Заморыш

Глава 1

Пролог

Я всегда знал, что умру не в своей постели. Но, черт возьми, вид с моей террасы в Рио стоил того, чтобы поспорить с судьбой.

Океан, сливающийся с небом, и трущобы-фавелы, карабкающиеся по склонам вверх.

— ...всю Грецию, сука, перевернули, Саныч! Всю! — Голос был мягкий, вкрадчивый. Но я хорошо знал этот бархат.

Сидя в плетеном кресле, в тени, я смотрел, как Вадим — или Лютый, мерил шагами раскаленную плитку. Двое его помощников стояли у входа во двор. Напряженные, потные, в пиджаках с оттопыренными на боках.

— Мы думали, ты на Кипре залег. В олигарха играешь. А ты... — он обвел рукой мою скромную, но хорошо укрепленную виллу. — В фавелы подался. Шеф, когда узнал, даже не поверил, а потом ржал.

Я лениво повел плечом.

— А что, плохой вид? Кондиционер тянет, кайпиринья ледяная.

Лютый криво усмехнулся.

— Ты не юли, Саныч. Мы ж тебя тут не сразу нашли. Думали, по-тихому через полицию пробить. Хрен там. Пришлось с местными говорить. С этими... Команда Вермишель... или как их там.

— Командо Вермелью, — поправил я. — Красная Команда. Душевные ребята. Почти как наши, люберецкие, в конце восьмидесятых.

— Вот-вот, — скривился Лютый. — Шеф им столько зелени отвалил за информацию, что на эти деньги можно было все фавелы купить. А ты, оказывается, рядышком. Тебе вообще понравилось, Саныч? Жизнь в трущобах? Обезьяны, самба, вот это всё?

Он явно издевался, пытался выбить меня из равновесия.

— А чего ж не понравиться? — я пожал плечами, делая глоток ледяного коктейля. — Экзотика. Тепло. Фрукты круглый год. Обезьяны, правда, воруют, заразы. Но в остальном — пенсия. Настоящая. Тебе тоже советую, когда-нибудь. Если доживешь.

Он перестал улыбаться.

— Кончай паясничать. А знаешь, где прокололся, Саныч? — он достал сигарету. — Блогер. Какая-то сучка с камерой снимала карнавал. И ты на две секунды попал в кадр. Две. Секунды. Новая программа по распознаванию лиц. У шефа теперь лучшие игрушки.

— Прогресс, — кивнул я. — Страшная штука.

— Так вот, — он глубоко затянулся. — На хрен, Саныч? Ну вот на хрен? Ты же... авторитетом был. Уважаемый человек. Все при тебе. И так слинять? Из-за чего?

Из-за чего...

Я усмехнулся про себя. Он не поймет. Он еще молодой, голодный. А я — старый. И сытый. Вернее - нахлебавшийся по уши.

Я хорошо помнил, как вернулся из Афгана. Молодой, злой, умеющий только убивать. А страна как раз вошла в штопор. Другого пути для амбициозного и местами глупого парня с боевым опытом не было. Я попал в струю. В плохую компанию.

Прошли годы. Я вырос. Поумнел и понял: уважаемый человек — это просто мишень, на которую пока не нашли нужную пулю. Меня могли убрать свои, чтобы не делиться. Могли убрать чужие. А могли — и новые государственники, подчищающие следы.

Я устал!

Сделал паспорта, обналичил часть и свалил. А флешка... О, флешка — это чистая случайность. Мой рефлекс прихватить то, что плохо лежит. А на ней оказались пароли и счета с офшоров. Не мои. Его. Я даже не знал, что на ней, пока не открыл ее в Каракасе. Это был мой смертный приговор и золотой билет в одном флаконе.

Я мотался по миру, путал следы и осел здесь.

Бразилия оказалась идеальным место. Тихим и спокойным если есть деньги. А коррупция такая, что за деньги тебе найдут что угодно и мать родную продадут.

Но было один нюанс, эта вилла, кроме отменного вида на океан, еще была ловушкой, и возможно моей могилой. Идеальной, сделанной на заказ. Местные спецы за хороший гонорар заложили под фундамент и в несущие стены, в том числе под эту самую террасу столько взрывчатки, что хватило бы на небольшой квартал.

— Так что, Саныч? — Лютый докурил и бросил бычок на плитку. — Шеф велел спросить. Флешка где? Отдай по-хорошему. Шеф простит. Может быть.

Я медленно перевел на него взгляд.

— Флешка? — я изобразил удивление. — Ах, эта... Так я ее в океан выкинул. Сразу.

— Не верю, — отрезал Лютый.

— А зря, — я вздохнул. — Знаешь, ты прав. Скучно тут стало. Одно и то же. Океан, обезьяны, карнавалы и бразильские жопы... Спасибо, что приехали. Развлекли старика!

Лютый напрягся. Он не был дураком - понял, что я не шучу. И что я его не боюсь.

— Что ты...

— Ты вот спросил, Вадим, нравится ли мне вид. А я отвечу: вид отсюда просто убийственный. Насладись моментом!

Я видел, как его глаза расширились. Понял, значит. Его рука дернулась к кобуре, а помощники как по команде рванули вперед.

Поздно.

Мой палец уже лежал на маленькой кнопке пульта.

Я нажал.

Взрыва я не услышал. Просто вспыхнул белый свет.

Глава 1

Голова гудела. Сознание возвращалось нехотя, цепляясь за боль и обрывки чужих голосов.

— ...говорю тебе, не жилец! Прибил ты его, Семён.

— Молчи, дурак. Дышит он. Ничаго, отойдет! Просто поучил малость. Я ж не со зла...

Голоса были мужские, низкие.

Попытка открыть глаза провалилась. Веки будто свинцом налили.

— ...да какая разница, со зла или нет?

— Да он заготовку-то запорол сопляк! Я ему сколько раз показывал, как сувальду точить! А он... Криворукий.

Чего? Сувальд? Какой, к черту, сувальд?

Последнее, что помню как нажимал на кнопку. А этих двух хмырей в упор не помню. Не было их.

— Ты вот что, Семён. Если он до вечера не очнется... надо околоточного звать.

— Я из-за этого щенка на каторгу не пойду. Понял меня?

Секунда тишины.

— И что же делать?

— Что-что... Рогожей вон прикроем в углу. А как стемнеет, вытащим да в канаву скинем. Сироты десятками мрут, ну вот и помер еще один. Коли спросят скажем, сбежал. Мало ли их бегает? А ты, Федор, подтвердишь. Или ты со мной в Сибирь из-за паршивца?

Пауза. Долгая. Слышно было только, как где-то что-то скрипит.

— Подтвержу...

Усилием я заставил себя разлепить веки. Сначала правый, потом левый. Левый почему-то открылся с трудом и видел будто через пелену.

Мир ворвался мутной, расфокусированной картинкой. Пришлось моргнуть несколько раз.

Картина прояснилась.

Я лежал на боку, на чем-то пыльном и жестком. Вокруг была... комната. Небольшие окна почти под потолком, сквозь которые косыми столбами, высвечивая миллионы пляшущих в воздухе пылинок, падал солнечный свет. Пахло так же, как и слышалось: масло, металл, кислый угольный дым. Какая-то мастерская.

Под потолком тянулся длинный вал, от которого к стоявшим рядами станкам шли приводные ремни. Все очень странное и словно из музея.

В десяти шагах от меня, возле большого верстака, стояли двое. Тот, что повыше и шире в плечах, зло шипел, тыкая пальцем в сторону двери. Второй был сутулый, только и мотал головой и огрызался в ответ. Они спорили, но уже шепотом.

Что это за клоунада?

Мужики были одеты... странно. Грубые рубахи, кажется косоворотки, жилеты и сапоги. Херня какая-то. Ряженые поди.

Почему-то вспомнили школьные времена, как нас водили в театр, на пьесу Дядя Ваня. Такой же прикид был у актеров.

Это явно не Бразилия. И слишком дикие тут обезьяны… И точно не госпиталь.

Голова снова отдала болью, возвращая к реальности. Я медленно, стараясь не шуметь, повел рукой к затылку. Пальцы нащупали волосы, слипшиеся от чего-то теплого и вязкого. Кровь. Запекшаяся и свежая. Рана саднила.

Я опустил руку, чтобы рассмотреть кровь.

Это была чужая рука! Не моя! Тощая, грязная, с обкусанными ногтями. Я глянул на вторую. Такая же.

Эти... эти руки мальчишеские. Кожа на костяшках сбита, в красных, воспаленных цыпках от холода и грязной работы. Под ногтями въевшаяся грязь. Я сжал кулак. Слабый. Непривычный и явно не мой.

И в этот миг, чужая жизнь обрушивается на меня. Не как воспоминание, а как потоп.

…Деревня под Москвой. Запах дыма и земли. Низкое, тяжёлое небо. Свежий земляной холмик материнской могилы. И отец, Иван Тропарев, высокий, костлявый мужик. Стоит рядом, сжимает мою руку своей шершавой ладонью.

Эх, Сенька. В город подадимся. В столице деньгА есть.

…Смрадный подвал на Песках. Мы снимаем угол за занавеской. Вокруг нас на нарах еще десятки таких же, приехавших на заработки. Ночью воздух гудит от кашля и плача младенцев, да пьяного храпа. Отец устроился половым в трактир. Каждый день он на последние гроши покупал мыло, чтобы отмыть руки и шею, стирал единственную рубаху. Да неумело вязал черный галстук. Он уходил в темноте и возвращался в темноте. Сначала в его глазах еще теплилась надежда, потом осталась только серая беспросветная усталость. Потом пришла водка. Сначала по праздникам, потом чтобы согреться, потом чтобы забыться.

…Отец, так и не прорвался. Пьяная поножовщина в портовом кабаке из-за пролитой на кого-то кружки. Его нашли под утро в грязном переулке. Одного удара хватило. Раздели догола.

Потом…

Потом - холодный околоток. Равнодушный усатый пристав. Казенная похлебка. И ворота приюта. И было все это десять лет назад!

Воспоминания отступают, оставляя лишь чужую боль.

В голове всплывает имя, не мое, но теперь единственное, что у меня есть. Арсений Тропарев. Ну, то бишь Сеня. Сиротка из приюта князя Шаховского.

— Глянь-ка, Семён. Очухался паршивец. Жив!

Голос принадлежал тому, что был сутулый.

Я дернулся и попытался сесть. Хрен там. Тело не слушалось. Просто какая-то вата. Мышц не чувствую, ноги-руки как неродные

Бородатый мужик, Семен, кажется, облегченно выдохнул. Тот факт, что не придется в ночи таскать трупы по канавам, его обрадовал. Но тут же на физиономии бородача появилась злость. Даже скорее ярость. Так будет точнее.

— Ах ты, падаль! Щенок! — рявкнул он.

Я падаль?! Нормально!

Он собирался меня по-тихому прикопать в канаве, а теперь еще о обзывается? Вот ведь мудак.

— Притворялся, да?! Отдыхать вздумал сучоныш, пока я тут из-за тебя... — Семён наклонился ко мне ближе.

Меня чуть не вывернуло от запаха сивухи.

— Я тебе сейчас устрою, ты у меня пожалеешь, что на свет родился.!

Мозолистая пятерня схватила меня за ухо и дернула вверх.

— А-АЙ! – заорал я против воли, боль прострелила до самого затылка.

Он еще и выворачивал ухо так, что оно моглл оторваться к чертям собачьим.

Я дернулся, пытаясь освободиться. Раз. Два. Куда там. Только еще хуже сделал. От боли аж в глазах потемнело. Семён, не выпуская уха, одним рывком поставил меня на колени.

— Я тебя, гнида, научу заготовки портить! Я тебя научу притворяться!

Он замахнулся для удара, но его руку перехватил второй.

— Постой, Семён!

— Пусти я сказал! — рявкнул бородач, но второй не отступал. Одной рукой сжимал запястье своего дружка, второй тыкал в меня.

— Да он в крови весь, башку ему раскроил! Убьешь ведь дурак, и что тогда?

Семён замер, брезгливо глянул на меня. В итоге ухо все-таки отпустил.

— Тьфу тля... — Он демонстративно вытер руку о штаны. — Пошел вон отседова. Проваливай в свой приют. Считай на сегодня отработал. И чтобы завтра…

Бородач не договорил, махнул рукой и отвернулся. Типа, слов у него не хватает на такого гада как я. Федор просто покачал головой и молча зыркнул глазами в сторону выхода. Намекал, что самое время мне свалить. Пока реально не прибили…

Я поднялся с колен. Меня тут же качнуло в сторону. Ноги дрожали. В голове гул стоял. И слабость.

Слабость была особенно сильной. Ну ясен хрен. Пробитая голова никого не делает здоровее.

Уже перед выходом, прежде, чем переступить порог, я не выдержал, оглянулся. Семен активно делал вид что изучает какую-то деталь. В мою сторону не смотрел.

«Ничего, Семушка, — промелькнуло в голове, пока я ковылял к выходу. — Ответишь ты мне и за ухо, и за канаву и за щенка».

Я доковылял до двери, толкнул ее, вывалился наружу.

Свет. Яркий солнечный свет.

Пришлось зажмуриться, да еще и рукой прикрыться. И сразу грохот. Цокот, ржание, крик всё в одну кашу.

Я осторожно приоткрыл слезившиеся глаза, и ошалел.

Асфальта не было. Высоток не было.

Мимо пронеслась пролетка, обдав грязью. Бородач на козлах взмахнул кнутом и обматерил меня.

По тротуару, спешили дамы, брезгливо поднимая подолы. С этими нелепыми выступами на заднице. Вуали, шляпки. Рядом вышагивали мужчины в котелках и сюртуках, опираясь на трости.

Взгляд уперся в вывески.

«БУЛОШНАЯ». «МАНУФАКТУРА. ЧАЙ. САХАРЪ». «ЦЫРЮЛЬНЯ».

Ни одного автомобиля. Никакого гула машин не слышно. Только цокот копыт, скрип колес

и крики разносчиков:

— Воды! Кому воды студеной!

— Пирожки горячие, с пылу с жару!

Это был не сон. Во сне не бывает таких запахов. Которые били прямо в нос: едкий дым из труб, свежая выпечка, вонь из сточной канавы и вездесущий лошадиный дух.

Это был не бред. Это было слишком реально.

Я должен был сгореть заживо. Но я стоял здесь с пробитой башкой, в теле заморенного пацана.

Я умер. Но я был жив.

Новый шанс.

Я выдохнул. И впервые за эту... жизнь... ухмыльнулся.

Новая жизнь. НОВАЯ ЖИЗНЬ!!!!

Глава 2

Глава 2

Ухмылка исчезла с моего лица в одну секунду. Просто ‐ раз! И я уже стою в состоянии тихого охренения.

Новая жизнь? Серьезно? Да еще и мне? Внезапно висок стрельнуло так, что в глазах поплыли чёрные круги, а ноги подкосились.

Пришлось опереться о стену дома, чтобы не упасть мордой в грязь.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, осмотрелся. Чертова улица жила свой жизнью. Ей было насрать на чумазого пацана с пробитой башкой, который того и гляди, упадёт. Если я прям здесь кончусь, даже никто не обратит внимания. Был пацан и нет пацана.

Рядом заорал какой-то мужик в кепке. Он правил лошадью, хотя лошадь не сильно устраивал такой расклад. Она била копытом и косилась на возницу, будто желала ему искренне, от всей души сдохнуть.

— Побереги-и-ись! ‐ рявкнул мужик.

Я еле успел отсрочить в сторону, чуть не намотало на колеса.

Странно, но даже сквозь подошву ощущалось насколько булыжник неровный, острый. Прямо как издевательское напоминание, что я больше не сижу в своей роскошный вилле в Рио. Что теперь у меня есть только разбитая башка, эта сраная улица, мощеная камнем и ни малейшего понимания ‐ как такое вообще возможно.

Сделав шаг вперед, я влился в поток прохожих, и глазел по сторонам, поминутно охреневая от увиденного.

Мимо меня проплывали господа в черных котелках и с тросточками, брезгливо морщась и стараясь не смотреть в мою сторону. Проносились кареты, забрызгивая грязью из-под колес.

В подворотнях жалась такая же, как я, ребятня. Чумазые, в рванье. На прохожих они косились и высматривали, что плохо лежит.

Сквозь уличный гул в голове билась лишь одна зудящая мысль: какой, черт возьми, сейчас год?

Впереди, у фонарного столба, надрывал горло паренек в съехавшем на ухо картузе. Через плечо перекинута сумка, битком набитая серыми листами.

— Петербургский листок! Свежие новости! Скандал в городской Думе! Свежие новости!

Вот кто мне сейчас все объяснит. Десяток шагов и я рядом. Пацан тут же насторожился, прижал сумку локтем и зыркнул исподлобья.

— Чего надо?

— Покажи, — хрипло попросил я, кивнув на газету.

— Пятак гони, рвань, — огрызнулся он, демонстративно отворачиваясь. — Читать, поди, не умеешь, а туда же...

Я сделал еще шаг. Газетчик дернулся, выставляя кипу листов перед собой, как щит.

— А ну не балуй! Кликну городового! Получишь тут на орехи!

Но я уже разглядел шапку. Странный старый шрифт, завитушки, яти и твердые знаки. Зато цифры понятные.

«12 Іюня 1888 года».

Мир покачнулся, и я еле устоял, тупо глядя на удаляющуюся спину мальчишки.

Это не розыгрыш. Это царская, мать ее, империя. Ни антибиотиков, ни интернета, ни ракет, ни авто.

Только жандармы, царь-батюшка и я.

Я в прошлом, твою то мать.

Висок снова прострелило. Ослепительная вспышка боли и перед глазами на секунду встала картина. Мутная, серая.

Разом нахлынули воспоминания этого тела: приют. Мой новый дом.

Я мотнул головой, сгоняя наваждение.

«Вот и новый шанс, — подумал я, зло сплюнув на булыжник. — Новая жизнь».

Похоже, в этот раз начинать придется даже не с нуля. А с глубокого, сука, минуса.

Загнанная в угол крыса. Вот кем я ощущал себя. Худой и битый, в чужом мире, в чужом теле. Дурацкое, беспомощное положение.

И тут из неказистой дощатой будки, сколоченной у самой стены дома, раздался скрипучий голос:

— Сенька! Ты, что ли? Чего застыл?

Впрочем, голос хоть и хриплый, но без явной угрозы.

Я сунул голову в будку. В лицо тут же ударило волной густого жара. Настоящая баня, только воняло не березовым веником, а канифолью, кислотой, расплавленным оловом и потом. Внутри, в тесноте, чадила маленькая железная печка, в которой докрасна раскалялся массивный паяльник. По полу были раскиданы жестяные обрезки, старые чайники, дырявые тазы.

А посреди всего этого хлама на низкой скамье сидел мужик.

Точнее, полмужика.

Ступней у него не было — обрубки чуть ниже колен. Лицо морщинистое, обветренное. В руках — запаянный чайник, который мужик придирчиво осматривал.

Висок снова прострелило болью. Мозг услужливо подкинул: Осип Старцев, он же Старка. Бывший солдат, калека, ныне — лудильщик. Вопреки прозвищу, совсем не стар — лет тридцать пять, не более.

— Ну, чего в проходе встал? А ну, заходь, — ворчливо пригласил мастер.

Я молча шагнул внутрь, пригибаясь в низком проеме.

Старка окинул меня цепким, въедливым взглядом, и нахмурился.

— А это что за украшение? — кивнул он рану. — А ну, сядь.

И указал на перевернутый ящик. Пришлось подчиниться.

Что это еще за аттракцион невиданной щедрости?

Старка отложил свой инструмент, кряхтя, придвинулся ближе. Пахло от него табаком и металлом. Сжал мою голову мозолистыми пальцами, оглядел.

Я зашипел сквозь зубы.

— Терпи, казак, атаманом будешь. Не девка, — буркнул он. — Опять этот душегуб Семен лютует? На нем пробы ставить негде, на ироде.

Мастер достал из ящика пузырек с какой-то мутной жидкостью и чистую, хоть и пожелтевшую от времени, ветошь.

— Сейчас щипать будет.

«Щипать» — это он мягко выразился.

В рану будто насыпали битого стекла и плеснули кислотой. Я вцепился в края ящика так, что ногти хрустнули, стиснув зубы до скрипа. Тело пацана хотело взвыть, но я приказал: «Молчать!»

Старка внимательно посмотрел на мою реакцию.

— Гляди-ка. А раньше бы уже слезы в три ручья лил. Взрослеешь.

Он туго, по-солдатски, перевязал мне голову холстиной.

— Ну, рассказывай. За что от мастера огреб?

— Не знаю, — хрипло соврал я.

Голос был чужой, надтреснутый.

Врать я не любил, да и отвык. Но, похоже, здесь к такому методу придется прибегать частенько.

Старка закончил с перевязкой, отстранился.ы

— Ладно. Не помрешь. Ступай уже в свой приют, а то на ужин опоздаешь.

— Дорогу забыл, — мрачно буркнул я.

Это была лучшая легенда.

Старка снова хмуро свел брови.

— Куда дорогу? В приют свой? Совсем тебе, Сенька, мозги отшибли?

Я молча кивнул. Играем в контуженого до конца.

— Тьфу ты, горе луковое... — Мужик тяжело вздохнул. — Иди прямо по этой улице, никуда не сворачивай. Дойдешь до большой площади с часовней, свернешь налево. А уж там свой желтый сарай за оградой не пропустишь.

Он махнул рукой в нужном направлении, и взялся за свой паяльник.

Я поднялся и кивнул.

Мужик ничего не ответил, да этого и не требовалось. Мне оставалось лишь выйти из душной конуры безногого солдата обратно на улицу.

В моем старом, пропитом теле краски давно потускнели, все стало сероватым, приглушенным. А здесь, все орет. Небо — нагло-синее. Солнце — злое. Кровь на повязке, которую я мельком видел алая.

Ощущения резкие. Запахи, звуки, боль. Это... раздражало. Я давно отвык, что мир может быть таким четким.

Но теперь у меня было направление и чистая, хоть и вонючая, повязка на голове. Уже неплохо!

Дорога, указанная солдатом, вывела к площади с часовней, а оттуда налево. И вот уже показался знакомый фасад.

«Точно желтый сарай, по-другому и не скажешь».

Огромный казенный дом с облезлыми колоннами у входа. Как будто психушку покрасили, ей-богу.

Высокая чугунная ограда с пиками. Над парадным входом — потемневшая от времени табличка с затейливой вязью:

«Воспитательный Домъ его сiятельства князя Шаховскаго».

Я нырнул в калитку.

Навстречу, шаркая стоптанными сапогами, шел дядька. Пожилой, с засаленным воротником рубахи и небритый. От него за версту несло махоркой. И сразу вспомнилось: Спиридоныч. Не самый худший мужик, судя по памяти.

Он лениво прищурился, глядя на меня, а потом заметил повязку. Лицо его не изменило выражения: ни сочувствия, ни удивления. Подумаешь, еще один из города с набитой мордой. Не первый и не последний…

— Опять? — буркнул он. — А ну, пошли, покажем тебя немцу нашему, пока не ушел!

Спиридоныч схватил меня за локоть и потащил внутрь. Мы углубились коридоры, и в нос ударил дух казенного заведения.

А через минуту он уже втолкнул меня в лазарет, в котором стояли несколько пустых железных коек, накрытых серыми одеялами.

Дверь снова скрипнула, и на пороге появился лекарь. Даже если бы не слова Спиридоныча, я бы все равно сразу понял, что он немец. Все как с картинки: аккуратный, подтянутый, с венчиком гладко зачесанных седых волос вокруг блестящей лысины и щеточкой усов.

Он кинул на меня короткий брезгливый взгляд.

— Ну-с, показывать, что у нас тут?

Без лишних слов сухими, жесткими пальцами содрал повязку, которую намотал Старка.

— Пфуй! Дикий работа! Вас ист дас фюр айн швайнерай? — зашипел он, разглядывая рану. — Кто это делал? Палач? — И повернулся к Спиридонычу: — Воды! Шнель! И тряпку!

Пока Спиридоныч кряхтя исполнял приказ, немец осматривал меня, как диковинного жука. Его прикосновения были сухие, быстрые, неприятно-четкие. Он быстро простучал мою тощую грудь, послушал дыхание, задрал веки.

— Голова кружится? Тошнит?

— Нет, — ответил я коротко.

Он удовлетворенно кивнул.

— Гут.

Промыв рану, смазал ее чем-то адски жгучей мазью.

Терпя боль, я только стиснул зубы.

— Шайсе, — глухо ругнулся немец. Быстро стянул края раны бинтом и бросил Спиридонычу: — Жить будет. Забирай.

Доктор тут же сложил инструмент и сухо щелкнул замком саквояжа, даже не взглянув на меня, вышел из лазарета.

Сторож выпроводил меня в коридор и подтолкнул к тяжелой двустворчатой двери. На потемневшей медной табличке значилось: «Дортуаръ воспитанниковъ мужского пола».

Створка заскрипела, и я шагнул вперед.

Огромное гулкое помещение. Стены до уровня груди закрашены в унылую коричневую краску, сплошь покрытую царапинами и затертую. Выше серая от времени побелка. Окна задраны под самый потолок и закрыты решеткой. Лишь в дальнем углу, под темным образом Александра Невского, чадила одинокая лампадка.

Воздух здесь был: тяжелый, въедливый дух немытых тел, прелого сукна и сапожной ваксы.

Внутри копошилось рыл сорок, в одинаковых казенных куртках и шароварах. Стоило двери за моей спиной захлопнуться, как гвалт начал стихать.

Четыре десятка пар глаз уставились на меня. Точнее, на белую повязку.

Расклад читался сразу, даже копаться в чужой голове не пришлось. Вон там, у самой печки, на лучшей койке развалился крепкий парень. Силантий Жигарев. Жига. При виде него мозг отозвался тупой пульсацией — всплыл страх Сеньки перед местным паханом. Вокруг Жиги кучковались подпевалы. Остальные обычные мальчишки и страдальцы.

Жига даже не удосужился сесть. Лениво скосил глаза.

— Эй, страдалец! — с наглой издевкой протянул он. — Чего с башкой, Сенька?

Рядом тут же подпрыгнул щуплый пацан с бегающими глазками:

— Видать, умище прет, Жига! Кость не держит!

Спальня хихикнула.

— Да какие там мысли! — выкрикнули с дальнего конца. — Он у Семена деталь запорол! Вот мастер его и приголубил!

Смех грохнул с новой силой. Жига выждал паузу, наслаждаясь моментом, и медленно сел на койке.

— А-а-а... Значит, Сенька у нас бракодел, — его голос разнесся по притихшему дортуару. — Руки-крюки. Таким в мастерскую путь заказан. Знаешь, куда тебя теперь пристроят? Параши чистить. Будешь за нами дерьмо выносить. Самое место тебе среди говновозов.

Все замерли. Ждали, что как всегда Сенька сейчас ссутулится, втянет голову в плечи или начнет жалко мямлить. Ждали привычного унижения.

А я не опустил глаз.

Ни злости, ни страха. Лишь глухая усталость. Мне было скучно смотреть на это.

Жига нахмурился. Самодовольная ухмылка на его лице дрогнула и сползла, сменившись растерянностью. Он не понимал в чем дело, но уловил: привычная схема дала сбой.

Я позволил тишине повисеть еще секунду и коротко, криво усмехнулся.

— Это ты теперь решаешь, кому куда путь заказан? — безразлично, спросил я. — В принцы видимо выбился. Барчук.

Лицо Жиги окаменело, не ожидал он прямого вызова.

— Подрос, что ли? Страх потерял, — прошипел он.

И уже начал подниматься с койки, а я начал прикидывать как смогу выдержать удар...

ДО-О-ОНГ!

Раздался удар колокола.

Это был сигнал к ужину, дортуар взорвался криками.

— Пошли-пошли-пошли!

— А ну, пусти!

— Не зевай, рты раззявили!

Толпа из голодных пацанов это та еще стихия. Меня подхватило этим потоком, едва не сбив с ног. Тело мотало из стороны в сторону. Я еле успевал переставлять ноги, чтобы не упасть и не быть затоптанным.

А вот Жига и его свита двигались не торопясь. Они шли не в толпе, а сквозь нее. И толпа расступалась. Иерархия мать вашу.

Гулкая трапезная, с длинными, некрашеными столами, изрезанными ножами уже ждала.

На длинном столе было приготовлено пиршество: на каждого миска серой, безликой баланды, которую здесь называли кашей, кружка бурой, едва теплой бурды, отдаленно напоминающей чай. И в центре этого великолепия главная ценность и местная валюта ломоть черного хлеба.

Не успели мы сесть, как трапезная превратилась в биржу.

В одном конце стола Грачик уже менял свой ломоть хлеба на какую-то картинку, вырезанную из газеты.

Другой кусок уходил в уплату карточного долга. Здесь это не просто еда. Это валюта.

Ко мне подкатился сопляк лет двенадцать с хитрыми глазками.

Бяшка, вспомнил я.

— Сень, а Сень, — прошипел он, пряча руку под столом. — Махнемся?

И разжал кулачок. На ладони лежали два кривых, ржавых гвоздя.

— Прекрасное предложение, — прокомментировал я ровным голосом. — И какой нынче курс гвоздя к хлебу?

Мальчишка завис и захлопал глазами. Сложное слово курс до него не дошло, и он ушел на поиски более сговорчивого.

Но мое внимание, как и внимание всей трапезной, уже было приковано к ажиотажу в дальнем конце стола. Там Трофим Кашин, медлительный увалень с толстыми губами, спорил с кем-то на чернильницу-непроливайку.

— На три куска спорим, что выпью! До дна! — багровея от азарта, ревел он.

Три куска хлеба — целое состояние. За такую сумму здесь готовы на многое. Вокруг пацанов уже собралась толпа: все гудели, зубоскалили, делали ставки.

Я смотрел на этот театр абсурда с любопытством. Три ломтя хлеба за то, чтобы наглотаться купороса и неделю гадить чернилами. Сделка века. Развлекались как могли.

Парень под одобрительный рев толпы схватил чернильницу, зажмурился и опрокинул ее содержимое в глотку. Лицо приобрело сине-зеленый оттенок. Он закашлялся, подавился, но не сдался.

Отвернувшись от этого цирка, я уже было собрался впиться зубами в свой кусок, как вдруг в паре шагов от меня раздался тихий, сдавленный всхлип.

Малец лет семи, совсем сопляк, давился беззвучными слезами. Перед ним стояла пустая миска. А рядом возвышается Жига. Он неторопливо дожевывал свой кусок хлеба и тянул руку к куску мальца.

— Тебе не надо, — ухмыльнулся он, и его свита тихо гыгыкнула. — Зубы могут выпасть.

Малыш попытался прикрыть свой хлеб ладошкой, но Жига презрительно щелкнул его по лбу и без малейшего усилия забрал добычу.

Вся трапезная наблюдала за этим молча. Сильный жрет. Закон джунглей.

Раньше я бы прошел мимо. Чужие проблемы меня не волнуют. Но сейчас...

Сейчас я видел одно. Жига только что отнял у самого мелкого, у слабого. Он — крыса. И все это видят, хоть и боятся сказать. А вот я понимал, не смогу с ним ужиться. Так, чего тянуть?

Я подошел и громко, отчетливо сказал:

— Не наелся?

Жига застыл с куском хлеба на полпути ко рту. Гогот затих. Все головы повернулись ко мне. В глазах застыло изумление.

— Что ты сказал, Сенька? — медленно переспросил Жига, опуская руку.

— Говорю, своей порции мало? У мелких отбирать — много ума не надо, — спокойно посмотрел я ему в глаза.

Лицо Жиги потемнело. Он медленно положил хлеб на стол и поднялся. Стоя парень оказался на голову выше меня и вдвое шире в плечах.

— Ты, я гляжу, и правда смерти ищешь, падаль.

И сделал шаг ко мне. Но я не двинулся, даже зная, что в драке он сломает меня. Здесь и сейчас, я дохлятина.

Значит, драки и не будет.

Я приподнял подбородок и, глядя поверх плеча Жиги, прокричал в сторону двери, где топтался дежурный дядька:

— Спиридоныч!

В трапезной повисла мертвая тишина. Слышно было, как капает вода из крана. Все замерли, даже Жига застыл на полпути, как будто не верил своим ушам.

В дверях, кряхтя, появился Спиридоныч.

— Чего орешь?

— Жигарев у младшего хлеб отбирает, — спокойно и громко доложил я.

Спиридоныч устало перевел взгляд с меня на Жигу, на плачущего мальца. Он, понятное дело, плевать хотел на наши разборки. Но ему нужен был порядок.

— Опять ты, Жигарев? А ну, отдал мальчонке хлеб и сел на место! Чтоб тихо было!

Лицо Жиги залила багровая краска, кулаки сжались. Но против «дядьки» не попрешь.

— Разошлись все! — пробурчал Спиридоныч и убедившись, что порядок восстановлен, отвалил.

Как только его шаги стихли, Жига медленно повернулся ко мне. На его лице больше нет было ухмылки. Только ледяная ненависть. Подошел вплотную и прошипел мне прямо в лицо, так, чтобы слышали все вокруг:

— Ты, оказывается, ябеда?

Хм. То-то они застыли, будто привидение увидали. Позвать «дядьку» — это нарушение закона. Стукачество. Да, подзабыл я эти понятия... Впрочем, наплевать.

— Хах, — усмехнулся я. — И это говорит тот, кто у своих, да еще у младших, последний кусок отбирает. Хуже крысы помойной.

Физиономия Жиги исказилась от бешенства.

— Нича. Ночью посчитаемся. Устроим темную, попомнишь.

Напоследок побуравив меня взглядом, полным обещания боли, он резко развернулся. Свита трусливо посеменила следом.

Неловкую тишину разорвал невысокий востроносый парень. Спица. Закадычный Сенин приятель. Бледный как полотно, он схватил меня за рукав.

— Ты чего творишь?! — прошипел прямо в ухо. — Он же калекой тебя сделает!

И потащил меня в угол. Следом, озираясь, начали подтягиваться другие. Я оглядел их, и чужая память сработала на автомате, подкидывая имена.

Высокий, нескладный Ефим — Грачик.

Коренастый, рыжий — Васян.

— Посмотрим, — ровно ответил я Спице.

От моего спокойствия пацана аж затрясло.

— Посмотрим?! Сень, ты больной? Они ж тебе темную сделают! Накинут ночью одеяло на башку и будут гасить толпой! Пока ребра не захрустят!

— Жутко ты на него смотрел, — басом вставил Васян, исподлобья сверля спину уходящего Жиги. — Будто на покойника. Только Жига зло помнит. И слово сдержит.

Я промолчал. Сдержит, куда он денется.

Я тоскливо посмотрел на свой ломоть черняшки. Так и не откусил. Жалко, сука. Но зубы и целые ребра стоят дороже.

Поймал взглядом кудрявого Бяшку, трущегося неподалеку.

— Эй, шустряк. Давай сюда свои гвозди. Махнемся.

Через несколько минут пришел другой дядька — Ипатыч. Пробубнил длинную, тягучую молитву по Псалтыри, от которой у меня едва скулы не свело.

— Отбой!

Лампадку притушили. Дортуар утонул в темноте. Сорок пацанов ворочались на койках. Пошел кашель, сопение, скрип.

А я лежал, глядя в темноту и не спал, ожидая.

В потном кулаке были зажаты два ржавых, кривых гвоздя.

И вдруг шорох прорезал ночную тишину.

Они пришли.

Глава 3

Глава 3

Ждать, пока накинут одеяло и начнут месить, превращая в отбивную, а то и делая инвалидом? Это не мой метод.

Бесшумно, как тень, я сполз с койки на ледяной пол. Секунда — сунул под одеяло тощую подушку, чтобы имитировать спящее тело.

И тут же, на брюхе, заскользил под кровать.

Видимость — нулевая. Только слух.

В каждой руке по гвоздю.

Вот они.

Мои глаза уже привыкли к темноте, и я увидел, как четыре тени отделились от угла. Шли босиком, тихо, стараясь не шуметь. Точно знали, что делают. Видимо, не впервой.

Я видел их ступни, шлепающие по доскам. Тени замерли у моей койки.

— Давай, — послышался хриплый шепот.

Они подняли руки, готовясь набросить одеяло на «подушку», и в этот момент стали максимально уязвимы.

Сейчас.

Я ударил не замахиваясь. Коротко и быстро. Целясь в самое уязвимое место — прямо в ступни.

Мой кулак с гвоздем врезался в мягкое. Я почувствовал сопротивление кожи, мышц, и тут же раздался хруст.

— А-а-а-а-ай!

Это был не крик, а поросячий визг.

Я тут же ударил второй рукой. И снова попал.

— Нога! Моя нога!

Послышался грохот. Кто-то из них рухнул на пол.

— Тихо, суки! Заткнитесь! — зашипел Жига, но было поздно.

Визг разорвал ночную тишину. Весь дортуар взорвался сонными воплями, кто-то испуганно взвыл.

В коридоре послышался топот и грозный рев Спиридоныча:

— А ну, что там за чертовщина?!

Пока Жига в панике пытался заткнуть рты своим шакалам, я рванул гвозди назад. Капли крови попали мне на руки.

Не медля ни секунды, я вытер гвозди о нижнюю, пыльную сторону матраса и сунул в щель в полу.

В тот самый миг, когда Жига пытался оттащить скулящих подельников от моей кровати, я выскользнул из-под нее с противоположной стороны. Прыжок на койку — под одеяло. Сжаться в комок.

Все заняло не больше двух секунд.

Дверь распахнулась, и Спиридоныч ворвался внутрь с раскачивающейся в руках керосиновой лампой. По спальне замелькали косые, ломаные тени.

— Что случилось?! — взревел он.

Лампа осветила картину всеобщего хаоса.

Жига, белый как полотно, стоял над двумя корчащимися телами. Его шестерки скулили и зажимали ступни, а вокруг быстро расползались темные, липкие лужи крови.

— Он... он... — один из раненых, тот, что с крысиными глазками, ткнул в меня пальцем. — Это Сенька! Он нас… Порезал чем-то!

Спиридоныч медленно повернулся ко мне.

Я сидел на койке дрожа, адреналин бил так, что и симулировать не пришлось, и хлопал «испуганными» глазами.

— Что?.. — пролепетал я. — Я... я не знаю... спал... А они... А они как закричат...

Жига, поняв, что отпираться бесполезно, пошел в атаку:

— Он, Спиридоныч! Он нам «темную» устроил! Мы просто мимо шли!

«Мимо шли. Втроем. К моей койке. Ага», — мелькнула в голове мысль.

Спиридоныч тоже был не дурак и перевел тяжелый взгляд с Жиги на меня. Потом на кровавый след, который тянулся от моей койки к раненым.

Дядька медленно подошел. Наклонился, поднял лампу.

— А ну, руки покажь.

Я протянул ладони — грязные, в саже и пыли, которую успел собрать под кроватью. Но не в крови.

