать.

— Спасибо, — сказал Петров, поднимаясь.

— Не надо меня благодарить, — ответил Лебедев. — Вы меня спасли. Теперь я вас спасаю. Так что — квиты.

***

Иван Павлович стоял в кабинете Николая Рудольфовича, чувствуя себя нашкодившим гимназистом. Главный врач сидел за столом, хмуро глядя на него поверх очков.

— Вы хотите вывезти моего пациента с тяжелой послеоперационной раной, которая ещё не зажила до конца, на завод? — переспросил Николай Рудольфович, поправив съехавшие на кончик носа очки. – Иван Павлович, да вы с ума сошли? У вас опять поднялась температура? Я просто не знаю как еще объяснить то, что вы сейчас предлагаете!

— Я все понимаю, — сказал Петров. — Но это единственный человек, который может помочь мне по одному очень важному государственному делу. Без него установка не работает. А она нужна, чтобы спасать людей от голода.

— Иван Павлович, я всё понимаю, — вздохнул Николай Рудольфович. — Но у нас есть правила. И я за них отвечаю.

— Правила созданы для людей, — сказал Петров. — Я не прошу вас нарушать всё, что можно. Просто разрешите ему выехать на один день. Я обеспечу тепло, удобство, перевязку. Я сам врач, я отвечаю за его состояние. Под мою ответственность.

- Иван Павлович, миленький! – взмолился главврач. – Да вы же его сами оперировали и сами знаете что там и как. Вы его, считай, с того света вытащили. Душа на ниточке держится. А сейчас хотите куда-то увезти. Да у него на первой же кочке все швы разойдутся!

- Не разойдутся, уж в этом я уверен. А насчет кочек... будем везти медленно, и только по ровным дорогам.

- Ох, Иван Павлович... – тяжло вздохнул главврач.

- Николай Рудольфович, дело и в самом деле государственной важности!

Николай Рудольфович молчал, глядя на него. В глазах главного врача была усталость и раздражение, но что-то ещё — понимание, которое заставляло его медлить.

— Ладно, черт с вами! Два часа, — сказал он наконец. — Не больше. И вы лично привезёте его обратно. Если у него поднимется температура, если рана откроется, если что-то пойдёт не так — я вам этого не прощу.

— Договорились, — кивнул Петров. — Я лично всё контролирую.

Николай Рудольфович махнул рукой.

— Идите уже. У меня и так дел по горло.

Когда Иван Павлович вышел из кабинета, он почувствовал, что внутри разливается облегчение, смешанное с тревогой. Он сделал то, что должен был. Теперь оставалось только надеяться, что Лебедев сможет помочь. И что эта авантюра не закончится ещё одной бедой.