Закон Омерты: Чужой берег

Глава 1 Пыль Палермо

Нью-Йорк, лето 1976 года

Старый человек сидел в кресле у окна и смотрел на залив Шипсхед-Бей...

Палермо, Сицилия. Март 1923 года.

Если ты родился на Сицилии, ты рождаешься с особым знанием. Ты еще не умеешь ходить, но уже понимаешь: есть мы, а есть они. «Они» — это не соседи из соседней деревни. «Они» — это карабинеры, сборщики налогов из Рима, землевладельцы-аристократы, которые приезжают раз в год, чтобы забрать две трети твоего урожая. Государство — это враг. Закон — это удавка на твоей шее. Справедливость — это то, что ты берешь сам.

Отец Сальваторе, которого все звали просто Тото, учил его этому с пеленок.

Их дом стоял на окраине Палермо — два этажа грубого камня, увитые плющом. Семья Ло Чичеро не была богатой, но и не нищенствовала. Отец, Винченцо, служил управляющим, gabellotto, у местного «человека уважения» — дона Витале Фиерро. Это значило, что Винченцо следил за лимонными рощами, собирал арендную плату с крестьян и, самое главное, знал всё, что происходит в округе. Каждую ссору, каждую украденную козу, каждый подозрительный взгляд.

Дон Витале доверял Винченцо. А доверие на Сицилии — валюта тверже золота.

Тото было шестнадцать. Внешне — обычный подросток. Черные, вечно падающие на глаза волосы, худощавое, но жилистое тело. Он не был громилой, скорее жилистым, быстрым, как хорек. Но главное было в глазах. Они были черные, глубокие и спокойные. Он никогда не отводил взгляд первым. Даже когда этого требовало уважение, что-то внутри него сопротивлялось.

Отец часто бил его за это.

— Упрямый осел, — говорил он, замахиваясь ремнем. — Ты смотришь на мир так, будто он тебе что-то должен. А мир тебе ничего не должен. Понял?

Но Тото не понимал. Вернее, понимал по-своему. В школе, куда он ходил всё реже, потому что нужно было работать, местные мальчишки дразнили его «графом». За то, что одевался чище других. За то, что носил отцовский старый пиджак с высокомерием принца. Он действительно держался особняком. Не потому, что был заносчив, а потому, что внутри всегда работал какой-то счетный механизм. Он прикидывал, оценивал, наблюдал.

Мать, Грация, души в нем не чаяла. Для неё он был светом в окошке. Она молилась каждый день, чтобы судьба её младшего сына сложилась иначе, чем у отца. Она хотела, чтобы он стал священником. Или уехал в Америку, как уже сделали двое его старших братьев.

— Лишь бы подальше от этой земли, — шептала она, перебирая четки. — Здесь нет будущего, только прошлое.

Братья писали редко. Один осел в Чикаго и, по слухам, работал на пивоварне, контролируемой ирландцами. Второй пропал где-то в Бруклине. Писал, что всё хорошо, но мать чувствовала ложь в каждой букве. Америка забирала людей и перемалывала их в фарш. Но даже такой фарш казался лучше, чем медленная смерть на острове.

Тем утром всё и началось.

Тото проснулся от звука мотора. Это было редкостью. Машины в их краях были только у дона и у властей. Мальчик скатился с соломенного матраса и подбежал к окну. По пыльной дороге, поднимая клубы серой пыли, ехал черный автомобиль с открытым верхом. Внутри сидели четверо мужчин в черных рубашках. Фашисты.

Сердце Тото сжалось в комок. «Железный префект» Мори объявил войну мафии, но пока что до их деревни добирались только слухи. Говорили о пытках в подвалах Палермо, о расстрелах без суда, о целых семьях, которые исчезали в лагерях на островах. Говорили, что Мори не берет взяток. Что он фанатик, хуже бандита.

Отец уже стоял на пороге. Он был бледен, но спокоен.

— Что им нужно? — спросил Тото.

— Сиди в доме. Не высовывайся, — коротко бросил Винченцо и, накинув пиджак, вышел за калитку.

Машина остановилась у ворот усадьбы дона Витале в полукилометре от них. Тото, конечно, не послушался. Он выскользнул через заднюю дверь и, пригибаясь за невысокой каменной оградой, побежал вдоль рощи. Он хотел видеть.

Сначала были крики. Затем — женский плач. Дон Витале вышел к воротам сам, без оружия, с гордо поднятой головой. Тото было плохо слышно, ветер относил слова в сторону моря, но суть была ясна. Фашисты требовали выдать всех «людей чести» в округе, сдать оружие и подписать бумагу о лояльности Риму. Дон, даже издалека было видно, отказался.

И тогда один из чернорубашечников выхватил пистолет и выстрелил в воздух. Раздался визг — дочь экономки бросилась закрывать собой ворота, а ее сын, парнишка лет семнадцати, выскочил вперед с дубиной в руках. Глупый, отчаянный мальчишка. Он даже не успел замахнуться.

Второй выстрел был хлестким, как пощечина. Парень упал лицом в пыль и больше не двигался.

Тото стоял и смотрел. Вокруг собирались соседи, но все молчали. Молчание было тяжелым, вязким, как оливковое масло. Фашисты уехали, пообещав вернуться через три дня. Им нужен был не дон — им нужен был устрашающий спектакль.

Вечером Тото, презрев запрет отца, снова ушел через заднюю калитку и побежал к усадьбе.

Во дворе, прямо на камнях, все еще лежал тот парень. Его звали Лука. Сын экономки. Просто мальчишка, который хотел защитить дом хозяина. Теперь он лежал лицом вниз, и мухи уже кружили над раной. Никто не решался подойти и убрать тело — боялись, что фашисты вернутся и накажут за это.

Тото смотрел, и внутри у него что-то твердело.

Наконец дверь дома открылась. Вышел дон Витале. Старый, сгорбленный, с непокрытой седой головой. Он шел медленно, опираясь на трость, но не шатаясь. Подойдя к телу, он тяжело опустился на колени — Тото услышал, как хрустнули его старые суставы — и перевернул Луку на спину. Закрыл мертвые глаза. Затем поднял взгляд на толпу.

Их глаза встретились.

Старый дон смотрел на молодого Тото. Это был не взгляд хозяина. Это был взгляд раненого зверя. В нем было послание без слов: «Видишь, мальчик? Вот цена чести в этом мире. Они не соблюдают правил».

Тото стоял, не в силах отвести взгляд, пока дон не поднялся и не ушел обратно в дом. И только тогда он разжал кулаки и понял, что ладони исцарапаны в кровь — он слишком сильно сжимал камни низкой ограды.

В ту ночь Тото не спал. Он лежал в темноте и сжимал в руке складной нож. Тот самый, который он украдкой стащил из отцовского сундука две недели назад и с тех пор прятал под матрасом. Холодная сталь успокаивала. Он понял три вещи.

Первое: сила — это единственный язык, который понимают все. Не важно, на каком диалекте ты говоришь.

Второе: честь — это роскошь, которую могут позволить себе либо мертвые, либо очень сильные. Лука был честным. И Лука мертв.

Третье: он не хочет быть ни тем, ни другим. Он хочет уехать. Или хочет стать сильнее их всех.

Отец тихо вошел в комнату. Тото мгновенно сунул нож обратно под матрас и притворился спящим. Но Винченцо знал своего сына. Он сел на край постели и долго молча смотрел в темноту. Наконец заговорил:

— Ты видел сегодня смерть. Это еще не самое страшное. Самое страшное — жить, когда ты ничего не можешь сделать.

Тото открыл глаза. В темноте он не видел лица отца, только силуэт на фоне окна, где серебрился лунный свет.

— Я хочу уехать, — прошептал он. — В Америку. Как Паоло и Джузеппе.

Отец долго молчал. Потом тяжело вздохнул и положил тяжелую ладонь на плечо сына.

— Завтра я пойду к дону. Попрошу письма для тебя. У него остались связи в Нью-Йорке. Если кто и может вытащить тебя отсюда, то только он.

— Почему завтра? — спросил Тото. — Почему не сегодня?

— Потому что сегодня мы должны проводить Луку, — Винченцо кивнул в сторону окна, где во дворе усадьбы женщины уже зажигали свечи вокруг тела. — И потому что сегодня у меня нет сил просить. Просить — это тяжелее, чем драться, сынок. Запомни это.

Они замолчали. В тишине было слышно, как стрекочут цикады и как мать в соседней комнате шепчет

молитву Пресвятой Деве. И где-то далеко, в горах, снова тарахтел мотор черной машины.

Глава 2 Просьба

Палермо, Сицилия. Март 1923 года.

Похороны Луки состоялись на следующее утро.

Священник, отец Доменико, служил мессу торопливо, озираясь на дорогу — не покажется ли чёрный автомобиль. Он боялся. Боялись все. Даже мёртвые, казалось, лежали в земле тише обычного, словно опасаясь потревожить живых.

Тото стоял в толпе вместе с матерью. Грация держала его за руку, сжимая пальцы до боли, и беззвучно шевелила губами — читала молитву. Тото смотрел не на гроб, а на людей вокруг. Он заметил, что многие мужчины пришли без жён. Заметил, что трое незнакомцев встали у дальнего края кладбища и просто наблюдали. Заметил, как дон Витале, единственный из всех, не опускал головы.

Старый дон стоял у самого края могилы, прямой как штырь, и смотрел в пустоту перед собой. Его лицо напоминало маску, вырезанную из старого дерева — ни одной эмоции. Только когда комья земли застучали по крышке гроба, он едва заметно вздрогнул.

После похорон Тото ожидал, что отец отправится к дону просить письма. Но Винченцо медлил. Он ходил по дому, зачем-то перебирал старые бумаги, точил и без того острый нож. Тото знал эту привычку: отец оттягивал неприятный разговор.

— Папа, — не выдержал он к вечеру. — Ты же обещал.

Винченцо поднял на него взгляд. В тусклом свете керосиновой лампы его лицо казалось серым, как пепел.

— Просить, — сказал он медленно, пробуя слово на вкус. — Ты думаешь, это просто? Прийти к человеку, который только что похоронил мальчика, которого знал с пелёнок, и сказать: «Дон, мне нужно ещё одно одолжение»?

— Но ты же ради меня, — тихо сказал Тото.

— Именно поэтому, — отец тяжело поднялся со стула. — Пошли.

Они вышли в сумерках. Дорога к усадьбе дона Витале занимала минут пятнадцать, но Тото казалось, что они идут целую вечность. Отец шагал молча, засунув руки в карманы старого пиджака. Тото семенил рядом, пытаясь угадать, о чём тот думает.

У ворот их встретил угрюмый парень с дробовиком. Тото узнал его — это был племянник дона, Марко, приехавший из Корлеоне за неделю до всех событий. Марко был на несколько лет старше Тото, коренастый, с тяжёлой челюстью и взглядом, не обещающим ничего хорошего.

— Винченцо, — кивнул он отцу. — Дон ждёт.

Тото удивился. Откуда дон мог знать, что они придут именно сейчас?

Внутри дом дона Витале выглядел иначе, чем представлял себе Тото. Никакой роскоши. Простая деревянная мебель, выцветшие фотографии на стенах, запах оливкового масла и старого дерева. В углу комнаты теплилась лампадка перед образом Мадонны.

Дон сидел за большим дубовым столом и чистил апельсин. Тото сразу вспомнил слухи: говорили, что старик делает это каждый вечер, в одно и то же время, каким бы тяжёлым ни был день. Ритуал. Маленький островок порядка в море хаоса.

— Садись, Винченцо, — дон указал ножом на стул напротив. — И мальчика посади. Нечего ему стоять, как солдату на параде.

Тото сел. Стул был жёсткий, с прямой спинкой. Он старался сидеть ровно, но колени предательски дрожали.

Дон Витале закончил чистить апельсин — кожура легла на стол идеальной спиралью, ни разу не порвавшись, — и отложил нож. Посмотрел на Тото. Потом на Винченцо.

— Ты двадцать лет служишь мне, — произнёс он негромко. — Ни разу не просил для себя. Всё для других. Для жены, для старших сыновей, для арендаторов. А теперь пришёл просить за младшего. Я прав?

Винченцо опустил голову.

— Да, дон Витале. Фашисты... вы сами видели, что они творят. Мальчику здесь не жить. У него голова варит, но с его характером он в первом же споре схватится за нож. И его убьют, как... — он осёкся, не желая произносить имя Луки вслух.

— Как Луку, — закончил за него дон. В его голосе не было упрёка. Только усталость. — Я знаю, что вы все думаете. Что старик выжил из ума, раз не ответил фашистам. Раз позволил убить мальчишку у своих ворот.

Винченцо поднял взгляд.

— Дон, я не...

— Молчи. Я знаю, что ты не осуждаешь. Но другие осуждают. — Дон отломил дольку апельсина, отправил в рот и медленно прожевал. — Если я сейчас подниму людей и мы перебьём тот отряд чернорубашечников, знаешь, что будет завтра?

Винченцо молчал.

— Завтра сюда пришлют не четверых, а сорок. И расстреляют всю деревню. Мужчин, женщин, детей. Мори только этого и ждёт — повода. Он хочет, чтобы мы начали стрелять. Потому что в открытом бою у него армия, а у нас — дробовики и старые lupara. — Дон вздохнул. — Месть — это блюдо, которое подают холодным. Очень холодным. Таким холодным, что у того, кто его ест, зубы ломит. Ты понимаешь, Винченцо?

— Понимаю, дон.

— Хорошо. — Старик перевёл взгляд на Тото. — А ты понимаешь, мальчик?

Тото сглотнул. Голос сел, но он заставил себя ответить:

— Понимаю, дон Витале.

— Нет. Не понимаешь. — Дон подался вперёд, и Тото увидел его глаза совсем близко. Они были не старые. Они были древние, как камни на склонах Этны. — Ты думаешь, я струсил. Ты думаешь: «Старик испугался, поэтому не отомстил за Луку». Я вижу это в твоих глазах. У тебя на лбу написано всё, о чём ты молчишь.

Тото почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он действительно так думал. И не умел этого скрывать.

— Я... я просто хочу уехать, — выдавил он.

— Знаю, — дон откинулся на спинку стула. — И уедешь. Не потому, что твой отец просит. А потому, что такие, как ты, здесь не выживают. Ты либо сгоришь, либо спалишь всех вокруг. Такие, как ты, должны уезжать в Америку. Там огонь в крови — это достоинство, а не приговор.

Дон Витале взял со стола маленький колокольчик и позвонил. В комнату вошёл тот самый Марко с дробовиком.

— Принеси шкатулку, — велел дон.

Марко вышел и вернулся через минуту с деревянной шкатулкой тёмного дерева. Дон открыл её — внутри лежали бумаги, исписанные аккуратным почерком, и несколько конвертов.

— Вот, — он достал один конверт, запечатанный красным сургучом без каких-либо печатей. — Это письмо к человеку в Нью-Йорке. Его зовут Сальваторе Маранцано. Он из Кастелламмаре-дель-Гольфо, но теперь живёт в Америке. Он... влиятельный человек среди наших земляков. Передашь ему письмо лично в руки. Никому больше.