Спиридоныч посветил под кровать. Пусто. Посветил на пол. Кровь.

— Порезал, говоришь? — устало спросил он у раненого.

— Да! У него нож был! — взвыл тот.

— И где он? — Спиридоныч обвел дортуар взглядом. — Нет ничего.

Он все понял. И уж, конечно, сообразил, кто начал. И чем кончилось. А потому тяжело вздохнул.

Ему нужен был порядок, а не справедливость.

— Так... — протянул дядька. — Этих двоих — в лазарет. С утра немчик придет, посмотрит. Ты, Жигарев, их и потащишь. А ты, — ткнул он пальцем в меня, — Тропарев... в карцер. До утра.

— За что?! — пискнул я, идеально играя обиженного.

— За то, что не спишь, когда положено! — рявкнул Спиридоныч. — И без завтрака! А ну, пошел!

Он грубо схватил меня за локоть и вытолкал в коридор, я едва успел схватить одежду. Зато брел впереди него в ледяную «холодную» каморку, едва сдерживая ухмылку.

Карцер и без завтрака.

За две пробитые ноги «шакалов» Жиги?

Дешево отделался. Очень дешево.

Дверь карцера захлопнулась с противным лязгающим звуком. Ключ повернулся в замке.

— Сиди, — донесся усталый голос Спиридоныча. — И остынь.

Шаги удалились. А я остался один в простом каменном чулане под лестницей. Метр на полтора. Вместо мебели — голый пол. Вместо окна — щель под дверью.

Быстро одевшись, сел на ледяной пол, прислонившись спиной к такой же ледяной стене. Адреналин отпускал, и тело начало мелко дрожать. Холодно. Но я все равно усмехнулся в темноту, и, закрыв глаза, начал прокручивать сцену «темной». Все прошло чисто. Я ударил из укрытия. Спрятал оружие. Спиридоныч знает, что это я. Жига знает, что это я. Весь дортуар знает, что это я.

Но доказать никто ничего не сможет. А это главное.

Спустя пару минут, я отрубился, свернувшись калачиком на каменном полу.

Разбудил меня лязг ключа в замке. Я открыл глаза. Темнота. Полная, густая.

Дверь карцера со скрежетом открылась. В проеме стоял Спиридоныч, держа в руке керосиновую лампу. Тусклый свет выхватил меня из мрака и заставил зажмуриться.

— Выходи, Тропарев.

Его голос был хриплым ото сна.

Я молча поднялся. Тело затекло и не слушалось.

— Который час? — хрипло спросил.

— Пятый, — буркнул Спиридоныч. — До подъема еще час.

Он не стал ничего объяснять. Просто ткнул меня в спину:

— Топай.

Мы пошли по гулким, абсолютно темным и ледяным коридорам. Только лампа бросала дрожащие тени на стены. Сквозняк гулял вовсю.

Зачем возвращать меня до подъема?

Ответ пришел сам: чтобы не было шоу. Спиридоныч — старый служака. Он убрал «проблему» ночью и вернул меня на койку, чтобы окончательно «замазать» неприятную историю, случившуюся в его дежурство. Теперь все тихо-мирно, будто ничего и не было. А тем дурачкам, что сейчас в лазарете, наверняка прикажет отвечать, что сами себе ноги ссадили. Доказательств же нет! Ну и все. Он гасил конфликт как мог.

Вот и двустворчатая дверь дортуара.

Спиридоныч приложил палец к губам: что было совершенно излишне — я и не собирался шуметь, — и осторожно, стараясь не скрипеть, приоткрыл одну створку ровно настолько, чтобы дать мне протиснуться.

— И чтоб тихо у меня, — прошептал он мне в спину. — Понял?

Я кивнул и скользнул внутрь.

Дверь за спиной так же бесшумно закрылась.

Дортуар.

Было почти темно. Единственный источник света — крошечная лампадка, теплящаяся в углу под образом.

Вокруг стоял ровный гул. Сонное сопение, покашливание, кто-то бормотал во сне. Сорок пацанов спали мертвым сном.

Я на цыпочках, как в прошлой жизни через минное поле, пошел к своей койке. Места «шакалов» были пусты. Их, очевидно, оставили в лазарете.

Мельком глянув на койку у печки, я не понял, спит Жига или нет, и молча лег к себе, накрывшись колючим одеялом и не заметив, как уснул.

Утро началось без предупреждения.

Дверь в дортуар распахнулась, и вошел Ипатыч. В руке он держал палку.

— Подъём! — взревел дядька. — Что, бисовы диты, кажного отдельно поднять надо?

Он пошел по проходу, лупя палкой по кроватям. Короткий, злой удар по железной спинке — д-д-дзинь! Еще один по второй — д-д-дзень! Лязг, визг металла и грубый окрик — вот из чего состояло утро в этом доме.

Сонные, мы сползли с коек.

Голова раскалывалась.

Я осторожно коснулся повязки. Она намокла. Черт. Ночь на ледяном каменном полу карцера даром не прошла. Рана снова открылась и кровоточила. На колючем сером одеяле расплылось темное, почти черное пятно. Свежее.

Отлично. Просто отлично.

Одевшись, все высыпали в умывальную комнату — длинное, холодное помещение с каменным полом. В центре громоздилась огромная медная лохань, сияющая, как самовар, с тремя кранами, из которых тонкой струйкой цедилась ледяная вода.

Обычный утренний хаос. Младшие брызгались и визжали, старшие угрюмо толкались.

Но не вокруг меня.

Вокруг меня было пустое пространство. Вакуум.

Я подошел к лохани, и толпа, гудевшая там, молча расступилась. Прям как Красное море перед Моисеем, если бы Моисей был чумазым заморышем с пробитой башкой.

Никто не толкал, никто не лез, все только косились на меня: кто-то испуганно, кто-то с любопытством.

Я спокойно поплескал в лицо ледяной водой, смывая запекшуюся кровь с морды и шеи, чувствуя на себе десятки взглядов. Кажется, ночью мне удалось изменить правила. И теперь пацаны пытались понять новые.

Судя по памяти Сеньки, сейчас нас должны были погнать в мастерскую. Эх, как не хочется! Встреча с мастером Семёном... Снова пробитая башка — это в лучшем случае. И дорогу я помнил смутно.

Но тут в коридор вошел человек, не похожий на здешних дядек. Невысокий, русоволосый, с аккуратной бородкой, пенсне и умными глазами.

Сенькина память подсказала — воспитатель, Владимир Феофилактович. Он же преподавал грамматику. Учитель прошел мимо, и его взгляд остановился на мне, на свежей кровавой повязке. Он нахмурился.

— У Глухова схлопотал? Опять Семен? — тихо спросил он.

Я молча кивнул: представился отличный повод свалить все на Семёна.

— Скотина. Каторга по нему плачет, — так же тихо обронил он.

Через минуту он вышел на середину зала, поблескивая стеклышком пенсне.

— Слушать всем! Сегодня — воскресенье. Посему на работы никто не идет. Сейчас строимся и отправляемся в церковь на литургию.

Воскресенье.

Я с облегчением выдохнул: один день передышки. Подарок, мать ее, судьбы.

Нас вывели на плац и построили в колонну по двое. Я зябко поежился, пряча руки в рукава куцей курточки, и вновь поискал глазами Жигу. Он стоял в дальнем ряду, причем «свита» пацана заметно поредела. Двоих, тех самых, с пробитыми ногами, в строю не было — очевидно, они валялись в лазарете у немца. Но Жига стоял не один, его окружали другие прихлебатели.

Тут из боковой двери главного здания высыпала еще одна колонна. Девочки.

Такие же серые, одинаковые фигуры в длинных платьях и платках. Они построились отдельно и принялись шушукаться, искоса поглядывая на нас. Память Сеньки подсказала: они живут на втором этаже, и миры наши почти не пересекаются. Еще один элемент этой тюрьмы, который предстояло изучить.

— Шагом!

Мы потопали по булыжнику к приютской церкви.

Внутри храма было тепло и сумрачно. Сладковатый, удушливый запах ладана и топленого воска ударил в нос, въедаясь в одежду. Голос батюшки, усиленный акустикой сводов, гудел монотонно, как трансформатор, — непонятные, тягучие слова на церковнославянском перемежались песнопениями.

После нас по одному повели на исповедь — обязательный ритуал перед причастием. Мы выстроились в очередь к попу в золотистом одеянии. Большинство каялись без особых подробностей, так что очередь двигалась быстро. Наконец настал мой черед.

— О чем покаяться хочешь, сын мой? — спросил немолодой, сильно уставший от выслушивания чужих грехов священник.

Гм. И что ему ответить? Вспомнить грехи за все свои прожитые годы?

— Даже не знаю! Если все припомнить — так и до ночи не перескажу!

Поймав недоуменный взгляд батюшки, тут же поправляюсь:

— Ну, это, грешен, в общем… С гвоздем тут шалил, царапал где ни попадя. И девок голых представлял...

— Ночные мечтания от себя отринь! — строго указал священник, накидывая на меня странное узкое покрывало. — Отпускаются грехи рабу божию Арсению, вольные и невольные…

Наконец эта канитель закончилась. Началась другая — литургия. Я стоял и тупо смотрел в стриженые затылки товарищей по несчастью. Я не верил в Бога ни в прошлой жизни, ни тем более в этой. Ведь, по их представлениям, перерождения не существует, не так ли? Ну вот… А я очень наглядно убедился совсем в другом. Так что весь этот ритуал казался мне бессмысленной тратой времени. Но я стоял, крестился, когда крестились все, кланялся, когда кланялись все. Мимикрия!

А между тем скользил взглядом по стриженым затылкам товарищей по несчастью и вдруг наткнулся на другой взгляд. Одна из девочек неотрывно смотрела на меня из женской половины.

Худенькое лицо, огромные, тревожные глаза. Память Сеньки услужливо подбросила: Даша.

Служба закончилась. Упорядоченные колонны на выходе смешались в гудящую, толкающуюся толпу. В этой сутолоке девочка и настигла меня. Маленькая, быстрая тень.

— Ну ты отчаянный, Сенька, — раздался у самого плеча быстрый шепот.

Я повернулся. Ее лицо было совсем рядом.

— Ты с Жигой-то... Он тебя теперь не оставит. Да и в мастерской... там ведь еще хуже. Мастера не зли. Сильно он тебя стукнул?

Я кивнул на свою повязку.

— Дырка в башке — вот она.

Даша покачала головой, ее огромные глаза сделались еще больше.

— Ты это брось — его злить! Он, говорят, и так до драки лютый.

По-хорошему, мне бы испугаться. Но что-то внутри только криво усмехнулось.

«Лютый до драки мастер?» Ой, божечки… Меня пару дней назад разорвало на куски взрывом. И после этого бояться какого-то ушлепка?

Кажется, Даша увидела все по моему лицу. Взгляд ее затуманился, что придало лицу задумчивое выражение.

— Странный ты какой-то стал, Сеня. Чудной. Как будто и не ты вовсе, а пришлый какой-то.

Сзади раздался чей-то смешок, похоже, Спицы.

Тут Дашу дернула за рукав надзирательница, и она исчезла, вернувшись в свой строй.

А я замер.

Пришлый.

Как в воду глядела. Почуяла чужака. Значит, моя маскировка не так уж и хороша. Нужно быть осторожнее.

Вернувшись в знакомые желтые стены приюта, мы не успели разуться, как послышался знакомый до-онг. Завтрак.

Толпа снова понеслась в трапезную. Я пошел последним. Мое тело мотало из стороны в сторону от слабости, но я заставил себя идти ровно.

На раздаче мне молча сунули миску с серой жижей и кружку бурды. Я не двинулся.

— Тропарев, ты чего застыл? — рявкнул Ипатыч.

— Мне Спиридоныч сказал — без завтрака, — спокойно ответил я.

Ипатыч удивленно крякнул, но тут же потерял ко мне интерес.

— Ну, без завтрака так без завтрака. Проваливай отсюда.

И вот оно, главное последствие.

Я стоял у стены трапезной, пока сорок рыл чавкали, поглощая горячую баланду. Живот сводило от голода. Тело требовало топлива — пусть даже такого скверного, как местная похлебка.

Жига жадно ел, не смотря в мою сторону. Но я знал, что он чувствует мой взгляд.

И тут замечаю движение.

Ко мне, стараясь не привлекать внимания, боком протиснулся Васян. Тот, что вчера хмуро предупреждал относительно Жиги.

Пацан прошел мимо и «случайно» толкнул меня.

— Не зевай, ворона, — пробурчал он не глядя.

И в тот же миг я почувствовал, как в мою руку уперлось что-то твердое и теплое.

Я сжал кулак. Прикрыв добычу телом, посмотрел на ладонь.

Ломоть черного хлеба.

Я поднял глаза. Васян уже сидел на своем месте и хлебал кашу, будто ничего не произошло. Кивнув в пустоту, я быстро спрятал хлеб за пазуху.

После завтрака нестройной толпой нас выгнали обратно в казарму. И уже там, забившись в уголок, я торопливо, до крошки, сжевал подаренный Васяном хлеб, показавшийся мне самым вкусным блюдом, съеденным за многие годы. Нет, не таким вкусным, как тушенка с перловкой, сброшенная с Ми-восьмого на ту высоту под Калатом, когда мы четыре дня держали оборону от духов — ее вкус и запах я помню до сих пор. А вот фуагра с флёр-де-сель, луковым конфитюром и инжирным вареньем, когда-то презентованное мне в Гай Савой на набережной Конти как лучшее блюдо Франции, казалось пустой травой в сравнении с этим странным, кислым на вкус, клеклым хлебом. На душе сразу потеплело. Жаль только, порция такая же маленькая — прям как фуа-гра в Гай Савой…

После пришлось идти в классную комнату. Едва мы расселись, как в зал пошел батюшка Филарет Фомич — не тот, что служил литургию, а наш, приютский. Гигант с гривой черных волос, густой бородой и красным носом. От него слегка попахивало вином.

Начался урок Закона Божьего.

Батюшка Филарет объяснял что-то про дары, ниспосылаемые небом. Голос у него, вопреки ожиданиям, был тонкий и гнусавый. Говорил он медленно, тягуче, скучно. Под его монотонное бормотание слипались глаза.

Я не слушал, думая о своем. Передо мной были три угрозы. Одна — здесь, в лице Жиги. Вторая — снаружи, в мастерской Глухова. И третья — в Даше, которая почуяла «пришлого».

— Тропарев!

Тонкий голос батюшки вырвал меня из размышлений. Все обернулись.

— О чем я только что говорил, отрок?

Я молча встал. Память зияла пустотой. Мозг был занят не библейскими притчами, а вполне земными проблемами выживания.

— О дарах, батюшка, — ответил я.

— Именно, — елейно улыбнулся он. — И какой главный дар божий для человека?

Тишина. Я посмотрел в его маслянистые, бессмысленные глаза. В них не было ни веры, ни доброты.

— Хлебная нехлопотная должность, батюшка, — вежливо так, смиренно ответил, наблюдая, как наливается багровой краской его лицо.

Глава 4

Глава 4

По классу пронесся смешок. Лицо Филарета покраснело от гнева. Он, ясное дело, ожидал услышать жизнь или душа бессмертная, а не вот это вот...

Ну зачем я это вякнул? Черт, как ни стараюсь я мимикрировать под Сеньку, все равно настоящая сущность так и лезла наружу. Чую, так и прозовут меня Пришлым.

И правильно сделают.

— Молчать! — истерично, совсем не по-богатырски взвизгнул он.

Огромная туша нависла надо мной. Здоровенный кулак с грохотом опустился рядом. В нос ударил запах перегара.

— Что ты сказал, паршивец?! — Гнусавый голос сорвался на фальцет. — Ересь! Бесовщина! Ты где этого набрался, а?!

Его толстый, как сарделька, палец ткнул мне почти в глаз, я еле успел отшатнутся.

— Ты в доме призрения, а не в кабаке портовом! Гордыня твой разум помутила, отрок! Я из тебя эту дурь выбью! Молитвой! Постом! А нужно и розгами!

Я молча смотрел на его трясущуюся бороду, в которой застряли хлебные крошки. Он вызывал у меня только чувство омерзения. Сытый сволочь.

Он отступил на шаг, тяжело дыша, и смерил меня презрительным взглядом.

— Наказан будешь ты, — наконец обронил Филарет и вывел что-то в классном журнале. — Вот тебе епитимия: вечером десять раз читаешь Отче наш. А служитель проверит!

Плевать. В этом мире необходимо не знание катехизиса, а умение держать удар. И этот экзамен я пока сдавал успешно.

После урока Закона Божьего начиналась уборка. Нас вооружили ведрами, тряпками и щетками.

Я не лез вперед, присматривался и наблюдал за происходящим, запоминая и мотая на ус.

Огромный дортуар превратился в муравейник. Младшие, подгоняемые окриками, таскали воду, терли полы, выбивали пыль из матрасов. Под половиками обнаружились противные рыжие тараканы. Их потоптали, пошугали вениками, и на этом все закончилось. До появления дихлофоса оставалось еще много-много лет.

Старшие разделились на две группы.

Одни — такие, как Спица или Грачик — работали безропотно. Их цель была в том, чтобы день прошел без неприятностей. Сделал, что велено, и тебя не трогают.

Другие, Жига и его прихлебатели, делали вид, что выше этого. Жига картинно опирался на швабру и раздавал указания, хотя сам и пальцем не шевелил. Его свита лениво размазывала грязь по углам, всем своим видом показывая, что это не царское дело.

Дядьки на это смотрели сквозь пальцы. Здесь, как в тюрьме, у администрации был молчаливый договор с верхушкой заключенных. Они поддерживали порядок, а администрация закрывала глаза на их мелкие привилегии.

Приборка была еще не закончена, а с улицы уже донесся крик:

— Едут! Едут!

Все бросились к окнам. К парадному входу подкатила изящная пролетка. Из нее с помощью лакея выплыла дама в пышном черном платье и шляпке с вуалью, а следом выбрался господин в котелке и с тросточкой.

Начальство явилось.

Через минуту в дортуаре началась суета. Дядьки и воспитатель, Владимир Феофилактович, носились, выстраивая нас в две шеренги. Лица у них были подобострастные и напряженные.

Наконец гости гости вошли.

Впереди была Анна Францевна, председательница Совета Попечителей. За ней — господин управляющий нашим дурдомом, Мирон Сергеевич.

Она не шла, а плавно скользила по паркету. Высокая и сухая, как цапля. Из-за модного турнюра корма у дамочки отклячивалась, что на нее можно было смело ставить поднос с чаем — не прольется. Лица за вуалью было ни черта не разобрать, сплошное пятно. Она еще рта не раскрыла, а ты уже чувствуешь, что натоптал, должен денег и вообще зря на этот свет появился.

За ней следовал господин управляющий, Мирон Сергеевич. Сюртук на нем сидел безукоризненно, а к нему прилагались манишка, атласная жилетка и тщательно выглаженные брючки, из-под которых выглядывали носы начищенных до блеска штиблет. Аккуратные, подкрученные на концах усики и тросточка с костяным набалдашником, которую он держал, довершали образ человека, уверенного в своем положении.

Перевидал я таких хмырей. В глаза всегда улыбается, да в друзья набивается. И ради своей выгоды и мать родную продаст. В общем гладко стелет да жестко спать.

Едва переступив порог, Анна Францевна приподняла к лицу кружевной платочек.

— Quelle odeur, mon cher... — донесся до меня тихий, с проносом шепот по-французски. — Какой запах, мой дорогой...

— C'est inévitable, madame. Mais regardez leur ordre, — так же тихо ответил Мирон Сергеевич, указывая кончиком трости на наши замершие шеренги. — Это неизбежно, мадам. Но посмотрите на их порядок!

Они шли вдоль строя, осматривая нас, как скот на ярмарке. Дама брезгливо морщила носик. Управляющий тыкал тростью в угол, где было плохо вымыто. Они обошли все: дортуар, трапезную, лазарет. Задавали вопросы воспитателю тихими, но требовательными голосами.

Закончив осмотр, Мирон Сергеевич вышел на середину залы и стукнул тростью по полу, требуя тишины.

— Юноши! — начал он, обводя нас взглядом. — Рад видеть вас в здравии. Помните, ваш первейший долг — усердно молиться Господу Богу нашему и быть беззаветно преданными государю императору Александру Александровичу. Во всем проявлять послушание вашим воспитателям и их помощникам.

Он сделал паузу, давая время словам впитаться в наши молодые умы.

Я невольно потрогал запекшуюся рану на голове. Нихрена себе в здравии! Меня вообще-то чуть не убили.

— И самое главное, — картавя продолжил господин управляющий. — Вы должны питать в сердцах своих бесконечную благодарность господам попечителям, — он слегка кивнул в сторону молчаливой Анны Францевны, — чьим неустанным радением имеете кров и пищу.

Закончив, брезгливо кивнул Ипатычу, стоявшему с корзиной.

Нам велели подойти. Из корзины выдали подарки: по одному крошечному прянику и яблоку.

Прям аттракцион неслыханной щедрости!

— А теперь, воспитанники, — объявил Владимир Феофилактович, обращаясь к нам с нарочито бодрым видом, — мы должны выразить искреннюю признательность нашим благодетелям! Повторяйте за мной!

Он сделал глубокий вдох, принимая торжественную позу.

— Благодарим…

— Благодарим… — нестройно, как будто через силу потянулось по рядам.

— …От всей души и сердца…

— …от всей души и сердца… — Кто-то хихикнул сзади.

— …за заботу и труды…

— …за заботу и труды… — глухими, неискренними голосами тарабанили воспитанники.

— …господ попечителей!

— …господ попечителей!

Вздох облегчения пронесся по рядам. Наконец-то. Уверен, никто тут не ощущал ни капли благодарности. Лишь облегчение от того, что эта показуха наконец закончилась.

— Теперь, Анна Францевна, позвольте сопроводить вас в девичье отделение! — произнес Мирон Сергеевич, слащаво улыбаясь даме и предлагая взять его под руку.

Как только взрослые удалились осматривать девичье отделение, все разительно изменилось. Все превратились в толпу вопящих дикарей.

Кто-то зарычал диким голосом:

— На шарап!

Что тут началось… Десятки рук начали выхватывать друг у друга угощение.

Мгновенно образовалась свалка. Кто-то дрался за укатившееся яблоко, другие, как стая голодных волков, набрасывались на тех, кто успел что-то спрятать. Визг, ругань, глухие удары. В углу несколько человек повалили одного на пол, и тут же на ровном месте образовалась куча-мала. Дикари!

Я успел отскочить в сторону и быстро съесть свой пряник, а яблоко припрятать за пазуху, и после чего принялся следить за происходящим.

Взгляд зацепился за чей-то пряник, который отлетел в сторону, и я тут же кинулся туда и выцепил его из общей свалки, пока остальные еще не сообразили, что к чему.

Сжимая в кулаке твердый, как камень, но пахнущий медом барский презент, я отошел в сторону. Васян, как и я, в свалку не полез. Он смог сохранить свой пряник и теперь стоял у стены, намереваясь, очевидно, насладиться им. И в этот самый момент к нему подскочил щуплый, вертлявый Данилка Хорек, один из шестерок Жиги.

Рывок — быстрый, крысиный. И пряник перекочевал из руки Васяна в лапу Хорька. Тот, не отходя, тут же запихал его в рот целиком, давясь и отчаянно работая челюстями.

— Ты!.. — медведем взревел Васян и попер на Хорька, сжимая кулаки.

Но тот, едва проглотив добычу, уже шмыгнул за спину хозяина. Жига, наблюдавший за сценой с наглой, хозяйской ухмылкой, лениво выставил руку, преграждая Васяну путь. Он ничего не сказал — просто посмотрел. Одного этого взгляда было достаточно, чтобы остановить разъяренного парня. Васян замер в шаге от обидчика, тяжело дыша, как загнанный бык. Бессильная ярость исказила его веснушчатое лицо.

Недолго думая, я шагнул к нему.

— На.

Васян медленно повернул голову. Глаза его еще метали молнии. Он посмотрел на пряник в моей протянутой руке. Недоумение на его лице сменило гнев.

— Ты чего?

— Ну, ты же мне хлеб давал? Давал. Ну вот: ты — мне, я — тебе, — слегка улыбнувшись, объяснил я. — Все по-честному.

Васька, недоуменно моргая, смотрел то на пряник, то на меня. Мы оба понимали, что моя благодарность вовсе не равноценна его благодеянию: хлеб-то мы едим каждый день, а вот пряники эти дети видят хорошо если раз в год.

— Ладно, спасибо, Сеня! — наконец хрипло выдавил он и осторожно, почти бережно, взял пряник своей огромной пятерней. Несмотря на скупую благодарность, я понял, что он этот момент вряд ли когда-нибудь забудет.

Анна Францевна и Мирон Сергеевич пробыли в девичьем отделении недолго и покидали приют, сопровождаемые воспитателями и воспитательницами. Наконец начальство уехало, провожаемое поклонами, многочисленными благодарностями и деланными улыбками дядек и воспитателя. Пролетка скрылась за воротами, и напряжение, стягивавшее воздух, лопнуло.

Теперь возвратившиеся с улицы служащие приюта не таясь обсуждали итоги визита. У самых дверей, не думая, что их кто-то слышит, переговаривались воспитатель Владимир Феофилактович и дядька Спиридоныч, Сделав вид, что подбираю что-то с пола, я бочком-бочком технично протиснулся к ним, прислушиваясь.

— Уф-ф, отбыли, — с облегчением выдохнул Спиридоныч, вытирая потный лоб.

— Не то слово, — устало отозвался воспитатель, поправляя пенсне. — Только визит этот добром не кончится. Слышали, о чем в кабинете говорили?

— А чего там слышать? — хмыкнул Спиридоныч. — Я по-хранцузски, конешно, не разумею, но давно всем ведомо, что у них одно на уме — экономия. Деньгу велено меньше давать. Было тринадцать копеек в день на душу, а теперь на восемь велят кормить. На восемь, Владимир Феофилактыч! Это ж вода одна будет, а не похлебка.

Воспитатель побледнел.

— На восемь копеек? Ужасно. Я отказываюсь это понимать. Дети и так едва на ногах держатся!

— То ли еще будет, — зло процедил дядька. — Рукоделье девичье — все на продажу, до последней нитки. А с учителями, слыхал? Рассчитываться собрались так, чтобы наших же воспитанников им в услужение по очереди давать. За уроки, значит.

— Ну, это уже работорговля, а не попечительство! — взорвался воспитатель. — Безобразие! Я отказываюсь в этом участвовать! — И направился на улицу.

— Им там, наверху, виднее, — махнул рукой Спиридоныч. — Сказали сократить — вот и сокращают.

Услышав это, я только головой покачал. Да нас тут и так кормят на отвали — какая еще экономия?

Вдруг взгляд Спиридоныча остановился на моей физиономии.

— Тропарев! А ну пойди сюда!

Сделав лицо попроще, я подошел, делая вид, что просто прогуливаюсь.

— Чего тут уши греешь? — без церемоний спросил дядька, с нехорошим прищуром глядя на меня.

— А я че? Я ниче! — с честными глазами ответил я.

Спиридоныч смерил меня взглядом, в котором ясно читалось «я тебя, сучонок, насквозь вижу».

— Ну, смотрю, тебе делать нечего. А батюшка Филарет тебе епитимью назначил — десять раз «Отче наш» читать. Начинай!

И тут я понял, что попал. В прошлой свей жизни я не был религиозен.

В голове — абсолютная пустота. Вакуум.

— Я жду, — проворчал Спиридоныч, доставая кисет и начиная делать самокрутку. Нужно было что-то делать. Я откашлялся.

— Отче наше… — Голос прозвучал хрипло и чужеродно. — Иже еси…

И тут случилось странное. Как только я произнес эти первые, вымученные слова, что-то щелкнуло. Тело, долбившее эту молитву каждый день годами, взяло свое, и слова сами полились из меня.

— …на небесех! Да святится имя Твое, да придет Царствие Твое…

Я говорил как заведенный. Монотонно, без интонаций. А сам был лишь внешним наблюдателем, слушающим, как тело отбивает заученную программу.

Спиридоныч прикурил и затянулся. Он слушал, и лицо его было мрачным.

— …и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем…

— Стой! — рявкнул он.

Я замолчал на полуслове.

— Ты что мне тут скороговорку устроил? — презрительно процедил он. — Давай с чувством молись, а не тарабань!

— Да нормально я молюсь! — возмущенно ответил я.

— Ты мне тут не дерзи! — прорычал Спиридоныч. — Совсем, я гляжу, от рук отбился! На Выборгскую сторону захотел?!

Память сразу подсказала, что такое «приют на Выборгской стороне», и по спине пробежал холодок… По слухам, это место, где возами расходуют розги.

— Там тебе быстро и гордыню, и бесовщину твою из башки выбьют! — зло прошипел дядька, нависая надо мной. — Там из тебя человека сделают! Шелковый будешь!

И я понял, что нужно изменить тактику. Прямо сейчас, пока реально не схлопотал серьезных неприятностей.

Поднял на него глаза, изобразив самый смиренный вид.

— Я, когда вслух начинаю молиться, все мысли разбегаются. Только слова на языке. А вот когда про себя, каждое слово до самого сердца доходит. Можно, я про себя буду молиться? Чтобы, значит, по-настоящему было!

— Про себя, значит… — проворчал он, уже не так уверенно. — Чтобы дошло, значит… Ладно, — махнув рукой, наконец буркнул он. — Читай про себя, хрен с тобой. Но до самого отбоя чтобы сидеть и не шевелиться!

Он круто развернулся и не оборачиваясь пошел к выходу.

Ну наконец-то! Вместо этого невнятного бормотания хотя бы можно посидеть и спокойно подумать. А подумать мне было о чем!

Ведь завтра в мастерскую. К людям, которые уже один раз пробили мне башку. Плюсом к ним в наличии Жига. Прямо здесь, в этих стенах, даже ходить никуда не надо! Он явно не простит своих побитых шакалов. Будет мстить. Жестоко, по-здешнему.

А над всем этим — самая гуманная в мире система российского призрения. Дядьки, батюшки и приют на Выборгской стороне.

Я сжал кулаки. Никакой силы, кожа да кости. Эх, Сеня, Сеня, чего же ты такой слабенький был?

Впрочем, за ответом далеко ходить не нужно. Каждый миг, что находился здесь, я чувствовал пустой, сосущий холод под ребрами. Голод! Именно он и делал меня слабым. Все упирается в отсутствие нормальной жратвы. Без нее я останусь заморышем, которого может пнуть каждый.

Драться с Жигой — нужна сила. Чтобы выдержать побои в мастерской — нужна выносливость. Чтобы думать, как обмануть эту систему, — нужен ясный ум.

А для всего этого остро требуется главное — еда. Нормальная еда, а не та серая бурда, которой нас кормили.

Ну что, подведем некоторые итоги. Наверно, даже не стоит пытаться понять, как я здесь очутился. Просто принять это как неоспоримый факт. Зато в полный рост стоял другой вопрос: а что мне, собственно, делать дальше?

Просить милостыню? Унизительно. Да и с временем проблема. Мы то в приюте сидим, под присмотром, то по своим мастерским и лавкам расползаемся — учиться, так сказать, постигать азы профессии. Работать усерднее? Что-то сомневаюсь, что за это перепадет дополнительная пайка!

Думай, Саныч, думай… Решение должно быть где-то рядом. Здесь. В этих стенах. Где-то должен быть источник. Место, где еды много.

И ответ был до смешного прост. Кухня. Тут ведь есть кухня! Пойду-ка я попытаю там счастья… На кухне всегда есть что сожрать!

Украдкой оглянулся по сторонам. Дортуар гудел своей жизнью, никто не обращал на меня внимания. Одним кающимся грешником больше, одним меньше — какая разница.

Бесшумно, как тень, я выскользнул в коридор и направился туда, откуда всего час назад нас выгнали — в трапезную.

Здесь было пусто и гулко. Длинные, голые столы стояли в полумраке. В воздухе еще висел кислый дух остывшей каши и дешевого чая. Моя цель — неприметная, обитая войлоком дверь в дальнем конце зала. Из-под нее сочился тонкий ручеек света и доносился едва слышный гул. Оттуда приносили еду. Туда уносили грязные миски.

Я толкнул тяжелую, неподатливую створку и шагнул в другой мир.

В лицо ударил жар — густой, влажный, как в бане. В воздухе стоял натуральный туман — смесь пара от вареной капусты, едкого лукового чада, дыма от шипящего на сковороде прогорклого сала, сладковатого душка мяса и надо всем этим висел мощный дух копоти и застарелого человеческого жилья.

Нда… Ну и видок! Не кухня, а пещера троглодитов какая-то! Низкий сводчатый потолок, черный от сажи, с которого свисала жирная бахрома паутины. Стены, выложенные грубым камнем, вечно мокрые от пара, покрытые слоем въевшейся грязи. Пол, вымощенный треснувшими плитами, липкими от жира и засыпанными слоем грязной соломы, которая чавкала под ногами. В углу стояла огромная деревянная бочка с мутной водой, на поверхности которой плавали щепки и дохлая муха.

В центре возвышалась русская печь. Вдоль стен тускло поблескивали медные котлы и чернели чугунные чаны. С потолочных балок на крюках свисали копченые свиные окорока и длинные, сплетенные в косы, связки лука.

На длинном дубовом столе, чья поверхность была изрублена до состояния лунного пейзажа, творилась кулинарная магия. В стороне, рядом с главным котлом, где булькало фирменное блюдо «Сиротская радость», стояли две оловянные миски побольше. В них, кроме каши, плавали бледные куски требухи. Ужин для «дядек» — чтобы служба медом не казалась. А рядом на относительно чистой тряпице стоял фаянсовый судок с крышкой. Островок цивилизации в этом царстве отчаяния. Из-под крышки пробивался оскорбительно-божественный аромат жареного мяса, грибов и сметаны. Бефстроганов. Пища богов! Видимо, для воспитателя.

У печи, помешивая в общем котле варево огромным, похожим на весло черпаком, стояла крепкая, пышущая здоровьем и очень толстая женщина. Простоволосая — сальные пряди были кое-как скручены в узел на затылке. Лицо глупое и вздорное, с красными от печного жара щеками. Кожа на этих щеках казалась пористой, как у старого апельсина. Сенина память тут же подсказала — это кухарка. Зовут Агафья. Характер скверный. Любит выпить. И сейчас она, скорее всего, прогонит меня подзатыльником.

За столом стоял плюгавенький мужичок с плохо выбритым, испитым лицом: Прохор, «кухонный мужик» — ее помощник и, судя по всему, полюбовник. Он методично, с глухим, ровным стуком шинковал на грязной доске капусту диковинным тесаком с широким лезвием.

Тук… тук… тук…

Агафья, не прекращая помешивать варево, с брезгливым раздражением повернулась в мою сторону. Маленькими, глубоко посаженными глазками смерила меня с ног до головы с тем же радушием, с каким смотрят на выползшего на середину комнаты таракана.

— Что тебе здесь надобно, заморыш? — низким, простуженным голосом протянула она. –Ты что, Прошка, опять засов не задвинул? — это уже мужику. Тот покосился на меня с крайним неудовольствием. Щас точно прогонят!

Ну что, шансов мало, но раз уж пришел — надо попытаться!

— Да я, тетя Агафья, спросить хотел — может, помочь чем? — сказал я, стараясь, чтобы голос жалостливо задрожал. — Могу воду носить, картошку чистить, котлы драить. А у вас, может, найдется корка лишняя?

Агафья перестала мешать, медленно вытащила весло из варева, и с него густо закапала серая жижа. Она оперлась на поварешку, как на копье.

— Корку тебе, значит? — переспросила повариха, и в ее голосе прозвучал яд. — А ну пшел вон! И без тебя тут дармоедов хватает!

Она сделала шаг ко мне.

— Нам тутоти ртов лишних не надобно! Здесь все наперечет! Каждая крошка, каждая плошка. А кто не при деле — тот вор. Ты воровать пришел?

— Нет, работать…

— Не положено! — рявкнула она так, что в котлах, казалось, дрогнула вода. — У кажнего тутоти свое место! Твое — в дортуаре сопли на кулак мотать! А ну, пошел вон отсюда!

Прохор, перестав рубить капусту, поудобнее перехватил шинковку и надвинулся на меня.

— Тебе што сказано, оглоед! Вон!

Спорить было бесполезно. Я молча развернулся и пошел к двери. Она захлопнулась за моей спиной, возвращая в холодную трапезную.

В дортуар возвращаться не хотелось. И я сел на ближайшую лавку. Мозг работал лихорадочно, перебирая варианты.

Что дальше? Жрать-то хочется…

Ловить рыбу в Фонтанке? Чем? Руками? На самодельную удочку из ниток и гвоздей? Все это — выживание.

Чую, опять я пойду по той же дорожке, что и в первую свою жизнь. Потому что единственный надежный источник еды в этом мире — чужая тарелка.

Тень, упавшая на меня, оборвала мысль. Я поднял голову.

Надо мной, перекрывая тусклый свет, стоял Жига. Он наклонился так близко, что до меня донеслось его кислое, тяжелое дыхание.

— Сенька, — прошипел он, кривя губы в усмешке. — Смотрю, ты тут все молишься. Правильно. Молись!

Он выдержал паузу, явно наслаждаясь моментом.

— Завтра в мастерской мы тобой займется. Ходи да оглядывайся! Всю дурь из башки выбьем!

Он наклонился еще ниже, почти касаясь моего уха.

— Навсегда.

Жига выпрямился, хмыкнул и не оборачиваясь лениво ушел к своей кодле. У двоих были перевязаны ноги, и они хромали при каждом шаге, вот уж кто со злостью и ненавистью на меня смотрел.

«Плохо, конечно, но и не таких оленей мы валили на охоте, — промелькнула мысль. — Будет новый день, а там посмотрим».

Глава 5

Глава 5

Глаза открылись сами, за мгновение до того, как скрипнула дверь.

В спальне было темно, я лежал, слушая дыхание спящих пацанов.

Слабость во всем теле была такая, что хоть вой.

«Ничего, — подумал я, сжимая и разжимая кулаки под дерюгой. — Мясо нарастет. Главное — голова на месте».

По проходу, тяжело ступая, уже шел дядька-надзиратель и методично, с ленивым садизмом лупил палкой по спинкам кроватей.

— А ну вставай, рвань, — уныло бубнил он. — Вши уже проснулись, а вы дрыхнете.

Я сел, за секунду до того, как палка опустилась на мою койку. Дядька прошел мимо, даже не взглянув.

Минута и в дортуаре начался шум и гомон, недовольных и еще спящих на ходу пацанов.

Как только все встали, пришлось топать в умывальню. Это был темный закуток с цинковым корытом. Вода ледяная, аж скулы сводило.

Мальчишки толкались, визжали, норовили пихнуть друг друга. Какой-то вихрастый заехал мне локтем в бок:

— Куда прешь!

Я даже не повернулся. Тратить силы на щенка? Много чести.

Просто ввинтился в толпу и оказался у воды.

Плеснул в лицо, смывая остатки сна. Фыркнул.

«Притворись ветошью, Саныч. Не отсвечивай».

В коридоре гулко, надсадно ударил колокол.

Звук проехался по нервам, вызывая мгновенное выделение слюны. Павловские рефлексы, мать их. Толпа, только что вялая и сонная, рванула к дверям столовой, давя друг друга. Стадо бежало к кормушке.

Я занял место с краю, спиной к стене.

На завтрак дали затируху — мучную болтушку на воде. В ней сиротливо плавали ошметки чего-то зеленого. Плюс ломоть черного, кислого хлеба.

На таком далеко не уедешь, но выбора не оставалось. Приходилось жевать.

— Строиться! На выход! — рявкнул Ипатьич, ковыряя в зубах.

Натянув картуз на самые глаза, я попытался ссутулиться, изображая забитого сиротку. Но всем нутром чувствовал, не выходит.

Двор встретил сыростью и туманом. У ворот уже топтался Спица, озираясь по сторонам.

«Вот и мой проводник. Осталось лишь уболтать его. Чтоб эта белобрысая Ариадна показала путь».

Я сделал пару шагов и картинно схватился за висок.

— Эй... Спица, — позвал я. — Погоди-ка.

Пацан глянул на меня.

— Постой, — сказал я как можно спокойнее. — Ты на работу?

— Ну да, в лавку. А что?

— Да я, братец, что-то дороги толком не помню. Проводишь?

Спица удивленно вскинул брови.

— Ты чего, Сень? С дуба рухнул? Уж года два туда ходишь!

— Голова еще кружится, — соврал я, не моргнув глазом. И коснулся виска показывая. — Все как в тумане.

Спица нахмурился, критически глядя на меня. Но затем в глазах его появлилось сочувствие.

— Ладно. Пошли, провожу твое благородие. Только давай живее, а то с меня шкуру спустят за опоздание!

Я кивнул, и мы вместе зашагали к выходу.

— Держись правее, — проговорил Спица лавируя в толпе.

Я молча следовал за ним, пытаясь не вляпаться ни в какую кучу. Вокруг стоял зубодробительный грохот, который здесь называли уличным шумом. Железные обода телег, пролеток и экипажей грохотали по камню. Создавая адскую какофонию. Одна-единственная пролетка создавала больше шума, чем десяток автомобилей! Этот грохот прорезали только хриплые, яростные крики извозчиков:

— Па-ади! Пади! — этакий местный аналог клаксона.

Мы вышли на широкую улицу. Мимо со звоном и лязгом медленно проползла вершина технологической мысли, трамвай на био-тяге, или, как его тут звали, конка. Пара замученных кляч тащили по рельсам набитый людьми вагон.

Экологичненько так. Мечта современной зоошизы. Вот бы сюда всех этих блаженных на пару деньков… Сразу бы мозги прочистились, — пронеслось в голове.

Мы проходим мимо артели мужиков в лаптях и рваных рубахах. Они на коленях, с тоской на бородатых лицах вручную укладывали булыжник в грязное месиво дороги.

Я посмотрел на их сбитые в кровь руки, усталые пустые глаза. Кому-то в грязи ковыряться, мостовые делать, кому-то ездить по ним. Просто конные коляски сменили шестисотые мерины.

Добро пожаловать в прекрасное прошлое. Кажется, меня уже от него тошнит.

Наконец, Спица свернул в переулок. Здесь уже не так грохотали экипажи.

— Отчаянный ты, Сенька. У меня-то еще лафа, — сочувственно проговорил он. — Целый день ленточки да пуговки перебираю в галантерейной лавке. Скука смертная. Хозяйка за каждой копейкой следит. Но хоть тепло и по башке не стучат.

— Ну, что не убивает, делает нас сильнее, — хмыкнув, произнес я себе под нос.

— Чего? — с непониманием покосился на меня Спица.

— Переживу как-нибудь, говорю. А как остальные? — перевел я тему.

— Ты что, правда не помнишь? — нахмурился он.

— Говорю, голова трещит все время! — раздраженно ответил я.

К счастью, Спица не обиделся.

— Да ладно тебе... Ну, в общем, у нас все при деле. Мямля наш в банях на Невском прописался. За копейку туши купеческие парит да веником охаживает. Жаловался на днях: какой-то барин его чуть этим самым веником не пришиб. Показалось ему, что Мямля над ним... Над его достоинством рассмеялся. А тот просто икнул не вовремя.

Я снова хмыкнул. Отличная перспектива у этого Мямли: умереть на рабочем месте из-за производственной травмы, нанесенной распаренным клиентом с комплексами.

— Васян конопатый, что в скобяной лавке служит, опять с приказчиком сцепился на неделе. Так Васян ему немного подправил мордас. Он же здоровый, сам знаешь. Выгонят его оттуда, как есть выгонят!

— А Грачик где? — вспомнил я сутулого.

— В типографии. Буковки свинцовые в строчки набирает. Работа непыльная. Только пальцы все время черные да кашляет он постоянно. От свинца, говорит. Зато помрет тихо-мирно, не то что мы с тобой.

— Да ты, я смотрю, нос не вешаешь! — шутливо ударил его по плечу. Он вздохнул и посмотрел на меня с искренней жалостью, как на приговоренного.

— Оно, конечно, Сенька, у нас у всех будущее не сахар. Но ты, брат, самый несчастливый билет вытянул. Остальные-то просто на каторге, а ты — на каторге у самого черта. Вишь, как он тебя приложил…

— Ничего. Буду внимательнее. Напильником железо шкрябать дело нехитрое, — мрачно ответил я.

Cпица как-то странно покосился на меня.

— Чудной ты стал, Сеня. Рассуждаешь, будто не от мира сего. И правда пришлый.

Разговор заглох. Сенина память наконец-то соизволила проснуться и подсказать, что мы подходим к нужному переулку. В конце его виднелись массивные, глухие ворота. Из-за ворот что-то громко ухало. Гм. Похоже, не зря так и называют, Глуховская. Тут оглохнешь…

— Ну, вот и причапали. — Спица остановился, не решаясь подойти к воротам ближе. — Узнаешь мастерскую-то?

— Спасибо, Спица, — ответил я. — Выручил!

А пацан, похлопав меня по плечу сочувственным жестом, быстро пошел дальше по улице, к своей скучной, но относительно безопасной жизни — к ленточкам и пуговкам. Мне бы так!

Над входом громоздилась вывеска: «Механическая мастерская купца 2-й гильдии Глухова».

Это была не деревенская кузница. Это был завод в миниатюре. Огромное, длинное помещение, забитое людьми. Человек тридцать, не меньше. Настоящий муравейник. Под закопченным потолком крутясь тянулся длинный стальной вал. От него вниз, к станкам, шли десятки кожаных приводных ремней. Они хлопали, свистели, крутили точила и сверлильные станки. Все дрожало, лязгало и выло. Стены вибрировали.

К оглушению добавилась головная боль, а потом меня накрыли воспоминания Сеньки, которые показали, кто есть, кто.

В мастерской царила жесткая иерархия. Самого купца здесь, конечно, не было. Здесь имелся другой бог. В дальнем конце цеха на высоком помосте в застекленной будке сидел Игнат Сидорович Карежин — старший мастер и управляющий. Сухой старик в сюртуке. Он смотрел на копошащийся внизу люд сверху вниз как коршун. Его боялись все: и ученики, и подмастерья, и мастера.

А внизу, «на земле», цех был поделен на зоны влияния. У огромных горнов командовал Кузьмич — черный от копоти гигант. У токарных станков — желчный старик Петр Ильич. На сборке суетился Горбунов.

А прямо посреди прохода, на слесарном участке, стояли двое. Первый мастер Семен. Он отвечал за черновую слесарку — петли, скобы, грубые замки. Вторым был мастер Федор.

Вокруг кипела работа.

«Так, — скомандовал я себе. — Аккуратненько и незаметненько».

И шмыгнул к своему верстаку в самом темном углу, стараясь слиться со стеной. Но не вышло.

— О! Гляди-ка! — раздался над ухом глумливый бас. — Воскрес падаль!

Семен стоял надо мной, уперев руки в боки.

— Я думал, ты сдохнешь, — разочарованно протянул он. — Живучий гад...

Он покосился наверх, на будку Карежина. Старик как раз смотрел в нашу сторону. Семен тут же изобразил бурную деятельность: порылся в ящике с браком и швырнул на мой верстак ржавую, кривую дужку от замка.

— Обдирай. Чтоб к вечеру блестела! И в размер чтоб попал! Если Игнат Сидорович брак найдет — я тебя в горне у Кузьмича сожгу! Понял?!

Следом на верстак полетел напильник.

— Держи.

Жига, который тоже работал в этой мастерской, оказался за соседним верстаком, хотя обычно батрачил дальше. Он был в любимчиках у Семена и бегал ему за водкой. Пацан усмехнулся, глядя на меня, рядом с ним загоготал Секач — подмастерье.

— Работать! — рявкнул Семен на всех и пошел дальше.

Я покорно кивнул, шмыгнул носом, руки уже крутили заготовку, зажимая ее в тиски. Губки убитые, держат плохо, пришлось подкладывать щепку, злость внутри закипала.

Я повертел напильник в руках. Если тереть плоскостью — толку ноль, буду только гладить металл.

«Хрен вам, — зло подумал я. — Не дождетесь».

Нужно искать грани.

Я наклонил инструмент под углом. У самой кромки, на ребре, сохранилось немного насечки. Совсем чуть-чуть, но она там была, злая и острая.

«Значит, будем работать краем. Врезаться. Снимать по миллиметру».

Взяв этого инвалида слесарного труда, еще раз проверил, с какой стороны насечка поживее, и налег на инструмент.

Вззи-ик... Вззи-ик...

Звук был противный, скрежещущий, от него сводило зубы. Тощие плечи сразу отозвались болью. Натурально, я тут же начал потеть, сопеть и кривиться от натуги. Ну и отлично: пусть видят, как мне тяжко, как трясутся коленки и с носа капает пот. Им это нравится.

Но руки делали дело.

Угол, нажим, движение. Угол, нажим, движение.

Медленно, неохотно, но металл начал поддаваться. Появилась первая светлая полоса на ржавой заготовке.

Я работал, не поднимая головы. Вживался в ритм.

Вззи-ик... Вззи-ик...

«Ничего, — думал я, слизывая соленый пот с губы. — Терпи, босяк, хулиганом будешь. Бывало, в грязи сутками лежали, и ничего. А тут тепло, крыша есть. Выживем».

Семен, проходя мимо, пнул.

— Шевелись, дохляк! К вечеру не сделаешь — получишь у меня.

Не отвечая, я зашаркал инструментом быстрее, пряча взгляд.

Внезапно гул станков перекрыл звонкий удар по рельсе.

— Обед!

Цех выдохнул. Толпа повалила во двор. Обед здесь был священным временем.

По нынешним временам горячая еда в середине дня — это роскошь, которую Глухов давал. Во дворе уже стояла телега с котлом. Рядом — кухарка Маруся. Очередь двигалась строго по чину. Сначала — мастера. Семен, Федор, Кузьмич, Горбунов. Они ели степенно, сидя на лавке, и им Маруся клала мясо. Потом — подмастерья и наемные рабочие, городские ученики. Они доставали из узелков свои пироги и яйца, принесенные из дома. И только в конце — мы, приютская рвань.

Я получил свою пайку. Мутная вода, капуста. Хлеб черствый. Я отошел к поленнице. Живот сводило. Вдруг повезло. В жиже всплыл кусочек мяса! Маленький, жесткий, но мясо. Сердце екнуло. Я потянул ложку ко рту... Хрясь!

Удар деревянной ложкой по пальцам. Мясо плюхнулось обратно. Надо мной нависла туша. Секач. Рядом ухмылялся Жига и еще пара приютских из его свиты.

— Делиться надо, гнида, — пробасил Секач. Его ложка залезла в мою миску. Он выудил мой кусок и сожрал, глядя мне в глаза. — Вкусно.

Рука дернулась.

«СТОП!» — заорал мозг.

Обидно было до скрежета зубовного.

«Не потянешь ты сейчас, Саныч. Не потянешь, — признался я себе. — Потом!»

Я медленно выдохнул. Расслабил плечи.

— На здоровье... — прошептал я.

Секач загоготал и пошел к своим.

«Жри, тварь. Проценты будут страшными».

После обеда я продолжил точить деталь, экономя силы. Она была почти готова — гладкая, в размер.

Отошел к бочке попить воды. Меня не было всего минуту. Я вернулся к верстаку и замер. В тисках была зажата не моя деталь. Вместо аккуратно выведенной дужки там торчал уродливый кусок железа. Глубокие, рваные царапины перечеркивали всю работу.

Я медленно поднял глаза и обвел взглядом цех.

КТО?

У стены, ковыряя в зубах щепкой, стоял Жига. Он смотрел на меня и ухмылялся. Глаза наглые, довольные. А руки... Руки у него были в свежей металлической пыли.

«Ага. Вот и крыса».

Я шмыгнул носом, вытирая несуществующие сопли, и снова взялся за лысый напильник. Начал счищать зарубки с испорченной детали. Придется продолжать скоблить, делать ее тоньше… Но я сделаю.

«Ладно, — сказал я себе. — Правила ясны. Правил нет. Вы хотите войны? Вы ее получите. Но воевать мы будем не силой. Силы у меня нет».

Исподволь посмотрел на Жигу, потом на спину Семена. Ничего. Дождетесь, сволочи.

«Нет, я не буду искать правду. Просто сделаю так, чтобы вам стало больно. И вы даже не поймете, откуда прилетело».

Я сильнее нажал на напильник. Злость ушла, осталась работа. Час за часом, медленно, по миллиметру, я вытачивал деталь.

— Шабаш! По домам!

Все начали суетиться с вениками и ведрами для мусора. Подняв голову, я увидел, как Жига подмигнул своим подпевалам, они быстро собралась и вышли первыми.

Слишком быстро.

«Ждут, — понял я. — Стоят сейчас за углом. Хотят добавки».

Я не стал спешить.

— Ты чего копаешься? — буркнул Семен, проходя мимо.

— Убираюсь, мастер! Чтоб чисто было!

Уходя, сгреб ладонью со своего верстака кучку мусора. Это была натуральная адская смесь: острая стальная стружка, наждачная крошка, мелкая, как пудра, металлическая пыль.

Натянул картуз, ссутулился и пошаркал к выходу. Внешне — забитый, испуганный мальчишка, боящийся собственной тени. Внутри — пружина, сжатая до предела.

«Думаете, будет весело? — холодно подумал я. — Будет».

Выйдя за ворота, я сразу свернул в переулок.

Шаги за спиной раздались почти мгновенно. Хлюп-хлюп-хлюп. Не таились. Шли уверенно, по-хозяйски. Прошел еще десять метров и остановился.

Ведь на меня вышли двое…

— Ну что, Сенька, — прошипел Жига сзади. — Добегался.

Глава 6

Глава 6

Я, медленно встав к нему вполоборота, чтобы держать в поле зрения всех, включая двойку спереди, спросил:

— Чего тебе, Жига? Скучно стало?

Он остановился в паре шагов и явно чувствовал себя хозяином положения. Рядом с ним злобно скалился мелкий гаденыш, Хорек. А путь из переулка мне перекрыли долговязый Щегол и плотный, покрытый оспинами Рябой.

— Должок за тобой, Сенька, — процедил Жига, сплюнув мне под ноги. — Ты моих ребят в дортуаре попортил. Федька с Гришкой теперь с пробитыми лапами ходют еле-еле.

Он сделал шаг ближе.

— Ты, гнида, порядка не знаешь. Старших не уважаешь. А порядок — он на уважении держится. Вот мы тебе сейчас объясним, как себя вести надо. Чтоб на всю жизнь запомнил!

Они ухмылялись, предвкушая легкую расправу.

Вот только я сдаваться был не намерен и, оглядев их, начал свою игру.

— А вы чего, шакалы? — бросил я подпевалам, выигрывая секунды. — Долго еще перед ним шапку ломать будете? Лизоблюды жиговские… Он жрет в три горла, а вы объедки подбираете.

Улыбка сползла с лица Рябого.

— Пасть закрой, вша! — рявкнул он.

Жига лишь рассмеялся.

— Ишь, как запел. А язык у тебя длинный, Сенька... Придется укоротить.

— Что, Жига, — снова повернулся я к нему, — а сам-то? Один на один слабо? Без стада ссышься?

Лицо Жиги налилось кровью.

— Много чести тебе, — зло бросил он. — Хватит лясы точить!

Он кивнул, и они двинулись на меня спереди и сзади.

Дистанция сокращалась. Три метра. Два.

Не став их дожидаться, я развернулся и рванул навстречу Щеглу и Рябому.

Резкий взмах правой рукой — и я разжал кулак прямо перед лицом Щегла.

«Адская смесь» — металлическая пыль, окалина и острая стружка — веером полетела ему в глаза.

— А-а-а-а! — взвыл пацан, бросая палку и хватаясь за лицо.

Не останавливаясь ни на долю секунды я с ходу, без замаха, всадил носок ботинка ему между ног. Щегол с воем повалился набок, освобождая проход.

Оставался Рябой. Он опешил, не ожидая от меня такой прыти. Этого мгновения мне хватило.

Прыжок — и острый, костлявый локоть снизу вверх врезался ему в скулу. Удар получился что надо, голова мотнулась, он пошатнулся, теряя ориентацию.

Путь свободен! И я рванул вперед, проскакивая между обоими.

Легкие обожгло огнем. Впереди был свет улицы. Еще десять метров... Но чуда не случилось. Это тело было слишком слабым. Сенька недоедал годами. Ноги налились свинцом, дыхание сбилось на хрип. А за спиной я услышал тяжелый, быстрый топот.

Тяжелая лапа рухнула мне на плечо, рванула назад. Меня крутануло. Я не стал сопротивляться инерции — наоборот, использовал ее. Разворачиваясь, вслепую наотмашь выбросил кулак, целясь в лицо врага. Костяшки чиркнули по скуле Жиги. Он рявкнул, но не отступил. Навалился всем весом, сшибая меня с ног и впечатывая спиной в стену. Тут же сбоку налетел подоспевший Хорек, хватая меня за руки.

Конечно, на что еще этот сученыш годен?

— Держи его! — хрипел Жига, прижимая меня к кирпичам предплечьем.

Нас скрутило в один рычащий клубок. Силы были неравны, но я еще трепыхался. Жига приблизил свое лицо к моему.

— Ну все, гнида, — просипел он. — Допрыгался.

Я не стал ждать и резко мотнул головой вперед. Лбом — прямо ему в переносицу.

ХРЯСЬ!

Звук удара прозвучал сухо и страшно. Жига захлебнулся криком. Из его носа хлынула темная кровь, заливая рот и подбородок. Он инстинктивно отшатнулся, хватаясь за лицо. Это был мой шанс. Я дернулся, пытаясь вырваться из захвата Хорька, и даже успел пнуть его пяткой в голень. Но Жига был крепким парнем. Боль лишь привела его в бешенство. Сплевывая кровь, он снова кинулся на меня. Теперь в его глазах не было куража — только желание убивать.

— Убью! — взревел он и замахнулся кулаком, метя мне в висок.

Я дернулся, но Хорек держал крепко. Увернуться я не успевал.

«Конец», — мелькнула холодная мысль.

И тут тишину разорвал истошный, панический крик:

— ГОРОДОВОЙ!

Из-за угла, размахивая руками, вылетел Спица.

— Городовой со Стременной бежит! Сюда! Бежим, братцы!

Крик был таким натуральным, таким испуганным, что Жига замер. Его кулак застыл в сантиметрах от моего лица.

— Сука... — выдохнул Жига, озираясь. Попасться полиции мало приятного.

Он зло глянул на меня бешеными глазами, утирая кровавые сопли.

— Бежим, Сенька!

Спица подхватил меня под руку, и мы понеслись со всех ног. Погони за нами не было.

Наконец, пробежав метров сто, мы заскочили в подворотню.

— Видал… как я их? — тяжело дыша, прокричал Спица, и в его голосе слышна мальчишеская гордость. — Про городового-то… Сбрехал, конечно.

Этот тощий, лопоухий парень только что спас мою шкуру. Не силой, которой у него не было. Умом и находчивостью.

Пытаясь отдышаться, я только кивал, и лишь спустя минуту смог подать голос:

— Молодца, Спица! — хрипло ответил я. — Здорово ты придумал. Голова у тебя варит!

Выглянув из подворотни и не заметив ничего подозрительного, мы отправились в приют. Шли, ныряя из одной темной подворотни в другую, пересекая глухие дворы-колодцы, где эхо наших шагов тонуло в сырой тишине Спица держался рядом. Все еще взбудораженный, он то и дело оглядывался, ожидая погони.

— А я из лавки-то шел, мимо тебя как раз. Ну и вижу, драка идет! Как увидел, что они на тебя одного... Думаю, все, конец Сеньке... — Он нервно сглотнул. — А потом про городового как-то само придумалось. Испугался, жуть.

— И правильно сделал. Испугался, но прибежал и помог. Не всякий бы так сделал! Это главное.

— Здоровые они, черти! — пессимистично заметил Спица, вновь оглядываясь, не гонятся ли за нами. — Зря ты с Жигой закусился. Не теперь, так в другой раз застукают!

— Да, здоровые, что есть, того не отнять, — проворчал я больше для себя, чем для него. — Потому что жрут больше!

Спица согласно кивнул.

Мы помолчали, выходя на более широкую улицу. Боль в боку не утихала.

— Слышь, Спица. Я тут слышал… — понизил я голос до заговорщицкого шепота, будто у попечителей деньги кончаются. Говорят, на наш прокорм содержание урежут. Значит, нам еще меньше давать будут.

Глаза Спицы расширились. Перспектива того, что казенная бурда станет еще жиже, была пострашнее любой драки.

— Да ну? Правда, не врешь? Куда еще меньше-то? — пролепетал он.

— Правда. Вот и я о том же, — жестко сказал я, останавливаясь и глядя ему прямо в глаза. — Надо что-то делать. Хватит ждать, пока нам в миску бурды нальют. Самим добывать надо. Чтобы сильными быть. Чтобы такие, как Жига, нас ногами не пинали.

Слова подействовали. Страх в его глазах сменился неподдельным интересом.

— Самим? Это как?

— Рыбу ловить. Голубей на крыше бить. Мало ли способов?

— Рыбу… — Он вдруг оживился, глаза его загорелись. — Отец меня учил верши плести. Из ивовых прутьев. Такие ловушки, в них рыба сама заходит, а выйти не может.

Вот оно, прекрасный вариант! Дешево и сердито.

— Отлично, — кивнул я. — Это дело. Прутья найдем. Но вдвоем нам не справиться. Кто еще у нас не из их кодлы? На кого положиться можно, чтоб лишнего не болтал ни дядькам, ни остальным?

Спица наморщил лоб, задумался.

— Васян, — уверенно сказал он. — Он Жигу ненавидит. Грачик, тот себе на уме, но зря болтать не станет. Ну, Мямля еще. Но он не драчун…

О, уже что-то. Благо они мне были знакомы, а с Васяном я и вовсе мосты навел!

Вернувшись в дортуар, сделал вид, что все в порядке. Правда, поймал на себе взгляд Жиги, который не обещал ничего хорошего. И с этим надо будет срочно решать: или валить из приюта, или валить Жигу. Надо думать.

Со Спицей же удалось пошептаться чуть позже.

— Во время службы, — прошипел я ему на самое ухо. Как только затянут свое — валим по одному. Встречаемся в ватерклозете, предупреди парней, понял?

Спица коротко, почти незаметно кивнул и пошел дальше.

В этом казенном доме любое тайное дело лучше всего вершится под прикрытием благочестия. Пока Ипатьич завел молитву, а сорок сонных глоток нестройно ему подвывали, я подал условный знак. Кивок в сторону самого темного закутка за печкой.

Сначала подошел Спица. Потом, переглянувшись со мной, отделился от стены Васян. Последним, чуть помедлив, скользнул Грачик. Мямля не пошел — молитва реально захватывала его с головой. Ладно, пока без него. Потом расскажем, что к чему.

Один за другим мы скользнули в ватерклозет. Именно здесь протекали все тайные дела приюта — споры, игры и договорные драки. Но и здесь говорить можно было только шепотом — любой звук мог привлечь внимание.

Мы сгрудились в тесном, вонючем закутке.

Я обвел всех троих взглядом и тихо спросил, так, чтобы перекрыть звук капающей воды:

— Ну что, ребята, жрать хотите?

И усмехнулся, не дожидаясь ответа.

— Я — постоянно. Так, что кишки узлом вяжутся. А теперь новость. Скоро будет еще веселее. Кормить нас станут еще хуже.

Выдержав паузу, глядя на их помрачневшие лица, продолжил:

— Теперь угадайте, что первым делом сделает Жига, когда пайки урежут?

Грачик и Спица переглянулись. Васян молча сжал кулаки.

— Правильно, — кивнул я. — Он начнет отбирать еще больше. У нас с вами и младших. Он потому и сильный, что жрет больше. А мы вконец загнемся.

Я снова посмотрел на каждого, буквально вбивая мысли, как гвозди, в их головы.

— Так вот, я предлагаю это поменять. Хватит ждать подачек. Будем держаться вместе. И кормиться сами.

Спица тут же поддержал меня:

— Мы рыбу ловить будем. У меня руки помнят, как верши плести.

Васян не говорил ничего. Он просто посмотрел на свои огромные, в ссадинах, кулаки, потом на меня. И чуть заметно кивнул. Это был ответ. Да.

Но тут подал голос Грачик. Он слыл самым осторожным из нас.

— Погодите, ребята. Мысля, конечно, хороша. Жрать хочется так, что кишки сводит. Но ты все продумал, Сенька? Дело-то непростое!

Он начал загибать длинные, тонкие пальцы.

— Прутья для вершей где брать? Тащить в дортуар? Где их плести? На койке? А рыбу… Допустим, поймаем мы рыбу. Где ее чистить? Прятать где? Запах же по всему дортуару пойдет. Дядьки нас с ними застанут и выпорют до крови, а то и на Выбогскую отправят.

Он посмотрел на каждого из нас по очереди, и его колючий взгляд охладил весь наш пыл.

— Сейчас лето, прутья найти мы сможем. И на месте связать все и спрятать. Там же рыбу почистим и на костре пожарим. Вот только ты прав, ее прятать где-то надо будет, не таскаться же каждый раз, — протянул я.

Наступила тишина. Воодушевление скисло, упершись в глухую стену казенного порядка.

Перспектива получить палок или билет на Выборгскую никого не привлекала.

— А может... — первым нарушил молчание Спица, его шепот был неуверенным. — Найти где-нибудь угол? Сарай какой, я не знаю…

— Дровяной сарай есть, — тут же подсказал Грачик, — но он через весь двор. Нас любой увидит. И Прохор, кухонный мужик, туда за дровами ходит. Он в любой момент зайти может, да и остальные с глазами.

Тупик.

— Хорошо, — нехотя признал я. — Сарай отпадает. На улице под кустом тоже не выйдет. А здесь, внутри? Коморка какая-нибудь? Темный ход, каким прислуга раньше бегала, когда это еще господский дом был?

Спица и Грачик переглянулись.

— Есть тут... кладовка, — неуверенно протянул Спица, вспоминая. — При кухне. Старая. Но она на засове всегда.

Я усмехнулся. Наружный засов. Это даже не замок.

— На засове, говоришь? Кхм…

Посмотрел на их растерянные лица, и в полумраке ватерклозета они, наверное, увидели на моем лице хищную, совершенно не свойственную прежнему Сеньке улыбку.

— Это мы поправим. Ждите здесь, — прошептал я и кивнул Спице.

Мы выскользнули из сортира на разведку.

Первым делом я заскочил в дортуар и вытащил из тайника под кроватью гвоздь, дальше прямиком в трапезную и мимо гудящей жаром кухни. В самом конце коридора, там, где вечно сваливали в кучу сломанные стулья и дырявые ведра, была она. Маленькая, низкая дверь, которую все принимали за стенной шкаф. Дверь в кладовую.

Она была заперта.

— По сторонам гляди, — бросил я Спице.

Он нервно закивал и прильнул к стене, глядя в оба конца коридора.

Палец нащупал узкую щель между дверью и косяком. Просунув туда гвоздь, я уперся острием в твердое дерево засова. Тихо, миллиметр за миллиметром, начал давить, двигая рычаг вверх. Скрежет. Еще усилие. Пот выступил на лбу. Дерево поддавалось нехотя, со скрипом, который в гулкой тишине коридора казался оглушительным.

И тут — глухой щелчок. Засов выскочил из паза.

Ура, победа.

Мы просочились внутрь. Кладовка.

В полумраке белели ряды мешков с крупой и мукой, свисали с потолка связки лука. Я мысленно поставил галочку. Это не просто проход. Это продуктовый склад.

Но главная цель была в другом. В дальнем углу, за мешками, темнел узкий проем, из которого несло сквозняком. Крутая, узкая лестница для прислуги, уходящая во тьму наверх.

— Лезем, — скомандовал я.

Подниматься было жутко. Ступени скрипели под нашим весом, как кости старика. Лицо то и дело задевала липкая, толстая паутина. Наконец, моя голова уперлась во что-то плоское. Люк. Я толкнул его, и он подался вверх с облаком вековой пыли, которая тут же посыпалась нам в глаза и рты.

Мы попали в царство пыли, голубиных гнезд и забытых вещей.

Чердак был огромен. Гулкое, сумрачное пространство под самой крышей, теряющееся во тьме. Под ногами скрипели толстые доски. Вдоль стен громоздились силуэты сломанной мебели, накрытой белыми саванами чехлов, стопки пожелтевших книг, ржавые детские кроватки.

И свет.

Через маленькое, засиженное голубями слуховое оконце и несколько щелей в крыше пробивались косые столбы света.

Подойдя к оконцу, я стер рукавом слой грязи со стекла. Внизу как на ладони лежал приютский двор.

Тот самый двор, где вчера мы строились для похода в церковь. Теперь я смотрел на него сверху вниз.

— Ничего себе… — выдохнул Спица, пристраиваясь рядом. — Вот это да… местечко! Уж сюда-то точно никто не заглядывает!

Он восхищенно озирался по сторонам, уже представляя, как они будут здесь хозяйничать.

А я смотрел вниз и думал. Появились совсем неплохие перспективы, осталось только реализовать.

Глава 7

Глава 7

Мы замерли, привыкая к полумраку. Чердак был завален хламом, копившимся здесь, похоже, еще со времен отмены крепостного права. Сломанные стулья, какие-то сундуки, рамы от картин…

— Тихо ты, — шикнул я на Спицу, когда под его ногой предательски хрустнула какая-то щепка. — Ступай след в след.

Я прошел чуть вперед, проверяя настил. Доски были толстые, надежные, хоть и покрыты слоем пыли толщиной в палец. В дальнем углу, за кирпичной трубой дымохода, образовалась отличная «мертвая зона» — снизу от люка ее не видно, даже если кто сунет с лестницы на чердак голову.

— Отлично! — прошептал я. — Здесь и слона спрятать можно, не то что верши.

— Ага… — выдохнул Спица, восторженно оглядывая горы рухляди. — А если тут еще поискать? Вдруг чем разжиться сможем?

— Нам сейчас одно надо, чтоб нас не приметили, — остудил я его пыл. — Осмотрелись — и назад. Нечего тут искать.

Еще немного потоптавшись, нашли вторую лестницу и выход для прислуги, который был закрыт. Стараясь не тревожить вековую пыль, спустились обратно.

Я снова просунул гвоздь в щель, поддевая язычок засова. Щелк... Дверь встала на место, выглядя так же неприступно, как и пять минут назад.

В ватерклозете Васян нервно хрустел суставами пальцев, Грачик мерил шагами тесный закуток, зажимая нос рукавом.

— Ну? — выдохнул он, едва мы появились. — Нашли?

— Нашли, — кивнул я, прикрывая дверь плотнее. — Чердак над кухней. Вход через кладовку. Места — вагон.

Глаза у пацанов загорелись. Свой угол в казенном доме — это неслыханная роскошь. Это, мать ее, свобода!

— Значит, можно там и рыбу жарить? Или картоху печь? — с надеждой спросил Васян

— А вот про это забудьте сразу, — жестко отрезал я, глядя ему прямо в глаза. — Никакого огня. Вообще.

— Почему? — расстроился гигант.

— Потому что чердак сухой. Дерево старое, пыль, паутина. Одна искра — и полыхнет так, что мы до первого этажа добежать не успеем. Сгорим заживо вместе с приютом.

Сделав паузу, подождал, пока развитое детское воображение нарисует им эту апокалипсическую картину.

— И второе — запах, — добавил я. — Дым через щели пойдет, или просто жареным потянет. Сразу найдут. Так что чердак используем только как схрон. Храним там снасти, сушим рыбу — если тихо. Сухари прячем, яблоки, все, что найдем.

— И ходить туда только по одному, — добавил осторожный Грачик. — И только когда коридор пустой. Если спалимся, братцы, не только выпорют, а и заколотят все наглухо. Правильно, Пришлый?

Я солидно кивнул. Даже у Спицы пропало мальчишеское веселье. Они поняли: это уже не игра, а взрослое дело.

— Ладно, разбегаемся, — скомандовал я. — По одному. Скоро ужин и отбой. Ведите себя как обычно. Никаких переглядываний. Мы ничего не задумали. Если кто проговорится… — И я сурово на них глянул.

Мы вернулись как раз вовремя. Дядька Ипатыч уже орал, сгоняя всех на вечернюю проверку.

Я занял свое место в строю, опустив голову, но исподлобья оглядывая зал.

Жига был на месте. Нос распух и посинел, превратив лицо в уродливую маску, под глазами наливались фиолетовые тени. Вокруг суетился верный Хорек, прикладывая к лицу вожака мокрую тряпку.

Когда наши взгляды с Жигой встретились, в его глазах не было обычной злости гопника. Там была ледяная, концентрированная ненависть.

«Сейчас он ранен, унижен. Ему надо восстановить свой статус — и сделать это он намеревается за счет меня, причем в ближайшие дни, иначе все плохо для него кончится, и он это чувствует».

Его шестерки: Рябой и два хромых — тоже выглядели притихшими, но злыми. А вот Щегла видно не было.

Ужин прошел спокойно, только после него чувство голода не сильно прошло. Когда все вернулись в дортуар, появился дядька.

— Спать! — гаркнул Ипатыч, гася газовый рожок.

И дортуар погрузился во тьму, наполненную шорохами, скрипом кроватей и запахом сорока немытых тел.

Я лежал, натянув колючее одеяло до подбородка. Тело гудело. Сбитые костяшки пальцев горели, бок, куда прилетел удар Жиги, ныл тупой, тягучей болью. Голод, ненадолго забытый из-за адреналина, снова начал грызть желудок.

Спать хотелось смертельно, но я заставил себя лежать с открытыми глазами еще час, слушая, как выравнивается дыхание дортуара. Сон приходил волнами, тяжелый, вязкий.

...Меня подбросило среди ночи.

Я проснулся не от звука, а от животного чувства опасности — того самого, что не раз спасало меня «за речкой», а потом и в разборках девяностых. Резко, рывком сел на койке, сердце колотилось в ребрах, как пойманная птица.

Тишина. Только храп и сопение. Лунный свет падал сквозь решетки окон, расчерчивая пол мертвенно-бледными квадратами.

Я замер, превратившись в слух.

Шорох? Нет, показалось.

Я посмотрел в сторону угла, где спали «жиговские». Темно. Силуэты под одеялами вроде бы на месте. Но тревога не отпускала. Словно кто-то стоял рядом в темноте и смотрел мне в затылок.

Я медленно сунул руку под подушку. Пальцы коснулись холодного, шершавого металла. Гвоздь. Мой единственный аргумент.

«Спи, — приказал я себе, не убирая руки с острия. — Спи хотя бы вполглаза».

Резкий удар разорвал утреннюю дрему.

— Подъем, шантрапа! — покрикивал Спиридоныч, сменивший Ипатыча на побудке, идя между рядами, он стучал палкой по кроватям.

Короткие, злые удары по железным спинкам заполнили дортуар лязгом и визгом металла. Под этим утренним концертом тела воспитанников безропотно, будто на автомате, начинали сползать с коек. Механизм приюта заводил свою скрипучую, ежедневную шарманку.

Сев на койке, я тут же ощутил боль по всему телу. Казалось, оно было одним сплошным синяком. Больная, тупая и ноющая она сидела в ребрах, в плечах.

Вчерашняя потасовка с Жигой просто так не прошла.

Отлично. Превосходно! Сегодня это было именно то, что нужно. Мои синяки — мой больничный.

Медленно, кряхтя, как старик, я сполз на скрипучий дощатый пол. Каждый шаг — маленькое театральное представление. Пока все шумной толпой неслись к умывальнику, я, нарочито хромая, побрел в противоположную сторону — к каморке, где обычно спали дядьки.

Спиридоныч как раз стоял возле нее, поправляя косоворотку.

— Спиридоныч… худо мне, — прохрипел я, сгибаясь пополам и прижимая руку к боку.

— Что еще за сказки? — окинув меня подозрительным взглядом, безразлично буркнул он, но остановился.

— Да с лестницы вчера… навернулся, — соврал я, морщась от «боли». — Дышать больно. До мастерской не дойду…

Он смерил меня легким, недоверчивым взглядом. Подошел, бесцеремонно ткнул пальцами в ребра. Я скрипнул зубами и согнулся еще ниже. Этого прикосновения было достаточно, чтобы настоящая, а не притворная боль прострелила тело. Так что вышло убедительно.

Дядька с тоской смотрел на меня, и я, казалось, читал его мысли. Возиться со мной ему было лень.

— Ладно, — махнул он рукой. — Сиди здесь. Только чтобы на глаза мне не попадался. Понял, калека хренов!

Кивнув, я поплелся к умывальнику, а после успел шепнуть перед завтраком парням, чтобы приберегли хлеб.

Когда завтрак закончился, я нашел взглядом Спицу, убедившись, что он смотрит на меня. Короткий кивок в сторону моих приятелей. Через минуту они стояли передо мной. Васян — угрюмый, насупленный. Грачик — настороженный, с вечным сомнением в колючих глазах.

— Поход на работу сегодня отменяется, — без предисловий сообщил я. — Сегодня у нас дела поважнее. Идем за прутьями для вершей.

Спица и Васян были готовы. Их не требовалось убеждать. Но Грачик возмущенно замотал головой.

— Ополоумел, Пришлый? А если нас хватятся? Выпорют поди! В карцер посадят! А может, и без ужина на пару дней оставят!

Я же поморщился, глядя на Пришлого, чувствую, прикрепится ко мне.

— Правильно, — спокойно ответил, глядя ему прямо в глаза. — Все так и будет. Выпорют. Один раз. И ужина лишат. Может!