Тото протянул было руку, но дон отдёрнул конверт.

— Не так быстро. За это я возьму плату.

Винченцо напрягся.

— Дон, у нас нет денег, вы же знаете...

— Деньги? — дон усмехнулся, и в этой усмешке мелькнуло что-то жестокое. — Мне не нужны твои деньги, Винченцо. Мне нужно обещание. Твоё и твоего сына.

Он повернулся к Тото и сказал медленно, разделяя слова:

— Ты заплатишь мне не сейчас. Ты заплатишь, когда я попрошу. Возможно, через десять лет. Возможно, через двадцать. Когда я попрошу, ты вспомнишь этот вечер и скажешь «да». Что бы я ни попросил. Обещаешь?

В комнате повисла тишина. Слышно было, как потрескивает фитиль лампадки у иконы.

Тото посмотрел на отца. Винченцо едва заметно кивнул.

— Обещаю, — сказал Тото.

— Скажи полностью. «Я, Сальваторе Ло Чичеро, обещаю».

— Я, Сальваторе Ло Чичеро, обещаю.

Дон Витале кивнул и протянул конверт. Пальцы у него были сухие, с коричневыми пятнами старости, но хватка — твёрдая. Тото взял письмо, и оно показалось ему тяжёлым, как камень.

— Пароход «Джузеппе Верди» отходит из Палермо через четыре дня, — сказал дон. — Билет тебе принесут завтра. Документы тоже. В Америку ты въедешь под чужим именем, так надо. Там разберёшься. И вот ещё что.

Он взял со стола ту самую апельсиновую кожуру, свёрнутую спиралью, и протянул Тото.

— Возьми. Не апельсин. А вот это.

Тото непонимающе взял кожуру.

— Кожура — это то, что остаётся, когда съедена мякоть, — произнёс дон, глядя ему прямо в глаза. — В жизни будет много сладкого, мальчик. Деньги, женщины, власть. Всё это — мякоть. Её съедят. Останется только кожура. То, что нельзя съесть. Твоё имя. Твоя честь. Твоя память. Вот что имеет значение. Понял?

Тото сжал апельсиновую корку в кулаке.

— Понял, дон Витале.

— Хорошо. А теперь иди. Попрощайся с матерью. И не оглядывайся.

Тото поднялся. Ноги были ватные, но он заставил себя идти ровно. У двери он всё-таки оглянулся — дон уже снова чистил апельсин, будто никакого разговора и не было.

На обратном пути отец молчал. Только у самой калитки своего дома он остановился и положил руку на плечо Тото.

— Ты слышал, что он сказал про кожуру?

— Слышал.

— Запомни это. Это самое важное, что тебе когда-либо скажут.

Ночью Тото не спал. Он лежал в своей постели, смотрел в потолок и сжимал в одной руке отцовский складной нож, а в другой — засушенную апельсиновую корку. Он ещё не знал, что через много лет заменит её лимонной, смоченной в крови. Не знал, что письмо, спрятанное под матрасом, откроет ему дверь в ад. И не знал, что обещание, данное старику, будет стоить ему куда больше, чем он мог себе представить.

За окном снова затарахтел мотор. Чёрный автомобиль возвращался. На этот раз он остановился не у усадьбы дона, а у их дома.

Глава 3. Черный Автомобиль

Палермо, Сицилия. Март 1923 года.

Мотор затих прямо у их калитки.

Тото замер. Сердце колотилось где-то в горле. Он услышал, как в соседней комнате скрипнула кровать — отец тоже проснулся.

— Лежи, — прошептал Винченцо, проходя мимо его двери. Голос был спокойный, даже слишком спокойный. Таким голосом говорят люди, которые уже всё поняли.

Тото не послушался. Он скатился с кровати, схватил отцовский нож из-под матраса и босиком прокрался к окну. Ставни были закрыты, но сквозь щели пробивался свет автомобильных фар.

Во дворе стояли трое. Те же чёрные рубашки, те же тяжёлые сапоги. Только теперь они не кричали. Они говорили тихо, почти вежливо. И это было страшнее.

— Винченцо Ло Чичеро, — произнёс один из них, судя по голосу — старший по званию, — откройте. У нас предписание.

Отец вышел на порог в одной рубахе, без пиджака. Тото видел через щель, как он встал в дверях, загородив проход.

— Предписание? — переспросил Винченцо. — От кого?

— От префекта Мори. Вы обвиняетесь в пособничестве преступной организации, известной как Коза Ностра. Пройдёте с нами.

— У вас ордер?

Фашист усмехнулся. В свете фар его лицо казалось вырезанным из гипса — белое, неподвижное.

— Ордер? Ты, крестьянин, спрашиваешь у меня ордер? Мы — закон. Закону не нужен ордер.

Тото услышал шаги матери. Грация вышла из спальни, кутаясь в шаль, и встала за спиной мужа.

— Куда вы его забираете? — спросила она. Голос дрожал, но она держалась прямо. — Что он сделал?

— Женщина, уйдите с дороги, — бросил фашист.

— Это мой дом. Я никуда не уйду.

Тото смотрел на мать и не узнавал её. Всегда тихая, покорная, она вдруг стала похожа на волчицу, защищающую логово. Фашист, кажется, тоже это заметил. Он на секунду замешкался.

И тогда Винченцо повернулся к жене и сказал тихо, но так, что Тото услышал каждое слово:

— Грация. Позаботься о мальчике. И помни: я ничего им не скажу.

— Ты не вернёшься, — прошептала она. Это был не вопрос.

— Нет.

Двое фашистов схватили отца за руки. Третий остался стоять у машины, держа руку на кобуре. Винченцо не сопротивлялся. Он даже не обернулся, когда его вели к автомобилю. Только перед тем, как его запихнули на заднее сиденье, он громко сказал — так, чтобы услышали все соседи, все, кто прятался за своими ставнями:

— Передайте дону Витале: я ничего не сказал.

Удар прикладом в лицо оборвал его на полуслове. Грация вскрикнула. Автомобиль взревел мотором и укатил в темноту, оставив после себя только облако пыли и запах бензина.

Мать упала на колени прямо в пыль и завыла — тихо, страшно, словно раненое животное. Тото бросился к ней, обнял, попытался поднять. Она была лёгкая, почти невесомая, но он не мог оторвать её от земли. Она вцепилась в камни, как будто они были последним, что связывало её с мужем.

— Мама. Мама, вставай. Пожалуйста.

Соседи начали выходить из домов. Они стояли поодаль, не приближаясь. Кто-то крестился. Кто-то плакал. Но никто не подошёл. Страх был сильнее сострадания.

Тото поднял мать и почти на руках затащил обратно в дом. Усадил на стул. Она смотрела в одну точку, не мигая, и губы её всё ещё шевелились — теперь без звука.

— Я убью их, — прошептал Тото. Он сам не ожидал этих слов. Они вырвались сами, из того тёмного места внутри, о котором он раньше не знал. — Я найду их и убью.

Грация медленно подняла на него глаза.

— Нет, — сказала она. Голос был сухой, как песок. — Твой отец умирает сейчас ради того, чтобы ты жил. Если ты пойдёшь мстить, его смерть будет напрасной. Ты уедешь. Завтра же. Слышишь?

— Мама...

— Слышишь?! — она впервые в жизни повысила на него голос. — Ты уедешь в Америку. Это всё, чего хотел твой отец. Это всё, что у меня останется. Ты. Живой. Понял?

Тото кивнул. Он не мог говорить. В горле стоял ком, твёрдый и острый, как осколок стекла.

Они сидели до рассвета, не зажигая лампы. Мать держала его за руку, и пальцы у неё были холодные как лёд.

Утром пришли вести.

Отца нашли в лимонной роще. Той самой, за которой он присматривал двадцать лет. Его привязали колючей проволокой к старому дереву и забили до смерти. На лице не осталось живого места. Но перед смертью ему сломали пальцы — все десять, один за другим, — выпытывая имена, адреса, явки. Он не назвал ни одного.

Это рассказал мальчишка-пастух, который видел всё из кустов, но побоялся вмешаться. Он рыдал, размазывая слёзы и сопли, и просил прощения у Тото. Тото не отвечал. Он стоял и смотрел на пастуха пустыми глазами, и мальчишка в конце концов попятился и убежал.

Похорон не было. Фашисты запретили забирать тело. Грация послала соседского старика — единственного, кто не побоялся — выяснить, что можно сделать. Старик вернулся с пустыми руками и с одной-единственной фразой: «Они сказали, что предатели не заслуживают могилы».

Той же ночью Тото ушёл из дома.

Он не мог ждать ещё два дня. Не мог сидеть и смотреть на мать, которая превратилась в тень. Не мог слушать тишину, в которой раньше звучал отцовский голос. Он взял нож, письмо дона Витале и краюху хлеба. И ушёл в Палермо пешком, по пыльной дороге, под стрекот цикад.

В порту его ждал человек. Маленький, вертлявый, с лицом хорька. Он назвал пароль — «лимон» — и сунул Тото в руки билет.

— «Джузеппе Верди», — прошамкал он беззубым ртом. — Отплывает завтра на рассвете. Третий класс, нижняя палуба. Не высовывайся.

— Документы? — спросил Тото.

Человек протянул ему мятый конверт. Внутри лежали бумаги на имя Джузеппе Ло Бьянко, семнадцати лет, уроженца Трапани, следующего в Нью-Йорк к дяде.

— Кто такой Ло Бьянко? — спросил Тото.

— Мертвец, — ответил человек. — Умер от лихорадки два месяца назад. Семья продала документы. Теперь это ты. Запомни имя. И не путайся, если спросят. Понял?

— Понял.

— Тогда жди. И не светись.

Тото забился в угол портового склада, среди тюков с шерстью и ящиков с оливковым маслом, и стал ждать. В руке он сжимал отцовский нож. В голове крутились слова дона Витале: «Кожура — это то, что остаётся, когда съедена мякоть».

Отец был мёртв. Мякоть его жизни съели. Осталась кожура — его имя, его честь, его молчание.

Тото поклялся себе, что когда-нибудь фашисты заплатят за это. Заплатят все до единого. Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь — обязательно.

На рассвете он поднялся на борт «Джузеппе Верди». Пароход был старый, краска облупилась, трубы дымили чёрным жирным дымом. Третий класс размещался на нижней палубе, в тесном трюме, где пахло потом, рыбой и страхом. Такие же, как он — молодые, бедные, отчаявшиеся — сидели на узлах с пожитками и смотрели в одну точку.

Тото нашёл свободный угол у переборки и сел на пол. Пароход дал гудок — протяжный, низкий, похожий на стон раненого зверя. Задрожали переборки. Застучала машина где-то в недрах судна.

Он закрыл глаза и попытался представить Америку. У него не получалось. Вместо небоскрёбов он видел только отцовское лицо — разбитое, неузнаваемое, но спокойное. Отец ничего не сказал. Он унёс свои тайны в могилу.

«Я тоже буду таким, — подумал Тото. — Когда придёт время. Я тоже ничего не скажу».

Пароход медленно отходил от причала. Сицилия таяла в утренней дымке — серый берег, зелёные пятна рощ, белые кубики домов. Тото смотрел, пока земля не превратилась в тонкую полоску на горизонте, а потом и вовсе не исчезла.

Он не плакал. Он уже разучился.

Где-то далеко, в лимонной роще под Палермо, ветер шевелил колючую проволоку на старом дереве. А в пустом

доме на окраине деревни сидела у окна женщина и перебирала чётки, глядя на дорогу, по которой никто больше не придёт.

Глава 4. Нижний Ист-Сайд

Нью-Йорк, Соединённые Штаты Америки. Апрель 1923 года.

Америка пахла железом и гнилой рыбой.

Тото стоял на палубе, вцепившись в поручень, и смотрел, как из утреннего тумана вырастает Манхэттен. Огромные здания — выше, чем колокольня собора в Палермо, выше, чем скалы над морем, — протыкали серое небо. Статуя Свободы осталась справа по борту, и Тото поймал себя на мысли, что она совсем не такая величественная, как рассказывали. Зелёная, мокрая от дождя, она казалась усталой женщиной, которая держит факел уже слишком долго.

— Первый раз? — спросил кто-то рядом.

Тото обернулся. Рядом стоял парень лет двадцати, худой, с острыми скулами и въедливым взглядом. Одет бедно, но чисто. На голове — выцветшая кепка, надвинутая низко, почти на самые глаза.

— Первый, — сказал Тото.

— Не бойся, — парень усмехнулся, но без злобы. — Самое страшное не впереди, а уже позади. Если ты с Сицилии, ты уже пережил худшее. Меня зовут Энцо. Энцо Карузо. Нет, не родственник тому тенору, — добавил он, заметив промелькнувшую искру в глазах Тото. — Просто однофамилец. И такая же безголосая сицилийская овца, как и ты.

— Тото Ло... — он осёкся, вспомнив документы. — Джузеппе Ло Бьянко.

Энцо посмотрел на него внимательно, оценивающе. Потом кивнул каким-то своим мыслям.

— Джузеппе, значит. Хорошо, Джузеппе. Держись меня. Я тут третий раз, знаю, куда идти и кому платить. На таможне главное — не дёргаться и не смотреть в глаза. Если спросят про работу, говори: «У меня дядя в Бруклине, он меня ждёт, я буду помогать ему в пекарне». Понял?

— Понял.

— Тогда вдохни поглубже. И постарайся выглядеть как можно более жалким. Жалких они не трогают.

Таможня на Эллис-Айленд была похожа на гигантский муравейник. Тысячи людей — итальянцы, ирландцы, евреи, поляки — текли нескончаемым потоком по узким коридорам. Крики инспекторов, детский плач, разноязыкая ругань сливались в один сплошной гул. Воздух был спёртый, влажный, пропитанный запахом карболки и немытых тел.

Тото встал в очередь за Энцо. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышат все вокруг. Чужое имя жгло карман. Он повторял про себя: «Джузеппе Ло Бьянко, семнадцать лет, из Трапани, еду к дяде...»

Инспектор — толстый, краснолицый, с пшеничными усами, — мельком глянул на его бумаги, что-то черкнул мелом на плече его пиджака и рявкнул:

— Следующий!

Тото прошёл. Он не понял, что только что случилось, но ноги сами вынесли его в огромный зал ожидания. Энцо ждал его у стены, прислонившись спиной к грязному кафелю.

— Молодец, Джузеппе, — сказал он. — Даже не вспотел. А теперь слушай. Сейчас мы сядем на паром до Манхэттена. Там нас встретят люди или мы пойдём искать людей сами. У тебя есть к кому идти?

— У меня письмо. К Сальваторе Маранцано.

Энцо резко переменился в лице. Улыбка исчезла, глаза сузились.

— Маранцано? Ты сказал — Маранцано?

— Да. А что?