Я сделал паузу.

— А теперь посчитай: если сделаем верши, будем с рыбой каждый день! Подумаешь — один раз выпорют за будущую сытую жизнь. Что выберешь?

Он молчал, обдумывая. Я добавил последний аргумент, глядя на Васяна.

— Или хочешь и дальше оставаться слабым, чтобы Жига и его кодла могли нас во дворе месить, когда им вздумается?

Это сработало. Грачик, криво усмехнувшись, мрачно кивнул.

— Идем, — скомандовал я. — По одному. Встречаемся за оградой у ворот. Хлеб, что с завтрака взяли, не ешьте, на приманку для рыб пойдет.

План был прост и дерзок. Основная толпа воспитанников, построившись, поплелась на работы. Мои же товарищи: Спица, Васян и Грачик — должны были затеряться в этой серой массе, дойти до первого переулка и просто свернуть в него, дав деру.

Для меня же, официально «больного», наступил самый опасный момент. Нужно было незаметно пробраться мимо утренней кухни. Кухня в это время — гудящий улей. Агафья громыхала ухватами, а Прохор таскал ведра с водой. Я тенью скользнул к заветной двери кладовки. Быстро скинув засов, скользнул внутрь, тут же поставил засов на место и прокрался на чердак, а там лестница вела к тяжелой, ветхой двери на улицу.

Выскользнув наружу, я оказался в пыльном проулке. Аккуратно прикрыв дверь, подпер ее камешком, а там быстро дошел до места встречи.

Через несколько минут показались и ребята, опасливо озираясь по сторонам.

— Хлеб сожрали? — сурово спросил я.

— Обижаешь! — произнес Васян, доставая из кармана обкусанный бурый кусок.

Спица тоже достал хлеб и еще стащенный где-то моток бечевки.

— А что ты его ел-то? — обиделся Грачик, показывая Васе нетронутый ломоть. — Раз так, и я свой обкусаю!

— Ладно, уймитесь. Пойдем уже, время дорого! — пресек я разгоравшуюся склоку.

— А куда идем? — спросил Спица, растерянно вертя головой.

— К Неве! Там вода, в воде — рыба. Ну и лозы, наверно, найдем, верши сплести.

— Это понятно, — вмешался Грачик, как всегда, возвращая нас с небес на землю. — А где она, Нева-то? Как ближе пройти?

Спица пожал плечами.

— А бес его знает.

Ну здравствуйте! Местные, называются! Похоже, все их знания географии ограничивались маршрутом от койки до мастерской.

Я ткнул пальцем в сторону улицы, тянущейся куда-то на юг.

— Эта улица куда выведет?

— К Обводному каналу, кажись, — не очень уверенно ответил Спица.

— Точно? — с сомнением глянул я на него.

— Да, туда! — подтвердил Васян.

— Вот к нему и пойдем, — решил я. — Где канал, там и река недалеко!

Ну, мы и двинулись.

Сначала шли улицами, которые еще помнили, что они — часть столицы. Грохотали по булыжнику пролетки, ямщики злобно покрикивали на пешеходов. Кричали разносчики, с лотками горячих пирожков и кваса. Из открытых дверей булочных божественно пахло свежим хлебом, приходилось судорожно сглатывать слюну. Над головами качались на ветру тяжелые кованые вывески с твердыми знаками: «Трактиръ», «Москательные товары», «Цирюльня». Пыхтел мимо какой-то купец, красный, как самовар, в суконной поддевке, из-под которой выпирал тугой живот. Спешили по делам должностные лица в затертых до блеска шинелях, с лицами, на которых было написано вселенское уныние.

Но чем дальше мы шли, тем сильнее город сбрасывал с себя парадный сюртук. Булыжник сменил укатанную грязь кое-где с присыпанной щебнем, но рельсовой «коночной» колеей. Каменные доходные дома уступили место хибарам, почерневшим от времени и сырости, с кривыми окнами.

Вместо купцов и чиновников потянулся другой народ — угрюмые мужики с мануфактуры, чахоточные женщины в платках с серыми, измученными лицами. Глаза у каждого второго — как у наших сирот в приюте, только без надежды на скорую смерть от порки.

Но особо удивила меня широкая канава, наполненная стоячей, цвета гуталина водой. Она делила улицу надвое, заставляя телеги жаться по сторонам. От этой, кхм, «водной артерии» поднималась такая вонь, что хоть топор вешай: несло дохлятиной и помоями. Сквозь мутный поток кое-где были переброшены горбатые, скользкие деревянные мостки, с которых плевали местные мальчишки, глядя на проплывающий мусор — щепки, тряпки и раздувшуюся кошачью тушку.

И вот черт: как ни пытался я припомнить, что это за улица такая с канавой посередине — никак не получалось! А ведь когда-то неплохо знал Питер!

Не вытерпев, я тронул за рукав проходящего мужика с вязанкой дров за спиной.

— Что за улица это, дядя?

Он посмотрел на меня как на умалишенного.

— Лиговка, — буркнул он, сплюнув в тухлую воду. — Канал это. Речка Лиговка в давешние времена была, теперь — канал.…

Ну надо же! Я смотрел на эту убогую панораму, и в голове всплывали картины из другого мира. Когда-то здесь будет асфальт, полетят автомобили, зажгутся витрины. Здесь будет греметь Лиговский проспект. А пока — просто канава, вдоль которой бредут четыре заморыша в поисках прутиков для самодельного средства лова. Прогресс, мать его… до которого я явно не доживу.

Вдруг сзади раздался яростный звонок и нарастающий железный грохот, заглушивший уличный гомон.

— П-пади! Берегись! — хрипло заорал кто-то надсаженным голосом.

Мы шарахнулись в жидкую грязь обочины, пропуская мимо главного зверя петербургских улиц — конку. Огромный, двухэтажный вагон синего цвета плыл по рельсам, раскачиваясь, как шхуна в шторах. Тянули его две здоровые, взмыленные лошади, на боках которых пузырилась пена. На одном из них сидел мальчишка-форейтор, остервенело нахлестывая уставших животных кнутом. На козлах, как царь-горы, возвышался кучер в форменном кафтане с медными пуговицами и с номером на спине, изрыгая проклятия в сторону зазевавших пешеходов.

Внутри, за стеклами нижних этажей, теснились «чистые» пассажиры — дамы в шляпках и господа с газетами. А наверху, на открытой площадке — «империале», куда вела крутая винтовая лестница, — лепился народ попроще: студенты, приказчики и мелкие чиновники, за три копейки подставляющие лица ветру и угольной пыли.

Спица, едва завидев эту колымагу, преобразился. Он засунул два пальца в рот и оглушительно, по-разбойничьи свистнул:

— Конка, братцы! Айда кататься!

И тут же, не раздумывая, сорвался с места.

В два прыжка он оказался рядом, ухватился за поручень задней площадки и повис на подножке. В глазах Васяна вспыхнул озорной огонек. С пыхтением рванув следом за Спицей, он вскочил рядом, едва не оторвав железную скобу своей тяжестью.

Я остался стоять. Бегать за трамваем? Стар я для этаких кульбитов. Осторожный Грачик тоже не двинулся с места.

Впрочем, триумф ребят был недолгим. Дверь задней площадки распахнулась. Оттуда высунулась багровая от натуги физиономия кондуктора.

— Ах вы, шелупонь! Пшли вон! — гаркнул он, замахиваясь на них кожаной сумкой.

Спица и Васян, не дожидаясь удара, с хохотом спрыгнули вниз, страшно довольные поездкой и собственной удалью.

Догнав их, мы двинули дальше и, пройдя с полкилометра, наконец, подошли к месту, где гнилая вена Лиговского канала впадала в маслянистую артерию Обводного. Здесь город окончательно менял внешность, демонстрируя оскал промышленных окраин.

Но самое интересное творилось дальше, на открывшейся нам обширной площади.

— Это, кажись, Ямской торг, — деловито заметил Васян.

Действительно, площадь была запружена возами с сеном и пролетками с телегами. Торговали скотом, сбруей и кормом.

И здесь же я увидел картину, заставившую меня криво усмехнуться: в этом мире воровали все — даже то, что, казалось бы, стоило копейки.

Вот по разбитой дороге на площадь тянулся огромный воз, груженый душистым сеном. Хозяин, бородатый мужик, дремал на облучке, лениво помахивая кнутом. А сзади, выныривая из-за угла и тумб, к возу бесшумно, как крысы, подбегали молодые бабы.

— Смотри, как работают, — толкнул я Спицу.

Молодка подскакивала к возу со слепой зоны, там, где возница ее не видел, и цепкой пятерней вырывала из копны клок сена, тут же пихая его в свой бездонный мешок. Хозяин даже ухом не вел — за копной груза он ничего не видел. Пока он доедет до места торга, изрядно «похудеет». А воровки потом за углом продадут это сено «по дешевке» извозчикам-одиночкам.

Нда, блин, круговорот воровства в природе. Тут, я смотрю, подметки на ходу режут!

И надо всем этим царством воровства, копоти и смрада, как указующий перст, вздымалась огромная колокольня Крестовоздвиженской церкви. За ее оградой и вдоль набережных начиналось столпотворение, похожее на цыганский табор или эвакуацию. Берега, кое-где поросшие чахлой, затоптанной травой, были усеяны телами. Народ лежал, сидел, спал прямо на земле, подстелив рогожи или кафтаны. Тут же, не стесняясь, лузгали семечки, сплевывая шелуху в черную воду, пили сивуху из горла и орали песни. Шум стоял невообразимый. Неумолкаемый трезвон конки, пытавшейся пробиться сквозь человеческое море, тонул в криках грузчиков, ругани мастеровых и визге торговок.

Наконец, мы добрались до цели. Миновав Ямской торг, увидели берега Обводного канала, поросшие редкими зарослями ивняка.

— Подойдет тебе для вершей-то? — спросил я Спицу.

— А что? Пойдет! — одобрил он.

Тут в нем как будто проснулся скрытый ген деревенского мужика. Он преобразился.

Через пару минут мы добрались до ивняка.

— Не то, — решил он, деловито обламывая ветку и пробуя ее на изгибе. — Ломкая. А вот эта — в самый раз!

Уяснив, какие именно ветки ему нужны, мы принялись за работу, с сочным звуком ломая прутья.

Спица сел на землю, расчистив пятачок для работы. Его длинные пальцы работали быстро и уверенно. Несколько толстых прутов он согнул в обручи — каркас. А потом, взяв тонкую, гибкую лозу, начал оплетать их, формируя тело ловушки. Прут за прутом, крест-накрест. В его руках родилась ловушка, сплетенная из ивовых прутьев.

— Главное — вот!

Он показал нам, как сделать вход. Это должна быть воронка из гибких, заостренных веточек, уходящая внутрь.

Первая верша у Васяна сильно напоминала пьяного ежика. Грачик тоже сплел что-то кривобокое и плоское. Но Спица терпеливо показывал, подправлял. И через час работы перед нами лежали четыре уродливые, но крепкие корзины-ловушки. Еще через час их стало восемь.

С готовыми вершами мы выглядели как племя дикарей, собравшихся на охоту на мамонта. Оставался главный вопрос: куда их пристроить?

— Здесь и кинем, — предложил Спица, указав на мутную, стоячую воду Обводного канала. — Тихо, рыбаков нет.

Я покачал голову. По всем приметам, в этой тухлой канаве можно было поймать саблезубую тифозную палочку, но никак не приличную рыбу.

— Нет, — отрезал я. — Пойдем к большой воде. Где канал в Неву впадает.

Пройдя с полверсты, мы пересекли железную дорогу. Здесь через канал был перекинут тяжелый мост.

— Чугунка, — уважительно произнес Грачик, хотя рельсы, похоже, были стальные.

За дорогой потянулись унылые пакгаузы, сараи, какие-то казармы, у которых о чем-то своем разговаривали бородатые казаки, Затем показалась низкая толстая стена, за которой в сером небе проступали маковки церквей и огромной высоты купол Александро-Невской лавры.

Наконец мы вышли на берег Невы. Пейзаж вокруг был достоин кисти художника, которого только что выгнали из Академии художеств за беспробудное пьянство и лютую меланхолию.

Слева за каналом виднелся островок цивилизации: насколько я помнил, это была сама лавра. А справа, на соседнем берегу канала, раскинулся огромный, закопченный Императорский стеклянный завод. Его похожие на крепостные стены кирпичные корпуса дымили в серое небо десятками труб. Воздух тут был едким, со стойким привкусом дыма и какой-то химозы. Землю под ногами покрывал шлак и осколки битого стекла, которые тускло поблескивали, как драгоценные камни в куче навоза.

Пришлось идти еще метров триста выше по течению от этого гиблого места.

— Ставим здесь, — скомандовал я, когда мы миновали завод, выйдя в место, где мутные воды канала уже не смешивались с чистым течением Невы.

Для приманки ребята вытащили свои ломти черного хлеба и, разломав, затолкали по куску в каждую ловушку. Негусто, но рыбе хватит. И так от себя отрывали.

Первую вершу мы осторожно опустили в воду в самом устье, где создавался небольшой водоворот. Второй конец бечевы Грачик ловко замаскировал, привязав к коряге, торчащей из воды. Вторую ловушку закинули чуть ниже по течению, за россыпью камней. Третью и четвертую пристроили у самого берега, под нависающими подмытыми водными потоками старыми ивами. Остальные поставили еще выше по течению.

Все верши были заложены. Восемь ловушек, не хухры-мухры. Мы отошли и посмотрели на воду. Ничего. Поверхность была такой же серой и бесстрастной. Но мы знали, что там, в течении, наши маленькие, сплетенные из прутьев ловушки уже начали работать.

Дело сделано. Теперь остается только ждать.

Верши решили проверить завтра утром: чем больше ждем, тем больше рыбы поймаем. Опьяненные вольным летним воздухом, мы брели вдоль бесконечной кирпичной стены стекольного завода. Васян шлепал ладонью по карманам, выискивая завалявшуюся крошку, Спица с Грачиком вполголоса обсуждали, сколько рыбы может набиться в вершу, как и где мы ее будем готовить. Впервые за долгое время мы были не забитыми сиротами-воспитанниками, а просто беззаботными пацанами.

Но когда подходили к мосту через канал, наше безмятежное странствие было внезапно прервано. Из-под моста вылезли пятеро оборванных, чумазых подростков.

И они молча перегородили нам дорогу.

Глава 8

Глава 8

За старшего у них был жилистый и худой пацан, лет шестнадцати. С жестким взглядом, ведь на улице, чтобы выжить, приходилось вырывать кусок хлеба с боем. Тогда можно прожить еще один чертов день. На его фоне наш Жига — просто сопливый гимназист. Вот настоящий хозяин дна, он поигрывал осколком стекла.

— Тю, смотри-ка, братцы. Какого ляда алешки приютские на нашей земле забыли? — хриплым голосом произнес он. — Вы кто такие будете, что тут ошиваетесь? Наше это место!

Я окинул их взглядом.

Одетые в рванье. Все чумазые, загорелые до черноты. Держались они с уверенностью.

Ну что за город? Шагу нельзя ступить, чтобы не въехать в жир ногами.

Васян не выдержал и шагнул вперед.

— А ты купил эту землю, что ли?! — с угрозой спросил он, сжимая кулаки. Спица и Грачик растерянно переглянулись.

Босяки, напротив, оскалились и полезли за пазухи. Казалось, еще слово — и начнется драка. В которой мы явно отхватим. Нас меньше, Спица и Грачик явно слабее этих лбов.

Надо срочно разруливать!

— Стоять!

Я шагнул вперед, положив Васяну руку на плечо, задвигая его назад. Затем обернулся к вожаку.

— Слышь, тормози. Ты чего зря стекло вынул? Мы здесь не затем, чтоб ссориться.

Парень, выглядевший главным, на мгновение опешил. Тут же из-за его спины вылез какой-то низенький, но плотный хмыреныш со злыми глазами.

— А ты на кой лепишь, стрелок приютский? — заверещал он, опасно покручивая перед моим носом куском тряпки, в которую, видно, был обернут камень. — Какой еще ссориться? Да пошел ты, срань казенная! Кремень, не слушай этих. Давай им бока намнем и накидалища сымем!

— А ты куда лезешь? — тут же обрушился я на наглого коротышку, повышая голос. — Куда поперед старшого лезешь? Я не с тобой, а с человеком говорю! Отлезь, гнида!

Кремень на мгновение опешил: не ожидал, что я буду так дерзко осаживать его приятеля, и я тут же посмотрел на него.

— Тебя как звать-то? — спросил, спокойно глядя ему прямо в глаза. — Кремень, что ли? Слыхал, как твой подручный тявкнул.

Тот угрюмо набычился, но стекло опустил чуть ниже.

— Ну, Кремень. А ты кто такой будешь?

Я поморщился, вспоминая, как меня окрестила Даша, а за ней и Грачик. Не нравилось мне это слово, но здесь, на улице, оно было подходящим прозвищем.

— Пришлым зови, — криво усмехнулся я.

— Пришлый, значит... — протянул он. — А тебе что за дело, Пришлый?

— А мне есть дело, Кремень, — ровно ответил я. — Мы тут с тобой как люди гуторим, а твой встревает… Нехорошо. Больно борзый он у тебя, — и я кивнул на говнюка с самодельным кистенем.

Кремень зыркнул на мелкого. Он и сам понимал: в разговор вожаков лезть — это авторитет подрывать.

— Тут, конечно, твое дело, Кремень, но у деловых так не положено, чтоб бакла[1] поперек слово вставлял!

Парень изучающе уставился на меня.

— Странный ты, паря, — наконец процедил он. — Бармишь[2] вроде складно, но чудно. Не поймешь, кто ты такой есть!

Я чертыхнулся про себя и чуть по лбу себе не заехал. Еле удержался. На дворе ведь конец девятнцатого века. Мой жаргон звучит не к месту. Нет тут еще таких слов. Пришлось перестраиваться на ходу, искать слова попроще, местные.

— Говорю, зря на рожон лезешь, — поправился я, меняя интонацию на более низкую, угрожающе-спокойную. — Мы не фраера залетные. И не алешки, чтоб нас шпынять.

Он прищурился. Слово фраер было южным, одесским, но, видимо, уже добиралось до Питера через гастролеров. Он что-то почуял.

— Ишь, какой… А я гляжу, ты не простой, хоть и шкет. Где нахватался?

— Жизнь научила, — уклончиво ответил я. — Короче. Мы жрать хотим. В натуре... тьфу, в смысле, кишки к спине прилипли. Вот и шастаем. Ходим, никого не трогаем. Если задели чем — ну, извиняй, не со зла. Не знали, что вы это место держите. Чего нам бодаться-то?

Я сделал паузу и кивнул наверх, туда, где за пакгаузами виднелись фуражки охраны.

— Опять же, казачки тут под боком… А ну как услышат, что мы шум подняли? А мы-то и впрямь приютские, казенные. Будете нас бить — прибегут. Загребут всех, — давил я. — Нас-то просто выпорют, не привыкать. А вас? В дядин дом[3] сдадут. Или в варнаки запишут, если старые грешки найдут. И Все! Оно тебе надо, Кремень? Из-за пары драных штанов свободой рисковать?

Последний довод явно произвел на Кремня впечатление. Я просто выдавал расклад, без угроз и просьб. Он молчал, изучающе глядя на меня.

— Да давай их ашмалаем[4]… — высунулся было вновь мелкий шпендрик, но Кремень не глядя сунул ему в рожу грязную пятерню, и тот, пискнув, скрылся за спинами.

— У кого брать? — Я развел руками, показывая наши казенные обноски. — В приюте голяк. Шаром покати. А тырить на улице… Ты ж видишь, что кругом. Чуть что — в околоток потащат. А нам это без надобности. Мы не драться сюда пришли, — продолжал я, чувствуя, что лед тронулся. — Ты знаешь, как кормят в приюте? Водой пустой. Зачем нам с вами сцепляться? У вас тут река, рыба! Маза[5] есть.. Вместе.

— Маза… — протянул Кремень. — Так вы мазурики, что ль?

Ну, наконец-то, дошло. Определил в свои, хоть и с натяжкой. Слово мазурик было самым верным. Плут, воришка, свой человек.

— Фартовые[6] мы, — твердо сказал я. — А на шмот наш не смотри.

Кремень спрятал свое стекло в карман.

Напряжение сменилось осторожным, хищным любопытством.

— Ну, коли так… — Он смерил меня взглядом, в котором уже не было желания немедленно пустить мне кровь, зато проснулся коммерческий интерес. — Отчего и не погуторить? Только, чур, если арапа заправляешь [7]— я тя сам гостинцем отоварю! — Он кивнул на своих ребят, и я увидел, как один из них неохотно разжал кулак, в котором лежал увесистый булыжник.

— За слова отвечаю, — коротко бросил я.

Кремень сплюнул под ноги.

— Ну, пошли, Пришлый… — хмыкнул он, оценивающе оглядывая нашу четверку. — Раз голодный, значит, пошли, похрястаем. Глянем, чего будет.

Васян напрягся, сжимая кулаки, но я остановил его взглядом и помотал головой.

Это было приглашение… или проверка на вшивость. Мы молча двинулись за местными. Нырнули прямо под мост, перекинутым через Обводный.

Нас встретила сырость, смешанная с дымом от костра. Тлеющего в углу на груде закопченных кирпичей. Тут же валялись кучи грязного тряпья, какие-то доски, дырявые ведра, все что можно было стащить, и оно бы пригодилось.

На огне висел мятый котелок, в котором бурлило варево. Один из босяков сбил с него крышку палкой.

В нос ударил запах еды. Вареные раки! Красные, исходящие паром.

Кремень выудил одного, самого крупного обжигая пальцы, да небрежно протянул мне.

— На, похрястай, раз брюхо свело.

Я принял угощение. Спокойно, без суеты оторвал хвост, очистил от хитина и впился зубами в белое, упругое мясо. Желудок тут же свело сладкой судорогой. Ни один лангуст под соусом термидор в Рио не казался мне сейчас таким вкусным, как этот рак, выловленный в Обводном канале и сваренный без щепотки соли.

— Думал, в приюте-то сытнее, — хмыкнул Кремень. Он уселся на какой-то перевернутый ящик, явно украденный из лавки, и принялся с хрустом дробить панцирь, поглядывая на нас.

— Казенные харчи, все дела. Баланда серая, — ровно ответил я, выплевывая кусок панциря. — Вода с капустным листом. Тарелку заставляют вылизывать, чтоб добро не пропадало, а толку-то.

Грачик, видя, что нас не бьют, а кормят, осмелел и подошел к огню, грея руки:

— У нас за лишнюю крошку хлеба, если дядька увидит, — в карцер на ночь. На голый камень, в темноту.

Один из босяков, щербатый, криво усмехнулся, вытирая нос рукавом:

— Зато у вас крыша есть. И не дует. А мы как псы: где ночь застанет, там и логово. Летом еще ладно, можно и в обжорке[8] перекантоваться, а вот зимой… Зимой, братцы, дубаря даем десятками.

— Зато вас не порют дядьки по субботам для острастки, — мрачно буркнул Васян, машинально потирая спину.

— Нас не порют, — согласился Кремень, высасывая клешню. — Дядек над нами нету. Зато нас кто хошь учит. И гаврила[9] метлой, и гужеед кнутом перетянет, если под колеса сунешься. А уж фараоны… Без всяких правил. Кому как повезет — кто в канаву, а кто и на погост.

Он кивнул на мою перевязанную голову, где сквозь тряпку проступило пятно.

— Это где тебя так приложили?

— Мастер, — коротко ответил я. — Деталь ему не понравилась.

— Бывает. А у нас за ошмалаш чужого кармана можно и перышко под ребро схлопотать, — так же просто, как о погоде, сказал Кремень.

Мы жевали жесткое мясо речных падальщиков, и напряжение потихоньку уходило. Хоть мы и были из разных миров: они вольные бродяги, мы казенные узники, — но говорили на одном языке. Языке голода и боли. Мы были не врагами, а просто разными стаями одного вида в этом каменном лесу.

— Лады. — Кремень вытер жирные руки о штаны, нарушая тишину. — Так вы чего сюда приперлись-то, мазурики?

— Рыбы половить. Снасти поставить, — угрюмо ответил Васян, доедая своего рака.

— Места эти у реки наши, — веско заметил вожак. — Мы тут ночуем. Но река длинная, мы там не каждый день бываем. Там, ниже, за поворотом, щука берет. Но уговор такой: если мы придем, а вы там — улов пополам. Поняли?

— Поняли, — кивнул я. — Только раз так, котелок — с вас. У нас посуды нет.

— Подходяще! — чуть подумав, согласился Кремень. — Небось не прохудится. Дровишек только принесите, а то лень собирать.

— Слушай, — вдруг вспомнил я содержимое приютской кладовки. — А может, вам соли надо? Или крупы какой? Гречки?

Глаза Кремня жадно блеснули.

— Соли? Это дело! Соль денег стоит. Это пригодилось бы! — Он даже привстал. — А чем еще поразжиться там можно?

— Покумекать надо. Глядишь, и накидалища какие найдем, вам на зиму, — закинул я удочку. — Старые шинели или дерюгу какую.

— За накидалище я тебя расцелую, Пришлый, — серьезно сказал Кремень.

Вдруг массивные деревянные балки над нашими головами мелко задрожали. Сверху раздался нарастающий, зубодробительный грохот, лязг железа и тяжелое, ритмичное шипение. Весь мост буквально заходил ходуном, с него посыпались труха, сажа и дорожная пыль, просачивающаяся сквозь щели настила прямо в котел. С непривычки это было жутко — казалось, что прогнившие опоры сейчас подломятся и вся эта махина рухнет в канал, похоронив нас заживо.

Грачик вжал голову в плечи, закрываясь руками, а Спица побелел, вжимаясь спиной в склизкую опору моста.

Кремень же и бровью не повел. Он лишь сплюнул в сторону и ухмыльнулся, глядя на наши перекошенные физиономии.

— Не дрейфь. Это паровик летит.

— Кто? — переспросил Спица, отряхиваясь от пыли.

— Машина паровая. По рельсам ходит. Скоро смена на заводе заканчивается, вот он за работными и пришел. Сейчас пустой, а обратно битком пойдет.

Любопытство пересилило страх. Мы осторожно выглянули из-под моста. По набережной, громыхая на стыках, ползло чудовище. Маленький, коренастый паровоз, наглухо обшитый железным коробом, чтобы не пугать лошадей. Он пыхтел, изрыгая из короткой трубы клубы жирного черного дыма и снопы искр, и натужно тащил за собой вереницу тяжелых вагонов. Выглядело это игрушечно и грязно одновременно. Паровик со свистом выпустил струю пара, обдав набережную белым облаком. До нас донесся запах раскаленного масла, мокрого металла и угольной гари. Тяжелый, удушливый запах надвигающегося железного века. В моем прошлом мире он уже умер, а здесь — только рождался, скаля стальные зубы. Мы провожали его взглядами, пока он не скрылся за поворотом, оставив в воздухе шлейф сажи.

— Ну и бандура, — уважительно буркнул Васян. — Силища.

— Ладно, Кремень. Пойдем мы, — произнес я, взглянув на темнеющее небо. — Жди теперь с гостинцами. И насчет соли — я серьезно.

— Жду, — кивнул вожак. — Идите с богом, пока архангелы не повылазили. Мы теперь вроде как в доле.

Мы вышли из-под их моста не друзьями ,на улице друзей нет, — но будущими подельниками.

Отошли от моста на приличное расстояние, прежде чем напряжение отпустило. Шли молча, торопливо переставляя ноги по грязной набережной Обводного.

Первым не выдержал Спица. Он все оглядывался, словно не верил, что мы выбрались оттуда целыми.

— Сенька... — выдохнул он, хватая меня за рукав. — Ты это… Ты как это сделал?

— Что сделал? — не оборачиваясь буркнул я, хотя прекрасно понимал, о чем он.

— Ну… с Кремнем этим! — Глаза Спицы были круглыми, как пятаки. — Он же варнак чистый! У него стекло в руке было! Я думал, всё, попишут нас сейчас! А ты…

— А ты с ним как с ровней, — подхватил Грачик. В его голосе звучало не столько восхищение, сколько опаска. — И про тюрьму ему, и про дело. Откуда слова такие знаешь, Пришлый?

Васян шел рядом, угрюмо сопя. Он был самым сильным из нас, но там, под мостом, явно почувствовал себя беспомощным. И теперь смотрел на меня по-новому. Не как на равного, а как на старшего.

— Слова — это тоже оружие, — усмехнулся я, поправляя картуз. — Иногда посильнее кулака будут.

Остановился и посмотрел на них. Четверо заморышей в казенных обносках против целого мира.

— Запомните, — жестко сказал я. — Такие, как Кремень, понимают только силу или выгоду. Если бы мы испугались — нас бы растоптали. Если бы полезли в драку — нас бы порезали.

— А так? — спросил Васян.

— А так мы им полезны, — ответил я. — Мы для них теперь не жертвы. Мы — деловые.

— Ну ты и жук, Сенька... — покачал головой Спица, и на его лице расплылась широкая, щербатая улыбка. — Пришлый, говоришь? Точно Пришлый! Наш Сенька двух слов связать не мог, когда страшно, а ты… Ты этого атамана как щенка развел!

— Не развел, а договорился, — поправил я. — Теперь у нас есть место, где можно пересидеть, если что. Это, братцы, дорогого стоит.

— Соль, — вдруг сказал Грачик. — Ты обещал ему соль. Где брать будем?

— В кладовке, где же еще, — подмигнул я. —Засов-то мы уже открыли.

Парни переглянулись. Страх в их глазах окончательно уступил место азарту. Они поняли: правила игры изменились. Мы больше не терпилы.

— Ладно, — буркнул Васян, сплевывая в канаву. — Соль так соль. Лишь бы рыба была. А то придется Кремню объяснять.

— Будет рыба, — уверенно сказал я, глядя на мрачные воды канала. — Куда она денется.

Тут из здания стекольного завода раздался мощный гудок: нечеловеческий, протяжный вой, который, казалось, исходил не из трубы, а из самих недр земли. Огромные чугунные ворота со скрежетом поползли в стороны, и из них полилась людская река. Мужчины и женщины в грязной, местами прожженной одежде. Их лица были одного цвета с небом и заводским дымом. Они не шли — они вытекали, волоча ноги. Не говорили, не смеялись, даже не кашляли. Среди взрослых брели и дети. Многих из них нельзя было даже назвать нашими ровесниками! Мальчишки и девчонки лет десяти-двенадцати, с такими же мертвыми, пустыми глазами, как у тряпичных кукол. Кто-то полез на второй этаж вагонов паровика, другие побрели до дома пешком.

Мой взгляд зацепился за одного мальчишку. Он споткнулся, и его машинально удержал шедший рядом рабочий. На руке мальца, от кисти до локтя, алел страшный, наспех перевязанный грязной тряпкой ожог — видимо, от раскаленного стекла. Мальчик не плакал. Он даже не морщился. Его лицо не выражало ничего, кроме тупой покорности судьбе.

Толпа работяг медленно растеклась по убогим улочкам. Я посмотрел на своих товарищей.

— Вот, что нас ждет, ребята! — произнес я, ни к кому конкретно не обращаясь. — Если мы ничего не изменим — будем лямку тянут, как эти вот бедолаги. Пока не сдохнем от сивухи.

И мы молча пошли обратно.

Так и брели дальше вдоль забора, пока не свернули в проулок, который вдруг вывел нас к настоящему Эльдорадо для босяков.

Это была гигантская свалка, раскинувшееся за задворками завода. Кладбище ненужных вещей. Здесь было все: скелеты сломанных станков, горы битого кирпича, спутанные клубки ржавой проволоки, треснувшие формы для литья стекла, похожие на панцири доисторических черепах. Рядом же стояла пара покренившихся сараев.

— Гляди-ка! — Васян, чей практичный ум, сразу оценил выгоду, кинулся к куче хлама и вытащил из нее почти целый, хоть и покрытый коркой ржавчины, молоток. — Почти как новый!

Мы, как стая ворон, набросились на хлам, выискивая что-нибудь полезное. Грачик нашел моток проволоки. Я присмотрел добротный железный прут — неплохое оружие на крайний случай.

Тук… тук…

Мы замерли. Звук был тихим, но отчетливым. Дерево о камень.

Тук…

Из-за покосившейся будки, сколоченной из старых ящиков и кусков жести, к нам медленно двигалась фигура. Старик. Сухой, на одной ноге, опираясь на самодельный костыль. Палку он держал не как опору, а как дубину.

Остановился в десяти шагах. Огромная бесформенная шапка, седая щетина на впалых щеках. Но глаза у него были живые и злые, как у хорька, который застал крысу в своей норе.

— А ну, положь, где взяли. — Голос у старика был скрипучий, как несмазанная телега.

Васян сжал молоток и подался вперед.

— Ты че лезешь, старый? Да оно же ничье…

— Ничье?! — Дед усмехнулся беззубым ртом и стукнул костылем о землю. — Это мой склад. С моего склада не берут. С моего склада покупают. Или ноги ломают. Это уж на выбор…

Васян уже был готов ответить, но я положил ему руку на плечо.

— Тихо.

Видел я таких стариков. Они иной раз опаснее любого громилы, потому что им нечего терять.

— Хозяин, значит, — сказал я спокойно, окидывая его оценивающим взором. — Мы не знали.

Он прищурился, тоже, видно, оценивая меня.

— А если на твой склад будут приносить? Мы много где бываем. Мало ли чего под ногами валяется. Мы тебе — товар, ты нам — копейку. Или разрешение взять что-то отсюда. Что, ежели так?

Старик замолчал. Оглядел нас и что-то прикинул в уме.

— Ладно, голодранцы… — наконец проскрипел он. — Слушайте сюда. Медь, латунь, свинец — это лучше всего. За это хорошо заплачу. Тряпки, кости, железо, чугун тоже берем, но за них плата — гроши. Ну, или меняемся баш на баш. Но сначала я смотрю, что вы принесли. И если хоть раз увижу, что вы тут без меня шаритесь…

Он многозначительно похлопал по своему костылю.

— Мы поняли, — ответил я. — Ладно, тогда пойдем.

Уходя, я обернулся. Старик все так же стоял, опираясь на свой костыль, и провожал нас ясным, внимательным взглядом.

Васян зло сплюнул.

— Жмот старый.

— Не жмот, — поправил я его. — Нам такие знакомства нужны! Ежели он всякий хлам покупает, то нам он, выходит, человек полезный!

— Старьевщик поди, — вставил Грачик. — Да и не один он там.

И я кивнул соглашаясь.

Возвращались мы немного другим путем, не там, каким шли на канал. Впрочем, вид по сторонам от этого не стал лучше. Путь наш лежал мимо вонючего проулка, из подвальной двери которого несло сивухой и слышались пьяные голоса. Мы ускорили шаг.

— Гони пятак, гнида! Сказал, гони!

Хриплые крики заставили нас замереть и вжаться в тень арки. Из подвальной двери, толкая друг друга, вывалились два тела.

Пьяные мастеровые, оба крупные, заросшие. Один — рыжий, другой — чернобородый.

— Ты мухлевал! Я видел! — взревел Черная Борода.

— Мухлевал? — икнув, оскалился Рыжий. — Да я тебе сейчас в харю намухлюю!

И, не откладывая дела, так сказать, в долгий ящик, тут же дал ему в зубы

Началась пьяная, неуклюжая свалка. Они обменивались размашистыми, неточными ударами, от вида которых, однако, по телу пробегал холодок. Пьяные кулаки с влажным, тошнотворным звуком врезались в скулы и челюсти. Спица и Грачик смотрели с ужасом. Васян — с мрачным интересом, будто и сам готов был прыгнуть в драку.

Свалка закончилась быстро. Рыжий, оказавшись проворнее, нырнул вниз, ухватил чернобородого за ногу и дернул на себя. Тот рухнул на землю с тяжелым, глухим стуком, приложившись затылком о камень.

Рыжий поднялся, отряхнулся, тяжело дыша. Подошел к неподвижному телу. И с оттяжкой расчетливо ударил его сапогом по лицу. Раз. Потом второй. Затем сноровисто, деловито перевернул бесчувственное тело и спокойно, без суеты, начал методично обшаривать карманы своей жертвы. Вытащил несколько мелких монет. При тусклом свете пересчитал их, зажав в грязной пятерне. Выругался — видимо, улов был невелик. Вытер рукой о штаны, презрительно сплюнул на стонущее тело и не оглядываясь побрёл прочь.

Полиции, понятно, поблизости не было. Свидетелей, кроме нас, — тоже. Победитель ушел с добычей. Проигравший остался в грязи, ограбленный и побитый.

Мы торопливо пошли дальше, оглядываясь по сторонам.

— Сволочь, — прошипел Васян.

— Да кто их разберет! Может, этот хмырь по заслугам отхватил! — не согласился Грачик.

А я молчал. Только что мы увидели в действии самый надежный и эффективный бизнес-план в этом городе. Дал кому-то в зубы — и у тебя теперь есть деньги. Что там принесут наши верши завтра — еще вопрос. А этот рыжий мужик преуспел прямо сейчас.

Мои размышления вдруг прервал тихий, сдавленный женский плачь и пьяное, гнусное бормотание.

Я жестом приказал всем замереть. Мы прижались к шершавой, мокрой стене и осторожно выглянули из-за угла.

У приоткрытой двери в подвал, откуда несло сивухой и дешевым табаком, громадный пьяный мужик, в котором легко угадывался мастеровой, пытался задержать девочку-подростка. Он сжимал ее тонкую руку своей лапищей, а свободной рукой неуклюже пытался обнять, бормоча:

— Пойдем, пташка, приголублю... Не бойся, говорю...

Девочка, наша ровесница, отчаянно упиралась, мотая голова. Слезы текли по ее щекам. У ее ног на липкой брусчатке валялась опрокинутая ивовая корзинка, из которой выпал аккуратный сверток белой ткани. Чистое, свежее шитье в этой грязи выглядело чужеродным.

Вот черт. Любят меня неприятности…

[1] Бакла— неопытный человек, новичок.

[2] Бармишь — говорить/рассказывать

[3] Дядин дом, — тюрьма.

[4] Ашмалаем — обыскать.

[5] Маза — я, мне.

[6] Фартовые — удачливые.

[7] Арапа заправляешь — нагло врешь.

[8] Обжорка — Обжорный ряд на рынках

[9] Гаврила— дворник, Гужеед — Извозчик, Фараон — полицейский.

Глава 9

Глава 9

Женский крик оборвался. Видимо ей заткнули рот. Осталось только натужное сопение и звуки борьбы.

Мы застыли в тени кирпичной арки. Васян тяжело дышал. Спица вытянул тонкую шею, пытаясь разглядеть, что происходит в тупике. Грачик же вжался в стену.

В тупике, у заваленного гнилыми досками забора, разворачивалась гнусная сцена.