Энцо помолчал, оглянулся по сторонам. Потом наклонился ближе и заговорил почти шёпотом:

— Маранцано — это не просто «дядя из Бруклина». Это человек, который держит весь Кастелламмарезе в кулаке. У него война с Массерией назревает. Ты понимаешь, куда ты попал?

— Я ничего не знаю про войну, — честно сказал Тото. — У меня письмо от дона Витале Фиерро. Я должен передать его лично в руки.

Энцо прищурился и долго разглядывал Тото, словно видел его впервые. Потом вздохнул и махнул рукой:

— Ладно. Не моё дело. Но если хочешь совет — не свети этим именем. Здесь у стен есть уши. И эти уши часто принадлежат Джо Массерии.

Паром до Манхэттена шёл всего двадцать минут, но Тото показалось, что он пересёк океан заново. Нижний Ист-Сайд встретил его грохотом надземной железной дороги, криками уличных торговцев и запахом — сложным, многослойным запахом, в котором смешивались жареные каштаны, конский навоз, дым фабричных труб и что-то ещё, кисло-сладкое, чего он не мог распознать. Позже он узнает, что это запах спирта, который варят в подпольных самогонных аппаратах по всему кварталу.

— Вот и дом, милый дом, — сказал Энцо, широко разводя руками. — Малберри-стрит. Сердце Маленькой Италии. Смотри под ноги.

Тото смотрел во все глаза. Улицы были забиты людьми. Женщины в чёрных платках торговались с зеленщиками. Мальчишки в коротких штанишках гоняли ржавую консервную банку. Старики сидели на деревянных ящиках, курили трубки и молча смотрели на прохожих — точь-в-точь как старики в Палермо, только вместо каменных стен — кирпичные, и вместо кипарисов — пожарные лестницы.

Энцо привёл его в ночлежку на Элизабет-стрит. Комната на четверых: четыре матраса на полу, ржавый рукомойник в углу и окно, выходящее на глухую кирпичную стену соседнего дома. Пахло плесенью и карболкой.

— Шикарные апартаменты, — усмехнулся Энцо. — Доллар в неделю. И не спрашивай, сколько тут клопов, — сам увидишь ночью. Оставь вещи. Пошли искать твоего Маранцано.

Они вышли на улицу уже в сумерках. Малберри-стрит зажглась жёлтыми огнями витрин. Вывески на итальянском — «Пекарня братьев Ломбарди», «Вино и оливковое масло Росси», «Парикмахерская Вито» — мелькали одна за другой. Тото вдруг почувствовал острый укол тоски. Всё было такое знакомое и такое чужое одновременно.

Человек Маранцано держал пекарню на углу Гранд-стрит и Малберри. Вывеска гласила: «Хлеб и печенье — Д. Витальяно». Энцо толкнул дверь, звякнул колокольчик. За прилавком стоял мужчина с лицом боксёра и руками, по локоть в муке.

— Мы закрыты, — буркнул он, не поднимая глаз.

— У нас письмо от дона Витале Фиерро из Палермо, — тихо сказал Тото.

Мужчина замер. Медленно поднял взгляд — тяжёлый, оценивающий. Вытер руки о передник и кивнул на дверь в подсобку.

— За прилавок. Ждите.

Тото и Энцо прошли в подсобку, набитую мешками с мукой и жестянками с оливковым маслом. Прошло минут десять — Тото считал каждую, — прежде чем задняя дверь открылась и в подсобку вошёл человек.

Он был невысок, но держался так, будто был выше всех в этой комнате. Дорогой костюм-тройка, начищенные до зеркального блеска туфли, аккуратно подстриженные усы. И глаза — холодные, умные, ничего не упускающие. Такие глаза Тото видел только у дона Витале.

— Я Сальваторе Маранцано, — произнёс он. Голос звучал мягко, почти ласково. — Ты привёз письмо от моего старого друга. Давай.

Тото протянул конверт. Маранцано взял его, сломал печать, пробежал глазами по строчкам. Его лицо осталось бесстрастным.

— Дон Витале пишет, что ты сын Винченцо Ло Чичеро, — сказал он, складывая письмо. — Хороший был человек, твой отец. Я слышал, что с ним случилось.

— Его убили фашисты, — глухо сказал Тото.

— Знаю. — Маранцано помолчал. — Дон Витале просит дать тебе работу и защиту. Но я ничего не даю бесплатно. Ты готов работать?

— Я готов, — не колеблясь, ответил Тото.

— Работа грязная. Не в пекарне — тут хватает пекарей. Работа на улице. Иногда по ночам. Иногда с риском для жизни.

— Я не боюсь.

Маранцано впервые за весь разговор улыбнулся — уголками губ, почти незаметно.

— Это плохо. Тот, кто не боится, долго не живёт. Страх — это инстинкт. Учись слушать его. Но не позволяй ему управлять тобой. — Он повернулся к мужчине за прилавком. — Вито, дай парню метлу. Пусть для начала подметёт пекарню. А там посмотрим.

Тото сглотнул.

— Подметать?

— Ты ожидал, что тебе сразу дадут пистолет и долю в бизнесе? — Маранцано усмехнулся. — В Америке всё строится снизу. Сначала метла. Потом прилавок. Потом... посмотрим. Дон Витале за тебя поручился. Это многое значит. Но не всё. Остальное докажешь сам.

Он повернулся к выходу, но у двери задержался.

— И ещё. Фамилия Ло Бьянко — для таможни. Здесь, в этих стенах, ты снова Ло Чичеро. Мы своих не стесняемся. — Он бросил взгляд на Энцо. — А ты, Карузо, присмотри за парнем. Ты теперь его babysitter.

Энцо кивнул без колебаний, но когда Маранцано вышел, шумно выдохнул:

— Babysitter. Нянька, значит. — Он хлопнул Тото по плечу. — Ну что, Джузеппе-Тото-Ло-как-тебя-там, бери метлу. Начнём твою американскую карьеру.

Тото взял метлу и вышел в пустой зал пекарни. За окном гудел вечерний Манхэттен. Где-то в порту ревели пароходные гудки. Где-то на Малберри-стрит играл на аккордеоне слепой старик. Тото начал мести пол — медленно, методично, выметая муку из углов, — и чувствовал, как внутри закипает странное чувство. Это была не радость. И не разочарование. Это было предвкушение.

Он не знал, что это за чувство. Он ещё не знал слова «амбиция». Но уже чувствовал его вкус. Горьковатый, как апельсиновая корка из рук старого дона, но с каким-то новым, незнакомым послевкусием. Привкусом стали. Привкусом большого города, который можно взять, если хватит сил и терпения.

Метла скребла по деревянному полу. Америка начиналась с этого звука.

Глава 5 Хлеб и вода

Нью-Йорк, Нижний Ист-Сайд. Апрель — май 1923 года.

Первая неделя в Америке была самой длинной в жизни Тото. Длиннее, чем плавание через океан. Длиннее, чем та ночь, когда он ждал отца и не дождался.

Он вставал затемно. Пекарня открывалась в четыре утра, и к этому времени он уже должен был вымести пол, вычистить печь от золы и расставить мешки с мукой. Работа была не тяжёлая — скучная. Метла скребла по дереву, золá оседала на одежде, мука забивалась под ногти. К полудню он уже выдыхался, но смена заканчивалась только в шесть вечера. Потом — тарелка супа, которую давали работникам, и ночлежка, где он падал на матрас, даже не снимая ботинок.

Энцо жил в той же комнате, что и Тото, но появлялся редко. Он работал на улице — «на посылках», как сам говорил. Что это значит, Тото пока не спрашивал. Он учился не задавать лишних вопросов.

На третий день он заметил крыс. Они жили в подвале пекарни и выходили по ночам — большие, серые, с наглыми глазами-бусинами. Тото попытался гонять их метлой, но крысы возвращались. На четвёртый день он просто перестал обращать на них внимание. Крысы были частью этого города. Как и люди.

Английский давался трудно.

Тото купил у уличного торговца старую газету за цент и пытался читать по вечерам, сидя под тусклой лампочкой в ночлежке. Буквы складывались с трудом. «Murder», «robbery», «prohibition» — он повторял слова шёпотом, пытаясь запомнить их звучание. Сосед по комнате, старый поляк с лицом, изрытым оспой, слушал его бормотание и иногда поправлял:

— Не «мьюрдер», а «моордер». Тяни «о».

— Зачем мне это? — спросил однажды Тото, откладывая газету. — Я не собираюсь говорить, как американец.

— Затем, что если ты не говоришь, как американец, ты навсегда останешься «грязным итальяшкой» — понял? — Поляк сплюнул на пол. — Я тут двадцать лет. До сих пор для них — «грязный поляк». Но я хотя бы понимаю, о чём они говорят за моей спиной. Это тоже оружие, парень. Иногда — самое важное.

Тото запомнил это. И стал читать газеты каждую свободную минуту.

На шестой день он увидел первый труп.

Это случилось утром, когда он вышел на задний двор пекарни вытряхнуть мусор. В переулке, между баками с отходами, лежал человек. Лицом вниз, руки раскинуты, будто он пытался обнять грязную брусчатку. Вокруг головы растеклась тёмная лужа. Тото не сразу понял, что это кровь. А когда понял — не почувствовал ничего. Совсем. Словно внутри что-то выключилось.

Он вернулся в пекарню и тихо сказал Вито, пекарю:

— Там, в переулке... мертвец.

Вито даже не обернулся. Он месил тесто — огромные ручищи в муке ритмично вдавливались в белую массу.

— Правда? — спросил он спокойно. — Один?

— Один.

— Ирландец или наш?

— Не знаю. Лицом вниз лежит.

— Если ирландец — вызовут копов. Если наш — кто-нибудь заберёт до рассвета. Не бери в голову.

И всё. Вито продолжал месить тесто, будто речь шла о дохлой кошке. Тото стоял и смотрел на его равнодушную спину, и до него постепенно доходило: здесь смерть — это не трагедия. Это рутина. Как выпечка хлеба. Как крысы в подвале.

Через час, когда он снова выглянул в переулок, тела уже не было. Только тёмное пятно на брусчатке, которое скоро смоет дождём или затопчут прохожие.

В конце второй недели Маранцано снова появился в пекарне. Он вошёл не через парадную дверь, а через заднюю, неожиданно, как призрак. Тото как раз драил прилавок мокрой тряпкой, когда услышал за спиной:

— Ну что, Ло Чичеро, не пожалел ещё, что уехал из Сицилии?

Тото обернулся. Маранцано стоял, прислонившись к дверному косяку, и вертел в руках незажжённую сигару. Сегодня он был в сером костюме и светлой шляпе — настоящий джентльмен, не то что замученные работяги с Малберри-стрит.

— Нет, дон Сальваторе, — ответил Тото. — Не пожалел.

— Врёшь. Но это хорошо. Значит, у тебя есть характер. — Маранцано прошёл вглубь пекарни и сел на деревянный стул у окна. — Вито говорит, ты не жалуешься. Не воруешь. Не болтаешь лишнего. Это три главных качества. Но есть и четвёртое — умение думать. Ты умеешь думать, Ло Чичеро?

— Не знаю, дон Сальваторе. Меня никто не учил.

— Вот это правильный ответ. — Маранцано чиркнул спичкой и наконец зажёг сигару. Ароматный дым поплыл по пекарне. — Большинство людей думают, что они умеют думать, а на самом деле они просто повторяют чужие мысли. Ты пока молчишь и слушаешь. Это хороший старт. Я хочу дать тебе задание.

Тото выпрямился. Сердце забилось быстрее.

— Какое?

— Ничего особенного. Пойдёшь в порт, найдёшь человека по имени Лео «Крыса» Трамонтана. Он держит лавку на Пайк-стрит, торгует рыбой. Передашь ему конверт. И принесёшь ответ. Понял?

— Понял.

— Если спросят, кто ты, — скажешь правду: парень из пекарни Витальяно. Этого достаточно. Никаких имён, никаких деталей. Просто конверт и ответ.

Маранцано протянул ему запечатанный конверт без надписей. Обычная жёлтая бумага, никаких пометок.

— И вот ещё что. — Дон выдержал паузу, глядя Тото прямо в глаза. — Когда пойдёшь обратно, не спеши. Проверяй, нет ли хвоста. Если заметишь что-то подозрительное — не возвращайся в пекарню. Иди в ночлежку и жди. Кто-нибудь с тобой свяжется. Ясно?

— Ясно.

— Тогда иди.

Это было первое настоящее поручение. Не метла, не мука, не крысы. Настоящее дело. Тото спрятал конверт за пазуху и вышел на улицу. Ноги несли его в сторону порта, а в голове крутились слова Маранцано: «Если заметишь хвост».

Он не заметил. Он ещё не умел.

Пайк-стрит была длинной и грязной. Рыбные лавки тянулись одна за другой, и запах стоял такой, что у Тото защипало в носу. Лео «Крыса» Трамонтана держал лавку в самом конце — облупленная вывеска, ржавые крюки для рыбы, мокрые опилки на полу. Сам Лео оказался маленьким, юрким человечком с бегающими глазками и нервными руками. Он вечно тёр ладони друг о друга, будто пытался их отмыть.

— От Витальяно? — спросил он, разглядывая конверт. — Хорошо. Подожди.

Он скрылся в подсобке. Тото ждал, разглядывая рыбьи туши на льду. Треска, сардины, какие-то неизвестные ему морские твари с выпученными глазами. Лёд таял, и вода капала на пол — кап, кап, кап. Монотонный звук.

Лео вернулся через пять минут и сунул Тото в руку другой конверт, поменьше.

— Держи. И скажи дону Сальваторе... — он замялся, облизал губы. — Скажи: всё идёт по плану.

Обратно Тото шёл медленно, как велели. Останавливался у витрин, разглядывал товары, которых не мог себе позволить. Оборачивался — нет ли кого за спиной. Вроде бы никого. Но он не был уверен до конца. Он ещё многого не умел.

Вечером он передал конверт Маранцано. Тот вскрыл его, прочитал короткую записку и кивнул.

— Хорошо. Свободен.

И всё. Никаких похвал, никаких объяснений. Тото вернулся к метле и муке. Но теперь он знал: первый шаг сделан. Пусть маленький, незаметный — но шаг. Он перестал быть просто мальчиком, который метёт пол. Он стал мальчиком, который носит конверты. А это совсем другая должность.

Ночью, лёжа на матрасе в ночлежке, Тото смотрел в потолок и вспоминал слова дона Витале: «Никто не становится Доном по наследству. Доном становится тот, у кого хватит терпения пережить всех остальных».

Терпение. Вот что теперь требовалось. Терпение и внимательность. И ещё — способность не отводить взгляд, когда видишь труп в переулке.

Энцо вернулся за полночь, уставший и злой. Бросил кепку в угол, сел на матрас и долго молчал.

— Тяжёлый день? — спросил Тото.

— Обычный, — буркнул Энцо. — Просто один ирландский ублюдок решил, что может не платить за «крышу». Пришлось объяснять.

— Объяснил?

— Теперь уже всё равно. — Энцо лёг и отвернулся к стене. — Спи. Завтра опять на улицу.

Тото закрыл глаза. Где-то внизу, в подвале, возились крысы. Где-то наверху, по надземной железной дороге, грохотал поезд. Город не спал никогда. И Тото начинал понимать: чтобы выжить здесь, ему тоже придётся перестать спать по-настоящему. Навсегда.

Глава 6. Пекарня на Малберри-стрит

Нью-Йорк, Нижний Ист-Сайд. Июнь 1923 года.

К началу лета Тото выучил три вещи.

Первое: никогда не спрашивай, что в конверте. Второе: никогда не стой спиной к двери. Третье: в Маленькой Италии все кому-то должны. Деньги, услугу, информацию или кровь. Чаще всего — кровь.

Он больше не был мальчиком с метлой. Теперь он был курьером — одним из десятка мальчишек, которые носились по Нижнему Ист-Сайду с поручениями от людей Маранцано. Он знал все короткие пути от Малберри-стрит до порта, все проходные дворы, все подвалы, где можно спрятаться, и все крыши, по которым можно уйти, если лестница перекрыта. Энцо научил его этому за две недели.

— Город — это не улицы, — говорил Энцо, когда они сидели на пожарной лестнице ночлежки, глядя на огни Манхэттена. — Город — это то, что между улицами. Проходные дворы. Пожарные лестницы. Подвалы. Крыши. Если ты знаешь их лучше, чем копы, ты никогда не попадёшься. Понял?

— Понял.

— Ни черта ты не понял. Но поймёшь, когда побежишь.

Энцо оказался прав. Первый раз Тото побежал в середине июня.

Он нёс конверт от Маранцано к человеку в Бруклине — какому-то мелкому бутлегеру, который задолжал за партию виски. Всё шло как обычно: паром через Ист-Ривер, пыльные улицы, покосившиеся дома. Но когда он вышел из лавки бутлегера, то увидел их.

Двое. В штатском, но по выправке — копы. Один стоял у фонарного столба, делая вид, что читает газету. Второй прогуливался по противоположной стороне улицы, засунув руки в карманы. Слишком медленно прогуливался. Слишком внимательно смотрел.

Тото почувствовал, как внутри всё сжимается. Он не знал, следят ли они за ним или просто патрулируют квартал. Но проверять не собирался. Он вспомнил совет Энцо и свернул в первый же проходной двор.

Двор был тёмный, заваленный мусорными баками. В углу спал пьяный бродяга. Тото перелез через низкую ограду, пробежал через чей-то садик с чахлыми помидорами, нырнул в подвал через приоткрытую дверь. Подвал пах плесенью и угольной пылью. Он пробрался между кучами угля к дальнему выходу — узкой лестнице, ведущей на параллельную улицу. Выглянул. Никого.

Он вернулся в пекарню кружным путём, через час, весь взмокший и грязный. Маранцано, который как раз пил кофе за прилавком, оглядел его с ног до головы и усмехнулся:

— Угольная ванна? Хороший выбор. Но в следующий раз не пачкайся так сильно. Грязный человек привлекает внимание не меньше, чем бегущий.

— За мной следили, — сказал Тото, всё ещё тяжело дыша.

— Возможно. А возможно, просто ждали кого-то другого. Но ты всё сделал правильно. — Маранцано отхлебнул кофе. — Конверт?

Тото отдал ответ. Дон прочитал и кивнул:

— Сегодня ты свободен. Приведи себя в порядок.

Вот так Тото узнал четвёртое правило: копы не всегда охотятся на тебя, но всегда будь готов бежать. Лучше вспотеть от бега, чем истечь кровью в допросной.

В начале июля случилось первое столкновение с ирландцами.

Они контролировали квартал к западу от Бауэри — территорию, которую итальянцы называли «ничьей землёй». Ирландская банда «Белая Рука» была старой и злой. Они не любили итальянцев. Итальянцы не любили их. Пока что держалось хрупкое перемирие, но все знали: это ненадолго.

Тото и Энцо шли через Бауэри вечером, возвращаясь с очередного поручения. Солнце уже село, фонари только зажигались. И тут из бара вывалились четверо. Здоровые, рыжие, с красными лицами и наглыми ухмылками.

— О, смотрите-ка, — протянул один из них, загораживая дорогу. — Макаронники. Заблудились?

Энцо остановился. Положил руку на плечо Тото — стой, молчи.

— Мы просто проходим, — сказал он спокойно. — Никаких проблем.

— Никаких проблем? — ирландец сплюнул на тротуар. — У меня всегда проблемы, когда я вижу вашу грязную рожу. Что у тебя в кармане, макаронник?

— Ничего интересного.

— А я сам проверю.

Он шагнул вперёд — огромный, пропахший виски, с руками, похожими на окорока. И тогда Тото вспомнил отцовский нож. Он всё ещё носил его с собой, в правом кармане, каждый день, каждую минуту.

Рука сама скользнула в карман.

Энцо заметил это движение и едва заметно покачал головой: нет. Рано.

Ирландец уже протянул лапу к пиджаку Энцо, когда из-за угла вышел патрульный полицейский. Он шёл неторопливо, поигрывая дубинкой, насвистывая что-то весёлое.

— Эй, парни, — лениво бросил он. — Разойдитесь.

Ирландцы замерли. Потом здоровяк отступил на шаг и зло сплюнул:

— В другой раз, макаронники. В другой раз.

Они ушли, хохоча и хлопая друг друга по плечам. Коп даже не посмотрел в их сторону.

Энцо подождал, пока ирландцы скроются за углом, и только потом выдохнул:

— Чёрт. Ты чуть не вытащил нож. Против четверых. Ты идиот, Ло Чичеро.

— Но он же...

— Да плевать. Если бы ты вытащил нож, нас обоих порезали бы на куски. А если бы не порезали — коп бы арестовал нас, а не их. Ты ещё не понял? Здесь закон не на нашей стороне. — Энцо сплюнул. — Но ты молодец, что вообще был готов. Многие бы просто обмочились.

— Ты сказал — не вытаскивать.

— Потому что их было четверо, а нас двое. Если бы их было двое — я бы сам вытащил. Это не трусость. Это математика. Учись считать, Тото. Считай врагов. Считай копов. Считай свои шансы. И вытаскивай оружие только тогда, когда шансы на твоей стороне. Понял?

— Кажется, да.

— Тогда пошли отсюда, пока они не вернулись с друзьями.

Они быстро зашагали в сторону Маленькой Италии. Тото молчал. В голове крутилась мысль: он был готов убить. Вот так просто — вытащить нож и ударить. Без колебаний. Без страха. Это пугало его больше, чем четверо пьяных ирландцев.

Вечером того же дня в пекарню приехал гость.

Тото сразу понял, что это кто-то важный. Во-первых, он приехал на автомобиле — чёрном «паккарде» с кожаными сиденьями. Во-вторых, с ним было двое телохранителей — молчаливых, с тяжёлыми взглядами. В-третьих, сам Маранцано вышел встречать его к двери. Дон Сальваторе никогда никого не встречал у двери.

Гость был толстый, грузный, с лицом, напоминавшим перезрелый помидор. Одет дорого, но неопрятно: галстук съехал набок, на жилете — пятно от соуса. Он шумно дышал ртом и всё время вытирал лоб платком. Тото сразу невзлюбил его.

— Кто это? — шёпотом спросил он у Энцо.

— Джузеппе Массерия, — так же шёпотом ответил Энцо. — Джо Босс. Главный человек в Нью-Йорке. Пока что.

— Почему «пока что»?

— Потому что всё меняется. Молчи и слушай. Может, узнаешь что-то полезное.

Тото сделал вид, что подметает у дальней стены. На самом деле он превратился в слух.

Массерия и Маранцано сели за стол в углу пекарни. Вито подал им кофе и отошёл. Телохранители встали у двери.

— Я слышал, ты недоволен, Сальваторе, — проговорил Массерия, шумно прихлёбывая кофе. Голос у него был хриплый, будто он простудился лет двадцать назад и так и не вылечился.

— Я недоволен, Джузеппе, — спокойно ответил Маранцано. — Мы договаривались, что Бруклин — общая территория. Но твои люди ведут себя так, будто это твоя личная вотчина.

— Мои люди? — Массерия развёл руками, изображая невинность. — Я ничего об этом не знаю. Может, это просто горячие головы. Ты же знаешь молодёжь.

— Я знаю одно: если мы не договоримся сейчас, будет кровь. А кровь — это плохо для бизнеса.

— Кровь — это часть бизнеса, — отмахнулся Массерия. — Но ты прав. Давай договариваться. Чего ты хочешь?

— Ничего лишнего. Только то, о чём мы уже договаривались. Бруклин пополам. Порт — общий. Никаких наездов на моих людей. Никаких переделов без согласования со мной.

Массерия долго молчал. Потом кивнул:

— Хорошо. Но ты тоже держи своих людей в узде. Особенно молодых. — Он бросил взгляд через плечо и заметил Тото. — Вот как этот. Что он тут делает?

— Подметает, — сказал Маранцано, не оборачиваясь. — Ты же знаешь, Джузеппе, в пекарне всегда есть мука, которую нужно подметать.

— То-то я смотрю, он слишком внимательно подметает. Уши у него не забиты мукой, а, Сальваторе?

— Мальчик работает на меня. Он в порядке.

Массерия хмыкнул, но ничего не сказал. Через десять минут он уехал — так же шумно, как и приехал, оставив после себя запах пота и дорогого одеколона.

Маранцано подозвал Тото:

— Ты слышал разговор?

— Слышал, дон Сальваторе.

— И что ты понял?

Тото задумался. Он не хотел говорить глупость, но и молчать было нельзя.

— Я понял, что Массерия вам не доверяет. И что он будет тянуть время, пока не накопит сил для удара.

Маранцано пристально посмотрел на него. Долго. Очень долго. Потом уголки его губ дрогнули:

— Хорошо. Очень хорошо. Ты не только слушаешь, но и думаешь. Это редкость. — Он выдержал паузу. — С завтрашнего дня ты больше не подметаешь. Будешь работать с Энцо. На улице. Он введёт тебя в курс.

— Спасибо, дон Сальваторе.

— Не благодари. Улица — это не повышение. Это испытание. Многие его не проходят.

Ночью Тото лежал на матрасе и смотрел в потолок. Он больше не мальчик с метлой. Он больше не просто курьер. Он — уличный солдат. Пешка в большой игре, правил которой он пока не знает.

Но он узнает. Обязательно узнает.

Где-то вдалеке завыла полицейская сирена. Потом — тишина. Город засыпал, чтобы утром проснуться снова и продолжить свою бесконечную войну всех против всех. Тото закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. Ему ничего не снилось. Сны — это для тех, у кого есть прошлое. А у него теперь было только будущее.

Глава 7. Уличный университет

Нью-Йорк, Нижний Ист-Сайд. Июль — август 1923 года.

Улица оказалась не такой, как представлял себе Тото.

Он думал, что «работать на улице» — значит драться, стрелять и отнимать деньги. На деле это значило: собирать. Собирать плату за «крышу» с лавочников, собирать долги с должников, собирать проценты с ростовщиков. Маршрут был один и тот же, изо дня в день: Малберри-стрит, Гранд-стрит, Кенмейр-стрит, Бауэри. Зеленщики, мясники, пекари (не их собственные, конечно, — чужие), владельцы баров, портные, сапожники. Маленькие люди с маленькими деньгами.

Суммы были смешные: пять долларов в неделю, десять, редко — двадцать. Но когда таких точек набиралось полсотни, выходило уже не смешно. Энцо вёл учёт в маленьком блокноте, который носил во внутреннем кармане. Каждую пятницу они обходили все точки и собирали конверты. По субботам сдавали выручку Вито в пекарне, и тот передавал её наверх.

— Это фундамент, — объяснял Энцо, когда они сидели на скамейке в парке, пережидая полуденную жару. — Наркотики, бутлегерство, азартные игры — это большие деньги. Но они приходят и уходят. Сегодня ты на коне, завтра — федералы накрыли твой склад, и ты в минусе. А «крыша» — это вечный доход. Маленький, но вечный. Люди всегда будут бояться. А страх — это рента.

— Они все платят без проблем? — спросил Тото.

— Почти все. Иногда кто-то начинает спорить. Тогда нужно напомнить, за что они платят.

— А за что они платят? За то, чтобы их не тронули?

— И за это тоже. Но вообще — за порядок. Посмотри вокруг. — Энцо обвёл рукой улицу. — Тут живут тысячи людей. У каждого есть сосед, конкурент, враг. Кто-то кому-то должен денег. Кто-то положил глаз на чужую жену. Кто-то просто псих и хочет подраться. Если бы не мы, здесь каждый день резали бы друг друга. А так — они знают: есть правила. Кто нарушил правила — отвечает перед нами. Это работает.

— Как государство, — сказал Тото.

— Как государство, — согласился Энцо, — только лучше. Потому что мы быстрее. И взятки берём только один раз. — Он усмехнулся своей шутке, но глаза остались серьёзными.

Первый самостоятельный сбор Тото провёл в третью неделю июля. Энцо заболел — какая-то летняя лихорадка, он лежал в ночлежке, обливаясь потом и проклиная всё на свете. Тото пришлось идти одному.

Это был короткий маршрут — восемь точек по Кенмейр-стрит. Всё шло гладко: мясник отдал семь долларов, зеленщик — пять, портной — десять. Но у сапожника на углу случилась заминка.

Сапожника звали Умберто. Это был сутулый старик с вечно испуганными глазами. Когда Тото вошёл в его каморку, пропахшую кожей и клеем, Умберто сидел на низком табурете и даже не поднял головы.

— Умберто, — позвал Тото. — Пора.

Старик вздрогнул и начал рыться в ящике. Руки у него тряслись.

— У меня только три доллара, — прошептал он. — Неделя была плохая. Никто не чинит обувь летом. Все ходят босиком или в старых сандалиях. Пожалуйста, скажи дону Сальваторе... я отдам на следующей неделе. За две недели сразу.

Тото замялся. Он вспомнил инструкцию Энцо: «Никаких поблажек. Если дашь одному — завтра не заплатит никто. Они должны знать, что правила одинаковы для всех».

Но он вспомнил и другое: отца. Винченцо тоже был маленьким человеком, который платил «крышу» дону Витале. И дон Витале иногда давал отсрочку.

— Три сейчас, — сказал Тото, — и семь в следующий раз. Плюс два сверху за просрочку. Итого через неделю ты должен не десять, а двенадцать. Согласен?

Умберто часто закивал:

— Согласен. Конечно, согласен. Спасибо тебе, парень. Спасибо.

Когда Тото вернулся в пекарню и рассказал Энцо, тот скривился:

— Зачем ты это сделал? Теперь он будет просить отсрочку каждый раз.

— Не будет, — сказал Тото уверенно, хотя сам не был до конца уверен. — Он напуган. Он заплатит.

— Ладно, посмотрим, — пробурчал Энцо. — Но если провалишь маршрут, отвечать будешь ты. Из своего кармана.