Огромный мужик в картузе и засаленном, распахнутом на груди пальтишке, похожий на вставшего на дыбы медведя, вдавил девчонку в угол. Она была, наверное, чуть старше нас, но на фоне этой пьяной туши выглядела куклой.

Однако девчонка явно была не робкого десятка: она изо всех сил сопротивлялась, извиваясь ужом, а когда его лапа на секунду соскользнула с её рта, заорала во всю мощь:

— Пусти! Изыди, ирод! Помогите!

Мужик рыкнул, снова наваливаясь на неё всем весом:

— Тихо ты, краля... Чего ломаешься... Дай пощупать...

Меня резко дернули за рукав.

Я повернул голову. Грачик вцепился в меня побелевшими пальцами, глаза у него были круглые от ужаса.

— Пойдем, Сеня! — зашипел он, брызгая слюной. — Не наше это дело! Валим отсюда! Ты глянь на него, он же здоровый, как бык! Пришибет и не заметит!

Я медленно перевел взгляд на его трясущуюся руку, а потом на перекошенное страхом лицо.

В прошлой жизни я таких осторожных повидал немало. Они всегда находят причину, не лезть. Это была не осторожность. Это была трусость. Психология вечной жертвы. Терпилы, который надеется, что, если будет стоять тихо, его не заметят.

Плюс это был идеальная возможность проверить чего они стоят. И можно ли доверить спину.

— Раз зассал, стой в стороне и сопли жуй, — бросил я, грубо стряхнув его руку. — А мы впишемся за девчонку.

Грачик отшатнулся. Вжался спиной в стену еще больше, но не убежал. Хотя было видно боялся лезть в драку.

Я повернулся к остальным.

Васян сопел, раздувая ноздри, как бык. Спица нервно кусал губу. Кроме страха, у них была и злость. Нормальная, мужская злость!

— Васян, Спица, — одними губами зашептал я. — Слухайте сюда. Хватайте камни, мусор, что под руку попадет. Заходите, вон от той кучи хлама. Только тихо.

Парни покосились на очередной женский крик и кивнули.

— Как только дам знак. Начинайте! Орите во всю глотку, камни там швыряйте. Нужно, чтобы он к вам повернулся и спину открыл. Усекли?

— Ага, — кивнул Васян, подбирая с земли увесистый обломок кирпича.

— Двигайте.

Парни переглянулись, и двинулись в обход. Грачик пошел с ними.

Бросил взгляд на врага. Под центнер не меньше. Лезть врукопашную против такого лося самоубийцей стать в столь юном возрасте. Да и не герой я.

Нужен аргумент. Весомый.

Взгляд упал на валяющиеся под ногами булыжники — вечное оружие пролетариата.

Я одним движением начал расстегивать пуговицы на куртке.

Присев, нащупал несколько увесистых обломков, каждый размером с кулак. То, что нужно.

Затолкал их в правый рукав куртки. Протряс до самого манжета, чтобы легли плотно, один к одному. Затем быстро, перекрутив ткань, завязал рукав узлом. Затянув так, что затрещало.

Взвесил руке. Получился почти кистень. Тюк один раз по головке и все.

Чуть высунувшись, я замахал рукой, давай знак.

— Эй, козел! — тут же из темноты раздался бас Васяна.

В широкую спину мастерового полетел мусор. Один булыжник гулко, костяным звуком стукнул его по лопатке.

— Получай, гнида! — срывающимся фальцетом крикнул Спица, запуская в него куском кирпича.

Амбал зарычал, дернувшись от неожиданности. План сработал.

— Чаво?! — взревел он, тяжело, всем корпусом поворачиваясь к мелким обидчикам. — Кто там? Убью!

И выпустил девушку, разворачиваясь к ребятам, а соответственно, открыл мне самое главное — свой незащищенный затылок и шею.

«Пора».

Выскочив из тени арки, я рванул к нему. Бежал на носках, что бы он не услышал.

Раскручивая куртку над головой. Воздух свистел.

Мастеровой начал понимать, что угроза не там, куда он смотрит. Он хотел развернутся, но опоздал.

Я вложил в удар все, что у меня было.

— Х-хэ!

Узел с камнями со смачным хрустом врезался ему точно за ухо.

Колени его подогнулись, и бугай, взмахнув руками, кулем рухнул в грязь, едва не придавив собой девчонку.

Тяжелый шлепок тела о землю прозвучал неестественно громко.

Девушка застыла, прижав руки к разорванному вороту платья. Она смотрела на лежащую у ее ног тушу с ужасом. В полумраке её лицо казалось белым.

«Готов», — холодно констатировал я, останавливаясь и тяжело дыша. Руки слегка подрагивали.

Вот только оставаться тут было нельзя. Я подскочил к ней, хватая за запястье. Если этот боров очухается или на шум прибегут другие — нам конец.

— Бежим! — рявкнул я ей в лицо. — Быстро!

Мы пробежали всего полсотни шагов, завернув за угол, когда девчонка вдруг уперлась. Она затормозила и подошвы проскользили по грязи. Тут же попыталась вырвать руку.

— Пусти! — задыхаясь, крикнула дурында. Глаза на мокром от слез лице казались бешеными. — Корзина! Там же корзина с шитьем осталась!

Я удержал её, не давая рвануть обратно.

— Те чё, жить надоело?! Плевать на корзину! Уходим!

— Ты не понимаешь! — Заголосила она с неожиданной силой. — Там заказ! Шитье для барыни! Если потеряю, мне век не расплатиться! Хозяйка в долговую яму посадит!

Да ёп твою мать!

Девчонку трясло. В этот момент за углом послышался тяжелый, сбивчивый топот. Я напрягся. Но из темноты вынырнули свои.

— Сеня! — выдохнул Васян, тормозя юзом. — Ты его... того? Убил?

Они видели, как рухнула та гора мяса.

Девчонка снова дернулась в сторону тупика.

— Сам схожу, — отрезал я, принимая решение. — Один. Так тише будет. Васян, держи её. Если кто чужой: гаврила или фараон, — появится, хватайте девчонку в охапку и тикайте сразу. Меня не ждите.

После чего развернулся и нырнул обратно в темноту.

В тупике было тихо, только снизу доносилось булькающее, хриплое дыхание. Мастеровой лежал в той же позе — мордой в грязи, раскинув руки.

Я подошел не таясь. Присев на корточки, потрогал шею. Жилка бьется. Ровно, мощно.

«Жить будет, — хмыкнул про себя. — Просто свет выключили. Скажи спасибо, что я тебя в грязи не утопил, урод».

Но и уходить пустым не хотелось, раз пришлось возвращаться.

Оглянувшись, я быстро начал шмонать его одежду.

В кармане широких портов звякнуло. Пальцы скользнули внутрь, нащупывая металл. Я выгреб все подчистую.

В темноте не разглядеть, но на ощупь — пятака три меди и что-то покрупнее. Серебро. Кажется, ламышник — полтинник.

Негусто, но для нас целое состояние.

Небрежно ссыпав монеты в карман, я прижал их ладонью, чтобы не звякали. Совесть молчала. Этот ублюдок только что хотел сломать жизнь девчонке. Считай, легко отделался.

Оглядевшись, я поднял валявшуюся у стены плетеную корзину.

Грубо затолкав материю обратно, бросил последний взгляд на поверженного гиганта и быстрым шагом направился к выходу.

— Ну что? — шепотом спросил Грачик, когда я вынырнул к ним.

Увидев корзину в моих руках, девчонка всхлипнула.

— Проверяй, — коротко бросил я, сунув ей добычу. — Всё на месте?

Она судорожно ощупала сверток.

— Да... Вроде да. Грязная немного сбоку, но шитье цело... Господи, спасибо...

— Тебя как звать-то? — глянул я на нее.

— Варя, — протянула она.

— Пошли отсюда, — скомандовал я. — Быстро. Веди, красавица. Куда тебе этот клад доставить надо? Проводим. Одной тебе сейчас только на беду напороться.

Варя кивнула, трогательно, как ребенка, прижимая корзину к груди.

Поминутно оглядываясь, мы двинулись прочь с проклятого места.

— Ох, дура я, дура я набитая... — бормотала Варя, пока мы почти бегом направлялись к набережной Фонтанки. — Думала срезать через дворы. Хозяйка, мадам Попова, ужас как серчает, если срок пропустишь!

Она прижимала корзину к себе с любовью, да и гладила украдкой.

— А там батист! — повернула Варя ко мне бледное, все еще перепачканное грязью лицо. — Тончайший, французский! Две ночные сорочки шитые. Если бы этот ирод их порвал или запачкал... Я бы год бесплатно спину гнула, отрабатывала!

— Ладно, все уж позади, — буркнул я. — Ты лучше скажи, нам долго еще пилить? Темнеет. В приют опаздываем, ворота скоро на засов.

— Да вот, рядом! — махнула она рукой. — Доходный дом купца Елисеева, черный ход. Сдаю работу и... ой, мамочки, а вы что, приютские?

— С Шаховского, — подал голос Спица, шмыгая носом.

Варя споткнулась на ровном месте и посмотрела на нас с какой-то новой, острой жалостью.

— Приютские... Я сама в том году с Ольгинского выпускалась. Знаю, как у вас там... не сахар.

Мы вышли на широкую улицу. Здесь уже горели газовые фонари. Варя юркнула в боковую подворотню, ведущую к черному ходу богатого дома.

— Ждите здесь, — шепнула она, поправляя сбившийся платок. — Прислуге через парадное нельзя. Я мигом! — и скрылась.

Мы остались во дворе.

И тут нас накрыло.

Из приоткрытого полуподвального окна кухни, забранного решеткой, несло так, что у меня самого рот наполнился слюной. Пахло ванилью, сдобным тестом, топленым молоком и жареным мясом с луком.

— У-у-у... — тихо заскулил Васян, втягивая воздух носом, как гончая. — Едою тянет... Телятиной, кажись...

В его животе заурчало громко и требовательно.

Грачик нервничал переступая с ноги на ногу и косясь на темнеющее небо.

— Сеня... — заныл он. — Мы попали. Точно попали. Ужин в приюте уже все, тю-тю. Спиридоныч шкуру спустит...

— Не спустит, — отрезал я, хотя сам понимал, дело швах. — Заткнись и жди.

Дверь черного хода скрипнула. На пороге появилась Варя. Лицо её сияло. Видимо, барыня осталась довольна работой.

— Уф! Сдала! — выдохнула она, спускаясь к нам. — И даже не ругалась, представьте!

Она торопливо развязала узелок носового платка. Там звякнула мелочь.

— Ребята... — Девчонка посмотрела на нас, задержав взгляд на моем лице. — Если б не вы... Пропала бы я. Вот. Возьмите гривенник. Купите себе булок... или что хотите.

Она протянула мне на ладони серебряную монетку. Десять копеек.

Бешеные деньги для нас. На них можно набить животы всей нашей компании. Можно купить булок или обрезков колбасы...

Васян дернулся. Его огромная, грязная рука непроизвольно потянулась вперед. Грачик тоже жадно уставился на серебро.

— Берите, берите! — настаивала она. — Это честно! Заслужили!

Я поймал тяжелый взгляд Васяна. Секунда — и он возьмет монету.

И мы станем кем?

Нас поблагодарили, нам заплатили — и забыли.

А мне нужно было другое — связи. Я хотел иметь своих людей в городе. Дружба и долг стоят дороже.

Я спокойно, но жестко отвел руку Васяна.

— Убери граблю, — сказал ровно.

Васян скрипнул зубами, мышцы на челюстях заходили ходуном, но руку опустил.

— Ты чего? — растерялась Варя. — Мало?

— Мы со своих денег не берем, — сказал я, глядя ей прямо в глаза.

Слова эти прозвучали, быть может, слишком пафосно для пятнадцатилетнего оборвыша, но сработали безотказно.

— Не за деньгу полезли. А потому что не смогли пройти мимо. К тому же ты приютская, мы тоже. Сирота сироту не грабит.

Варя замерла. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, с удивлением вперемешку с уважением. Здесь каждый норовил урвать кусок. А за копейку глотку перегрызть.

— Чудной ты, Сеня... — тихо произнесла она, пряча монетку обратно в узелок. — Взрослый какой-то. Ну, спасибо тебе... Век не забуду.

— Домой тебе надо, — оборвал я, пока Васян не передумал. — Проводим до угла. Не хватало еще, чтоб тебя у самого порога обидели.

Мы проводили ее, а я осмотрелся. Она жила на Гончарной улице. Улице бедноты, доходных домов третьего разряда и дешевых трактиров.

— Вот здесь, — указала Варя на облупленную дверь в полуподвал. — Комнату с подругами снимаем. Запомнишь? Гончарная, дом 12, спросить Варвару-швею.

— Запомню, — кивнул я. — Память у меня цепкая. Бывай, Варя. Береги себя.

Она улыбнулась нам на прощани и скрылась за дверью.

Васян угрюмо пинал стену дома, отколупывая штукатурку.

— Зря не взял... — буркнул он, не глядя на меня. — Жрать охота — сил нет. Дурак ты, Пришлый.

— Я те дам зря, — хлопнул себя по карману, и монеты пьяного мастера предательски, сладко звякнули. — Есть у нас деньга. А последнее брать не по-нашему. Понял?

Васян округлил глаза в удивлении. Он услышал звон. Потом расплылся в широкой, щербатой улыбке.

— Откуда? — раздался удивленный возглас Спицы и Грачика.

— Карманы обчистил того мужика. Что зря добру пропадать.

— А-а-а... Ну ты, Сеня, и жук!

Я усмехнулся.

— А Варька нам еще пригодится. Шмотки починить или пересидеть. Это, брат, дороже гривенника.

И в этот момент где-то вдалеке, со стороны гулко ударил колокол.

Бум... Бум... Бум...

Я считал удары, и с каждым звуком внутри холодело.

Десять.

Десять вечера.

В приюте ужин давно кончился. Ворота на засове.

— Ля... — выдохнул Спица.

— Ноги в руки! — рявкнул я. — Бегом!!!

Мы неслись по улице, сбивая дыхание. Наконец свернули в глухой проулок, куда выходила черная лестница приюта.

В проулке было темно и ни черта не видно. Если кто-то заметил приоткрытую дверь или просто пнул камешек, которым я её подпер...

Пошарил рукой по низу двери, пачкая пальцы в дорожной грязи.

Есть! Камень был на месте.

Потянул тяжелую, рассохшуюся створку на себя. Она подалась с тихим, жалобным стоном.

— Ныряем, — выдохнул я. — Быстро.

Мы просочились внутрь, в сырую, затхлую темень служебной лестницы. Здесь несло гнилым деревом, пылью и крысиным духом.

— Дверь прикрой, — шепнул я Васяну, который заходил последним. — Только чтоб не хлопнула.

Мы начали подъем. Ступени здесь были крутыми и скрипучими. Приходилось ступать на самые края, вжимаясь в стену, что бы ступени не скрипели.

Поднялись на самый верх, упершись головами в низкий потолок. Я толкнул люк плечом. Он неохотно поддался, осыпав нас трухой.

Сквозь слуховое окно падал тусклый свет.

Я подошел к толстой деревянной балке — третьей от трубы. Просунул руку в щель между деревом и кирпичной кладкой, проверяя глубину. Идеально. Сухо и незаметно.

Полез в карман и выгреб добычу и спрятал.

И развернулся к парням.

— Слушайте сюды, — сказал я. — Это не просто деньги, это наш общак. На черный день. Случиться может всякое, вот тогда и пригодится.

— Общак... — повторил Васян, пробуя новое слово на вкус.

— Взять отсюда можно только с общего согласия. Кто крысятничать начнет пожалеет. Поняли?

Они молча кивнули.

— Вот теперь всё. — Я отряхнул руки. — А теперь вниз. Через кладовку. И молитесь всем святым, чтобы Спиридоныч уже храпел в своей каморке.

Спуск прошел быстрее, но напряжение росло с каждым шагом. Мы шли по другой лестнице — той, что вела внутрь, в продуктовую кладовую.

Прокрались между мешками, стараясь не задеть пустые ведра, которые могли загреметь на весь этаж.

Выход в коридор. Самый опасный момент.

Я приоткрыл дверь кладовой на щель. Вроде тихо. Шепотом велел:

— Идем.

Мы выскользнули в холодный, гулкий коридор первого этажа и на цыпочках, гуськом, двинулись дальше мимо каморки дядек.

— Порядок, — выдохнул Грачик. — Пронесло...

— Заходим с рожами «кирпичом», — проинструктировал я. — Если кто проснется и спросит — ходили до ветру. Все разом.

Надежда проскочить незамеченными умерла через три шага, как только мы свернули за угол.

Прямо перед входом на табурете сидел Спиридоныч. Рядом с ним на тумбочке чадила керосиновая лампа.

Услышав наши шаги, он медленно поднял тяжелую голову. В глазах не было ни злобы, ни удивления — только усталость.

— Явились, — не спросил, а констатировал он. — Полуночники хреновы...

Мы застыли, как кролики перед удавом.

— Спиридоныч, мы... — начал Спица, мгновенно включая режим «бедный сиротка». Голос его задрожал, стал жалобным. — С работы... Задержали!

Легенда была так себе, шитая белыми нитками, но хоть что-то. Учеников действительно часто гоняли допоздна, и хозяева мастерских творили, что хотели. Это здесь никого не удивляло.

Дядька смерил нас мутным, тяжелым взглядом. Почесал небритый подбородок.

— Мастера, значит... Ну, допустим.

Перевел взгляд на Васяна, который старательно втягивал голову в плечи, пытаясь казаться меньше.

— С ними, — кивнул он на парней.

— Понятно. Опоздали, бывает. Завтра у мастера спрошу. А вот ты...

Он тяжело, с кряхтением поднялся с табурета. Тень качнулась на стене, накрывая меня с головой.

— А ты, Тропарев? Ты ж вроде у нас больной. «В лежку лежу, помираю», говорил? Утром подыхал, а к ночи воскрес?

Я выпрямился, стараясь выглядеть как можно увереннее. Врать надо было быстро и нагло.

— Так я лечиться ходил, Спиридоныч, — выдал заранее заготовленную ложь, глядя ему прямо в переносицу. — К бабке-знахарке, на Сенную. Она заговор сделала, чтоб завтра встать мог и в мастерскую пойти. Вы ж сами говорили — дармоедов не терпите. Вот я и пошел, через силу... Заплутал немного на обратном пути.

Спиридоныч поднялся и подошел ко мне вплотную. Керосиновая лампа качнулась в его руке, осветив мое лицо — грязное, с размазанной сажей под глазами. Он прищурился, разглядывая меня, как диковинного жука.

А потом вдруг потянул носом воздух. Раз. Другой. Шумно, с присвистом.

Его лицо изменилось. Усталое равнодушие сменилось недоброй, жесткой ухмылкой.

— К знахарке, говоришь? Лечиться?

Он ткнул толстым, пахнущим махоркой пальцем мне в грудь, в самую середину прокопченной у костра куртки.

— А чего ж от тебя, «болезный», дымом несет, как от бродяги с обжорки? А? Кострами лечился? Или, может, савотейки на углях пек?

Ну зашибись. Штирлиц еще никогда не был так близок к провалу. Запах. Я совсем забыл про едкий дым костра под мостом, которым пропиталась одежда, пока мы ели раков. Алиби рассыпалось в прах. Сгорели мы, поймал дядька за руку, и крыть нечем.

К тому же в животе у Васяна громко заурчало — молодой организм требовал своего, не понимая драматизма момента. Этот звук в тишине коридора прозвучал как пушечный выстрел.

Спиридоныч тяжело вздохнул, будто я лично оскорбил его своей глупой, неумелой ложью.

— Всё ясно. Шлялись. Бродяжничали.

Он отступил на шаг, убирая руку с моего плеча, и махнул в сторону двери дортуара.

— А ну по койкам. Ужин вы пропустили — будете теперь животами бурчать до утра, чтоб неповадно было шляться.

Парни, не веря своему счастью, шмыгнули мимо него в спасительную темноту спальни. Я тоже потянулся за ними, надеясь, что отделался малой кровью.

Но в спину мне ударили слова, тяжелые, как приговор судьи:

— А ты, Тропарев, погоди радоваться. Завтра свое сполна получишь. Я Владимиру Феофилактовичу с утра доложу. Хватит с тобой нянчиться. Розги по тебе давно плачут. Завтра ввечеру, после работы, выпорем тебя так, что неделю на задницу сесть не сможешь. А теперь — пшёл!

Дверь захлопнулась за нашими спинами. Грохот засова оглушил в тишине.

Мы стояли в темноте спальни, слушая сопение сорока дрыхнущих пацанов. Воздух был тяжелым, спертым, пропитанным запахом немытых тел и ночных горшков.

— Сеня... — прошептал Грачик из темноты. Голос его дрожал, срываясь на визг. — Тебя ж завтра... Забьют ведь...

— Спи, — отрезал я не оборачиваясь.

И прошел к своей койке, не раздеваясь, упал на жесткий, бугристый матрас и уставился в невидимый потолок.

Розги. Завтра. Вечером.

Да охренеть.

Старый хрыч Спиридоныч думал, что делает мне хуже, заставляя ждать казни целый день. Это древняя тактика: ожидание боли ломает волю сильнее, чем сама боль. Человек начинает накручивать себя, трястись, представлять, как свистит лоза, как рвется кожа... И к моменту наказания превращается в дрожащее желе, готовое валяться в ногах и молить о пощаде.

Но Спиридоныч не знал, с кем связался. Просчитался.

«Нет, дядя, — мысленно усмехнулся я. — Я здесь не останусь. Хрен вам, а не моя спина».

Решение пришло само собой, простое и твердое.

Система собирается меня унизить. Сломать об колено. Превратить в послушного раба, который будет целовать руку, держащую розгу.

Не выйдет. Я не Сеня Тропарев. Мне доводилось переживать и не такое.

Надо валить.

Если бы пороли меня с утра — пришлось бы рвать когти прямо сейчас. А так у меня есть день. Целый рабочий день.

Я не уйду пустым. Мастерская Глухова — это железо. Там я смогу подготовиться, сделать себе «подарок» на дорожку.

Именно туда мне и надо. В последний раз.

В голове сложилась картинка.

Если я правильно все разыграю, выдержу смену, не сорвусь на Семена, буду изображать покорность и страх перед поркой, то выйду из мастерской с оружием в рукаве.

Так. А что ребятам сказать?

Я осторожно повернул голову. На соседней койке сопел Васян, раскинув мощные руки. Через три ряда, у стены, свернулся калачиком Спица. Грачик ворочался и бормотал что-то тревожное во сне.

Кольнуло где-то под ребрами. Жалость. Непривычное, забытое чувство.

Но брать их с собой нельзя. Куда? В бега? Васян заметный как слон, Грачик трусоват, Спица иногда болтает лишнее. Мы пропадем все вместе через два дня.

«Простите, парни, — мысленно произнес я, глядя на их силуэты. — Но тащить вас с собой сейчас я не могу. Надо сперва встать на ноги. А уж потом, если выживу, найду вас».

Общак на чердаке останется нетронутым. Не возьму оттуда ни копейки. Это мой им прощальный подарок. Если умные — найдут деньгам применение. Подкупят дядек, достанут еды. Если нет — значит, судьба такая.

С этими мыслями я уснул и, казалось, только закрыл глаза, как раздался удар палкой по спинке кровати. Возвещая начало моего последнего дня в этом аду.

Глава 10

Глава 10

— Подъем, саранча! — привычно заорал Ипатыч, врываясь в дортуар с черенком на перевес.

Дортуар зашевелился, заскрипел.

— Ты как, Сеня? — шепнул Спица, протирая заспанные глаза. Прекрасно зная, что ждет меня вечером.

Я посмотрел на него, и улыбнулся, одними уголками губ.

— Отлично. Лучше всех.

Дальше последовали привычный ритуал умывальни и пустой завтрак.

На выходе из трапезной я поймал на себе взгляд Спиридоныча. Дядька смотрел с мрачным торжеством, уже предвкушая вечернее воспитание.

Ну-ну.

«Смотри, смотри, дядя. Наслаждайся. Только розги свои можешь засунуть хоть в задницу себе. Шиш тебе, а не комиссарское тело».

Я вышел на улицу, вдохнул полной грудью. Ну что — в мастерскую! В последний раз…

В знакомые ворота я вошел под привычные звуки адского грохота. Пол под ногами мелко вибрировал, отдаваясь в подошвах неприятным зудом.

А тут меня уже ждали!

Жига был уже здесь и стоял, облокотившись о верстак. Увидев меня, он расплылся в широкой, довольной ухмылке. Его лицо все еще носило следы нашей встречи: переносица казалась опухшей и синеватой.

— Явился, болезный? — протянул он намеренно громко, перекрывая гул.

Игнорируя его, я молча прошел мимо и скинул куртку.

— Что ж ты грустный такой, Сенька? — Жига отлип от верстака и навис надо мной. — Или предчувствие нехорошее гложет?

Он наклонился к самому моему уху, понизив голос до змеиного шипения:

— Ты не бойся. Я тебя сейчас даже пальцем трогать не буду.

Жига упивался моментом.

— А знаешь почему? — продолжал он, скалить зубы. — Потому что, если тебе сейчас бока намну, ты ж, гнида хитрая, в лазарет поползешь. Скажешься больным. И под эту сурдинку порку тебе отменят. Или перенесут.

Жига захохотал, довольный своей проницательностью.

— Не-е-ет, брат, шалишь. Ты должен до вечера целеньким дожить. Чтобы шкуру с тебя Спиридоныч спустил по полной программе. Я сам смотреть буду. В первом ряду встану. Хочу видеть, как ты визжать начнешь, когда кровь по заднице потечет.

Логично ничего не скажешь. Берег меня, как хозяин бережет скот, который скоро будет забивать.

Посмотрев на него, я почувствовал только холодное, брезгливое презрение.

— Насмотрелся? — тихо спросил. Мой голос был ровным, без дрожи.

Жигу это на секунду сбило с толку. Улыбка сползла с его лица.

— Ну! — буркнул он уже без прежнего задора и отошел к своему месту.

И почти тут же нарисовался мастер Семен. Выглядел он паршиво: лицо одутловатое, глаза красные. Похмелье мучило мастера, и весь мир, включая нас, был ему сейчас отвратителен.

— Чего встал, Тропарев?! — рявкнул он — от его дыхания можно было захмелеть. — А ну работать, выискался тут барчук.

Он с грохотом швырнул на мой верстак фанерный ящик, доверху набитый ржавыми железками.

— На пластины. Замковые крышки. Ободрать, снять фаску. И чтоб блестело, как... — он попытался подыскать приличное сравнение, не нашел и махнул рукой: — Как надо чтоб блестело!

Следом на верстак полетел лысый напильник.

— Инструмент знаешь. Новый не дам, не заслужил еще.

— Понял, мастер, — кивнул я.

Семен, кривясь и держась за голову, побрел дальше, раздавать подзатыльники.

Отлично.

Запустив руку в ящик, пошарил там, делая вид, что сортирую заготовки. Это были грубые прямоугольники из стали, хоть и дрянного качества.

Я перебирал их, отбрасывая тонкие и кривые в сторону. На ощупь искал металл потолще. Та-ак… Где-то по три миллиметра. Подойдет!

Нашел пять штук. Сложил их стопкой. Тяжелые! Грамм двести будет, а то и триста. То, что доктор прописал.

Огляделся по сторонам. Жига ковырялся в носу у своего станка. Семена не видно, а остальным до меня и дела не было.

Пора.

Сгреб выбранные пластины и подошел к сверлильному станку. Это было старое чудовище с ременным приводом, при работе свистевшем на весь цех.

Рядом, подмастерье начал бить кувалдой кривой лист железа, выправляя его. — Бам! Бам! Бам!

Ну, сейчас или никогда!

Я сунул первую пластину в зажимы. И подвел здоровенное сверло к центру заготовки.

Нажал на рычаг. Сверло вгрызлось в металл и полетела стружка в разные стороны.

Я работал быстро. Четыре больших отверстия в ряд, и два маленьких по краям, под заклепки.

Вз-з-з-ик! Визжало сверло, а рядом ухала кувалда подмастерья.

Я закончил с первой пластиной. Сменил на вторую. Третью.

Сверло грелось, дымило маслом. Приходилось полевать его малом и плевать на деталь, чтобы охладить.

Краем глаза я заметил, как рядом объявился Семен.

Я мгновенно отпустил рычаг станка. Схватил пластину и тут же принялся яростно шоркать по ней напильником, снимая заусенцы с краев. Со стороны это выглядело как усердная, хоть и бестолковая работа тупого ученика.

Мастер прошел мимо, даже не глянув в мою сторону. Ему было плевать, где именно я сверлю дырки, лишь бы станок гудел.

Когда он скрылся, я выдохнул.

Четыре заготовки были готовы. Одну я запорол. Плевать, четырех хватит. Это просто пластины с дырками. По отдельности — мусор. Но если их сложить вместе, склепать... это будет страшное оружие. Я сложил их в стопку. Пальцы легли в грубые отверстия. Хват был неудобный, края пластин резали ладонь, но вес... Вес уже чувствовался.

Оглянувшись, сунул пластины в глубокий карман штанов. Они оттянули ткань, приятно хлопая по бедру. Ну, полдела сделано.

Вернувшись к верстаку, я снова взялся за напильник. Покрутил его в руках разглядывая. Хорошая сталь, отлично удержит заточку. Даже клеймо полустертое виднелось, так что сейчас уже не разобрать.

— Спасибо за инструмент, Семён, — прошептал я одними губами.

И посмотрел в сторону наждачного круга.

Массивный станок стоял в углу цеха. Точило вращалось от общей передачи.

Рядом никого не было: подмастерья предпочитали править инструмент с утра, на свежую голову. Это оказалось, как нельзя более кстати.

Быстрый взгляд по сторонам. Жига орал на кого-то в другом конце зала, а Семена не было видно.

Подойдя к вращающемуся кругу, заметил, что камень хоть и старый, выщербленный, но крутится с бешеной скоростью, размываясь в серое пятно.

Мне не нужен был нож в классическом понимании. Стилет. Граненый штырь. Пробойник. Вот что мне требовалось.

Грань напильника с силой прижалась к камню.

Резкий визг ударил по ушам, сноп искр брызнул в грудь, обжигая через рубаху. Но я даже морщиться не стал, внимательно следя за цветом металла.

Вжи-и-и-и-и-ик!

Три секунды и металл начал менять цвет.

— Не пойдет, — прошептал я. — Надо охладить!

Заготовка тут же полетела в грязное деревянное корыто с водой, стоявшее у станка. Пш-ш-ш! Зашипела вода, выбросив облачко пара.

Прижал, полетели искры, нагрелось и в воду. Прижал, полетели искры, нагрелось и в воду. Абразив безжалостно сносил насечку, стачивал лишнее, превращая тупой прямоугольный брусок в хищное жало.

Дело спорилось. Металл звенел о круг, посылая в полумрак сноп оранжевых искр. Визг камня здесь перекрывал даже лязг молотов. Старый напильник сопротивлялся, но наждак был сильнее. Выводить бритвенно-острые края не стал — это ни к чему. Нужна была пробивная сила. Такая штука, если ударить сильно, прошьет одежду, кожу и мышцы, даже не заметив сопротивления. А рана от стилета, как учили нас инструкторы, сама собой практически не закрывается.

Не знаю, сколько прошло времени, но в конце концов у меня в руках оказалось пятнадцать сантиметров темной, хищной стали. Рукояткой служил хвостовик напильника — шершавый, острый, неудобный. Осталось лишь наскоро обмотать его куском промасленной ветоши, валявшейся под ногами, и сунуть получившийся стилет в левый рукав, закрепив шнурком.

— Кончай работу! — разнесся над цехом хриплый вопль мастера. — Уборка!

Цех взвыл от облегчения. Приводы замедлили ход, ремни обвисли. Началась суматоха, которую я так ждал. Тридцать человек забегали, хватая метлы, ведра и ящики. Поднялась пыль. Гвалт, смех, ругань. Кто-то тащил стружку, кто-то дрался за веник.

Ну а у меня оставалось еще одно дело. Последний штрих, так сказать. Выходное пособие.

В центре мастерской, за загородкой, висел деревянный щит. Это была местная святая святых — инструментальный стенд. Там на гвоздях висели эталоны и готовая продукция.

Еще в первые дни мне удалось подметить одну особенность производства Глухова. Он был ленивым и жадным дельцом. Не заморачиваясь, тупо гнал вал. Для своих дешевых навесных замков использовал всего двенадцать типовых профилей ключа. Клепал их сотнями и тысячами. Имея на руках полный набор этих профилей — дюжину ключей — и напильник, можно было открыть любой замок с клеймом Мастерская Глухова за полминуты. А таких замков на амбарах и лавках Питера, я думаю, висит немало!

Подхватив с пола пустую корзину для мусора, я постарался изобразить на лице служебное рвение и двинулся к выходу. Разумеется, маршрут проложил аккурат мимо стенда. Там было пусто.

Стоило поравняться со щитом, как рука сама, словно живя отдельной жизнью, метнулась к гвоздям.

Хвать.

В кулак легла тяжелая, прохладная связка. Двенадцать ключей. Они даже не звякнули — пальцы сжали их намертво. Секунда — и добыча исчезла за пазухой. Не останавливаясь, я прихватил с нижней полки моток тонкой, упругой стальной проволоки. Пригодится.

Всё. По меркам здешнего подпольного мира заряжен на все сто.

Оставалось уйти.

Сделав независимый вид и морду кирпичом, я направился к воротам.

Выйдя из душного, грохочущего зала во двор, подставил лицо влажной прохладе вечернего воздуха, пахнущего угольным дымом и свободой.

— Я увольняюсь! — хрипло сообщил в пустоту и быстро, не оглядываясь, зашагал прочь, растворяясь в лабиринте питерских дворов.

Петляя по проулкам, чтобы убедиться в отсутствии хвоста, я добрался до угла, где к глухой кирпичной стене доходного дома лепилась дощатая будка лудильщика.

— Дядя Осип! — негромко окликнул я, подходя к приоткрытому окошку. — Дело есть. Срочное.

Из полумрака будки на меня глянуло хмурое лицо солдата.

— Сенька? — проскрипел он, щурясь от дыма махорки. — Ты чего? Починить чего надо? Так давай с утра...

— Дело срочное. Пусти внутрь-то!

Старка посторонился, пропуская меня к себе. Протиснувшись внутрь клетушки, я молча выложил на верстак свои четыре заготовки.

Он глянул на них, потом на меня. Спрашивать он не стал, ожидая, что произойдет дальше.

— Склепать надо, — коротко бросил я. — И щели, что останутся, свинцом или припоем залить наглухо. Чтоб вес был, и держать удобно, — и я положил рядом десять копеек.

Старка медленно перевел взгляд с монеты на заготовки. Потом взял и осмотрел из сложив в стопку.

— Дырки под пальцы... — пробормотал он, беря стопку в руку и примиряясь. — Упор в ладонь...

Он поднял на меня тяжелый, колючий взгляд.

— Людей калечить собрался? В душегубы податься?

— Для защиты дядя Осип, — ответил я жестко. — Выбор у меня нынче простой. Я живой останусь или меня в землю втопчут. Жига и его кодла. Знаешь таких?

Старка поморщился, и еще раз взвесил пластины на руке.

— Грех это... — проворчал он. — Но жить-то надо. И тебе, и мне.

Он развернулся к верстаку и принялся за дело.

Движения Старки, до этого вялые стали точными. Он выудил из ящика кусок толстой стальной проволоки. Кусачки клацнули, откусывая два штырька ровно по толщине моего пакета.

Штырьки вошли в малые боковые отверстия, стягивая пластины вместе. Старка положил заготовку на наковаленку.

Тук-тук-тук.

Молоток порхал в его руке. Несколько хлестких, точных ударов — и проволока расплющилась, превратившись в аккуратные шляпки заклепок. Пластины стянуло намертво.

— Теперь зальем... — пробурчал мастер, сунув в багровое нутро жаровни тяжелый, похожий на топорик медный паяльник.

Он мазнул по стыкам пластин кисточкой, смоченной в кислоте. Резкий химический запах ударил в нос, заставив меня прищуриться. Металл зашипел, покрываясь пеной. Появился дымок и пополз к потолку, смешиваясь с табачным чадом.

Паяльник раскалился. Старка прижал к нему пруток припоя из смеси олова и свинца. Жидкий, блестящий, как ртуть, металл потек в щели между пластинами.

Свинец заполнял пустоты, убирая люфт. И добавил нужной тяжести. Старка, не поморщился от дыма и поворачивал кастет щипцами, заливал каждый стык.

— Готово, — буркнул он, швыряя изделие в жестяное корыто с водой.

— Пш-ш-ш-ш! — Облако пара вырвалось наружу.

Старка обтер железку промасленной тряпкой и, не глядя на меня, швырнул на верстак.

Я взял оружие. Оно было еще теплым.

Металл лег в руку как влитой. Тяжелый. Гладкий там, где залит свинец, и шершавый там, где я прошелся напильником. Идеальный «аргумент». С таким можно и череп проломить, и челюсть вынести с одного удара.

— Спасибо, дядя Осип, — искренне сказал я, пряча кастет в карман. Ткань штанов привычно натянулась. — За мной должок.

Старка только махнул рукой, набивая трубку.

— Иди уже. И молись, чтоб не пригодилось. Хотя... — Он глянул на меня исподлобья. — С твоими глазами, Сенька, чую — молитвы бесполезны.

Ну что сказать тебе, Старка… Определенно, прав ты.

Затем я вытянул из левого рукава свой второй аргумент. Граненая, хищная сталь тускло блеснула в красном свете углей. В тряпку был замотан лишь хвостовик, и это никуда не годилось. В горячке боя, когда ладони станут мокрыми от пота или крови, рука неминуемо соскользнет на лезвие, и я покалечу себя быстрее, чем врага.

— Дай ремешок, дядя Осип, — попросил я, разглядывая свою заточку. — Или дратвы кусок покрепче. Рукоять обмотать надо.

Лудильщик молча порылся в куче хлама под верстаком и кинул мне длинную полоску дубленой кожи.

— Держи, — буркнул он. — Оборачивай!

Я начал накручивать полоску рукоять напильника. Тянул изо всех сил, делая утолщение на конце каждого витка, чтобы нож удобно упирался в ладонь. Затем перехватил петлей, создавая гарду. Дело было не хитрое, но нужна была сноровка.

Старка сидел и внимательно следил за моими движениями. Пыхтя носогрейкой, пуская дым.

— Ловко вяжешь, — заметил он. — Как пластун.

Он перевел взгляд на мой стилет и Старку передернуло. Он отвел глаза, сплюнув в угол, будто увидел что-то поганое.

— Лютое перо, — проскрипел он. — Граненое. У башибузуков такие были, в Болгарии. Они, черти, такими наших раненых докалывали, кто с поля отползти не успел. И головы резали...

Он замолчал, глядя на тлеющие угли.

— Лихо так резали. Только хруст стоял.