Тото не провалил. Через неделю Умберто отдал всё до цента, да ещё и бутылку дешёвого вина принёс в знак благодарности. Тото вино взял, но пить не стал. Отдал Энцо.

— Учишься, — только и сказал тот.

В начале августа в их жизни появился Лаки Лучано.

Тото слышал это имя и раньше. Его шептали с уважением и опаской. Говорили, что он молод — всего двадцать шесть, — но уже управляет целой сетью бутлегеров. Что он работает с евреями, как равный с равными. Что Джо Массерия считает его своим лучшим лейтенантом. И что он никогда не повышает голоса. Совсем. Даже когда приказывает убить.

Их первая встреча вышла случайной.

Тото и Энцо сидели в задней комнате бара на Кенмейр-стрит — одного из тех подпольных заведений, которые платили Маранцано за «крышу». Был тихий вечер, посетителей почти не было. Энцо играл в карты с барменом, Тото просто сидел у стены и смотрел.

Дверь открылась, и вошли трое.

Первого Тото узнал сразу — по фотографиям, которые показывал ему Энцо. Сальваторе Лукания, известный как Лаки Лучано. Среднего роста, худощавый, одетый с иголочки. Острый взгляд, тонкие губы, аккуратно зачёсанные назад тёмные волосы. Он двигался мягко, почти лениво, но в этой лени чувствовалась скрытая пружина.

С ним были двое. Один — явно итальянец, коренастый, с лицом, изуродованным шрамом через всю щёку. Второй — удивительно — еврей. Светловолосый, с умными, внимательными глазами. Тото позже узнал, что это был Мейер Лански.

— Добрый вечер, — произнёс Лучано, усаживаясь за столик у окна. Голос у него был спокойный, даже приятный. — Виски, если есть. И три стакана.

Бармен заметно занервничал, но бутылку подал. Лучано не был его боссом. Но он был человеком Массерии. А Массерия и Маранцано, как говорится, «сотрудничали». Пока что.

Лучано заметил Тото и Энцо в углу.

— Парни Маранцано? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да, мистер Лучано, — ответил Энцо.

— Расслабьтесь. Я просто выпить зашёл. С другом. — Он кивнул на Лански. — Знакомьтесь. Мейер. Умнейший человек в Нью-Йорке.

— Польщён, — сухо сказал Лански, и было непонятно, шутит он или нет.

Лучано отпил виски и вдруг посмотрел прямо на Тото. Этот взгляд был неприятным — слишком прямым, слишком оценивающим. Как будто тебя взвешивают на невидимых весах и прямо сейчас решают, сколько ты стоишь.

— Новенький? — спросил он. — Я тебя раньше не видел.

— Тото Ло Чичеро, — представился Тото. — Из Палермо.

— Ло Чичеро. — Лучано прищурился. — Твой отец — Винченцо? Gabellotto дона Витале?

У Тото перехватило дыхание.

— Вы знали отца?

— Нет. Но слышал. — Лучано помолчал. — Говорят, он умер хорошо. Ничего не сказал.

— Ничего, — тихо подтвердил Тото.

— Это важно. — Лучано кивнул, будто ставил галочку в невидимом списке. — Люди, которые умеют молчать, на вес золота. Особенно сейчас.

Лански, который всё это время молча разглядывал Тото, вдруг заговорил. У него был тихий, рассудительный голос:

— Ты сицилиец? С Сицилии или здесь родился?

— С Сицилии. Приехал этой весной.

— Значит, ты не испорчен местными привычками, — заметил Лански. — Это плюс.

— Для кого плюс? — спросил Энцо с лёгким вызовом.

Лански улыбнулся уголками губ:

— Для всех, кто любит порядок. А мы с Сальваторе, — он кивнул на Лучано, — очень любим порядок. Верно?

— Верно, — согласился Лучано. Он допил виски и встал. — Ладно. Приятно было познакомиться, Ло Чичеро. Передавай привет дону Сальваторе. Скажи, что я уважаю его позицию. Но времена меняются. Он слишком... старой школы.

— Что это значит? — спросил Тото.

— Это значит, — Лучано поправил шляпу, — что старые традиции хороши для Сицилии. Но здесь, в Америке, нужно думать шире. Бизнес не имеет национальности. У меня работают итальянцы, евреи, ирландцы. Скоро, может, даже китайцев найму. Потому что бизнес — это математика. А математика — это язык, на котором говорят все.

Он бросил на стол доллар за виски и направился к выходу. У двери обернулся:

— Если Маранцано когда-нибудь тебя обидит — приходи ко мне. Я уважаю сыновей людей чести.

И вышел. Лански и второй телохранитель — за ним.

В баре повисла тишина. Энцо переглянулся с Тото.

— Никогда не слышал, чтобы Лучано столько говорил с простым солдатом, — произнёс он задумчиво. — Ты ему зачем-то приглянулся. Это плохо.

— Почему плохо?

— Потому что Маранцано узнает. Он узнаёт всё. И начнёт думать: а не переметнётся ли этот парень к Массерии? У них, — Энцо понизил голос, — скоро будет война. И всем придётся выбирать сторону. Ты понял?

— Понял.

Но Тото не был уверен, что понимает. Он сидел в углу бара и вертел в пальцах пустой стакан. Лучано говорил про бизнес, про математику, про то, что времена меняются. Маранцано говорил про честь, про традиции, про то, что кожура важнее мякоти.

Два мира. Две философии. И где-то между ними — он, Тото Ло Чичеро, мальчик, который подметал пол в пекарне, а теперь собирает «крышу» с сапожников и слушает разговоры великих.

Он ещё не знал, на чью сторону встанет. Но знал одно: выбор придётся сделать. И этот выбор определит всю его дальнейшую жизнь.

Глава 8. Чужие Игры

Нью-Йорк, Нижний Ист-Сайд. Сентябрь 1923 года.

Осень в Нью-Йорке пахла мокрым асфальтом и надвигающейся бедой.

Тото чувствовал это кожей. Что-то изменилось в воздухе Маленькой Италии. Люди на улицах стали говорить тише, двери лавок закрывались раньше обычного, а по вечерам на углах собирались группки мужчин, которые замолкали, стоило подойти чужаку. Так затихает лес перед грозой.

Маранцано появлялся в пекарне всё реже. Когда появлялся — был мрачен и немногословен. Вито, пекарь, работал молча, но Тото замечал, как тот то и дело поглядывает на дверь и держит под прилавком обрез — на случай, если гости пожалуют без приглашения.

— Что происходит? — спросил Тото у Энцо, когда они в очередной раз обходили точки. — Все какие-то дёрганые.

— Массерия, — коротко ответил Энцо. — Джо Босс решил, что он тут король. Говорят, у него три сотни солдат. У Маранцано — вдвое меньше. Но у Маранцано все сицилийцы, из Кастелламмаре. Они будут стоять насмерть. Массерия набирает кого попало — калабрийцев, неаполитанцев, даже ирландцев. Пушечное мясо.

— Будет война?

— Уже идёт. Просто пока тихая. Пока режут по одному, в тёмных переулках. Но скоро начнётся громкая.

Первое громкое убийство случилось через три дня.

Тото и Энцо как раз заканчивали вечерний обход. Они остановились у лотка с жареными каштанами на углу Гранд-стрит. Тото протянул продавцу цент, взял бумажный кулёк и уже поднёс первый каштан ко рту, когда прогремел выстрел.

Не хлопок. Не далёкое эхо. А громкий, резкий, совсем рядом.

Продавец каштанов нырнул под свой лоток. Прохожие бросились врассыпную. Тото инстинктивно пригнулся, а Энцо уже тащил его за рукав в тень подворотни.

— Стой, — прошипел он. — Не беги. Посмотри сначала, куда бежать.

Из бара напротив вывалился человек. Он держался за горло, но сквозь пальцы хлестала кровь — тёмная, почти чёрная в вечернем свете. Сделал два шага, упал на колени, потом лицом вниз.

За ним из бара вышел другой — с револьвером в руке. Тото узнал его: это был Марко, племянник дона Витале, который когда-то открывал им ворота на Сицилии. Он приехал в Америку месяц назад и теперь работал на Маранцано.

Марко был спокоен. Он перешагнул через тело, сунул револьвер за пояс и быстрым шагом скрылся в переулке.

— Вот и началось, — выдохнул Энцо. — Это был человек Массерии. Я его знаю... знал. Томми по кличке Нос. Держал три бара на Бауэри.

— За что его? — спросил Тото.

— Наверное, за дело. Или просто под руку попался. Теперь неважно. — Энцо посмотрел на Тото. — Ты как? Нормально?

Тото не ответил. Он смотрел на тело, на растекающуюся лужу, на перевёрнутые стулья в дверях бара. Его не тошнило. Ему не было страшно. Ему было... любопытно. Он пытался запомнить всё в деталях. Как быстро человек упал. Сколько шагов успел сделать. Как стрелок ушёл — быстро, но не бегом, не привлекая внимания. Марко явно делал это не в первый раз.

— Тото? — Энцо тряхнул его за плечо. — Очнись.

— Я в порядке.

— Тогда уходим. Копы будут через три минуты. Нам здесь нельзя.

Они нырнули в подворотню, прошли через проходной двор, поднялись по пожарной лестнице на крышу и по крышам перебрались на соседнюю улицу. Тото двигался за Энцо автоматически, но в голове всё ещё прокручивал сцену убийства.

Не само убийство. А то, как спокойно Марко перешагнул через тело. Как будто переступил через лужу.

На следующий день Маранцано вызвал Тото в заднюю комнату пекарни.

Там было темно — только одна лампочка под потолком. Пахло мукой и сигарным дымом. За столом сидели трое: сам Маранцано, Марко и Вито, который сегодня был не в фартуке пекаря, а в пиджаке, под которым угадывалась кобура.

— Закрой дверь, — велел Маранцано.

Тото закрыл.

— Ты видел вчерашнее. Марко говорит, вы были на углу.

— Были, — подтвердил Тото.

— Ты побежал?

— Нет.

— Хорошо. — Маранцано затянулся сигарой. — Война — это не только стрельба, Ло Чичеро. Война — это информация. Нужно знать, где враг бывает, с кем встречается, когда остаётся один. Мне нужны глаза и уши на Бауэри. Ты ещё мальчик, на тебя меньше обращают внимания. Справишься?

— Справлюсь, — сказал Тото, хотя сердце ёкнуло.

— Тебе не нужно будет никого убивать. Только следить и запоминать. Кто вошёл, кто вышел, во сколько, с кем. Всё записывай. Вечером докладываешь Энцо. Он передаст мне.

Маранцано выдвинул ящик стола и достал маленький револьвер. Короткий, тускло блестящий в свете лампы.

— Держи. Это «смит-вессон», тридцать второй калибр. Поместится в кармане. Стреляет всего на пять шагов, но ближе — убивает наповал. Умеешь пользоваться?

— Отец учил из lupara. Из пистолета — нет.

— Научишься. Марко покажет. Но запомни, — Маранцано поднял палец, — оружие достаёшь, только когда уверен, что придётся стрелять. И если уж достал — стреляй без раздумий. Понял?

— Понял.

Тото взял револьвер. Тот оказался тяжелее, чем он ожидал. Холодная сталь легла в ладонь, как будто всегда там была. Он сунул его в карман пиджака. Ткань оттянулась — теперь любой, кто посмотрит внимательно, заметит. Надо будет купить пиджак попросторнее.

— Свободен. Марко, займись с ним.

Марко вышел с Тото на задний двор пекарни. День был пасмурный, моросил мелкий дождь. Марко вытащил свой револьвер и начал объяснять — сухо, без эмоций, как будто рассказывал рецепт теста:

— Предохранителя нет. Взводишь курок большим пальцем. Целишься в центр тела — не в голову, не в ноги, а в грудь. Грудная клетка — самая большая мишень. Стреляешь дважды. Первый выстрел может не убить. Второй — обязательно. Потом уходишь. Не бежишь — бегущего любой коп остановит. Идёшь быстро, но спокойно. Оружие не выбрасываешь. Если выбросишь — не сможешь защититься. Понял?

— Понял.

— А теперь повторяй. Пока не запомнишь.

Тото повторял до темноты. Взвести курок. Центр тела. Два выстрела. Быстрый шаг. Оружие при себе.

Через неделю он уже сидел на скамейке в парке на Бауэри и делал вид, что читает газету. На самом деле он считал людей, входивших в бар «Золотая подкова» — главное заведение Массерии на нейтральной территории. Записывал время, приметы, номера машин. Вечером докладывал Энцо.

Так прошёл сентябрь. Потом октябрь. Тото жил двойной жизнью: днём — сборщик «крыши», вечером — шпион. Он почти не спал. Под глазами залегли тени. Но он чувствовал, как внутри что-то закаляется. Страх никуда не ушёл — он превратился во что-то другое. В постоянное напряжение, которое держало в тонусе, как туго натянутая струна.

Однажды вечером, в конце октября, Марко взял его с собой «на дело».

— Хватит просто смотреть, — сказал он. — Сегодня будешь стоять на стрёме. Если увидишь копов — свистнишь. Три коротких свистка. Понял?

— Понял.

Они подъехали на угнанном «форде» к складу на окраине Бруклина. Склад принадлежал Массерии — там хранили виски перед отправкой в бары. Марко и ещё двое парней вышли из машины. Тото остался на углу, вжавшись в тень водосточной трубы.

Ночь была холодная, с реки дул пронизывающий ветер. Тото кутался в пиджак и молился, чтобы никто не появился. Прошло десять минут. Потом пятнадцать. Из склада донёсся приглушённый хлопок — один, второй, третий. Не громче, чем автомобильный выхлоп.

Потом загорелся свет. Сначала одно окно, потом другое. Пламя лизнуло крышу.

Марко и его люди вышли из склада быстрым шагом. Сели в машину. Тото запрыгнул на заднее сиденье, и они рванули в ночь.

— Что там было? — спросил он.

— Ничего особенного, — ответил Марко, не оборачиваясь. — Просто сожгли товар. Теперь Массерия потеряет десять тысяч долларов. Может, двадцать. Это ослабит его.

— А люди внутри были?

Марко помолчал.

— Двое. Сторожа. Они не успели ничего понять.

Тото отвернулся к окну. В стекле отражалось далёкое зарево над Бруклином. Он думал о тех двоих. Кем они были? Простыми работягами, которые сторожили склад за гроши? Или солдатами Массерии, которые знали, на что идут? Он никогда не узнает. И, наверное, это к лучшему.

— Ты как? — спросил Марко. — Не тошнит?

— Нет, — ответил Тото, и это была правда.

— Хорошо. Потому что дальше будет хуже.

Марко высадил его у моста. Дальше Тото шёл пешком, через спящий город. В кармане лежал револьвер, который он пока ни разу не достал. Но он знал: этот день придёт. И он должен быть готов.

Глава 9 Кровь на руках

Нью-Йорк, Нижний Ист-Сайд. Ноябрь 1923 года.