Я посмотрел на мастера. Культи его ног, замотанные в тряпье, прятались под столом. Возраст, увечья, старая злоба. Картинка сложилась. Десять лет прошло с Русско-турецкой.

— Так ты воевал, дядя Осип? — спросил я прямо, проверяя догадку. — На Балканах?

Старка кивнул, не вынимая трубки изо рта.

— Было дело. Освобождали, мать их, братушек.

Я перевел взгляд на его культи, потом снова посмотрел ему в глаза.

— А ноги-то там оставил? В бою? Ядром или осколком?

В моем вопросе не было праздного любопытства или брезгливой жалости, какую обычно выказывают калекам. Я спрашивал, как солдат солдата.

Старка мрачно усмехнулся, выпустив струю густого, вонючего дыма.

— Там. На Шипке, — глухо отозвался он. — Только не ядро это было, Сенька. И не башибузук с ножом.

В его глазах появилась черная и застарелая ненависть, лицо искривилось, мне стало не по себе.

— Турка я бы понял. Война есть война. Кто кого пересилит. — Он стиснул зубами мундштук трубки так, что тот хрустнул. — Нет, парень. Не турки меня ног лишили. Свои.

Старка вынул трубку изо рта и сплюнул на земляной пол.

— Зимой в семьдесят седьмом, — начал он, глядя куда-то сквозь меня, сквозь дощатые стены. — Знаменитое ныне Шипкинское сидение. Мороз такой, что птицы на лету падали камнем. Ветер — как ножом по живому режет. Мы там, на перевале, вмерзали в землю заживо. Турки внизу, в долине, в тепле сидят, чаи гоняют, а мы наверху. Шинельки казенные, ветром продутые.

Он помолчал, ворочая в пальцах остывающую трубку.

— А обувка у нас развалилась. Кто лапти сплел, кто тряпки на ноги крутил. Каждый спасался как мог. А уж когда обоз пришёл. Радости-то было, Господи… Интенданты обувку вывалили. А отцы-командиры надрываются: Государю в ножки кланяйтесь за милость! Ну, мы и кланялись. Обрадовались, дураки. Тепло же…

Старка усмехнулся, обнажив желтые пеньки зубов.

— Неделю веселились. Пока первая оттепель не ударила, все раскисло. А потом мороз, пришел. И вот тут-то, Сенька, вся правда и вылезла.

Он подался вперед.

— Смотрю я на свой сапог, а он… плывет. Раскисает, как хлебный мякиш. Чернота блестящая слезает, а под ней не кожа. Бумага. Картон, крашеный гуталином и дегтем. Бутафория. Нас в бумагу обули, понимаешь? Кто-то с пухлой мордой положил себе в карман миллион. Может, жене бриллианты купил, может, любовнице карету. А у нас…

Голос Старки стал сухим.

— Бумага эта намокла, в кашу превратилась. И эта каша вместе с портянками к ногам примерзала. Снять нельзя, только с мясом отрывать. Кандалы ледяные. Так я ноги и отморозил. Антонов огонь. В лазарете фельдшер пилой вжик-вжик и нету солдата Осипа Старцева. Один обрубок остался!

Он с силой выбил трубку о край верстака, вытряхивая пепел.

— Вот такая она, Сенька, благодарность государева. Десять лет прошло. Я здесь, в конуре, чайники паяю за гроши. А тот, кто сапоги бумажные поставил, он, поди, сейчас на Невском, в ресторане жрет и за здоровье его величества пьет. Так что, парень, — поднял он на меня тяжелый взгляд, — если решил ты клыки отрастить — расти. А надобно будет и кусай.

Я слушал молча, не перебивал. Не могу сказать, что эта история меня удивила. На самом деле она - стара как мир. Меняются мундиры, страны, рушатся империи, возводятся новые, а человеческая суть остается той же самой. Людишки такие людишки. Каждый думает только о своем благе. Всегда найдется тот, что кинет близкого, лишь бы набить свою утробу посытнее. Ну или в данном случае карманы.

Я положил ладонь ему на плечо.

— Спасибо тебе, батя, — получилось у меня совершенно искренне, по-настоящему, — И за железо, и за правду.

Старка только махнул рукой, отвернулся. Взял свою трубку и снова принялся набивать ее табаком. Его мысли сейчас были далеко. Где-то там, на заснеженном перевале.

— Ладно, иди уже, — буркнул он. — Спать пора. Предложил бы тебе угол для ночевки, да сам видишь — места нет.

— Все хорошо, дядя Старка. Найду, где прибиться. Только... Ты не против, если захаживать буду?

— Заходи, как что надо! — он как-то неопределенно пожал плечами и захлопнул дверь. Ну... можно считать это было приглашение для следующей встречи. Если она мне, конечно, понадобиться.

Стоять напротив закрытой створки было глупо. Я протиснулся к выходу, вышел в прохладный сумрак переулка. На улице было пусто. Где-то вдалеке лаяла собака. Этот сучий город не особо волновали мои проблемы. Он жил своей жизнью — для кого-то сытой, а для кого-то голодной.

В приюте сейчас, наверное, уже заканчивали ужин. Спиридоныч, скорее всего, проверяет, хорошо ли вымочены розги в соленой воде. Жига сидит и радуется в предвкушении спектакля… Они ждут жертву — перепуганного, сломленного Сеньку, который сам ляжет на лавку, где его публично выпорют.

Вот только не дождутся, я придумал кой-чего поинтересней.

Глава 11

Глава 11

К приюту я пришел уже в ночи. Знакомый проулок встретил как родного. Камень, которым я подпирал дверь черного хода, был на месте.

Скользнув внутрь, я бесшумно поднялся по узкой лестнице для прислуги на самый верх, а там и на чердак.

И затаился среди пыли и разного хлама. Спать не ложился. Нельзя! Просто сидел в углу, закутавшись в старую рогожу, и выслушивался. Внизу, ворочались, кашляли и сопели сотни людей.

Я ждал волчьего часа, который наступает между тремя и четырьмя утра, когда сон самый сладкий и глубокий. Когда часовые начинают дремать на постах.

Когда слуховое окно начало светлеть, обещая скорый рассвет, я поднялся. Тело затекло. Пришлось делать зарядку разгоняя кровь.

Первым делом я решил припрятать инструменты, устроив здесь тайник. И аккуратно уложил их в щель между трубой и балкой перекрытия. С мотка проволоки оторвал кусок, он мне еще пригодится.

Закончив с этим, спустился вниз.

В кладовой воняющей укропом и мышиным дерьмом, я замер, прислушиваясь.

Тишина.

На ощупь нашел ларь с сыпучими продуктами. Крышка скрипнула, но тихо, по-домашнему. Я запустил руку внутрь — там обнаружились крупные куски.

Соль.

Я лизнул палец. Соленая, едкая. Хлеб можно выпросить, воду найти в реке, а вот соль — только купить или украсть. Кремень за нее душу продаст.

Достал из-за пазухи кусок дерюги, прихваченный с чердака. Отсыпал щедро, килограмма два. Следом отмерил пару горстей крупы в тряпицу. Увязал в тугой узел и оставил тут же, чтобы потом прихватить.

После чего приоткрыл дверь в коридор, выждал минуту и двинулся вперед. Миновал каморку дядек. Оттуда доносился мощный, раскатистый храп Спиридоныча. Спит, цербер. Умаялся, поди, карауля меня.

Дверь в дортуар была приоткрыта — духота внутри стояла такая, что впору помереть.

Я скользнул внутрь, двигаясь медленно и осторожно.

Вот он. Элитный угол у печки. Самое теплое место в спальне, захваченное Жигой и его кодлой.

Жига спал на спине, раскинув руки. Рот приоткрыл и с губы стекала слюна. Так еще и храпел, козел.

Я посмотрел на него сверху вниз. То же мне король дортуара и гроза слабых. Сейчас он просто беззащитный и жалкий мальчишка.

На спинке стула рядом с койкой, висела его гордость — кургузый пиджак, похожий на сюртук. Он берег его пуще глаза, надевал только на выход. Ткань пахла дешевым табаком и потом.

Я аккуратно снял пиджак. Теперь предстояло самое сложное, стянуть одеяло.

Аккуратно взялся за углы. И начал медленно, миллиметр за миллиметром тянуть на себя. Жига чмокнул губами, что-то пробормотал во сне.

Я замер.

Он инстинктивно, почувствовав холод, подтянул колени к груди, сворачиваясь в позу эмбриона. Но не проснулся. И я продолжил свое дело, быстро смотав одеяло в рулон.

Следующие — Щегол и Рябой.

С ними прошло еще проще. Щегол спал, уткнувшись лицом в подушку, Рябой свистел носом. Две минуты — и еще два одеяла стали моей добычей.

Связав все в узел, я оглядел спящий зал. И двинулся в обратный путь на чердак, который занял пару минут, по дороге не забыв прихватить соль с крупой.

Я быстро все увязал в плотный, удобный для переноски тюк.

Пора было уходить.

Закинув тюк за спину, начал спуск по служебной лестнице. Уйти требовалось так, чтобы никто ничего не понял. Я достал из кармана кусок проволоки. Согнул крючком. Приоткрыл дверь на улицу. Холодный предрассветный туман лизнул лицо.

Выскользнув наружу, я плотно прижал створку к косяку. Щель была узкой, но достаточной. Просунул в нее проволоку, нащупал язычок засова изнутри. Металл скрежетнул о металл. Тихо и противно.

— Давай же... — прошептал я.

Надавил. Крючок соскользнул. Еще раз.

Поймал. Потянул.

Засов с глухим стуком упал на место.

Все.

Выйдя из проулка, я понял, что город тонул в молоке. Густой, промозглый туман полз с Невы, скрывая очертания домов. Это было мне на руку.

Я шел быстро, прижимаясь к стенам. Стараясь что бы мои ботинки не грохотали на всю улицу. Тюк с одеялами и едой приятно давил на плечо.

На перекрестке пришлось замереть.

Впереди, возникла сгорбленная фигура. Которую было прекрасно видно в свете фонаря.

— Шкряб-шкряб-шкряб.

Метла скребла по булыжнику. Гаврила. Дворник вышел на утреннюю уборку. Этих ребят стоило опасаться, у них глаз наметанный, а свисток всегда под рукой.

Гаврила, кашляя и бормоча проклятия, прошел мимо, не заметив меня из-за тумана.

Выждав минуту, я скользнул через дорогу и нырнул в проходные дворы, срезая путь к каналу.

Через десять минут в нос ударил знакомый запах тины. Вот и обводный канал. Воды не было видно за гранитным парапетом.

Еще минут двадцать пути и впереди проступили очертания моста. Поправив тюк на плече, я глубоко вдохнул и шагнул в темноту под свод и вынырнул из тумана перед проломом в стене.

Костер едва теплился, давая не много света. Они, сбившись в кучу на тряпках и соломе, дрожали от сырости.

Меня тут же заметили. Стая мгновенно проснулась и подобралась.

— Стоять! — хриплый окрик резанул тишину.

Кремень вскочил на ноги. Его лицо было серым от холода и въевшейся сажи. Правая рука нырнула в карман, за осколком стекла.

— Кто такой? Чего приперся?

Рядом с ним, скаля зубы, поднялись и остальные мелкие, чумазые, похожие на нахохлившихся воробьев. Настороженно выглядывая из-за спин вожака.

Я не остановился и подойдя, с размаху сбросил с плеча тяжелый тюк.

Удар мешка о сырую землю прозвучал глухо и весомо.

Все взгляды приклеились к узлу.

— Свои, — спокойно сказал я, выпрямляясь и глядя прямо в глаза Кремню. — Разговор есть. И хабар тоже.

Кремень прищурился, не вынимая руки из кармана. Он оценивал. Меня, мешок, ситуацию.

— Хабар, говоришь? — процедил он, но напряжение в его позе чуть спало. — Ну, показывай, с чем пожаловал, мазурик.

Я присел на корточки и дернул завязанный узел на мешке.

И вытащил одеяла.

— Разбирайте, — бросил я, кинув одеяла самым мелким, которые синели от холода у остывших углей. — Казенная шерсть. Греет лучше, чем дырки на штанах.

Мелкие замерли, не веря своему счастью. И вопросительно глянули на вожака.

Кремень хмыкнул, и кивнул. Давая добро.

В ту же секунду одеяла были расхватаны. Огольцы заворачивались в них с головой, блаженно щурясь.

— А это в общий котел. — Я достал мешочки с солью и крупой. Развязал горловину, показывая содержимое.

Штырь, не удержавшись, ткнул грязным пальцем в соль и сунул его в рот. Его глаза округлились.

— Братцы это ж соль... — выдохнул он.

Кремень молчал, прищурившись и ожидая продолжение. И он был прав, ведь главный козырь у меня был припрятан напоследок.

Я медленно, достал из тюка пиджак Жиги.

Добротная вещь. Сукно плотное, темное. Подкладка на вате. Воротник целый, не вытертый. Царское облачение, для бродяги с улицы.

Я встряхнул и протянул Кремню.

— А это тебе, атаман. Подгон от меня. Снял с одного борзого, который у нас королем ходил и жить мне мешал. Ему без надобности, а тебе в пору будет.

Кремень коснулся пиджака и сразу понял цену вещи. В таком пиджаке можно и за человека сойти, а не уличного оборванца.

Он надел пиджак поверх своих лохмотьев. Вещь села чуть мешковато, но это только придавало солидности. Главарь застегнул пуговицы. Повел плечами.

И хмыкнул, оглаживая лацканы. Его лицо разгладилось.

— Что прям стырил? — спросил он с одобрением. — Из-под носа поди увел?

— Обижаешь, — усмехнулся я. — Прямо со стула, пока он спал.

— Ну ты, бродяга, даешь... — протянул он, качая головой. — Фартовый ты, Пришлый. И рука у тебя легкая.

Надо переводить тему, а то начнут языками чесать, не остановишь.

— Так что? — обвел взглядом притихшую стаю. — Хабар я принес. Теперь уговор.

Кремень хмыкнул.

— Мне угол нужен, пока на ноги не встану. И огонь ваш — скоро я за уловом на реку пойду, рыбу печь надо. Да и помощь ваша сгодиться. Ну, что приютите?

Кремень сейчас чувствовал себя обязанным и этим я пользовался. Но он не хотел терять лицо, быстро соглашаясь. Он выдержал паузу.

— Падай, — наконец кивнул он на самое сухое место у каменной опоры моста, где лежали рогожи. — Места хватит. В тесноте, да не в обиде.

И тут же, чтобы закрепить свою власть, резко рявкнул на Штыря и остальных:

— А ну, шевелись, огольцы! Чего расселись?! Раздувай угли! Дров подкиньте! Гостя встречать надо!

Народ засуетился. Подкидывая дрова и раздувая костер.

Я выдохнул, чувствуя, как отпускает напряжение. Устроившись по удобней, меня тут же рубануло, проснулся, когда было уже светло.

Проснувшись, я огляделся. И собрался за рыбой, Кремень выделил мне в помощь двоих. Мелкого, вертлявого Штыря, у которого глаза горели от любопытства, и крепкого, молчаливого парня лет тринадцати по кличке Сивый.

Мы вышли к берегу Невы, когда заводские трубы уже вовсю коптили низкое серое небо.

Место здесь было глухое, вокруг ивняк. Под ногами хрустел шлак и битое стекло, перемешанное с речной галькой.

Я шел первым, внимательно осматривая берег. Вспоминая где стояли наши снасти.

— Тута, что ль? — нетерпеливо спросил Штырь, прыгая по камням.

— Тихо, — осадил я его. — Смотри под ноги.

А сам искал ориентир — корягу, торчащую из воды, похожую на костлявую руку. Вот она.

Подошел к воде. Там заприметил колышек, вбитый в глину и присыпанный мусором, и дернул за бечеву.

Шнур натянулся. Сначала шло легко, но потом с ощутимым напрягом. Видимо рыбка очень не хотела очутится на сковородке и рвалась на волю.

— Ого! — выдохнул Сивый, подходя ближе.

Рывок. Вода вскипела буруном. Я выволок на гальку первую вершу.

В ивовой клетке, изгибаясь дугой, щука. И неплохая килограмма на полтора, не меньше.

— Вот это да! — взвизгнул Штырь, порываясь сунуть руки к сетке. — Рыбина! Здоровая!

— Лапы! — рявкнул я, перехватывая его запястье. — Пальцы лишние?

Осторожно развязал горловину ловушки. Щука щелкнула пастью.

— Куснет — до кости, — пояснил я деловито. — Загноится потом, палец оттяпают. Смотри, как надо.

Я прижал рыбину коленом, перехватил за жабры и коротким, точным ударом камня по плоской башке успокоил хищницу. Щука дернулась и обмякла.

— В мешок, — скомандовал я Сивому.

Аккуратно завязав обратно ловушку, вручил ее Штырю, пусть хоть делом займется.

Мы двинулись ко второй ловушке за россыпью валунов.

Её мы уже вытаскивали вдвоем с Сивым. Когда корзина показалась из воды, она была похожа на шевелящийся серебряный слиток.

Караси. Плотва. Окуньки.

Верша была полная. Рыба билась сплошным живым клубком, сверкая чешуей.

— Да тут на полк хватит! — Штырь плясал вокруг от радости. — Пришлый... Ты как наколдовал-то?

— Снасть правильная, — усмехнулся я, вытряхивая рыбу в мешок, который держал Сивый. — И место тоже.

Третья ловушка шла тяжелее всех. Она зацепилась за корягу, пришлось повозиться. С риском искупаться. Но когда мы её выдернули...

На дне корзины ворочались два широких, плоских, как подносы, бронзовых леща. Их бока были покрыты густой слизью. А рядом с ними, топорща колючий спинной плавник, скалил клыкастую пасть крупный судак.

Это была уже не просто еда — такую рыбу можно коптить, солить впрок.

Все ловушки осмотрели и все были полны рыбы, а мешок забит.

— Ну эт... — протянул Сивый, уважительно глядя на меня.

— Рано радоваться, — отрезал я, вытирая слизь с рук о штаны. — Снасть должна работать.

Мы выбрали из улова несколько мелких плотвичек. Я раздавил их в кулаке, смешивая с остатками размокшего хлеба, и снова набил этой смесью верши.

— Зачем? — не понял Штырь. — Мы ж наловили!

— Чтоб завтра тоже улов был, — пояснил я. Начав аккуратно затапливать ловушки на прежние места. — Рыба кровь почует и на запах пойдет.

Мы спрятали верёвки среди травы, что бы берег выглядел так же пустынно, как и до нас.

— Уходим.

Сивый закинул мешок с уловом на спину. Он был мокрый, и с него тут же закапал вода. Котомка была тяжелой, килограмм двенадцать живого веса, но Сивый тащил её легко. Своя ноша не тянет.

В этот момент над Невой протяжно, басовито заревел гудок Стекольного завода, сзывая вторую смену. Тысячи людей сейчас шли в душные, жаркие цеха, чтобы гробить здоровье за копейки.

Под каменным сводом моста жизнь кипела. Оказалось, что утреннее уныние было обманчивым. Те пятеро, которых я застал спросонья, были лишь верхушкой айсберга. На запах дыма и еды из тумана, как черти из ада, полезли остальные члены стаи.

Шмыга — тощий, с бегающими глазками. Кот — гибкий, вечно чешущийся пацан. Угрюмый здоровяк Колун, чем-то похожий на Васяна, только злее. Упырь и совсем мелкий Бекас, у которого сопли текли до подбородка.

В обычные дни они разбегались кто куда: кто побирался у Александро-Невской лавры, кто шарил по рынкам, высматривая, что плохо лежит. Но сегодня многие оказались здесь.

В большом, закопченном и мятом котле, висевшем над огнем, бурлило варево. Туда пошла вся рыбья мелочь: караси, плотва, окуньки и щука. Кремень, сыпанул туда две горсти пшена и щепотку крупной соли, запах пошел такой, что у пацанов затряслись челюсти.

Густой, одуряющий аромат ухи перебивал даже вонь, шедшую от воды.

Крупную рыбу решили готовить отдельно.

Кремень её лично потрошил своим осколком стекла.

— Соль сюда... вот так, по хребту... — бормотал он, втирая белые кристаллы в розовое мясо. — Штырь, вешай выше, где дым гуще! Пусть вялится.

Штырь с глазами, полными обожания, выполнял команды, то и дело поглядывая на меня как на шамана, сотворившего еду из ничего.

— Налетай! — скомандовал Кремень, снимая котелок с огня. — Чур, не толкаться! Ложками по очереди!

Началась трапеза. Ели жадно. Обжигались и хлюпали и причмокивая. У кого не было ложки, хлебали через черепком или прямо руками вылавливали куски рыбы.

Мне, как гостю и главному добытчику, Кремень с уважением подвинул кусок бересты, на котором дымился лучший кусок вареной щуки — белое, плотное мясо.

— Хрястай, Пришлый, — буркнул он, вытирая жирные губы рукавом моего же подарка — жигиного пиджака. — Заслужил.

Я ел молча. Наслаждаясь. Горячая еда падала в желудок тяжелым, приятным комом, разливаясь по телу теплом.

Теперь я мог им показать спину. Я перестал быть чужаком, я влился встаю.

Когда первый голод утолили. И народ расселся вокруг огня, я решил, что пора переходить к делу.

— Рыба это хорошо, — начал неторопливо, вытирая руки о пучок сухой травы. — Брюхо набили. А что с деньгами, атаман? Где живая копейка водится?

Кремень лениво потянулся.

— Копейка... — хмыкнул он, ковыряя зубы. — Копейку, Пришлый, еще поймать надо. Она, стерва, скользкая.

— Знаю одного старьевщика за заводом… — закинул я удочку. — Одноногий такой. Что ему снести можно, чтоб заработать?

Кремень скривился, сплюнув в костер.

— А… этого. Знаем. Жмот он. А носить... — Он обвел взглядом кучу мусора вокруг. — Тряпье можно. Лапти старые. Бумагу.

— И много на этом погреть можно? — усомнился я.

— Гроши, — честно ответил вожак. — Тряпье — товар ходовой, но дешевый. К тому же там охотников будь здоров. Крючники ходят. У них крючья железные, мешки огромные. Залезешь на их участок — могут и бока намять, а то и перо в бок сунуть.

Он подкинул веточку в огонь.

— Кости еще можно, старьевщики их на клей берут, или на завод сахарный. Но это работа паскудная. Воняют они, мухи роем вьются, да и тяжелые, зараза. Спину надорвешь, пока мешок наберешь, а дадут тебе пятачок.

— Стекло? Пенька?

— Стеклобой — копейки. Целые бутылки искать — удача редкая. Пенька, канаты старые — тоже редкость.

Кремень покачал головой, глядя на меня с высоты своего уличного опыта.

— Не, Пришлый. Горб наживешь, а денег не увидишь. Так, на сухарь да сивуху по праздникам.

Я кивнул. Подтвердились мои догадки.

— А полегче хлеб есть? — спросил я, глядя на огонь. — Чтоб спину не гнуть?

— Есть, чего ж нет, — оживился Штырь, облизывая ложку до блеска. — К Лавре Александро-Невской можно пойти! Там барыни богатые ходят, богомольные! Подают щедро!

Кремень дал ему легкий подзатыльник.

— Ага, подают. Ты, мелкий, может, и выпросишь. А таких лбов, как мы, — он обвел рукой старших, — там городовые в шею гонят. Да и свои там есть. У них там места прикормленные, чужаков бьют смертным боем. Платить надо старшему, а он три шкуры дерет.

Главный помолчал, ковыряя угли палкой.

— Вот у Семеновских казарм — другое дело. Там солдатики стоят. Они сами люди казенные, подневольные, сердце у них доброе. Еды много остается — хлеб, сухари, каша. Если подойти, шапку снять, жалобно так попросить: «Дяденька служивый, Христа ради...» — иной раз и отсыплют полную шапку савотеек или каши плеснут. Там кормиться можно.

Босяки одобрительно загудели. Тема была знакомая, проверенная.

Я слушал их и чувствовал, как внутри поднимается холодная, злая усмешка.

Вот он, потолок их мечтаний. Найти дохлую кошку, сдать тряпки за копейку или униженно выклянчить сухари у солдат, давя на жалость.

«Дяденька, Христа ради...»

Нет. Я не для того выжил, не для того вооружился, чтобы стоять с протянутой рукой.

Мне нужен масштаб — капитал.

В тайнике была связка украденных ключей, двенадцать профилей. Ключи от амбаров, лавок и складов, запертых на замки Глухова.

Пока Кремень расписывал прелести солдатской каши, я уже прикидывал совсем другую схему.

— Казарма — это интересно, — произнес я вслух, и Кремень довольно кивнул, думая, что его совет оценили. — А ну, хорош бока греть! — Я поднялся, отряхивая колени от золы. — Дело есть.

Кремень лениво зевнул.

— Куда, Пришлый? Дай жирку завязаться.

— Жир, атаман, нагуливают, когда есть на что, — жестко ответил я. — Хватит копейки на паперти выклянчивать и мелочь по карманам тырить у зевак. Это мышиная возня. Надо готовить серьезные дела.

Подобрал уголек из костра и начертил на опоре моста ромб, а внутри — букву «Г».

— Слушайте, огольцы.

Мелюзга, включая Бекаса и Кота, подтянулась ближе, видя, что «старшой» говорит дело.

— Сейчас разбиваетесь на пары. Идете на Обводный, вдоль складов, лабазов и пакгаузов. Внутрь не лезть. Гаврилам на глаза не попадаться. Идете тихо, смотрите в оба.

Я ткнул пальцем в рисунок на камне.

— Вас интересуют только замки. Навесные. Черные, тяжелые. Ищите вот такое клеймо — буква «Г» в ромбе. Или надпись: «Глуховъ».

— Зачем нам замки разглядывать? — нахмурился Кремень, поправляя воротник пиджака. — Их же ломом сшибать, а там сторожа. Да и интерес наш какой?

— Ломом — нет. А головой — да. — Я многозначительно постучал себя по виску. — Маза, Кремень. Уж поверь, обиженными не будете. Запоминайте: где висит, высоко ли, есть ли рядом будки, как часто фараон проходит. Кто найдет склад с таким замком получит лишнюю пайку.

Глаза пацанов загорелись. Да и риска никакого просто посмотреть. Кремень же лишь хмыкнув, не споря и не пытаясь включить главного, выгоду он чуял, и что с меня можно поиметь.

— Шмыга, Кот, Бекас — брысь! — рявкнул Кремень, включаясь в игру.

Мелочь с гиканьем разбежалась, растворяясь в тумане.

— Ну а мы что? — спросил вожак, поднимаясь. — Тоже на замки глазеть будем?

— Не, деньгу сшибать будем, — усмехнулся я. — Штырь, бери рыбу. Ту, что подкоптили. Идем к Семеновским казармам.

— К солдатикам? — оживился Штырь, хватая связку еще теплых лещей. — Это дело! Они добрые, может, табачку отсыплют!

Путь до Семеновского плаца занял полчаса. Мы вышли из лабиринта трущоб на огромное, продуваемое всеми ветрами пространство.

Плац подавлял своим размером. Огромное поле, окруженное казармами, выкрашенными в желтый цвет.

У самого края, виднелись земляные валы стрельбища. Оттуда доносились хлопки выстрелов.

— Ать-два! Ать-два! — раздавались крики муштры новобранцев.

Оглянувшись по сторонам, я заметил у крайних казарм толпу народа и направился к ним. Остальные за мной.

Солдаты в расстегнутых мундирах сидели на завалинках, чистили амуницию и курили, щурясь на солнце. Рядом на рогожах сохли сухари,недоеденный черный хлеб, тот самый, на который так рассчитывал Кремень.

— Стой здесь, — велел я и направился к группе унтеров, дымивших самокрутками.

Поправляя одежду надеясь, что сойду за уличного торговца.

— Здравия желаю, служивые! — бодро начал я. — Рыбкой побаловать себя не желаете? Свежая, копченая, только с Невы! Жир течет!

Один из унтеров, с рыжими усами, лениво покосился на меня.

— Рыба? — переспросил он. — С Обводного, поди? Тухлятиной кормить вздумал? — Сплюнул мне под ноги.

— Обижаешь, дядя. Стерлядь почти! — Я попытался улыбнуться.

— Пшел вон отсюда, рвань! — вдруг вызверился второй солдат, поднимаясь со скамьи. — Ходят тут, заразу разносят! И так в городе холера ходит, еще вашей дряни не хватало!

— Вали, вали! — поддержал усатый, замахиваясь шомполом, который чистил. — Пока караул не кликнули! Тоже мне, купцы выискались! Вшей своих продавай!

Я отступил, чувствуя, как внутри закипает холодная злость. Не на солдат — они люди подневольные, забитые муштрой, а на свою беспомощность.

Кремень дернул меня за рукав.

— Валим, Сеня. Не в духе служивые. Говорил же, гнилое дело торговля. Надо было «Христа ради» просить, может, и кинули бы корку.

Мы отошли несолоно хлебавши. Штырь уныло волочил связку рыбы, которая теперь казалась бесполезным грузом.

— Зря только ноги били, — ворчал Кремень, сплевывая в пыль. — Босяки мы для них... С нами дела вести — себя не уважать.

Я молчал. Он был прав. В их глазах мы — грязь, мусор. А с мусором не торгуются.

Мы брели вдоль края плаца, огибая стрельбище, чтобы срезать путь к городу. Справа тянулся высокий земляной вал — пулеулавливатель.

Земля здесь была изрыта, трава выжжена или вытоптана до черноты. Вал выглядел как грязная, безобразная рана на теле плаца.

Бах!

Где-то на другом конце полигона выстрелили. Пуля свистнула и глухо чмокнула в насыпь, взбив фонтанчик сухой пыли.

Я остановился.

В голове словно щелкнул тумблер.

Стрельбы каждый день. Сотни солдат. Тысячи патронов. Годами. Десятилетиями.

Куда деваются пули?

Они не испаряются. Свинец — металл тяжелый, инертный. Он не ржавеет, не гниет.

Я посмотрел на грязный, никому не нужный земляной вал. Для Кремня это была просто куча земли. Для солдат — место, куда летит смерть.

Эта насыпь была нашпигована свинцом, как рождественский гусь яблоками. Который лежит в грязи, никому не нужный, просто потому что ни у кого не хватило смекалки или наглости его взять.

— Пришлый, ты чего застыл? — окликнул Кремень. — Пошли уже.

Я схватил его за плечо, разворачивая лицом к валу.

— Погоди, атаман, — тихо сказал я. Голос дрожал от возбуждения. — Ты не знаешь, почем нынче старьевщик свинец берет?

Кремень удивленно моргнул.

— Свинец? Ну... дорого. Он же тяжелый. Копейки три за фунт, может. А то и пять, если чистый. А где ж его взять-то?

Я усмехнулся. Широко, зло и весело, и ткнул пальцем в грязную, изрытую пулями землю вала.

— Вон там, в грязи, наши деньги лежат. И никто их не охраняет.

— Там? — Кремень вытаращил глаза на земляную кучу. — В земле?

— Пули, Кремень. Пули свинцовые. Их туда сто лет сажают. Это же Клондайк... тьфу, золотое дно!

И огляделся. Караульных рядом не было. Стрельбище пустовало, кроме дальнего сектора.

— Лопаты нам нужны, — быстро заговорил я, уже просчитывая логистику. — И ведра или мешки. Ночью придем. Накопаем, промоем — и продадим.

Штырь и Кремень переглянулись. Они еще не верили, не понимали масштаба, но видели мой горящий взгляд.

— Ну, если ты, Пришлый, и это провернешь... — выдохнул Кремень. — То я тебе сам сапоги почищу.

— Не почистишь, — отрезал я, шагая прочь от вала. — Мы себе новые купим. Кожаные. Пошли, готовиться надо. Ночь будет долгой.

Глава 12

Глава 12

— Уходим, — тихо скомандовал я, отворачиваясь от земляного вала. — Пока патруль не не нарисовался с вопросом чего мы тут сусликов высматриваем?

Мы двинулись прочь от стрельбища, обходя плац по широкой дуге. Штырь все еще оглядываясь на грязную насыпь. Кремень же шагал рядом и пытался думать. Он хмурил брови, шевелил губами, и давалось ему это с трудом.

Обратный путь лежал через Лиговку к Обводному. Ветер швырял в лицо пыль, по дорогам грохотали пролетки и ругались извозчики.

Мы спустились под мост. Лагерь встретил нас остывающим кострищем и шевелением. Те, кто ходил высматривать замки, еще не вернулись. А остальные набивали желудки остатками рыбы.

Устроившись поудобней, я завалился на боковую — хотелось урвать немного сна.

А проснувшись, обнаружил, что все валяются и дремлют.

— Подъем! — пнул я носком ботинка остывающее кострище. Облачко серой золы взметнулось вверх.

Кремень недовольно поморщился, открывая один глаз.

— Чего тебе неймется, Пришлый?

— Пора о будущем подумать, — жестко сказал я. — Или думаешь, пули сами к нам в карман прыгнут?

Я присел на корточки у края кострища. Расчистил ладонью пятачок ровной земли, покрытой слоем пепла. Подобрал обугленный прутик.

— Смотри сюда, атаман. И ты, Штырь, уши грей.

Прутик с хрустом прочертил линию.

— Вот это — вал. Земля там тяжелая. Она годами утрамбовывалась. Дождями, снегом, сапогами. Пули лежат не сверху, а в глубине. Слой за слоем.

Я натыкал точек внутри нарисованного холма.

— Ковырять это пальцем или палкой — только ногти ломать. За ночь ведро не наберешь и весь в грязи. А нам надо много.

Кремень заинтересованно хмыкнул и приподнялся на локте. В нем лень боролась с алчностью, и последняя побеждала.

— И чего надо? — буркнул он.

Я начал загибать пальцы.

— Первое нужны заступы. Хорошие железные. Чтобы рубить грунт.

— Ну, заступы — это дело нехитрое, — перебил Кремень, махнув рукой. — У каждого огородника лопата есть. Залезем ночью к какому-нибудь дяде Ване в сарай да уведем. Делов-то.

— Не получится, — я покачал головой

— Это еще почему? — набычился вожак.

— Потому что они свою лопату стерегут и прячут. Собаки опять же, чуть что вой поднимут. И народ там с топором выбежит и сразу по темечку даст, разбираться не будут. Риска много. Да и найдешь ты лопату, а она гнилая окажется. Время зря потратили, да еще и головой рискнули. Не выйдет так.

Народ задумался над моими словами, и я продолжил.

— Второе, мешки или ведра. С этим проще, найдем. А вот третье... Самое главное.

Я начертил в золе квадрат, а в нем нарисовал сетку.

— Грохот.

— Чаво? — вылупил глаза Штырь. — Грохотать будем?

— Сито, — пояснил я. — Большое и крепкое. Нам землю просеивать надо будет, чтобы пули найти. Без него трудно будем.

Кремень почесал затылок.

— Сито... Ну, у мельников можно украсть. Или у баб решето...

— И хана ему на первом же камне. Оно из волоса или лыка сделано. Мягкое. Нам нужна железная сетка.

— А грабелюхами не выбрать? — подал голос Штырь, растопырив пальцы. — Мы ж шустрые!

— Долго! — отрезал я. — У нас времени мало будет.Сетка нужна, — и я стер ногой рисунок.

И я задумался, где его можно раздобыть, появилась одна идея и я ее озвучил.

— Идти к заводским надо. Среди них поискать у них бывает песок возами грузят и землю роют.

Я посмотрел в сторону промзоны, над которой из труб шли дымы.

— Стекольный завод. Или кирпичный. У них там песок да глина — главное сырье. Значит, и лопаты казенные, крепкие, и сетки для просеивания должны быть. Железные.

Кремень присвистнул.

— На завод? Там же сторожа...

— Сторожа на заводе спят и сопят в обе дырочки, — возразил я. — Потому что добро не свое, а казенное. Им плевать. Главное надо узнать где брать.

В этот момент со стороны Невы донесся рев заводского гудка.

Я кивнул в ту сторону.

— Слышите? Пойдем глянем, — и мы направились в сторону завода.

Мы подошли к заводской площади, когда снова заорал гудок.

Он ревел, заглушая все остальные звуки, закладывая уши и отдаваясь дрожью в теле. Сигнал конца смены и начала новой.

Тяжелые створки ворот, украшенные облезлыми орлами, распахнулись, и наружу хлынули сотни людей. На которых без слез не взглянешь. Уставшие с потухшим взглядом, что мужики, что бабы и подростки. В это время к воротам стекалась новая толпа.

Кремень, прижавшись плечом к стене пакгауза, брезгливо сплюнул под ноги.

— И чего мы тут забыли, Пришлый? — проворчал он, стараясь перекричать затихающий гудок. — У этих и снега зимой не выпросишь. Сами голодранцы, только что при деле.

— Мы не просить пришли, — сухо ответил я, оглядывая людской поток.

Я искал. Мне требовался слабый и уязвимый. Тот, кого нужда уже загнала в угол.

Взгляд скользил по толпе, и наконец зацепился за одну фигуру.

Пацан на лет двенадцати. Худой и несуразный. Он шел, сутулясь и прижимал правую руку к груди. В стороне от толпы.

На его руке была грязная тряпка. Пропитанная кровью.

Мальчишка морщился при каждом шаге, когда кто-то случайно задевал его в толпе.

На любом предприятии ожоги и раны дело обычное. Никакой техники безопасности нет. И никакого нормального лечения. Зачем? Если за воротами целая очередь желающих.

— Вон тот, — кивнул я Кремню.

Мы отделились от стены. Кремень, поняв задачу без слов, двинулся наперерез, широкой спиной отсекая мальчишку от толпы. Я зашел с фланга.

В два счета мы зажали его в тихом, глухом углу между стеной склада и штабелем пустых ящиков.

Пацан дернулся, вжался спиной в кирпичную кладку. В глазах появился животный страх. Он решил, что его сейчас станут бить и грабить, хотя брать с него было нечего, кроме вшей.

— Тихо, — спокойно сказал я, поднимая ладони. — Не боись. Не тронем. Дело есть.

— Чаво надо? — сипло спросил он, пряча больную руку за спину. — Нету у меня ничего! Получка только в субботу!

Кремень молча навис над ним, создавая нужный психологический фон, но я жестом велел ему не давить.

— На заводе кем состоишь? — спросил я по-деловому, без наезда. — Песок под шихту просеиваете?

Мальчишка моргнул, сбитый с толку странным вопросом.

— Ну, сеем... На засыпке я. А вам-то что?

Попал.

— Значит, сита у вас есть, — утвердительно кивнул я. — Медные, частые. И лопаты казенные, крепкие. Стальные заступы.

— Ну, есть, — насторожился пацан. — Инструмент казенный.

Я подошел ближе, понизив голос.

— Мне нужны два заступа. И сетка. Не рваная, целая. Полтора локтя на полтора.

Лицо мальчишки вытянулось. Он побледнел так, что веснушки стали похожи на брызги грязи.

— Ты что?! — выдохнул он. — Это ж воровство! Надзиратель увидит — шкуру спустит, в полицию сдаст! С волчьим билетом выгонят, куда я потом?

Он попытался бочком скользнуть вдоль стены, чтобы удрать.

— Пустите... Не буду я!

Кремень лениво выставил ногу, преграждая путь.

— Руку-то сильно дергает? — спросил я участливо, кивнув на тряпку. — Гниет?

Мальчишка замер.

— Лекарь мазь бесплатно не даст, — продолжил я напирать. — А само оно не заживет. Неделя и начнется антонов огонь. Руку оттяпают. Или сам сдохнешь. А с гнилой рукой тебя и так выгонят. Кому ты нужен будешь калека?

По лицу мальца покатились слезы, ведь он и сам это знал.

— Полтина, — предложил я. — Пятьдесят копеек. Серебром.

Я видел, как менялось его лицо. Ужас перед надзирателем боролся со страхом смерти. А полтина это еда и мазь, а значит, шанс выжить.

— Полтину?.. — переспросил он. — Сразу?

— Э нет, — отрезал я. — Товар принесешь и получишь. Ждать будем как стемнеет на углу, который к пустырю выходит. Возле старой ивы. Знаешь?

— Знаю... — Он сглотнул. — Гришка я.

— Будем знакомы. Я Пришлый.

Он помялся.

— Ладно... Но деньги вперед. А то обманете поди.

Я усмехнулся.

— А ты не промах. Далеко пойдешь. Вечером все.

Гришка кивнул.

— Принесу. Сетку старую и лопаты...

— Договор? — и я протянул руку Гришки, которую он с опаской пожал.

Мы растворились в толпе, оставив мальчишку переваривать сделку.

Настроение у Кремня испортилось. Пока мы шли от завода, он молчал, но стоило оказаться под мостом, как его прорвало. Пацан резко развернулся ко мне.

— Ты чем думал, мазурик? — прошипел он, нависая надо мной. — Полтина серебром! Ты где её, родимую, высрал? У тебя ж в карманах ветер гуляет!

Штырь притих в углу, переводя взгляд с вожака на меня. Только и делал, что лупал глазами.

— Или ты думал, он тебе под честное слово инструмент вынесет? — не унимался Кремень. — Он же, если деньгу не увидит, хай поднимет или сдаст. Нас тогда там, у забора, и повяжут.

Я спокойно выдержал его тяжелый взгляд.

— Не кипишуй, атаман. Деньга есть.

— Где? — рявкнул Кремень. — У меня ни гроша, у парней — одни вши.

— В надежном месте, — отрезал я.

Кремень вытаращил глаза.

Был у меня один вариант где раздобыть деньги. В общаке из приюта. Брать оттуда было нехорошо. Я сам сказал: только с общего согласия. Но сейчас ситуация была критической. Без лопат и сетки мы не поднимем свинец. Без свинца не будет денег. Круг замкнулся.

«Возьму в долг, — решил я. — А потом верну, и чтобы парни не думали, что я их кинул... надо их подогреть».

Я подошел к связке рыбы, висевшей в дыму костра. Снял двух самых жирных, золотистых лещей. Запах копчения ударил в нос, вызывая слюноотделение.

— Штырь, дай тряпку, — бросил я мелкому. — И лопух какой-нибудь.

— Ты куда это намылился с нашей рыбой? — подозрительно прищурился Кремень.

— Это моя доля, — жестко ответил я, заворачивая лещей. — Парней угостить надо. Они там сейчас баландой давятся в приюте. Пусть знают, что я о них помню.

— Ну смотри, Пришлый... — Кремень сплюнул в костер. — Если к вечеру полтины не будет — я за тебя вписываться не стану.

— Будет полтина. Жди здесь.

Я пробирался к приюту огородами, петляя между сараями и поленницами, пока не вышел к знакомому черному ходу.

Прижался к стене, прислушиваясь. Там доносился грохот котлов и визгливый голос кухарки Агафьи.

— Прохор, ирод, куда картоху понес?! Мыть кто будет?!

Выждав немного, я вынул из кармана свой верный кусок проволоки, уже изогнутый крючком. В прошлый раз запер дверь снаружи — теперь предстояло открыть её так же, через щель, вслепую.

Металл скрежетнул. Я замер, ожидая окрика. Но Агафья продолжала честить Прохора, и этот гвалт надежно глушил мои манипуляции.

Крючок нащупал язычок засова. Рывок вверх.

Щелк.

Дверь поддалась. Я скользнул внутрь, в сумрак служебной лестницы, и тут же прикрыл створку за собой.

В нос ударил густой, тошнотворный дух вареной капусты. Обед. Знаменитые приютские «пустые щи», от которых пучит живот, а сытости ни на грош.

Я невольно усмехнулся. Еще вчера этот запах вызывал у меня спазмы в желудке. А сегодня, сытый наваристой ухой, я чувствовал только брезгливое превосходство.

Ступая на края ступеней, чтобы не скрипнули, я поднялся на самый верх.

Чердак встретил меня тишиной и пылью, танцующей в косых лучах света, что били из слуховых окон.

Подойдя к балке у печной трубы, огляделся. Просунул руку в щель между кирпичом и деревом. Пальцы нащупали холодный металл.

Я выгреб мелочь на ладонь. Медяки тускло блестели в пыльном свете. А среди них — он. Серебряный полтинник.

Взяв монету, зажал ее в кулаке. Она приятно холодило кожу.

«Простите, братцы, — мысленно обратился я к ребятам. — Придется изъять. Но это на благое дело. Верну».

Остальную мелочь — медяки — ссыпал обратно в щель. Пусть лежат.

Теперь главное: расстегнув куртку и достав из-за пазухи подарок, положил сверток с рыбой прямо на балку, на видное место.

Просто оставить еду было мало. Надо было оставить знак, что я не сгинул и не сбежал бросив их. А помню.

Достав из другого тайника стилет, прижал острие к балке и с силой надавил.

— Скр-р... Скр-р...

Я врезался глубоко.

В А М Б Р А Т Ц Ы

Буквы белели на фоне старого дерева. Они были кривые, но четкие.

Я спрятал стилет и еще раз посмотрел на получившееся художество. В глаза бросается, не пропустят.

— Жрите, пацаны, — шепнул я.

Пора было уходить. Время поджимало — скоро стемнеет, и Гришка будет ждать у забора.

Я спустился вниз и улучив момент, когда на кухне снова что-то с грохотом уронили, выскользнул во двор. Поматерившись с помощью проволоки закинул засов.

Под мост я вернулся, когда сумерки уже сгустились.

Лагерь изменился. Если днем здесь было тихо, то теперь под каменными сводами гудело, как в растревоженном улье. Народ вернулся.

Шмыга, Кот, Упырь и остальные были тут и перебивая друг друга, рассказывали о замках, складах и злых дворниках.

Едва я появился, гомон стих. Вся посмотрели на меня. В центре, у костра, стоял Кремень. Вид у него был мрачный и напряженный.

— Ну? — спросил он и шагнул мне навстречу. — Принес?

Усмехнувшись я сунул руку в карман и вытащил монету.

Серебряный полтинник сверкнул в моей руке.

— Едрит твоё коромысло... — выдохнул Штырь.

Глаза Кремня вспыхнули жадным, шальным огнем. Он протянул руку, словно хотел пощупать чудо, но я сжал кулак, пряча монету.

— Есть, значит. — Кремень расплылся в улыбке. — Ну, Пришлый, ну, голова! Живем!

Он обернулся к парням.

— Слыхали? Серебро! Сейчас в кабак двинем к Яшке Кривому! Гуляем!

Народ радостно переглядывался, потирая руки в предвкушении пира.

— Стоять! — Мой голос прозвучал тихо.

Гвалт оборвался.

Кремень повернулся ко мне. Улыбка сползла с его лица, сменившись недоумением, переходящим в злость.

— Чего это? — процедил он, сужая глаза. — Деньги есть. Чего жаться? Или ты, Пришлый, в одно рыло спустить решил? Не выйдет.

— Это не на водку, — твердо сказал я. — И не жратву.

— А на что? — взвился Кремень. — На железки твои? Ты что, удумал полтину в землю зарыть?

Он подступил ко мне вплотную.

— Ты, Пришлый, не дури. Мы сейчас на эту деньгу так гульнем и неделю помнить будем! А ты лопаты... Да сдался нам твой свинец! А полтина вот она!

Толпа мальчишек загудела, им хотелось прожрать и пропить эти деньги и будь, что будет.

Его слова были близки и понятны: урвал кусок жри, пока не отняли.

Сейчас все весело на волоске.

— Гульнем, говоришь? — спросил я, не отступая. — Ну давай, гульнем. Прожрем и пропьем все. А что завтра будет? Пусто карман и живот. Снова объедки жрать и с голоду пухнуть?

Глянул на всех, показывая, что не отступлю.

Шаг к Кремню, в плотную и я тихо зашептал ему, что бы больше никто не услышал.

— Ты же атаман, Кремень. Я тебе дело предлагаю. Стоящее. Мы свинец поднимем и продадим. Деньга будет. Еда будет и сапоги будут, - Кивнул я на его обноски. Или тебе нравится объедки собирать?

Кремень засопел.

— А если не выгорит? — глухо спросил он. — Гришка обманет или свинца там с гулькин нос?

— Выгорит, — отрезал я. — Я отвечаю. Сам новую полтину найду и тебе отдам. Зуб даю.

Секунду мы сверлили друг друга взглядами.

Наконец Кремень сплюнул под ноги.

— Ладно, черт с тобой, — рыкнул он, отворачиваясь. — Умеешь ты, Пришлый. Но смотри мне... Если завтра к утру мы пустые будем — я с тебя шкуру спущу.

Он махнул рукой стае:

— Не будет водки. Дело у нас.

По толпе пронесся разочарованный стон, но перечить Кремню никто не посмел.

Атаман повернулся ко мне и кивнул на выход из-под моста.

— Пошли к твоему Гришке. Пока я не передумал.

Земля под ногами хрустела. Вся почва здесь была нашпигована битым стеклом, шлаком и каплями брака, которые годами выбрасывали через забор.

Мы сидели в зарослях полыни, от которой першило в горле. Комары, обрадованные свежей кровью, жрали немилосердно, но хлопать было нельзя.

— Обманет он нас, — в десятый раз прошипел Кремень, нервно сжимая кулаки. — Точно говорю. Сдал надзирателю, сейчас облава будет. Или просто не придет. А мы тут как дураки с комарами воюем.

— Ждем, — коротко бросил я.

— Полтину жалко, — не унимался атаман. — Серебро же! На него неделю гулять можно...

За высоким дощатым забором, поверху которого была пущена ржавая колючая проволока, что-то хрустнуло. Потом раздался тихий, неуверенный свист.

Я подобрал камень и дважды, с интервалом, стукнул по доске забора.

Тук... Тук.

— Здесь я, — раздался приглушенный, дрожащий голос Гришки. — Вы тут?

— Тут, — ответил я, подходя вплотную к щелям. — Товар давай.

— А деньги?

— Сначала лопаты.

За забором посопели. Раздалось натужное кряхтение, скрежет металла о дерево.

— Лови!

Над забором показалась лопата. Перевалилась через верх и с глухим стуком упала в траву. Следом, полетела и вторая, долбанувшись о первую.

Кремень тут же метнулся к ним, взвесил в руке и начал осматривать.

— Вещь! — выдохнул он. — Тяжелые, заразы. Железо доброе, не жестянка какая-то. И деревяхи гладкие удобные.

— Деньги! — вдруг истерично выкрикнул Гришка за забором. Его сорвался на визг и панику. — Деньги кидай! Полтину обещал мне!

— Сетку кидай, потом деньги! — прорычал Кремень, подходя к забору. — Иначе я сейчас перелезу и юшкой у меня умоешься, засранец!

— Нет! — пацан запаниковал. — Кину сетку, вы деру дадите! Знаю я вас босяков! Я без денег останусь, да еще и под суд пойду! А ну гони деньгу!

И малец был прав на все сто. Любой нормальный беспризорник, получив то что надо, сделал бы ноги оставив серебро себе. Пацан был напуган, и мог наделать глупостей — убежать или закричать.

Я достал из кармана заветный полтинник. В темноте его не найти, если промахнусь.

— Кремень, дай лоскут.

Он с бурчанием оторвал кусок подкладки от кепки и передал мне. Я завернул монету в тряпицу, добавив туда камешек, чтобы сверток улетел, а не застрял где-нибудь.

Подошел вплотную к забору.

— Слушай сюда, Григорий, — сказал я тихо, но так, что бы до мальца дошло, я не шучу. — Я сейчас кину. Но если сетка следом не полетит...

Сделал паузу.

— Я знаю, где проходная. Помню твою рожу. Если обманешь меня, то не спрячешься и не убежишь. Поймаю и руку сломаю. Ты меня понял?

За забором повисло молчание. Думаю, он, понял, что я не шучу и отвечать ему придется.

— Кидай... — наконец выдохнул он.

Я размахнулся и швырнул сверток через забор.

Сразу же послышалось шуршание в траве, стой стороны. Потом торопливая возня, звон монеты о камень.

На лбу проступила испарина от напряжения.

Кремень перехватил лопату словно дубину, и уставился на забор. Словно готов был его штурмовать, если Гришка нас обманет.

— Ну?! — рыкнул он.

Сверху, перелетев через колючку, рухнул рулон, и округу огласил звон металла.

— Оу! — Кремень отбросив лопату ломанулся на звук.

Мы присели в траву. Начав разматывать рулон.

Сетка была плотная, с маленькими дырочками. Само то, что нам нужно. Мягкая на ощупь и отливала в сумраке красным.

— Мать честная... — прошептал Кремень восторженным, благоговейным шепотом. — Глянь! Это ж медь!

Он погладил сетку.

— Чистая медь! Да она одна целковый стоит не меньше! А то и все полтора!

Гришка упер медную сетку и дорогую. Если у нас ничего не выйдет, мы просто продадим и сетку и лопаты. Только на это выйдя в плюс.

— Хорош любоваться, — скомандовал, поднимая лопаты. — Сворачивай давай. Пошли.

Вернулись под мост и отобрали народ, кто пойдет на дело.

К Семеновскому плацу мы выдвинулись уже глубокой ночью.

Шли аккуратно, в тени стен домов и заборов. Инструмент я велел замотать в одеяла. Чтобы не звякнуло и не привлекало лишнего внимания.

Плац встретил нас пустым и темным. Да ветер завывал, поднимая пыль. Вдалеке горели окна казарм.

— Туда, — шепнул я, указывая на темную громаду земляного вала.

Мы подошли к тыльной стороне насыпи. Вал был высотой в два человеческих роста, местами осыпавшийся, местами поросший жесткой, пожухлой травой.

— Штырь, на стрему, — скомандовал я. — Вон в те кусты. Лежи тихо, как мышь под веником. Слушай. Если что — свисти.

Мелкий кивнул и растворился в темноте.

Мы с Кремнем и Сивым, которого взяли как тягловую силу, поднялись к основанию осыпи.

Я развернул медную сетку. Она тускло, маслянисто блеснула.

— Значит так, — проинструктировал, стараясь говорить одними губами. — Сразу не копать. Сперва дерн снимаем. Аккуратно, квадратами. Траву в сторону. Когда закончим — землю обратно засыплем и дерном накроем. Чтоб утром солдаты ничего не заметили. Усекли?

Кремень недовольно сопел. Ему не терпелось вгрызться в землю.

— Да на кой? Кто там смотреть будет?

— Будет, — отрезал я. — Если увидят свежую яму — поймут, что кто-то копал. Поставят караул. И накроется наша лавочка. Делай как сказано.

Кремень, ворча, взял лопату. Острый штык, купленный за мое серебро, мягко взрезал дерн. Мы аккуратно отвернули пласты травы, обнажив темное, плотное нутро вала.

— Поехали.

Кремень размахнулся и с натужным кряхтением вогнал заступ в землю. Грунт был тяжелым. Лопата шла туго, со скрежетом встречая препятствия.

Он вывернул первый ком и швырнул его на сетку, которую мы с Сивым держали на весу за четыре угла.

Шурх.

Я начал трясти. Вправо-влево. Вправо-влево.

Это называлось «грохотать». Земля, сухая и комковатая, просыпалась сквозь ячейки, шурша, как сухие листья. Медная сетка пружинила, глуша удары камней.

На сетке остался мусор. Камни, щепки... и что-то еще.

Я поднес горсть к глазам, силясь разглядеть добычу в скудном лунном свете. Пощупал пальцами.

Среди обычных камней лежали тяжелые, серые комочки. Некоторые были сплющены в лепешку, некоторые сохранили форму, но были изогнуты.

Свинец.

— Ну? — нетерпеливо выдохнул Кремень, нависая надо мной.

Я протянул ему один комочек.

— Пробуй.

Атаман схватил пулю, сунул в рот и сжал зубами. Металл подался, оставив вмятину. Мягкий.

— Оу! — просипел он, и глаза его в темноте загорелись хищным, безумным огнем. — Свинец, Пришлый! Настоящий! Получилось.

— Работаем! — шепнул я.

И началась лихорадка.

Кремень копал как одержимый. Забыв об усталости, он швырял землю на сетку. Мы с Сивым трясли, выбирали пули, ссыпали их в мешок.

Копнул — просеял — выбрал — в мешок. Копнул — просеял — выбрал — в мешок.

Ткань мешка начала натягиваться, тяжелеть. Фунт, два, пять...

Азарт — страшная штука. Он пьянит сильнее водки. Кремень вошел в раж. Он уже не аккуратно вгонял лопату, а рубил с плеча.

Дзынь!

Лопата с лязгом чиркнула о какой-то камень. Звук в ночной тишине прозвучал как выстрел.

— Тише ты, медведь! — шикнул я.

— Да ладно, — отмахнулся Кремень, тяжело дыша. Пот катился по его лицу грязными ручьями. — Тут никого... Глянь, сколько добра! Еще чуть-чуть...

Дзынь!

— Стой! — Я перехватил черенок его лопаты.

Снизу, из кустов, раздался короткий, резкий свист.

Мы замерли. Кремень застыл с поднятым заступом, не успев бросить землю.

Тишина. Только ветер свистит в ушах да сердце колотится о ребра, как пойманная птица.

— Ложись, — одними губами скомандовал я, увлекая Сивого и сетку на землю.

Мы вжались в обратный скат вала, в грязную жижу.

Сначала я ничего не слышал. Потом сквозь шум крови в ушах пробились звуки.

Топ... Топ... Топ...

Тяжелые, размеренные шаги. Хруст гравия под подкованными сапогами. Скрип кожаной амуниции.

Из темноты, со стороны плаца, выплыл силуэт.

Часовой.

Он шел вдоль периметра вала, кутаясь в длинную серую шинель. Тень от фуражки скрывала лицо. Ну а самое веселое - на плече у него висела длинная винтовка. А на конце ствола, ловя тусклый свет луны, хищно и холодно блестел четырехгранный штык. Игла смерти.

Он прошел мимо нашего укрытия метрах в десяти.

Я рукой вдавил голову Кремня в грязь, чувствуя, как напряглись его мышцы. Атаман после бешеной работы дышал тяжело, с присвистом. Мне пришлось зажать ему рот ладонью, чтобы этот хрип не выдал нас.

Солдат прошел чуть дальше. И вдруг остановился.

Перестал топать. Замер.

Что-то его насторожило. Может, хруст ветки? Или тот самый звон лопаты?

Часовой медленно повернул голову в нашу сторону. Похоже, он смотрел сейчас прямо на нас.

Вдруг солдат резко сдернул винтовку с плеча.

Сухой металлический щелчок разорвал тишину.

Клац.

Глава 13

Глава 13

— Кто идет? — Голос солдата сорвался на фальцет. В нем был страх, смешанный с казенной злобой. — Стой! Стрелять буду!

Сухой, лязгающий щелчок затвора прозвучал в ночи как выстрел. Та-ак… Патрон в патроннике.

Кремень дернулся подо мной еще сильнее. Он, уличный волчонок, привык, что лучшая защита — нападение. И не понимал, что против винтовки на расстоянии в три метра у него нет шансов. Пуля калибра 4,2 линии — это примерно, как у мощнейшей снайперской винтовки. С такого расстояния она его не просто убьет — все кишки наизнанку вывернет!

Секунды текли как густая смола. Солдат топтался на месте, глядя в темноту под валом.

И в тот момент, когда, казалось, нервы уже лопнули, из кустов раздался странный звук.

Сначала жалобное, тонкое поскуливание. Так плачет побитая шавка, которую прищемили лапу. А затем, мгновенно набрав силу, звук перерос в злобный, захлебывающийся лай.

Гав-гав! Р-р-р-гав!

Штырь, залегший в бурьяне, гениально отрабатывал свой хлеб. Улица учит лучше любой театральной школы. Если бы я точно не знал, что это он, наверняка бы решил, что там сидит голодная, брехливая дворняга, которая, судя по звукам, раскопала что-то вкусное и теперь яростно защищает свою находку.

— Тьфу ты, пропасть... — выругался солдат, закидывая винтовку обратно на плечо.

В этот момент из темноты со стороны складов донесся зычный, уверенный бас:

— Эй, Дмитрук! Какого дьявола тебя там носит? Тебе где стоять велено?!

Часовой подтянул ремень, вытягиваясь во фрунт перед невидимым в темноте начальством.

— Да вот, господин унтер... Шум услышал. Почудилось — лазутчик, иль злоумышляет кто. А это, вишь, сука какая забежала, роет, паскуда...

— Сучка, говоришь? — проорал унтер тоном, наглядно показывавшим, что он думает про такие оправдания. — Сам ты, Дмитрук, сука брехливая! Тебя где, паскуда, поставили? Тебя на пост у порохового магазина поставили! А ты по валам шатаешься, вор-рона! А ну на место! Еще увижу, что спишь на ходу или собак гоняешь — ей-ей, зубов не досчитаешься!

— Слушаю... — уныло протянул часовой, и его шаги заскрипели по гравию, удаляясь.

— И чтобы тихо у меня! — донеслось напоследок.

Мы лежали не шевелясь еще минуты две, пока шаги и ворчание наконец не растворились в шуме ветра.

Я медленно убрал ладонь с лица Кремня. Тот жадно глотнул воздух, перевернулся на спину и вытер грязь со лба рукавом ворованной куртки. В лунном свете я видел его блестящие, расширенные от страха глаза.

— Пронесло... — одними губами прошептал он. — Я уж думал — всё, хана... Штыком к земле приколет. А Штырь-то, а? Ну дает!

— Хорош болтать, — оборвал я его, поднимаясь на корточки. — Давай рыть, пока луна за тучи зашла. Потом светло будет, как днем. Работаем. Быстро!

Страх схлынул, уступив место холодной, злой энергии.

И мы по-пластунски поползли на гребень разрытого вала.

В темноте закипела работа. Кремень, рыча от натуги, вгонял заступ в спрессованную, твердую, как камень, землю.

— Быстрее, — подгонял я, чувствуя, как медь сетки врезается в ладони. — Еще заход!

Мешки, начали наполняться пугающе быстро. И делались при этом жутко тяжелыми. Свинец обманчив. Маленькая горсть оттягивает карман, а половина мешка становится неподъемной гирей.

— Харэ! — скомандовал я, когда небо на востоке начало наливаться едва заметной розовой акварелью. — Больше не унесем.

Мы быстро «свернули удочки». Затолкали лопаты в кусты — заберем в следующий раз, тащить их с собой было самоубийством.

Оставалось уйти с добычей.

Я подхватил свой мешок и покачнулся. Пуд с лишним больше шестнадцати килограммов веса. На спине каждого из нас висело по такой гире. В прошлой жизни я такое даже не ощутил бы, а тут еле на ногах устоял! Ноги сразу отяжелели, сапоги начали вязнуть в рыхлой земле.

Мы скатились с вала, стараясь не шуметь, и двинулись прочь от казарм, петляя между кустами, как перегруженные ослики.

Уже у самой границы плаца я оглянулся. Далеко, у порохового склада, блеснул огонек папиросы и тускло сверкнуло лезвие штыка. Часовой все так же мерял шагами свой пост.

Долго мы шли до моста. Наконец, когда на востоке уже вовсю розовел рассвет, рухнули на сырой песок в нычке.

— Живем... — прохрипел Кремень, разминая затекшую шею. — А ну, Штырь, тащи щепки. Огонь нужен. Зуб на зуб не попадает.

Штырь, все еще взбудораженный своим ночным бенефисом, быстро натаскал плавника. Вскоре под гулкими балками моста заплясал робкий огонек.

Кремень вытащил из тайника закопченную, давно дышавшую на ладан жестянку.

Щепотка бурых листьев упала в кипяток. Вода мгновенно окрасилась в густой, темный цвет.

— Пей, Пришлый. — Пахан первым протянул мне горячую жестянку, обернув пальцы краем рукава. — Чай копорский. Брусничный лист да иван-чай. Господа нос воротят, им настоящий, китайский подавай, а наш брат пьет и нахваливает. С хлебом — еда, без хлеба — сугрев.

Я сделал глоток. Горьковато, терпко, пахнет веником, но тепло разлилось по желудку живительной волной.

Мы пили по очереди, передавая банку по кругу. Свинцовая грязь на наших пальцах оставалась на жести, но никто не обращал внимания.

Напротив меня сидел, обхватив колени, Сивый.

— Ты, видать, не городской, — заметил я, кивая ему. — Лопату держишь привычно. Землю чувствуешь.

Парень поднял на меня тяжелый взгляд исподлобья.

— Тверские мы, — буркнул он неохотно. — От земли, вестимо. Только земли той у нас, почитай, и не осталось.

Он помолчал, глядя в огонь, потом, видно, решив, что скрывать нечего, продолжил:

— Батя надорвался на отхожем промысле, уже три года как. Мать с мелкими осталась. А тут недород да налоги подушные. Корова пала... Мироед наш, Ерофеич, в долг дал, да вернуть с лихвой надо. Ну а нам как вернуть-то? Ну и все. Сначала лошадь увел за недоимки, потом и надел, вишь, отобрал. Мать кричала, в ногах валялась — без толку. Вот и отправила в город, все одно с голоду пухнуть, надеялась, в люди выбьюсь.

Сивый сплюнул в костер.

— Вот я и выбился. Полгода по стройкам, по подвалам. Теперь вот свинец грызу.

— Не горюй, Сивый, — хлопнул его по плечу Кремень. — Тут у нас воля. А в деревне что? Ярмо одно.

Он перевел взгляд на Шныря. Тот сидел, обхватив плечи руками, и смотрел в одну точку остекленевшим взглядом. На мелком пареньке болтались остатки когда-то хорошей ситцевой рубахи, теперь превратившейся в лохмотья.

— А вон «герой» наш, — кивнул на него Кремень — Из-под Ярославля он. У них там мода — всех парней в сюда в половые отдавать. Родители, небось, последнюю скотину продали, управляющему взятку сунули, чтоб сыночку в «ресторацию» на Невском пристроить. Думали — деньгу слать будет, человеком станет, при фраке да при салфетке.

Кремень усмехнулся, но зло, без веселья.

— Только не ко двору Штырь пришелся. Там ведь как? Управляющий штрафует за каждое пятнышко. Повара подзатыльники раздают почем зря, спят на полу в кухне, объедки жрут. Жалования не положили, даже чаевые и те отбирают. А Штырь как-то раз возьми, да и урони супницу. Барин какой-то разорался... А Штырь и не сдержался, давай отвечать. Ты же знаешь, он на язык несдержанный, не ведает, когда говорить можно, а когда помолчать надобно. Ну, его старший и отделал до полусмерти. А там и вышвырнули на мороз, без гроша, да еще с волчьим билетом.

Штырь вздрогнул, услышав про ресторацию, еще ниже опустил голову, пряча глаза.

— Домой ему нельзя, — понизил голос Кремень. — Стыдно. Родители на него надеялись, последнее отдали, а он бродяга. Вот и прибился к нам. А лает хорошо — потому что там, при трактире, в конуре отсиживался, с дворовым псом дружбу водил, пока его на кухню не пускали.

Исповедь маленьких людей.

Я смотрел на их чумазые лица, на дрожащие руки Штырья, Сивого, и меня накрывало жестким, как похмелье, дежавю.

Один в один, сука. Картинка складывалась до скрежета зубовного знакомая.

Прямо как мы в восемьдесят девятом. Вернулись «из-за речки», загорелые, злые, с ранами, контузиями, полные непоняток на тему «а что это было». Думали — ну, интернациональный долг выполнили, сейчас Родина примет в объятия. А страна уже по швам трещала, новые хозяева жизни пирог делили, и мы со своим умением оказались списанным инвентарем. Ржавыми гильзами на асфальте.

Тут та же песня, только аранжировка старинная. Империи жрут людей с одинаковым здоровым аппетитом. Пережует, соки вытянет, и все, до свидания. Ты отработанный и никому не нужный.

Никакие они не уркаганы по рождению. Ни Кремень, ни Сивый, ни этот мелкий Штырь. Отец Кремня погиб на стройке, потому что подрядчик сэкономил на лесах. Семью Сивого пустил по миру кулак-мироед. Штыря вышвырнули, как сломанную куклу, из ресторана, где обедают те самые подрядчики и кулаки. Обычные пацаны, которых жизнь поставила раком и штаны спустила.

Социальный лифт во всем великолепии. Только едет он, сука, не вверх, в роскошные кабинеты, а вниз — прямиком в преисподнюю, в подвалы и могилы.

Ну ничего. В аду мы тоже обустроимся. С комфортом. Плавали, знаем. Главное — чертей правильно построить, вилы отобрать, котлы с****ть и им потом обратно втридорога продать.

Я допил остывающую бурду, чувствуя на зубах скрип песка. Над головой, заставив дребезжать воздух, взорвался свистком паровик. Железный монстр звал рабочх к станкам, но для нас этот призыв звучал как изощренная издевка.

Кремень с тоской пнул носком сапога туго набитый мешок. Свинец внутри отозвался глухим звуком.

— Ой, ты ж... Опять эту тяжесть на горбу тащить? — простонал Кремень, скривившись так, словно у него уже отстегнулась поясница. — До Лиговки верст пять шлемдать. Плечи отсохнут к чертям собачьим. Буду при деньгах, но буквой «зю».

Я кивнул на ходивший ходуном настил, откуда на нас сыпалась труха:

— А на кой черт копыта убивать? Вон карета казенная идет. Может, подкинет в город?

Кремень сдвинул фуражку на лоб и грязной пятерней почесал затылок.

— На паровике-то оно, конечно, барство... Да только проводники там лютые, хуже цепных псов. Заметят нас — на ходу скинут, потом костей не соберешь.

В этот момент гудок наверху сменил тональность. Вместо обычного однотонного воя раздался залихватский, хулиганский перелив: трижды короткие гудки, затем один с простуженной хрипотцой — длинный.

Лицо Кремня, только что выражавшее вселенскую скорбь, вдруг просветлело, как у протертой спиртом иконы.

— Хотя... Слышь, как сипит? — Пахан растянул губы в щербатой улыбке. — Если там сегодня за рычагом Пров — а по гудку, зуб даю, это он, — то поговорить можно.

— Что за Пров? — уточнил я, уже прикидывая, какие тут тарифы на грузоперевозки.

— Машинист местный. Мужик он с пониманием, — уверенно заявил Кремень. — С ним и поговорить можно. Ему хоть черта лысого в тендерной посади, лишь бы налили. Долетим как баре!

— Ну, раз с пониманием… — Я выпрямился.

«Братцы» похватали мешки. Свинцовая ноша тянула к земле. Кряхтя и спотыкаясь, мы выволокли мешки наверх, к блестящим рельсам узкоколейки. Три, а то и четыре пуда веса. Да, если переть это на горбу, устали бы и добрались хорошо если к обеду.

Машина стояла на запасном пути, у водокачки, тяжело и ритмично дыша, словно загнанный зверь. Вблизи этот агрегат выглядел еще страшнее, чем из-под моста. Маленький, коренастый паровоз «Коломенка», зашитый в угловатый железный короб, пыхал дымом и шипел стравливаемым паром.

Из бокового окна будки высовывалась голова. Если бы не белки глаз и влажно блестящие зубы, её можно было бы принять за кусок угля.

— Дядя Пров! — гаркнул снизу Кремень, придерживая одной рукой ношу, а второй сбивая фуражку. — Здорово!

Машинист медленно повернул голову. Глаза его, красные от угольной пыли, сощурились.

— А, Кремень... — Голос у него был как скрежет колеса на повороте. — Живой, шельма? Кого это ты с собой притащил?

И он кивнул на меня.

— Это свои. Наша гамля! — весело выкрикнул Кремень.

— А что в мешках? Ежели краденое — идите лесом. Мне проблемы не нужны, я честный человек.

Он потянулся к рычагу, явно собираясь дать свисток и тронуться. Ситуация висела на волоске. Сивый, увидев черного, как черт, машиниста и огнедышащую топку, попятился и перекрестился.

Пришлось мне выступить вперед, мягко оттесняя Кремня.

— Не краденое, дядя. С-под земли добытое. Все честно! — стараясь перекричать шипение пара, заявил я.

Кремень тем временем залез за пазуху и достал сверток. Развернул тряпицу, и в сером утреннем свете блеснула золотистая чешуя.

— А это тебе, Пров Силыч. Свежак, на ольхе копченый, еще теплый. Лещ — во! Аж жир течет!

Ноздри машиниста дрогнули. Ветер донес до него аромат дымка и рыбы, перебив серную вонь угольного дыма.

— Мы и с углем подмогли бы, — тут же добавил Кремень, почуяв слабину. — Ребята мои двужильные! Чтобы тебе, Пров Силыч, спину лишний раз не сгибать!

Машинист хмыкнул, вытирая руки промасленной ветошью. Предложение даровой силы ему понравилось даже больше леща — кочегара у него не было, крутился в одиночку, а спина — она, как известно, не казенная и не железная.

— Ладно, — сказал он наконец, признавая нас за своих. — Подброшу до города. Только не суетитесь, стойте пока. Мне воду набрать надо, баки сухие. Сейчас зальемся и поедем взад.

Он протянул черную лапу, сграбастал рыбу и исчез в недрах кабины. Паровоз, сердито шикнув паром, медленно, со скрипом прополз десяток метров вперед и замер точно под нависшим брезентовым хоботом водокачки.

Пров ловко, по-обезьяньи, вскарабкался на боковой железный ящик и с грохотом откинул крышку люка.

Полилась вода. С шумом, бульканьем и брызгами она хлынула в недра железных коробов, опоясывающих котел.

— В танки льет, — со знанием дела объяснил Кремень Сивому, смотревшему на все это, раскрыв рот. — Это танк-паровоз. Вода у него с собой, по бокам, чтобы пореже заливать.

Когда вода потекла через край, Пров перекрыл вентиль и гаркнул:

— Всё! Напоили кормилицу! Ну что, вшивая команда, сигайте в тендер, на уголь. Только быстро! И чтоб тихо мне там, как мыши под веником.

Мы начали закидывать мешки через высокий железный борт. Железо лязгало. Сивый, закидывая последний мешок, поднатужился так, что, казалось, лопнут штаны, а потом сам кулем свалился на кучу угля. Следом запрыгнули мы.

Внутри было тесно, как в бане по-черному, и так же жарко. Но это был не банный, влажный дух, а сухой, испепеляющий зной. Остро и пряно пахло пропитавшим дощатый пол машинным маслом, угольной пылью и крепким самосадом.

Пров Пантелеев устроился на откидном сиденье с правой стороны, положив руку на длинный, отполированный ладонью рычаг регулятора. В зубах у него дымилась кривая, слюнявая самокрутка — «козья ножка».

— Ну, орлы, — вальяжно протянул он, выдыхая в закопченный потолок клубы вонючего дыма. — Кто там хвалился силой? Давай к лопате. Пар падает, кормить чуду-юду надобно!

Первым пошел Сивый. Он, привыкший к крестьянскому труду, уверенно схватил совковую лопату, зачерпнул блестящий уголь.

Пров лениво, не вставая с места, пнул сломанным сапогом педаль рычажного механизма шуровки.

Лязг!

Круглая чугунная дверца топки распахнулась на две половинки.

В полумрак будки, выжигая кислород, вырвался слепящий, бело-желтый свет. Жар ударил в лицо так, что у меня, казалось, затрещали брови, кожа мгновенно стянулась. Гудение огня заглушило перестук колес.

— Кидай! — командовал машинист, стряхивая пепел на пол. — В дальний угол сыпь, там прогорело!

Сивый, щурясь от нестерпимого света, метнул уголь в огненное жерло.

— Мало! — прикрикнул Пров, входя в роль начальника. — Подбавь еще! Веером кидай, чтобы легло ровно! Ищщо подбавь! Не жалей угля, он казенный!

Шварк! Шварк! Уголь летел в топку, пожираемый пламенем.

Бах! Пров убрал ногу с педали, и зажимы топки захлопнулись, отсекая адский жар.

Пока Сивый переводил дух, я огляделся. Кабина, несмотря на грязь, завораживала. Перед носом машиниста, в медных, начищенных оправах, два больших манометра. Стрелки плясали от тряски, но упрямо ползли вверх, к красной черте. Вдоль котла змеились трубки, блестели латунные вентили, а в толстой стеклянной трубке — «водомерке» — плескалась мутная вода, демонстрируя уровень уровня жизни котла.

Паровоз тронулся с рывком, от которого мы едва устояли на ногах. Состав набирал ход, и качка стала немилосердной. Нас буквально швыряло от борта к борту. Мимо проносились мрачные, закопченные кирпичные стены фабрик, бесконечные серые заборы, редкие деревья с почерневшими листьями. Мы обгоняли пешеходов и ломовых извозчиков, которые тащились по тракту. Многие, видя наш «поезд», вставали и брали лошадь в поводу: видно, боялись, что животное «понесет».

— Смена! — гаркнул через пять минут Пров, носом, как дракон, выпуская мощные струи махорочного дыма. — Следующий!

Теперь лопату взял Кремень.

Пров взглянул на манометр, довольно хмыкнул и потянул за свисающий с потолка шнур.

Ту-у-у-у-у! Пронзительный гудок резанул воздух, распугивая ворон.

Вскоре мы выехали на Лиговку.

— Эй, бродяги! — крикнул машинист сквозь грохот. — Скоро Знаменская площадь! Там конечная!

— Нам раньше! — заорал я. — У Свечного притормози!

Пров Игнатыч тут же начал прикрывать регулятор. Лязг стал глуше, ход замедлился.

— Сейчас! — гаркнул он. — Валите, пока ход малый!

Мы не стали ждать. Свечной переулок был рядом — тут рядом как раз и находилась свалка желчного старикана-старьевщика.

Сначала на улицу полетел мешок со свинцом, взбив облако пыли на обочине. За ним второй, третий. Потом посыпались мы. Я прыгнул, спружинив ногами. Рядом соскочили Штырь, затем приземлились и Сивый с Кременем. Паровик, набирая ход, обдал нас напоследок клубами пара и сажи и удалился в сторону вокзала. А мы, чумазые, как черти, с пудами свинца в мешках, остались стоять на твердой земле. Оставалось превратить этот свинец в звонкое серебро.