Ноябрь пришёл в Нью-Йорк ледяным ветром с Гудзона. Улицы Маленькой Италии опустели — даже уличные торговцы сворачивали свои лотки раньше обычного. Но дело было не только в холоде. За последний месяц на мостовые Малберри-стрит легли шесть трупов. Трое — люди Массерии. Трое — люди Маранцано. Счёт сравнялся, и это означало только одно: будет ещё.

Тото шёл по Кенмейр-стрит, засунув руки глубоко в карманы. В правом кармане лежал револьвер — «смит-вессон» тридцать второго калибра, который дал ему Маранцано. Тото уже привык к его тяжести. Он даже купил новый пиджак, попросторнее, чтобы оружие не оттопыривало ткань. Энцо одобрил: «Теперь ты не выглядишь как пацан, который таскает булыжник в кармане».

Он зашёл в бар «Три короны» — одно из заведений, плативших Маранцано. Внутри было тепло и накурено. За стойкой скучал бармен Дженнаро, старый сицилиец с лицом, изрезанным морщинами, как карта автомобильных дорог.

— Тото, — кивнул он. — Будешь кофе?

— Давай.

Дженнаро налил ему чашку из жестяного кофейника. Тото обхватил горячую посуду ладонями и сделал глоток. Крепкий, горький — такой, какой варят только на Сицилии.

— Слышал новость? — спросил Дженнаро, протирая стаканы. — Вчера на Бауэри завалили ещё одного. Из людей Джо Босса.

— Кто?

— Какой-то мелкий букмекер по имени Фрэнки Два Пальца. Говорят, он задолжал Массерии и решил переметнуться к нам. Не успел. Его нашли в собственной ванне с перерезанным горлом.

Тото отпил кофе, стараясь не показать волнения. Он знал Фрэнки. Вернее, видел его пару раз — толстый, весёлый, вечно в шляпе набекрень. Он действительно пытался переметнуться. Тото сам передавал его записку через Энцо. Значит, кто-то узнал. Кто-то сдал Фрэнки раньше, чем тот успел уйти.

— Крыса, — тихо сказал он.

— Всегда есть крыса, — пожал плечами Дженнаро. — Вопрос в том, чья крыса и кому она служит.

Тото допил кофе и вышел обратно на холод. Ему нужно было обойти ещё пять точек до вечера. Но мысли о Фрэнки не давали покоя. Если есть крыса среди людей Маранцано, то кто? И знает ли об этом сам дон Сальваторе?

Разговор состоялся на следующий день.

Маранцано вызвал его в заднюю комнату пекарни. На этот раз там были только двое: сам дон и Марко. Никакого кофе, никаких сигар. Только лампа под потолком и карта Нью-Йорка, разложенная на столе. Кварталы Массерии были обведены красным карандашом. Кварталы Маранцано — синим. Между ними — серая зона, ничья земля.

— Закрой дверь, — велел Маранцано.

Тото закрыл.

— Садись.

Он сел.

— Ты работаешь на меня почти полгода, — начал Маранцано. Голос у него был спокойный, даже скучающий. — Сначала подметал пол. Потом таскал конверты. Потом собирал «крышу». Потом следил за людьми Массерии. Ты ни разу не спросил лишнего. Ни разу не попытался украсть. Ни разу не струсил. Я доволен.

Тото молчал. Он знал: когда Маранцано хвалит, это значит, что сейчас попросят о чём-то трудном.

— Но ты ещё не пролил кровь, — продолжал дон. — Не за себя. Не в драке. А кровь врага. Настоящую кровь. По приказу. Ты понимаешь, о чём я?

— Понимаю.

— Война — это не только информация и деньги. Война — это смерть. Тот, кто не может убить по приказу, не может подняться выше. Он навсегда останется мальчиком на побегушках. Ты хочешь быть мальчиком на побегушках, Ло Чичеро?

— Нет.

— Хорошо. Тогда слушай.

Маранцано ткнул пальцем в карту — в точку на Бауэри, которую Тото знал слишком хорошо. Бар «Золотая подкова». Главное заведение Массерии на нейтральной территории.

— Здесь каждый вторник вечером бывает человек по имени Марио Спада. Кличка — Спадоне. «Большой меч». Он лейтенант Массерии, отвечает за бутлегерство в Нижнем Манхэттене. Грубый, жестокий, но неосторожный. Когда выпьет — а выпивает он каждый вторник, — становится болтлив и теряет бдительность. Уходит поздно, через заднюю дверь, в переулок. Идёт к машине. В этот момент он один.

Маранцано замолчал, давая Тото осмыслить услышанное.

— Ты пойдёшь с Марко, — продолжил он. — Марко сделает основную работу. Но ты будешь рядом. Ты увидишь всё своими глазами. И ты поможешь, если что-то пойдёт не так. Это не наказание, Ло Чичеро. Это посвящение. Ты готов?

Тото посмотрел на Марко. Тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на него с тем же выражением, что и в первый день на Сицилии — оценивающе, холодно, без капли сочувствия.

— Готов, — сказал Тото.

Вторник наступил быстрее, чем ему хотелось бы.

Весь день Тото был сам не свой. Он обошёл свои точки на автопилоте, собрал конверты, отметился у Вито. Всё валилось из рук. Он дважды пересчитывал деньги и оба раза ошибался. Энцо заметил это, но ничего не сказал — только хмуро посмотрел и покачал головой.

К вечеру похолодало ещё сильнее. С реки потянуло сыростью, заморосил мелкий дождь — противный, колючий, какой бывает только в ноябре. Тото встретился с Марко на углу Бауэри и Гранд-стрит, как было условлено.

Марко был одет в тёмное пальто и надвинутую на глаза шляпу. В руках он держал небольшой саквояж — потёртый, кожаный, какие берут с собой врачи, выезжающие на вызовы.

— Держи, — сказал он, протягивая саквояж Тото. — Внутри инструменты.

Тото открыл. Внутри лежали два ножа с длинными лезвиями, моток верёвки и тряпка, пропитанная чем-то сладко-химическим.

— Зачем два ножа? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Один для дела. Второй — запасной. Если первый сломается. Или если придётся отбиваться. Тряпка с хлороформом. На случай, если он будет не один. Но он будет один. Я проверял три недели подряд. Каждый вторник, как часы. Приходит в девять. Пьёт до полуночи. Выходит через заднюю дверь. Садится в машину. Шофёр ждёт его на углу, метрах в пятидесяти. Между задней дверью и машиной — тёмный переулок. Там мы его и встретим.

— Мы?

— Ты будешь стоять на входе в переулок. Если увидишь кого-то — свистнешь, как в прошлый раз. Если никто не появится — просто стой и смотри.

Марко говорил спокойно, будто объяснял маршрут до ближайшей булочной. Тото слушал, запоминал каждое слово. В животе был холодный ком, но руки не дрожали. Он проверил револьвер в кармане — взвёл курок, спустил, снова взвёл. Привычное движение уже вошло в плоть и кровь.

— Идём, — сказал Марко.

Они заняли позицию в девять вечера.

Переулок за «Золотой подковой» был узкий, заваленный мусорными баками и пустыми ящиками из-под виски. Единственный фонарь на углу едва горел, отбрасывая дрожащий жёлтый круг на мокрую брусчатку. Воняло прокисшим пивом и мочой.

Тото встал у входа в переулок, вжавшись в нишу между стеной и ржавой водосточной трубой. Отсюда ему был виден весь переулок и кусок улицы за ним. Марко ушёл вглубь, к задней двери бара, и растворился в тенях.

Время потекло медленно, как холодная патока. Тото мёрз. Пальцы в тонких перчатках онемели. Он переминался с ноги на ногу, стараясь не стучать зубами. Каждый звук казался оглушительным: шаги прохожих на соседней улице, смех из бара, далёкий гудок парохода на Гудзоне.

В десять вечера из задней двери вышел человек. Тото напрягся, но это был просто повар — толстый, в заляпанном фартуке, с ведром помоев. Вылил ведро в сточную канаву и ушёл обратно. Даже не посмотрел в их сторону.

В половине двенадцатого пошёл сильный дождь. Вода забарабанила по жестяным козырькам, зашумела в водосточных трубах. Тото промок до нитки. Саквояж с ножами он прижимал к груди, пряча под пиджаком.

И вот, в четверть первого, задняя дверь открылась снова.

Из бара вышел мужчина. Высокий, грузный, в дорогом пальто с меховым воротником. Он нетвёрдо держался на ногах и что-то напевал себе под нос — Тото не разобрал слов, но мелодия была сицилийская, старая, которую пела мать. От этого стало ещё тошнее.

Марио Спада. Спадоне. «Большой меч».

Он закурил сигарету, привалившись плечом к дверному косяку. Огонёк зажигалки на секунду высветил его лицо — красное, одутловатое, с густыми усами и маленькими глазками. Он глубоко затянулся, выпустил дым в дождливое небо и шагнул в переулок.

Тото замер.

Спадоне сделал пять шагов. Десять. Он прошёл мимо Тото — так близко, что тот почувствовал запах виски и дорогого одеколона. Тото вжался в стену, задержал дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Спадоне его не заметил.

Когда он поравнялся с тёмной нишей, где прятался Марко, всё произошло мгновенно.

Марко вышел из тени бесшумно, как призрак. Одна рука зажала рот Спадоне, вторая — полоснула ножом по горлу. Движение было короткое, точное, профессиональное. Тото услышал только влажный хрип — и больше ничего.

Спадоне рухнул на колени. Марко поддержал его, не дав упасть лицом в грязь, и аккуратно опустил на землю. Потом вытер нож о пальто убитого, сунул его в саквояж и повернулся к Тото.

— Пошли.

Тото стоял, не в силах оторвать взгляд от тела. Он видел кровь — чёрную в тусклом свете фонаря, — растекающуюся по брусчатке и смешивающуюся с дождевой водой. Видел, как пальцы убитого ещё слегка подрагивают, будто пытаются что-то схватить. Видел дымящийся окурок сигареты, выпавший из его руки.

— Тото, — голос Марко прозвучал резко, как пощёчина. — Пошли. Сейчас. Ты всё видел. Этого достаточно.

Тото заставил себя отвести взгляд. Ноги были ватные, но он пошёл — сначала медленно, потом быстрее. Они свернули на соседнюю улицу, прошли квартал, потом ещё один. Марко молчал. Тото тоже.

Только когда они сели в трамвай на углу Хаустон-стрит, Марко заговорил:

— Первый раз — самый трудный. Но ты справился. Не побежал. Не закричал. Не облевал тротуар. Многие не могут. Ты смог. Значит, ты готов.

— Готов к чему? — спросил Тото. Голос звучал чужо, будто принадлежал кому-то другому.

— Ко всему остальному, — ответил Марко.

В ту ночь Тото не спал.

Он лежал на матрасе в ночлежке, смотрел в потолок и прокручивал в голове каждую секунду того, что случилось в переулке. Как Спадоне закуривал. Как напевал мелодию. Как упал на колени. Как дрожали его пальцы.

Тото не чувствовал раскаяния. И это пугало его сильнее, чем само убийство. Он думал, что будет тошнить. Думал, что приснится лицо убитого. Думал, что заплачет, как плакал в детстве, когда отец забивал старого больного осла, — не от жалости, а от какого-то необъяснимого, всепоглощающего ужаса перед смертью.

Ничего этого не было.

Внутри было пусто. И в этой пустоте эхом отдавались слова дона Витале: «Кожура — это то, что остаётся, когда съедена мякоть». Тото начинал понимать. Мякоть — это чувства. Страх, жалость, раскаяние, сомнения. Кожура — это то, что остаётся, когда ты отсекаешь от себя всё лишнее.

Он отсекал. Медленно, кусок за куском. И с каждым куском становилось легче.

Утром он проснулся от громкого стука в дверь. Энцо ввалился в комнату с газетой в руках.

— Читай, — сказал он, бросая газету на матрас.

Тото развернул мокрый от дождя лист. На четвёртой полосе, внизу, мелким шрифтом:

УБИЙСТВО В НИЖНЕМ МАНХЭТТЕНЕ

Тело мужчины, опознанного как Марио Спада, 38 лет, обнаружено сегодня ночью в переулке близ Бауэри. Смерть наступила в результате ножевого ранения. Полиция расследует возможную связь с продолжающейся войной бутлегерских банд.

— «Война бутлегерских банд», — прочитал Тото вслух. — Так они это называют.

— А как ещё? — Энцо сел на стул, закурил. — Для них мы — бандиты. И они правы. Мы и есть бандиты. Вопрос в том, кто победит.

В пекарне его ждал Маранцано.

Дон сидел за столом в задней комнате и, как всегда, чистил апельсин. Тото встал у двери, ожидая, пока с ним заговорят.

— Марко доложил, — произнёс Маранцано, не поднимая глаз от апельсина. — Говорит, ты держался хорошо. Не бегал, не паниковал, не отводил взгляд. Это достойно.

— Спасибо, дон Сальваторе.

— Не за что благодарить. Ты сделал то, что должен. — Маранцано наконец поднял взгляд. — Ты перестал быть мальчиком с метлой. Теперь ты — солдат. Настоящий солдат. С сегодняшнего дня у тебя будет другая работа и другие деньги. Марко введёт в курс.

Он протянул Тото дольку апельсина. Тото взял. Долька была сладкая, но с горьким послевкусием — точно как его жизнь теперь.

— Ещё кое-что, — сказал Маранцано. — Человек, которого ты видел вчера... Спадоне. У него осталась семья. Жена и двое детей. Маленькие, пять и семь лет. Они живут в Бруклине. Я распорядился, чтобы их не трогали. Семья — это святое. Запомни это.

— Запомню, — сказал Тото.

— Иди.

Тото вышел из пекарни. На улице светило холодное ноябрьское солнце. Малберри-стрит жила своей обычной жизнью: зеленщики кричали о скидках, мальчишки гоняли мяч, старухи судачили на лавочках. И никто из них не знал, что парень, который только что прошёл мимо, сегодня ночью стоял в трёх шагах от человека, которому перерезали горло, и не отвёл взгляд.

Он сунул руки в карманы. В правом — револьвер. В левом — засушенная апельсиновая корка, которую он носил с собой с первого дня в Америке. Он сжал её в кулаке — твёрдую, шершавую, почти невесомую — и пошёл вперёд.

Война продолжалась. И он был её частью

Глава 10. Первый выстрел

Нью-Йорк, Нижний Ист-Сайд. Декабрь 1923 года.

1.

После смерти Спадоне прошло три недели, и за это время Тото заметил, как изменилось отношение к нему.

Раньше он был «парнишкой из пекарни». Теперь, когда он заходил в бар на Кенмейр-стрит или в лавку кого-нибудь из плательщиков «крыши», с ним здоровались иначе — не снисходительно, а уважительно. Не как с мальчиком, который выполняет поручения, а как с человеком, который прошёл первое крещение. Слухи в Маленькой Италии распространялись быстро, и уже все знали: Тото Ло Чичеро был рядом, когда убрали Спадоне, и не отвёл взгляд.