— Ух, чертяка... — выдохнул Сивый, отплевываясь черной слюной. — Ну и адская же повозка!

— Поднимай мешки, — скомандовал я, отряхиваясь. — Деньга близко. Теперь самое главное — не продешевить.

Кое-как переведя дух после комфортной поездки на паровозе, мы, сгибаясь под тяжестью ноши, поплелись к знакомому тупику — тому самому месту, где обитал одноногий повелитель мусорной империи.

В его дворе, огороженном забором из гнилых досок, стоял запах, который невозможно спутать ни с чем — сладковато-приторный дух прелых тряпок, старой кожи и вываренных костей.

— Скинуть бы по-быстрому, — прохрипел Кремень, с шумом втягивая ноздрями этот тошнотворный воздух, который казался ему сейчас запахом денег. — Сил нет тащить, плечи горят.

— Терпи, казак, — буркнул я, поправляя лямку. — Атаманом будешь.

На звук наших шагов из дощатой пристройки выполз уже знакомый мне хозяин. Он опирался на самодельный костыль, похожий на дубину, и смотрел на нас маленькими, колючими глазками из-под нависших седых бровей.

— Явились, — проскрипел он вместо приветствия. — Гляди-ка, живые. А я уж думал, вас дворники камнями побили.

Он узнал меня. В его взгляде мелькнуло удивление — видимо, не ожидал, что приютские окажутся людьми слова и вернутся так скоро.

— Дело есть, хозяин, — произнес я, бросая мешок к его ногам. Глухой, тяжелый удар о землю заставил старика слегка поднять седую кустистую бровь. — Принесли, как договаривались, барахлишка!

Кремень и Сивый поспешно скинули свою ношу рядом. Три мешка, полных корявого свинца и наших надежд, лежали в пыли двора.

Старик, кряхтя и переставляя костыль, подошел ближе, ткнул концом деревяшки в бок мешка.

— Тяжелое... Что слямзили? Чугун, что ль?

— Покажь!

Штырь молча развязал горловину ближайшего узла.

— Гляди.

Старьевщик нагнулся, запустил узловатую, черную от въевшейся грязи руку в мешок, выудил пригоршню бесформенных серых комочков. Поднес к глазам, щурясь на солнце.

— Пули... — протянул он, и голос его дрогнул. — Свинчатка!

Вытащив из-за голенища кривой ножичек, старый хрыч ловко сковырнул с одной пули налипшую грязь. Под серой коркой тускло блеснул чистый металл.

В глазах старика вспыхнула искра — жадная, хищная. Определенно, он знал цену свинцу. Но огонек тут же погас, сменившись выражением брезгливой озабоченности.

Старикан выпрямился, оглядываясь по сторонам, словно ожидая засады.

— Вы где взяли это, ироды? — зашипел он, понизив голос.

— А тебе какая печаль откуда? — огрызнулся Кремень, которому тон старика явно не понравился. — Товар — вот. Свинец добрый, мягкий.

— Добрый?! — Старик скривился так, будто лимон проглотил. — Это ж казенное имущество! Военное! Вы что, окаянные, не знаете? За такое по головке не погладят! Ежели квартальный увидит — всех в острог, в кандалы! И меня с вами, старого, за скупку краденого казенного добра загребут! На каторгу захотели?

Кремень попятился. Слова «острог» и «каторга» действовали на него магически. Он был готов к драке, но не к тюрьме. Вся его уличная удаль начала сдуваться под напором «опытного человека».

— Так мы же... мы нашли... — забормотал он, ища поддержки в моих глазах. — Никто не видел...

— «Никто не видел», — передразнил старик. — А пули меченые! Увидит жандарм — сразу поймет. В общем так. Рисковать я из-за вас, щенков, не буду. Забирайте эту дрянь и проваливайте.

Он сделал паузу, давая нам «осознать» безнадежность положения. А потом закинул крючок:

— Хотя... Жалко вас, дураков. Пропадете ведь. Так и быть, спасу. Возьму грех на душу.

Глава 14

Глава 14

— Полтина за пуд. И ни гроша больше.

Старьевщик выплюнул эту цену, как кость, глядя куда-то поверх наших голов.

Вот урод! Я мысленно присвистнул. Пятьдесят копеек за пуд свинца? При том, что на рынке чистый металл стоит рубля четыре, а то и пять? Полтора — за три мешка тяжелейшего груза, который мы перли на своем горбу, рискуя.

Я ожидал, что Кремень сейчас взорвется. Пошлет деда матом, схватит за грудки, начнет орать... Он же атаман, черт возьми!

Но Кремень поплыл.

Я увидел, как ссутулились его плечи и погас хищный блеск в глазах, сменившись тоскливой, затравленной мутью. Он устал, был голоден, измотан бессонной ночью и адской работой у топки. Но главное — он испугался.

Старьевщик мастерски нажал на самую больную мозоль любого бедняка — страх перед властью. Слово «острог» выбило из Кремня всю уличную дурь.

— Дяденька... — заканючил он, и голос его стал жалким, просящим. — Ну какая полтина? Это ж курам на смех! Мы ж старались... Накинь хоть немного! Христа ради!

Я смотрел на это и скрипел зубами.

Чистая психология развода, я на такое насмотрелся. Мошенники и барыги всегда работают одинаково: ловят жертву на крючок страха и недоверия.

Парадокс, но легче всего обобрать именно того, у кого почти ничего нет. Богатый может послать, у него есть запас прочности. А нищий боится потерять даже призрачную надежду. Барыга внушил Кремню, что наш товар — это не ценность, а улика. Опасная, горячая грязь, от которой надо избавиться. И Кремень поверил из-за страха. Он уже не мечтал о прибыли, думал только о том, как бы уйти отсюда целым.

Старик, чувствуя слабину, набычился, нависая над нами своей косматой седой головой.

— В Сибирь захотел? — веско припечатал он. — Скажите спасибо, что вообще беру, грех на душу принимаю. Вам одолжение делают, щенки, а вы нос воротите?

— Дай царя! — вдруг с отчаянием выпалил Кремень. — По царю за пуд дай, и по рукам!

Я не сразу понял, о чем он.

— Царя? — переспросил старьевщик, и его кустистые брови поползли вверх, изображая крайнюю степень изумления. — Целковый за пуд грязи? Да ты белены объелся, паря?

Ах, вот оно что. Царь — это серебряный рубль с профилем императора. Запомним. Кремень пытался торговаться, но делал это с позиции жертвы, умоляя, а не требуя.

Старик демонстративно сплюнул под ноги, прямо на наш мешок.

— Семь гривен — последняя моя цена. За всё про всё — два рубля с полтиной дам, и то — от сердца отрываю.

Это было в разы меньше реальной цены. Копейки.

— Не... — начал было Кремень.

— Ах, не нравится? — Старьевщик резко перехватил костыль поудобнее. — Ну, тогда брысь отсюда со своим мусором, пока я городового не кликнул! Ишь, расхрабрились, ворье! Вон, у ворот уже свисток слышен! Сдать вас, что ли, чтоб неповадно было?

Это был чистый, наглый блеф. Никакого свистка я не слышал, тишина стояла. Но Кремень дернулся, втянул голову в плечи. В его глазах мелькнула паника, а остальные и вовсе оглядываться начали, прикидывая, куда бежать.

Я видел, как он открыл рот, чтобы согласиться. Кремень наш сломался. Для него сейчас эти жалкие два рубля были спасением, а угроза городового — реальностью. Лучше гроши в кармане, чем перспектива попасть в лапы полиции.

Старик стоял, опираясь на костыль, с видом победителя. Он был уверен, что прижал нас к ногтю, видя перед собой чумазых, перепуганных детей, которых так легко развести, надавив на больное.

«Ну уж нет, дед, — подумал я, чувствуя, как внутри поднимается холодная, расчетливая злость. — Не на того напал. Я эту школу прошел».

И молча шагнул вперед, оттесняя растерянного Кремня плечом. Подошел к мешку. Спокойно, не торопясь, затянул узел.

— Поднимай, — бросил я Сивому ровным тоном.

— Чего? — не понял тот, хлопая глазами.

— Мешки поднимай, говорю. Уходим.

Старьевщик поперхнулся своей победной ухмылкой. Кремень дернул меня за рукав:

— Пришлый, ты чего? Он же городового...

— Нет никакого городового, — громко, глядя барыге в глаза, сказал я. — И не будет. Потому что, если он нас сдаст, мы скажем, что он нас надоумил и кто скупкой краденого промышляет. Загребут всех вместе: нас выпорют и отпустят, а он на каторгу поедет, кости гноить. Нам терять нечего, а у него тут добро...

Лицо старика пошло красными пятнами.

— Ты... Ты как разговариваешь, щенок?!

— Как есть, — отрезал я. — Пошлите, парни. Я знаю место на Лиговке, где за этот свинец настоящую цену дадут. И без концертов.

— Ты чего удумал? Не найдешь ты дурака, кто дороже возьмет! Да вас с этим грузом на первом углу повяжут! — В его голосе прорезалась тревога.

Не слушая старика, я закинул мешок на плечо.

— Не найду дурака, говоришь? — повернулся к нему. — А я дурака и не ищу. Мне честная цена нужна. А ты — хапуга. И трепло.

Старикан остолбенел. Такого он явно не ожидал.

— Пожалеешь! — крикнул он нам в спину, уже не грозно, а обиженно. — Вернетесь ведь, на коленях просить будете!

Мы вышли в переулок. Кремень, пыхтя под ношей, был расстроен и зол.

— Ну ты чего, Пришлый?! — набросился он на меня, едва мы отошли подальше. — Зря ушли! Деньги живые в руки шли! Два рубля с полтиной — это ж...

— Отдать надо... — шепнул мне Сивый. — А то и правда сдаст. Скинем груз — и дело с концом.

— Вот свое и отдавайте! Это объедки, — жестко оборвал я его. — Он нас на испуг брал. Цена этому свинцу втрое выше. Не суетись бродяга. Не прогибайся!

— И куда теперь? — уныло спросил Штырь.

— К своим, — уверенно сказал я. — Есть тут рядом один мастер. Человек бывалый, он цену труду знает. К Свечному поворачивай. Там нас не обманут.

Будка Осипа Старцева прилепилась к глухой кирпичной стене доходного дома, как ласточкино гнездо. Из щелей лез сизый дымок, внутри слышалось характерное шипение — старый лудильщик уже был на посту.

— Пойдем, — кивнул я Кремню. — А вы здесь ждите, — шепнул Сивому и Штырю. — Если городовой — свистите так, чтоб уши заложило.

Мы с Кремнем, прихватив мешок, протиснулись внутрь.

Тесная конура встретила нас жаром, густым, едким запахом канифоли и кислой протравы. Старка сидел на своем высоком табурете, склонившись над старым, прохудившимся медным тазом. Паяльник в его руке плыл над металлом уверенно и точно, оставляя за собой блестящий серебристый шов.

Услышав скрип двери, он поднял лохматую голову и глянул на нас.

— Живой, бродяга? — хмыкнул, выпуская клуб дыма из короткой трубки-носогрейки. — А я уж думал, тебя в «съезжем доме» прописали или собаки на пустыре доедают. Быстро ты обернулся. И не один…

Он кинул на дверной проем быстрый, оценивающий взгляд на Кремня в Жигином пиджаке.

— Дело есть, дядя, — без предисловий сказал я, сбрасывая мешок с плеча на земляной пол. Глухой, тяжелый удар заставил дребезжать висящие на стенах сковородки. — Товар принес. Припой тебе нужен?

Кремень с грохотом опустил мешок.

Старка отложил инструмент, вытер черные ладони о кожаный фартук и с кряхтением нагнулся. Коснулся мешковины.

— Тяжелое... Небось, костыли путейные? Или гайки скрутили? Не возьму. С чугункой связываться себе дороже.

— Обижаешь, — усмехнулся я, развязывая узел. — Свинец. Три пуда. Не просто лом какой-то, а пулевой, оружейный. Самый смак.

Лудильщик запустил руку в горловину, выудил несколько сплющенных, грязных комков. Покрутил в узловатых пальцах, поднес к свету, падающему из маленького запыленного окошка. Потом достал из кармана жилетки складной нож и с нажимом процарапал серую корку окисла.

Под грязью тускло, но благородно блеснул чистый металл.

— Со стрельбища, значит, накопали... — протянул он задумчиво.

Морали читать не стал. Вместо этого в старом солдате проснулся прижимистый ремесленник.

Лицо его скривилось, будто от внезапной зубной боли. Бросив пулю обратно в мешок с показательным пренебрежением, он протянул:

— Ну и дрянь! Свинец-то этот с сурьмой, Сенька. Жесткий. Для тонкой работы не годится. Хрупкий будет, не тянется.

Он покачал головой, вполне профессионально сбивая цену.

— А уж вони от него при плавке... Сурьма — она ядовитая, дым сладкий пойдет, удушливый. Травить меня вздумали? Я ж тут угорю намертво. Да и грязи на нем — посмотри! Земля, песок, оболочки томпаковые... Половина веса в шлак уйдет. Мусор это, а не товар.

Кремень, стоявший рядом, напрягся. Его ноздри раздулись. Он уже слышал эту песню от старьевщика полчаса назад и теперь испугался, что нас снова начнут «брить» и выгонят с грошами.

— Не прибедняйся, дядя Осип, — спокойно, но твердо парировал я. — Грязь наверх всплывет, ты ее ложкой снимешь — дело нехитрое, чай не первый год плавишь. А что жесткий — так тебе ж на припой! Для ведер да тазов, для замков всяких — самое милое дело. Крепче держать будет, чем мягкое олово. Сам знаешь, сурьма силу дает.

Старка глянул на меня исподлобья, но в глубине глаз заплясали веселые искорки. Он оценил!

— Ишь ты... Знаю, знаю... Умный ты больно для своих лет. Ну и сколько хочешь за эту «землю»?

— Тряпичник на Лиговке нам по два рубля за пуд давал, мы ушли, — соврал я, повышая ставки. — Тебе, как своему, отдадим по два пятьдесят. Два с полтиной за пуд. Цена честная. В лавке, сам знаешь, вдвое выше.

Старка пожевал губами, прикидывая. Действительно, пуд чистого свинца в скобяной лавке стоил рубля четыре, а то и пять. Если переплавить эти три пуда, очистить да смешать с оловом — выйдет гора отличного третника. На таком запасе он полгода сможет работать, не тратясь на материалы. Выгода была очевидной, и он это понимал.

— Два пятьдесят, говоришь... — протянул он, барабаня пальцами по верстаку. — Это ж... Семь целковых с полтиной за все? Круто берешь, паря. У меня и денег-то таких отродясь не бывало. Я человек маленький.

Это был критический момент. Если откажется — нам придется тащить эти чертовы мешки дальше, и удача может кончиться. Но я видел: глаза у Старки горят. Ему нужен этот металл. Шутка ли, вдвое дешевле обычного!

— Давай, что есть сейчас, — предложил я. — Остальное потом отдашь. Мы не гордые, подождем.

Старка тяжело вздохнул, кряхтя, полез под верстак и вытащил жестяную банку из-под леденцов «Георг Ландрин». Вытряхнул содержимое на стол.

Звякнуло серебро, посыпалась темная, засаленная медь, выпала одна истертая бумажная трешка, но старик тут же ловко накрыл её ладонью и спрятал обратно в карман штанов — видимо, неприкосновенный запас на черный день.

Затем начал считать, слюнявя грубые пальцы. Кремень следил за каждым его движением, как голодный коршун, беззвучно шевеля губами.

— Рубль... Два... Медью еще восемьдесят копеек... Еще гривенники... — бормотал Старка, сдвигая монеты.

В итоге он сгреб всё это богатство в одну кучу.

— Вот вам три рубля с гривенником. Больше ни копейки наличности не наскребу, хоть режь меня на части.

Кремень разочарованно вздохнул. В этой среде не принято было давать в долг.

— Маловато будет, — нахмурился он, делая шаг к столу. — Мы спины рвали... Рисковали...

Старка глянул на него, потом перевел взгляд на нашу измотанную, грязную компанию. Задумался.

А я осмотрел закопченную мастерскую и взгляд зацепился за гвоздь у печки. Там висел старый, пузатый медный чайник. Потемневший от времени, с одной внушительной вмятиной на боку и с толстыми стенками. Медь под слоем копоти тускло сверкнула красным золотом.

Я тут же вспомнил наше утро под мостом. Ржавая банка из-под олифы, привкус железа и краски в чае... Нет, «короли Лиговки» не должны пить из помойного ведра. Должен быть очаг. А очаг — это чайник.

— Слышь, батя, — кивнул я на стену. — А нет ли у тебя посудины какой лишней? Вон тот пузатый, например. А то мы чай в консервной банке варим, как псы, смотреть тошно. Отдай в счет долга?

Старка проследил за моим взглядом, прищурился.

— Этот? — Он снял чайник, взвесил в руке. — Вещь добрая. Медь чистая, сейчас такую не льют. Сколько скинешь с долга?

— Ну... Полтину зачтем.

Старка покрутил чайник, явно не желая расставаться с вещью задешево, но понимая, что живых денег он нам недодал. Затем с грохотом поставил медного ветерана на стол рядом с монетами.

— Идет, — решил он. — Вертай мне гривну и пиши долг — четыре рубля ровно. Как припой наварю да продам, людям работу сделаю — с барыша отдам. Мое слово твердое, солдатское.

Я сгреб деньги со стола. Серебро приятно холодило ладонь, и взял чайник.

— Слыш, пришлый, нам зачем это? — недобро прищурился Кремень, поглядывая на меня.

— Вещь добрая... На костре кипятить — сносу ему не будет. А то хлебаете из ржавой банки.

— Уж лучше шкалик взять! — раздался голос Штыря из-за двери.

Нет, этот шибздик совершенно неисправим. Придется учить…

— Мал ты еще белую хлебать! — заявил я ему в ответ. — Да и вообще, водку вы хорошо, если раз в месяц пробуете, а чай каждый день пьете!

— Ну, чего застыли? — буркнул Старка, видя, что парни топчутся у порога. — Тащите остальное внутрь. Не на улице же добру валяться.

Кремень и Сивый, кряхтя, вволокли оставшиеся два мешка в тесную мастерскую. Помещение сразу стало похожим на склад — повернуться негде, пыль столбом.

Когда последний мешок глухо ударился о земляной пол, лудильщик вдруг махнул рукой в сторону двери.

— А теперь — брысь, а ты, Сеня, погодь.

— Чего это? — набычился Кремень, который уже почувствовал вес серебра в кармане. Хотя деньги были у меня, он уже считал их своими и снова набрался наглости.

— Того, — отрезал Старка. — Подождите за дверью. Подымите пока. Мне с ним, — он ткнул в меня черенком трубки, — с глазу на глаз потолковать надо. Без лишних ушей.

Кремень открыл было рот, чтобы возмутиться, но я перехватил его взгляд и коротко кивнул.

— Идите, парни. Я сейчас.

Атаман недовольно засопел, но спорить не стал — деньги получены, чайник наш, чего зря с дедом лаяться? Вся ватага вывалилась наружу, оставив нас в полумраке, пропитанном запахом канифоли.

Старка подождал, пока дверь плотно закроется, и повернулся ко мне.

— Слушай сюда, парень. — Голос его стал деловым, без прежней ворчливости. — Ты голова светлая, но опыта у тебя пока с гулькин нос.

Он пнул носком сапога мешок с пулями.

— В следующий раз такую грязь мне не тащи. Я старый уже, мне эту землю перелопачивать — спина отвалится. Да и опасно это, мало ли кто углядит.

— И что делать? — спросил я, хотя догадка уже начала шевелиться в мозгу.

— Плавить, — наставительно произнес лудильщик. — Костер у вас найдется. Найдите банку железную или ведро дырявое да переплавьте всё это дело.

Он чиркнул спичкой, раскуривая погасшую трубку.

— Сделайте слитки. Или просто плюхи — лепешки такие. И нести удобнее — места меньше занимают, и вид совсем другой. Никаких тебе пуль, просто лом металла. К такому ни один фараон не придерется — мало ли, может, вы трубы старые нашли или еще чего.

Старка выпустил клуб дыма в потолок.

— И мне возни меньше. За чистый свинец, в слитках, я тебе гривенник на пуд накину. А то и два. Мне столько припоя, сколько вы притащили, одному за год не извести. Я часть себе оставлю, а чистые слитки знакомым мастеровым перепродам. Они свинец любят, если он без грязи. Усек?

Я стоял и чувствовал себя идиотом.

Ну конечно. Элементарно же!

Почему я сам до этого не допер? Тащили на горбу кучу лишней земли, песка, камней... Рисковали, таская улики в чистом виде. А ведь переплавка прямо на месте, у реки — это же решение всех проблем!

Объем уменьшается втрое. Вес — только полезный. И полная анонимность груза.

— Спасибо, дядя Осип, — искренне сказал я. — Дельный совет. Век не забуду.

— Иди уж, «дельный», — усмехнулся в усы старый солдат. — И чайник береги. Хорошая вещь, с душой.

Я вышел из мастерской с четким пониманием: наш бизнес только что перешел на новый уровень.

Старка тут же лязгнул засовом за нашими спинами — он явно собирался немедленно приступить к плавке, пока никто не видит.

Кремень прижимал к груди медный чайник, как младенца. Но озабоченная мина не сползала с его лица. Он кивнул на запертую дверь будки:

— Зря в долг оставили, Пришлый. Кинет он нас. Вот нутром чую. Скажет через неделю: «Не продал» или «Обокрали», или «Память отшибло». И плакали наши денежки. Надо было назад мешки забирать.

Я разжал кулак. На ладони лежали тяжелые серебряные рубли и горсть меди. Три рубля.

— Не кинет, — твердо сказал я, ссыпая монеты в карман. — Ему свинец постоянно нужен. Если он нас сейчас обманет — где сырье брать будет? Втридорога? Нет, Кремень. Мы для него теперь — золотая жила. Самые выгодные поставщики. Он человек старой закалки, с пониманием. Своя гамля.

Кремень помолчал, обдумывая мою «экономическую теорию». Потом перевел взгляд на мой оттопыренный карман, где позвякивало серебро. Морщины на его перемазанном сажей лбу разгладились. Он поправил воротник своего нового «командирского» пиджака, сдвинул фуражку на затылок и расплылся в широкой, щербатой улыбке.

— Ну, коли так... — подмигнул он Штырю, который во все глаза смотрел на чайник, как на чудо света. — Чего стоим, мазурики? Деньга карман жгет! Живот к спине прилип, а у нас в кармане — праздник! Айда гулять! К Ямской пойдем, там трактир есть душевный. Сегодня мы — короли Лиговки!

Была мысль поспорить с Кремнем, но не поймут. Да и жрать хотелось.

Трактир на Ямской с порога бил удушливым зноем, прокисшим духом вчерашних щей и гулом, от которого закладывало уши. Но даже сквозь этот кабацкий гам, сквозь звон посуды и пьяный рев пробивалась «машина».

Громоздкий, похожий на церковный алтарь, вывернутый наизнанку механический орган царил на возвышении в углу. В лакированном чреве вертелся шипастый валик, дергая медные рычаги, и ящик выплевывал из себя веселую, бездушную польку. Музыка гремела так, что под ногами, казалось, плясали половицы, выбивая из голов последние мысли, кроме одной — нажраться и забыть всё к чертовой матери.

Публика подобралась под стать музыке: ломовые в синих армяках с лицами цвета свеклы, мелкие приказчики, мастеровые в промасленных фартуках. Жизнь здесь кипела, чавкала, рыгала и стучала оловянными кружками по липким столешницам.

Наша компания ввалилась в этот лиговский храм чревоугодия, словно черти из печки: в саже, в свинцовой пыли и мятых портах. Сивый, сопя от натуги и важности, прижимал к животу наш главный трофей — пузатый медный чайник.

Наперерез, ловко лавируя между столами с подносом на отлете, выскочил половой — румяный малый в белой рубахе, перехваченной малиновым шнурком. Густо смазанные волосы блестели в свете газового рожка, как антрацит. А когда увидел нас, приторная улыбка, заготовленная для «чистой» публики, мгновенно сползла, сменившись брезгливым оскалом.

— Куда прете, чумазые? — рявкнул он, растопырив локти и перекрывая проход. — Глаза разуйте! Тут заведение приличное! Валите в кабак для рвани, здесь вам не ночлежка!

Глава 15

Глава 15

Кремень взвился пружиной. Рука привычно нырнула в карман новой куртки, явно нащупывая излюбленную «розочку».

— Ты кого гонишь, холуй? — набычившись, прорычал он. — Клиент пришел!

— Клиенты? Угольщики погорелые! — не унимался половой, а из кухни тут же выглянул здоровенный мужик, видно, выполнявший по совместительству роль вышибалы.

Пришлось вмешаться. Сейчас не время для драки.

— Тише, станишники, — произнес я, мягко, но настойчиво оттеснив Кремня назад.

Моя левая рука поднялась на уровень глаз полового. Между пальцами тускло и весомо серебряной рыбкой блеснул полновесный чеканный рубль.

Зрачки парня расширились, на мгновение он замер, как легавая на охоте, почуявшая рябчика. Серебро в руках такой швали означало только одно: ворье. Но ворье с деньгами здесь явно любили куда больше, чем честных и трезвых студентов. Такие, как мы, гуляют как в последний раз, а «приличные» — жмутся. Деньги в этом городе не пахнут. Впрочем, как и везде.

— Звонкой платим, — сказал я, не повышая голоса, но так, чтобы он услышал сквозь грохот органа. — Стол давай. В углу. И чтоб без лишних глаз.

Лицо лакея мгновенно разгладилось, вновь наливаясь профессиональным елеем.

— Милости просим, господа хорошие! — запел он, в упор не замечая больше ни грязи, ни обносков. — Вон там местечко аккурат для вас. Пожалуй те-с!

Двинулись через зал, кожей чувствуя на себе липкие, косые взгляды. Сивый так и тащил чайник, боясь выпустить из рук. Когда мы рухнули за шаткий, залитый чем-то сладким стол в полумраке, возникла заминка.

— Куда его? — Сивый растерянно баюкал медного идола. — На пол — затопчут. Под лавку — спрут.

— На стол ставь, — буркнул я.

Чайник с глухим стуком опустилась в центр, возвышаясь памятником нашему первому успеху. Сивый смотрел на него с каким-то особым обожанием.

Половой тут же возник у стола, изогнувшись профессиональной лакейской дугой. На румяной физиономии застыл вечный вопрос халдейского племени «Чего изволите?».

Кремень, картинно заложив большие пальцы за лацканы нового пиджака, смерил парня тяжелым, хозяйским взглядом:

— Чего есть-то у вас, чтобы по-людски?

— Сию секунду.

Половой полез в карман фартука и достал оттуда засаленную бумажку.

Лицо Кремня мгновенно потемнело, наливаясь дурной кровью. Грамота явно не была его сильной стороной.

— Ты мне тут бумажками не тычь, — буркнул он глухо, набычившись. — Так скажи. Язык не отсохнет.

Служитель, мигом смекнув, что клиент «не читающий», вытянулся в струнку, перекинул салфетку через руку и затараторил привычной, заученной скороговоркой, проглатывая окончания:

— Сию минуту-с! Щи суточные, уха из налимов, осетрина холодная с хреном, ламбардан, селедка голландская с лучком! Имеется поросенок заливной, телятина разварная, почки в мадере, рассольник с потрохами, расстегаи с вязигой, гусь…

— Эй, человек! Не части! — Штырь, копируя ухватки купцов, небрежно махнул рукой, обрывая этот гастрономический пулемет. — Мы так скажем!

Мне тут же пришлось перехватить инициативу, пока мелкий с голодухи не заказал каких-нибудь пирожных.

— На всех щей суточных, с говядиной. Чтоб огненные были, с пылу с жару! Каши гречневой, по полной миске, да чтоб масло плавало. Пирог с луком и яйцом — целый круг. И хлеба ситного, свежего.

При словах о еде нутро Сивого издало такой громоподобный рык, что он на секунду перекрыл даже надрывный вой «машины».

Половой лишь понимающе кивнул. Отскочив от стола и прижав салфетку к боку, он набрал в грудь воздуха и заорал через весь зал в сторону распахнутой двери кухни, перекрывая гул музыки:

— На пятый — четыре суточных с мясом! Каши гречневой с маслом! Пирог круглый — живье-е-ем!

Прооравшись, служитель вернулся к нам с той же услужливой улыбкой, готовый продолжать.

— А горло промочить чем желаете?

— Ассортимент огласи, любезный, — потребовал я, вертя в пальцах монету. — Чем народ потчуете, кроме сивухи?

Парень, почуяв интерес к «благородным» напиткам, затараторил, ловко загибая пальцы:

— Все, что душе угодно-с! Ежели освежиться желаете — сельтерская есть, натуральная, «Вагнера», пузырьки так и играют — в нос шибает, что твоя горчица! Для поправки здоровья опосля тяжелых трудов — кислые щи в бутылках, выдержка — зверь! Пробки в потолок бьют, не хуже шампанского-с, аж люстры дрожат!

Он перевел дыхание, понизив голос до интимного шепота, будто выдавал государственную тайну:

— А ежели господа желают вина красного, заграничного манера... Тут выбор богатейший. Есть «Лафит» за нумером десятым — красный, густой, язык вяжет, чернила чистые! Есть «Лиссабонское» сладкое, губы клеит. Есть «Дюпре» — правда, с вороной на этикетке вместо орла, но пробирает — мое почтение! Опять же, мадера ярославского розлива — первый сорт, в голову бьет как пушка!

— Вино оставь барышням да приказчикам, — поморщился я. — Наливки есть?

— Как не быть! — просиял половой, поняв, что клиент созрел. — Вишневая на косточке, тягучая... Рябиновая на коньяке — от любой хвори... Клюковка — как слеза!

— Неси малиновую. Или спотыкач. Самую лучшую, густую. И штоф один.

— А водки? — вдруг взвизгнул Штырь. Он аж подскочил на стуле, хищно раздувая ноздри. В глазах загорелся тот самый нехороший, мутный огонек. — «Казенной» тащи! Два штофа! Нет, четверть неси! Гуляем!

— Отставить водку.

Мой голос лязгнул, как затвор винтовки. Штырь поперхнулся воздухом, лицо его пошло нездоровыми красными пятнами.

— Ты че, Пришлый? — зашипел он, брызгая слюной. — Куда лезешь? Мы что, бабы — варенье хлебать? Я мужское пойло хочу! Убиться хочу, понял?!

— Убьешься ты завтра, — спокойно, но жестко осадил я его, глядя прямо в бегающие крысиные глазки. — Когда с больной головой и трясущимися руками на дело пойдем.

Наклонился к нему через стол, понизив голос до шепота, чтобы не слышал половой.

— Дурак ты, Штырь. Водка — она для грузчиков в порту, чтоб скотство свое забыть и в канаве валяться. Мозги отшибает напрочь. А наливка — напиток господский. Кровь греет, сахар в ней — силы вернет после работы. И стоит она, дубина, в два раза дороже твоей сивухи. Ты теперь при деньгах. Почувствуй вкус жизни, а не просто хлебай, нос зажимая.

Аргумент про «дорогое» и «господское» вошел в мелкого тщеславного паршивца как нож в масло. Штырь, только что готовый лезть в бутылку, осекся. Пить то, что дороже водки, — это статус. Это он, бывший лакей, понимал лучше других.

— Ладно... — буркнул он, плюхаясь обратно на стул, но все еще кривясь для проформы. — Неси свое варенье. Глянем, чем баре травятся. Но, если чего не так, с тебя, Пришлый, штоф «Смирновской»!

Его взбрык я оставил без ответа, но для себя пометку сделал, что надо обучить «атамана» уму-разуму.

Вскоре нам потащили первые блюда. Половой с профессиональной ловкостью метал на стол исходящие паром горшки. Щи — густые, янтарные от жира, прятали острова разварной говядины. Гречка тонула в золотистом озере масла. Пирог дышал жаром, источая дух лука и печеного теста.

Штырь, все это время сверливший ненавидящим взглядом бегающую прислугу, толкнул меня локтем.

— Глянь, — прошипел он, кивая на полового. Губы его скривились в мстительной ухмылке. — Ярославские шельмы. Все как на подбор. Сытые, гладкие, морды в масле... Я ведь таким же был. Кланялся, «чего изволите» лепетал. А теперь, вишь, как обернулось! Я — барин! Сижу тут чин чином, а они вдругорядь бегают!

— Ладно, никшни! — прервал его Кремень. — Сперва похрястаем, потом базлать будем!

Первые минуты прошли в благоговейной тишине, нарушаемой лишь звоном ложек о фаянс и влажным, звериным чавканьем. Сивый ел страшно. Он заглатывал не жуя, давясь кусками мяса, вытирая хлебной коркой миску до зеркального блеска. В этом была какая-то первобытная, пугающая искренность: вот прям видно было по его простодушной роже, что Сивый хоть и понимает умом, что никто у него эти щи не отнимет, но нутро его, желудок, не верит до конца, что эта еда не исчезнет.

Ничего. Это пройдет. Отучим!

Штырь ковырял вилкой мясо, напуская на себя вид гурмана, но глаза его крысиными бусинками шныряли по столу, оценивая, что бы еще ухватить. Кремень же навалился на еду с хозяйской обстоятельностью, то и дело отирая жирный подбородок рукавом жигиного пиджака.

— Наливай, — скомандовал атаман с набитым ртом, кивком указывая на графин.

Тягучая рубиновая жидкость полилась по рюмкам. Сладкая, коварная вещь. Кремень опрокинул стопку залпом, сморщился.

— Вода... — протянул он разочарованно. — Только сладкая. Говорил же, водки надо.

Но спустя минуту сахар и градус ударили в пустую голову тяжелым молотом. Лицо Кремня, распаренное горячими щами, пошло нехорошими багровыми пятнами. Глаза подернулись мутной, масляной пленкой. Он рывком расстегнул воротник куртки, обнажая серую, давно не мытую шею.

— Ух, жарко! — Ладонь с размаху хлопнула по столешнице. — Вот это жизнь, а? Я так, братцы, только на Пасху ел, когда еще батька живой был.

Он оглядел зал мутным взглядом «хозяина жизни».

— Гляди-ка, сидят, давятся извозчики всякие... Что, дядя, вылупился? — вдруг крикнул он какому-то купчику за соседним столом. — Не видел, как люди гуляют?!

Кремень явно почувствовал себя «победителем по жизни». Развезло же его с одной рюмки…

Смотрел я на этих огольцов, и перед глазами всплывали картины прошлого. Ничего не меняется. Век другой, декорации сменились — вместо кожаных курток и треников теперь картузы и армяки, — а «пехота» все та же. Избытком интеллекта не обременена. Рефлексы простейшие: урвал, нажрался, лег спать. Или подрался.

И вот с этими людьми мне предстоит делать серьезные дела… Так что надо крепко подумать. Еще в прошлой жизни я понял: дураков не переубедить. В логику они не умеют. Бесполезно объяснять инфузории стратегию. Ее надо давить. Морально ломать через колено, навязывать свою волю, увлекать за собой не умными речами, а звериной харизмой. Иначе сожрут. Или разбегутся. За волевыми идут, за умными — только если умный держит их за глотку. Надо показать им чудо: продемонстрировать, что я настолько умнее, хитрее, предусмотрительнее их, что им даже пытаться не надо понять мои слова. Надо принимать их на веру. Слепо идти за мной, доверяя во всем.

Пришло время натягивать поводья.

Пустая тарелка отодвинулась в сторону. Ладонь накрыла горку сдачи, принесенную половым. Ну, рубль с копейками мы проели. Многовато, но подъемно. Под рукой оставался еще целковый серебром и россыпь меди, а еще мне надо было вернуть полтину в тайник на чердаке.

— Отлично. — Голос прозвучал сухо, привлекая внимание. — Брюхо набили. Теперь о деле.

Мои пальцы аккуратно разделили кучку монет.

— Рубль ушел в топку. Осталось… сейчас посчитаю… Рупь восемьдесят. Расклад такой: полтину сейчас пускаем на провиант. Берем мешок сухарей, крупу. Спрячем. Чтобы зимой с голоду не сдохнуть, когда фарт отвернется. А остальное...

Серебро с легким звоном исчезло в моем кулаке.

— Остальное идет в общак. В тайник положим. На инструмент, на взятки, на всякие хитрые дела. Ну и полтину мне вернуть надо.

Кремень, только потянувшийся за второй рюмкой, замер. Его рука метнулась через стол, перехватывая мое запястье.

— Осади, Пришлый! — Лицо его приблизилось, пахнуло луком и сладким спиртом. — Ты чего лепишь? Какие, к бесу, сухари?!

Тут Кремень осушил вторую стопку и поднялся.

— Мы богаты, ****! У нас серебро карман жжет! Пошто нам сухари грызть, как крысам? Гулять так гулять!

Его несло. Алкоголь требовал продолжения банкета, выключая тормоза.

— Эй, человек! — Рев полетел в зал. — Цыган давай! Медведя тащи! Осетрины неси, да чтоб куски побольше! Расстегаев с икрой! Я угощаю!

В свару тут же ввязался Штырь. Мелкий провокатор почуял смену ветра и плеснул в огонь керосина.

— А и правда, атаман... Чего это он тут раскомандовался? Ишь, барин нашелся! Деньги-то общие. Мы горбатились, мы таскали. А он все под себя гребет. Может, он все заныкать хочет? А нас сухарями кормить будет, как псов цепных?

Слова упали на благодатную почву. Кремень накрутил себя мгновенно. Ему показалось, что у него отбирают законную добычу, статус, праздник.

— Точно! — рявкнул он, наливаясь дурной кровью. — Я здесь атаман! Я решаю, куда монету деть! Гони сюда серебро, Пришлый! Живо!

Сивый перестал жевать, переводя испуганный взгляд с меня на Кремня. Чайник, стоявший посреди стола, казался теперь не трофеем, а немым укором — единственная вещь, купленная для хозяйства, среди гор обглоданных костей.

Медленно, с показным спокойствием, я выдохнул. Вставать не стал. Посмотрел так, что Кремень осекся. Бить было рано. Сначала — слово.

— Ты атаман, Кремень. Фарт имеешь и стаю кормишь, — произнес я тихо, но четко выговаривая каждое слово. — А если сегодня все спустишь — завтра твои лапу сосать будут. И тебя же проклянут. Я не жадный. Я дальновидный. Хочешь осетрины? Заработай на осетрину. Пока — не заработал!

— Да мне плевать! — взревел Кремень и с размаху ударил кулаком по столу.

Посуда подпрыгнула. Наливкой плеснуло на скатерть, расплываясь пятном, похожим на свежую кровь. В зале стало тихо. Десятки глаз повернулись в нашу сторону.