Сам Тото не чувствовал себя другим. Он всё так же просыпался на жёстком матрасе в ночлежке, всё так же считал центы в кармане, всё так же мёрз под ледяным декабрьским ветром. Но теперь к этому прибавилось новое ощущение — странное, тревожное, похожее на зуд где-то под кожей.

Ожидание.

Он знал: его позовут снова.

И его позвали.

Это случилось за неделю до Рождества. Манхэттен украсился гирляндами из еловых веток, витрины магазинов сияли огнями, а по улицам ходили Санта-Клаусы из Армии Спасения, звеня колокольчиками и собирая пожертвования. Маленькая Италия тоже праздновала — по-своему, скромно, с вертепами в окнах и запахом жареной рыбы.

Тото сидел в пекарне, помогая Вито пересчитывать недельную выручку. Вошёл Марко. Он был в заснеженном пальто и мокрой шляпе — снаружи валил густой декабрьский снег.

— Собирайся, — коротко сказал он. — Дон хочет тебя видеть.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Тото отложил бумаги и вышел за Марко на улицу. Снег бил в лицо, залеплял глаза. Марко шёл быстро, не оглядываясь. Они миновали Малберри-стрит, свернули на Гранд-стрит, прошли мимо полицейского участка — Тото инстинктивно втянул голову в плечи — и остановились у неприметной двери между лавкой старьёвщика и итальянской аптекой.

— Сюда.

Лестница вела в подвал. Там, в маленькой комнате без окон, освещённой лишь керосиновой лампой, сидел Маранцано. Он был один. На столе перед ним лежала карта — та же, что и в прошлый раз, но теперь красных пометок на ней стало больше.

— Садись, — велел дон.

Тото сел.

— Ты хорошо проявил себя в деле со Спадоне, — начал Маранцано. — Марко доложил: ты не испугался, не побежал, держал пост до конца. Я это ценю. Но, — он поднял палец, — стоять на стрёме и убивать — разные вещи. Ты до сих пор не пролил кровь сам. Своими руками. Я прав?

— Правы, дон Сальваторе.

— Тогда пришло время.

Маранцано выдержал паузу. За окном выла метель, где-то над головой грохотала надземка. Тото ждал.

— Есть человек, — продолжил дон. — Паоло Риццо. Слышал о нём?

Тото покачал головой.

— И не мог слышать. Он — никто. Мелкая сошка. Работал на Массерию курьером. Но три дня назад он сделал глупость. Он попытался продать информацию о нас ирландцам из «Белой Руки». Информацию о маршрутах поставок, о расположении складов. Он думал, что останется в тени. Но у нас есть глаза и уши даже среди ирландцев.

Маранцано замолчал, глядя на Тото. В свете лампы его глаза казались совершенно чёрными.

— Риццо знает, что его раскрыли. Он запаниковал. Сейчас сидит в дешёвом отеле в Хобокене, на том берегу Гудзона, и ждёт связного от ирландцев. Думает сбежать в Чикаго. Мы не можем допустить, чтобы он ушёл. Если он передаст ирландцам то, что знает, мы потеряем два склада и трёх человек. Марко должен был ехать сам, но... обстоятельства изменились. У нас крупная операция сегодня ночью, нужны все лучшие люди. А Риццо нужно убрать сейчас. Сегодня. Прямо сейчас.

Тото почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Я хочу, чтобы ты сделал это, — сказал Маранцано. — Сам.

В комнате повисла тишина.

Тото ожидал этого, и всё же слова ударили его как обухом по голове. Он думал, что снова будет стоять на стрёме. Думал, что будет помогать. Но не это.

— Почему я, дон Сальваторе? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Есть ребята опытнее.

— Потому что опытные ребята заняты. Потому что Риццо — мелкая цель, на которую жалко тратить лучших. И потому что я хочу посмотреть на тебя в деле. — Маранцано подался вперёд. — Ты хочешь подняться, Ло Чичеро. Все хотят. Но наверх поднимаются не те, кто стоит и смотрит. Наверх поднимаются те, кто делает. Ты понял?

— Понял.

— Тогда слушай инструкции.

2.

Отель назывался «Риверсайд» — громкое имя для обшарпанного трёхэтажного здания на окраине Хобокена. Два доллара за ночь, тараканы в постели бесплатно. Паоло Риццо жил в номере семнадцать, на третьем этаже, окнами во двор.

Тото ехал через Гудзон на пароме, глядя на чёрную воду, подёрнутую ледяной коркой у берегов. Снег усилился. Крупные хлопья падали на плечи, таяли на лице. В правом кармане лежал револьвер. В левом — нож, тот самый, отцовский, который он хранил с Сицилии. Сегодня мог пригодиться и тот, и другой.

С ним поехал Энцо — не для помощи, а для присмотра. Так распорядился Маранцано. Если Тото справится — Энцо доложит. Если провалится — Энцо закончит дело.

— Не дрейфь, — сказал Энцо, когда они сошли с парома на заснеженный берег Хобокена. — Риццо — не боец. Он курьер. Трус. Денег у него нет, оружия, скорее всего, тоже. Просто войди, сделай дело и выйди.

— Ты говоришь так, будто это легко.

— Потому что это легко. Труднее всего — в первый раз. Потом привыкаешь.

Тото хотел спросить, сколько раз Энцо сам это делал, но не стал. Вместо этого он спросил другое:

— Ты помнишь своего первого?

Энцо долго молчал. Потом тихо сказал:

— Помню. Это был не человек. Это был пёс. Старый бездомный пёс, которого я должен был убить, чтобы доказать, что могу. Мне было четырнадцать. Пса звали Барон. Он доверял мне. Я гладил его, а потом... — он осёкся и резко мотнул головой. — Не думай об этом. Думай о деле. О работе. Это просто работа. Ты понял?

— Понял.

Отель встретил их запахом кислых щей и немытых тел. Портье — старый, глухой, с глазами, затянутыми катарактой, — даже не поднял головы, когда они вошли. Ключ от номера семнадцать висел на доске. Энцо снял его одним движением.

— У него встреча в восемь, — тихо сказал он. — С ирландцами. Сейчас половина седьмого. Он ждёт. Сидит в номере и трясётся. Стучи три раза, скажешь: «От Майкла». Это пароль, который ему дали ирландцы. Он откроет. Дальше — сам.

Тото взял ключ. Рука не дрожала, и это его почти разозлило. Он должен бояться. Почему он не боится?

Лестница скрипела под каждым шагом. Третий этаж, коридор, ободранные обои, тусклая лампочка под потолком. Дверь с цифрой «17».

Три стука.

Тишина. Потом шаркающие шаги.

— Кто? — голос был сиплый, испуганный.

— От Майкла.

Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась — на цепочке.

В щели показалось лицо. Тощее, бледное, с бегающими глазками и трёхдневной щетиной. Паоло Риццо не выглядел как враг. Он выглядел как затравленный кролик.

— Ты кто? — спросил он, щурясь. — Я думал, придёт Шон.

— Шон занят. Меня прислали вместо него. Открывай.

Риццо замялся. Его взгляд метался по коридору за спиной Тото — пустому, тёмному. Что-то его смущало. Может быть, акцент Тото, который выдавал в нём сицилийца. Может быть, что-то в глазах.

— Я... Подожди. Я сейчас.

Он захлопнул дверь. Тото услышал, как звякнула цепочка — Риццо снимал её, чтобы открыть. И услышал другое: звук открываемого окна. Он бежит.

Тото с размаху ударил плечом в дверь. Цепочка лопнула, дверь распахнулась, и он ввалился в номер.

Риццо был уже на подоконнике. Окно выходило на пожарную лестницу. Ещё секунда — и он бы ушёл. Тото не думал. Рука сама метнулась к карману, выхватила револьвер. Курок взведён. Выстрел.

Грохот в маленькой комнате был оглушительный. Запахло порохом. Риццо дёрнулся и рухнул обратно в комнату. Пуля попала ему в плечо. Он лежал на полу, зажимая рану, и смотрел на Тото широко раскрытыми глазами.

— Пожалуйста, — прохрипел он. — Пожалуйста, не надо. У меня жена. Дочка. Я никому ничего не скажу, клянусь. Я просто уеду. Просто уеду, и всё.

Тото стоял над ним с револьвером в руке. Сердце стучало ровно. Рука не дрожала. Где-то вдалеке, на другом берегу Гудзона, звонили рождественские колокола.

— Ты продал наших ирландцам, — сказал он тихо. — Из-за тебя могли погибнуть люди.

— Я не хотел! Они заплатили, они предложили деньги... Я был должен... Я...

Тото выстрелил ещё раз. В грудь. Как учил Марко — два выстрела, чтобы наверняка.

Риццо затих.

Тото постоял ещё несколько секунд, глядя на тело. Потом вспомнил инструкцию: оружие не выбрасывать. Уходить быстро, но не бегом. Он сунул револьвер в карман, вышел в коридор, спустился по лестнице. Портье всё так же дремал за стойкой — то ли правда глухой, то ли делал вид.

Энцо ждал на углу. Увидев Тото, он коротко кивнул.

— Готово?

— Готово.

— Плечо почему в крови?

— Он пытался бежать. Пришлось стрелять дважды.

Энцо помолчал. Потом сказал:

— Значит, первый выстрел был неточным. Это плохо. Но второй — точным. Это хорошо. В следующий раз сделай первый точным.

— Хорошо.

Они шли к парому молча. Снег всё падал, заметая следы.

3.

На обратном пути Тото смотрел на огни Манхэттена, которые дрожали в чёрной воде Гудзона. В голове было пусто. Ни раскаяния, ни страха, ни радости. Только усталость, глубокая, как океан, который он пересёк полгода назад.

Он думал о жене и дочке Риццо. Маранцано говорил, что семью не трогают. Но что с ними будет теперь? Кто о них позаботится? Или никто?

— Перестань, — сказал Энцо, будто читая его мысли.

— Что?

— Думать о его семье. Это тебя сожрёт. Он сделал свой выбор. Он знал, чем рискует. Его семья — не твоя забота. Твоя забота — твоя семья. Которой у тебя пока нет. Но будет.

Тото кивнул. Он знал, что Энцо прав. Но это не помогало.

В пекарне их ждал Маранцано. На этот раз он не чистил апельсин. Он стоял у окна, глядя на падающий снег, и казался уставшим.

— Докладывай, — сказал он, не оборачиваясь.

— Всё сделано, — сказал Энцо. — Парень справился.

— Сам?

— Сам.

Маранцано повернулся и посмотрел на Тото. Долгий, оценивающий взгляд.

— Плечо в крови. Он пытался бежать?

— Да, дон Сальваторе. Через окно. Я остановил его.

— Хорошо. Ты сделал то, что должен был. Теперь ты — не просто солдат. Ты — человек, который пролил кровь за семью. — Маранцано подошёл ближе. — Но не зазнавайся. Это был мелкий курьер, а не боевик. Настоящие испытания впереди.

— Я понимаю.

— Иди. Отдохни. Завтра получишь оплату.

Тото вышел на улицу. Снег всё шёл — густой, белый, мягкий. Он запрокинул голову и посмотрел в небо. Снежинки падали на лицо, таяли, смешиваясь с каплями чужой крови, которую он ещё не успел смыть.

Он убил человека.

Он убил человека, и мир не рухнул. Не разверзлась земля. Не грянул гром с небес. Просто шёл снег, и горели огни на той стороне реки, и где-то звонили колокола, возвещая о скором Рождестве.

Тото сунул руки в карманы. В правом — ещё тёплый после выстрела револьвер. В левом — апельсиновая корка, которую он носил с собой с первого дня.

Он сжал её в кулаке и пошёл домой.

Глава 11. Пепел и снег

Нью-Йорк, Маленькая Италия. Декабрь 1923 года.

1.

Рождество в Маленькой Италии пахло жареными каштанами, анисовым печеньем и дешёвыми сигарами. Улицы, обычно серые и мрачные, расцветились гирляндами из бумажных фонариков. В витринах появились вертепы — грубоватые, вырезанные из дерева фигурки Марии, Иосифа и младенца в яслях. Старухи в чёрных платках спешили к мессе, старики сидели на лавочках, несмотря на холод, и обсуждали новости.

Тото брёл по Малберри-стрит, засунув руки в карманы нового пальто — первого в его жизни, купленного на собственные деньги. Пальто было тёплое, с меховым воротником, чуть великоватое в плечах, но он всё равно чувствовал себя в нём почти богачом.

Деньги пришли утром. Марко вручил ему конверт — пятьдесят долларов. За одно дело. Тото никогда не держал в руках такой суммы. В Палермо его отец зарабатывал такие деньги за полгода. А здесь — за одну ночь. Одна ночь, одна пуля, и ты богаче, чем был всю жизнь.

— Не трать всё сразу, — предупредил Марко. — Купи нормальную одежду. Сними нормальное жильё. И отложи немного. Никогда не знаешь, когда понадобятся деньги на адвоката.

Тото купил пальто. Купил новые ботинки — крепкие, кожаные, на толстой подошве. Снял угол в пансионе на Элизабет-стрит — крошечную комнату с настоящей кроватью, а не матрасом на полу. Впервые с приезда в Америку у него была своя дверь, свой замок, своё окно. Он мог сидеть на подоконнике, пить кофе и смотреть на улицу. Это было почти счастье.

Матери он отправил двадцать долларов — через почтовый перевод, без обратного адреса. Просто деньги. Просто чтобы она знала: он жив. Письма он писать боялся. Вдруг фашисты перехватят? Вдруг у матери будут из-за него неприятности? Лучше молчать. Молчание — это тоже забота.

2.

Рождественский сочельник он встретил в пекарне.

Маранцано устроил ужин для своих людей — не роскошный, но щедрый. Вито зажарил целого поросёнка, нафаршированного яблоками и розмарином. На столе стояли бутылки с красным вином, тарелки с оливками, сыром, вялеными томатами. Хлеб — разумеется, свой, свежий, хрустящий, с золотистой корочкой.

За столом собралось человек двадцать — все свои, все проверенные. Марко, мрачный как всегда, сидел в углу и чистил ногти ножом. Энцо, уже слегка пьяный, рассказывал байки о том, как он надул таможенников в порту. Вито, раскрасневшийся от жара печи, резал мясо и подкладывал всем добавки. Были и другие — те, кого Тото знал только по кличкам: Толстый Джино, Кривой Лука, Малыш Паскуале (который был выше всех на голову), Седой Джузеппе.

Тото сидел среди них — уже не чужой, но ещё и не совсем свой. Он чувствовал это по тому, как с ним говорили: уважительно, но без той лёгкости, с какой общаются между собой люди, прошедшие вместе огонь и воду. Ничего. Придёт время — будет и лёгкость.

Маранцано поднялся и произнёс тост. Без пафоса, без долгих речей:

— За семью. За тех, кто с нами. За тех, кого уже нет. И за тех, кто ещё придёт.

Все выпили стоя. Тото выпил вместе со всеми. Вино было терпкое, густое, почти чёрное — такое делали где-то в Кастелламмаре, на родине дона. Он сделал глоток и вдруг подумал об отце. Пил ли Винченцо такое же вино на Сицилии? Сидел ли за таким же столом с людьми дона Витале? И знал ли, что однажды его сын будет сидеть за столом другого дона, на другом краю света, с кровью на руках и тоской в сердце?

— Тото, — позвал Маранцано. — Подойди.

Он подошёл. Дон сидел во главе стола, в своём неизменном костюме-тройке, и вертел в пальцах незажжённую сигару.

— Я слышал, ты отправил деньги матери.

Тото вздрогнул. Он никому об этом не говорил.

— Не удивляйся, — усмехнулся Маранцано. — Я знаю всё, что происходит в моём доме. Это хороший поступок. Сын должен заботиться о матери. Ты правильно сделал, что не написал письма. Письма читают. Деньги — нет.

— Спасибо, дон Сальваторе.

— За что? Это не похвала. Это просто наблюдение. — Маранцано раскурил сигару. — Ты уже шесть месяцев в Америке. Ты прошёл путь от метлы до револьвера. Ты убил человека. Ты не украл ни цента. Ты не сболтнул лишнего. Я доволен. Но не расслабляйся. После праздников начнётся серьёзная работа.

— Я готов.

— Знаю, что готов. Поэтому и говорю. — Дон выпустил кольцо дыма, которое медленно поплыло к потолку. — Массерия зализывает раны. Он потерял Спадоне и ещё троих за последний месяц. Но у него всё ещё вдвое больше людей, чем у нас. Рано или поздно он ударит. Мы должны быть готовы.

— Где он ударит?

— Не знаю. Именно это и нужно выяснить. После Рождества пойдёшь к Лучано.

Тото нахмурился:

— К Лаки Лучано? Но он же человек Массерии.

— Лучано — человек Лучано, — поправил Маранцано. — Он умён. Он понимает, что война — это плохо для бизнеса. И он присматривается к нам. Пока просто присматривается, но этого достаточно. Ты ему понравился в прошлый раз. Пойдёшь к нему с нейтральным предложением. Никаких секретов, никаких авансов. Просто передашь привет и спросишь, не хочет ли он встретиться. На нейтральной территории.

— Он согласится?

— Не знаю. Но попытка — не пытка. Если согласится — это наш шанс перетянуть его на свою сторону. Если нет — мы ничего не теряем.

Тото кивнул, хотя в груди заворочался холодный ком. Встречаться с Лучано один на один, после всего, что случилось, было опасно. Но приказ есть приказ.

— Иди, — Маранцано махнул рукой. — Празднуй. Завтра — Рождество. А послезавтра — работа.

3.

Рождество выдалось тихим и снежным.

Тото проснулся поздно — впервые за много месяцев. Солнце светило в окно, снег искрился на карнизах, с улицы доносились крики детей, игравших в снежки. Он полежал немного, глядя в потолок, потом оделся, вышел на улицу и пошёл в церковь.

Собор Святого Патрика на Мотт-стрит был полон. Итальянцы, ирландцы, поляки — все пришли на рождественскую мессу. Тото встал в заднем ряду, у самой двери. Он не молился — он разучился молиться ещё на Сицилии, после смерти отца. Но ему нравилось стоять в полумраке, слушать орган и смотреть на свечи. Это успокаивало.

После мессы он пошёл в бар «Три короны». Дженнаро, бармен, был на посту даже в Рождество — наливал виски всем, кто заходил.

— С праздником, Тото, — сказал он, пододвигая стакан. — За счёт заведения.

— Спасибо.

Они выпили. В баре было тепло и уютно, пахло хвоей — Дженнаро поставил в углу маленькую ёлку. Тото сидел, потягивал виски и думал о том, как странно устроена жизнь. Полгода назад он спал на матрасе в ночлежке, кишащей клопами. Сегодня у него своя комната, новое пальто и пятьдесят долларов в кармане. Полгода назад он подметал муку. Сегодня он убил человека. И это считалось повышением.

Он не знал, кем станет через год. И не хотел загадывать.

Дверь бара распахнулась, и вошёл Энцо — весь в снегу, раскрасневшийся от мороза.

— Вот ты где! Я тебя обыскался.

— Что случилось?

— Ничего хорошего. — Энцо сел рядом и понизил голос: — Сегодня ночью сожгли склад в Бруклине. Тот самый, где мы держали виски. Двое наших убиты. Сторожа.

Тото почувствовал, как внутри всё похолодело.

— Кто?

— Люди Массерии. Ответный удар за Спадоне. — Энцо взял стакан и залпом выпил. — Дон сказал: праздники кончились. Завтра общий сбор.

Рождество закончилось.

4.

На следующий день пекарня напоминала военный штаб.

Люди приходили и уходили, дверь хлопала каждые пять минут. Маранцано сидел в задней комнате, мрачный как туча, и отдавал приказы. Маршруты менялись. Посты усиливались. Всех курьеров перевели на усиленный режим.

Тото ждал своей очереди в коридоре. Рядом сидел Марко — он был спокоен, как всегда, и что-то чертил в блокноте.

— Что теперь будет? — спросил Тото.

— Ничего особенного, — ответил Марко, не поднимая головы. — Просто война. Они убили наших — мы убьём их. Потом они убьют ещё кого-нибудь из наших. Потом мы — ещё кого-нибудь из их. Так будет продолжаться, пока одна сторона не сдастся или пока кто-то не сядет за стол переговоров.

— А если никто не сядет?

— Тогда победит тот, у кого останется больше людей. — Марко захлопнул блокнот и посмотрел на Тото. — Ты готов к долгой войне?

— Готов.

— Хорошо. Потому что она будет долгой.

Из задней комнаты вышел Энцо и кивнул Тото:

— Заходи. Дон хочет тебя видеть.

Маранцано сидел за столом, заваленным бумагами. Вид у него был уставший, но взгляд — острый, как бритва.

— Задание насчёт Лучано отменяется, — сказал он без предисловий. — Пока отменяется. Сейчас не до переговоров. Сейчас война.

— Что мне делать?

— Будешь работать с Марко. Он возглавит ответную акцию. Нужно ударить по людям Массерии так, чтобы они запомнили. У тебя уже есть опыт. Пригодишься.

— Хорошо, дон Сальваторе.

— И ещё. — Маранцано помолчал, глядя Тото прямо в глаза. — Я слышал, ты вчера был в церкви. Это хорошо. Человек должен помнить о душе. Но не путай Бога и бизнес. Богу — свечи. Бизнесу — пули. Понял?

— Понял.

— Иди.

Тото вышел из пекарни. На улице снова шёл снег — мелкий, колючий, гонимый ветром. Он поднял воротник пальто и зашагал в сторону Бруклина.

Рождество кончилось.

Война продолжалась

Глава 12. Долгая зима

Нью-Йорк, Бруклин и Нижний Ист-Сайд. Январь — февраль 1924 года.

Январь тысяча девятьсот двадцать четвёртого года выдался самым холодным за последние тридцать лет — так писали газеты, и на этот раз им можно было верить.

Гудзон замёрз у берегов, покрывшись коркой льда, достаточно толстой, чтобы по ней могли ходить собаки, а паромы пробивали себе путь с трудом, скрежеща железными бортами о замёрзшую воду. Снег выпадал каждую неделю, заметая улицы, превращая мусорные баки в белые холмы, а пожарные лестницы — в ледяные скульптуры. В такую погоду нормальные люди сидели по домам, топили печи и ждали весны. Но Тото уже не принадлежал к числу нормальных людей. Для него зима означала не отдых, а работу — грязную, опасную, но необходимую.

Ответный удар, о котором говорил Маранцано в Рождество, состоялся на третий день нового года. Марко разработал план, простой и жестокий, как удар молотка по гвоздю. У Массерии было три главных точки в Нижнем Манхэттене: бар «Золотая подкова» на Бауэри, подпольное казино на Кристи-стрит и склад виски в районе доков, на Деланси-стрит.

Бар трогать не стали — там всегда было полно копов, купленных с потрохами. Казино — тоже: оно располагалось на втором этаже жилого дома, слишком много случайных глаз, слишком много криков, слишком много потенциальных жертв среди гражданских. Оставался склад. Марко предложил не просто сжечь его — это уже делали, и эффект был временным, — а ударить по людям, которые его охраняют. Уничтожить не товар, а тех, кто этот товар сторожит. Пусть Массерия знает: следующей целью может быть любой из его людей в любой момент.

Тото получил в этом плане свою роль — уже не статиста на стрёме, а полноценного участника. Ему выдали дробовик, обрезанный почти до пистолетной рукояти, — такой же, какой он видел у Вито в пекарне. Марко называл его «чистильщиком»: на короткой дистанции эта штука не оставляла шансов никому. Тото принял оружие молча, взвесил в руках, проверил предохранитель. Он заметил, что делает это уже автоматически, не задумываясь, — так же, как раньше проверял, хватает ли муки в мешках. Мир перевернулся, и теперь оружие было такой же частью его жизни, как хлеб и вода.

Они выехали в полночь. Три машины, восемь человек. Тото сидел на заднем сиденье первой, прижимая дробовик к груди. Рядом с ним — Марко, спокойный, как скала, лишь изредка поглядывающий в окно на проплывающие мимо заснеженные улицы. Впереди, за рулём, сидел Толстый Джино, огромный детина с руками, похожими на окорока, который мог задушить человека одной левой, но предпочитал не душить, а стрелять — говорил, что так быстрее. Во второй машине ехали Энцо, Кривой Лука и Малыш Паскуале. Третья, пустая, нужна была для отхода, если первые две привлекут внимание копов.

Склад на Деланси-стрит представлял собой приземистое кирпичное здание с единственной дверью спереди и заколоченными окнами. Света внутри не было — только тусклый фонарь над входом. Марко знал планировку: главный зал, забитый ящиками, и маленькая комнатка охраны в дальнем конце, где обычно сидели двое-трое человек и играли в карты. Именно туда они и направлялись.

Машины остановились за квартал до цели. Дальше пошли пешком, гуськом вдоль стены склада, стараясь не шуметь. Снег скрадывал шаги, но и выдавал — на белом любой движущийся силуэт был виден за сотню ярдов. Марко поднял руку — все замерли. Он указал на дверь, потом на Тото и на себя. Они пойдут первыми. Остальные прикроют.

Дверь была заперта изнутри, но Марко достал монтировку, и через минуту они уже входили в тёмный коридор. Пахло плесенью и дешёвым табаком. Из-под двери в конце коридора пробивалась полоска света — там, в комнате охраны, горела лампа. Кто-то смеялся. Кто-то стучал костяшками домино по столу. Обычные парни, простые работяги, которым платили за то, чтобы они сидели ночью на складе и не спали. Сегодня им не повезло.

Марко толкнул дверь ногой. Она распахнулась настежь, ударившись о стену. В комнате сидели трое. Один вскочил, опрокинув стул. Второй замер с занесённой для хода рукой — в ней была зажата костяшка домино. Третий потянулся к дробовику, стоявшему у стены, но не успел.

Марко выстрелил первым — короткая очередь из «томми-гана», который он держал под пальто. Первый охранник рухнул на стол, заливая кровью разбросанные костяшки домино. Второй бросился к задней двери, но Тото уже вскинул свой обрез. Выстрел — и человек отлетел к стене, оставив на кирпичах тёмный след. Третий, тот, что тянулся к дробовику, успел схватить оружие и даже начал разворачиваться, когда в комнату ворвались Энцо и Малыш Паскуале. Два выстрела слились в один.

Тишина. Только пороховой дым, медленно оседающий на стол, на лампу, на мёртвые лица.

— Чисто, — сказал Марко. — Уходим.

Они вышли тем же путём, что и вошли. Тото заметил, что руки у него не дрожат — даже после второго убийства, даже после того, как он видел лицо того парня, в которого стрелял. Тот был молод, может быть, года на два старше самого Тото. У него были светлые волосы и маленький шрам над бровью. Теперь это лицо осталось лежать на полу склада, рядом с опрокинутым стулом и разбитой лампой.

На обратном пути никто не разговаривал. Слышно было только, как шины шуршат по снегу. Тото смотрел в окно на проплывающие мимо дома — тёмные, спящие, — и думал о том, что утром эти люди проснутся, пойдут на работу и даже не узнают о том, что произошло ночью на складе на Деланси-стрит. Для них война банд была чем-то далёким, почти нереальным. Газетные заголовки. Сплетни в барах. А для Тото она стала жизнью.

2.

Февраль принёс новые смерти.

Массерия ответил быстро и жестоко. Через неделю после склада на Деланси-стрит нашли тело одного из курьеров Маранцано — молодого парня по имени Антонио, который работал на Малберри-стрит и разносил конверты. Его нашли в Гудзоне, со связанными руками и пулей в затылке. Ещё через три дня ирландцы из «Белой Руки» — союзники Массерии — напали на бар «Три короны», где Тото часто пил кофе. Бармена Дженнаро избили до полусмерти, а само заведение подожгли. Дженнаро выжил, но остался без работы и без половины зубов.

Маранцано вызвал Тото в пекарню ранним утром. Вид у дона был мрачный — он не спал вторую ночь подряд, и под глазами залегли тёмные круги. На столе перед ним лежала та же карта, но теперь красных пометок на ней стало ещё больше. Массерия наступал по всем фронтам.

— Они бьют по нашим точкам, — сказал Маранцано, постукивая пальцем по карте. — Мы теряем доход. Люди боятся. Лавочники перестают платить «крышу», потому что думают, что мы проигрываем. А мы не проигрываем. Мы просто ещё не выиграли. Но для этого нужно больше информации. Нужно знать, где Массерия нанесёт следующий удар.

Он поднял глаза на Тото.

— Ты помнишь Лаки Лучано?

— Помню, дон Сальваторе.

— Он по-прежнему работает на Массерию, но я слышал, что у них трения. Лучано слишком умён для Джо Босса. Ему не нравится, что Массерия ведёт войну как мясник — грубо, кроваво, без стратегии. Лучано хочет мира. Хочет бизнеса. А война — это плохо для бизнеса. Ты понимаешь, к чему я веду?

— Понимаю. Вы хотите, чтобы я поговорил с Лучано.

— Именно. Ты ему понравился в прошлый раз. Не знаю, чем — может быть, тем, что ты сицилиец до мозга костей и не задаёшь лишних вопросов. Но он тебя запомнил. Иди к нему. Скажи, что я готов к переговорам. На нейтральной территории. Без оружия. Один на один. Если он согласится — это шанс закончить войну раньше, чем Массерия положит всех наших.

— А если не согласится?

Маранцано помолчал.

— Тогда будет большая кровь. Такая, какой этот город ещё не видел.

Тото вышел из пекарни с тяжёлым сердцем. Разговор с Лучано — это не то же самое, что налёт на склад. Там всё было просто: цель, выстрел, отход. Здесь же — дипломатия. Игра слов. Тонкая материя, в которой он пока ничего не понимал. Но приказ есть приказ.

Он нашёл Лучано в ресторане «У Дженнаро» — ирония судьбы: заведение принадлежало тому самому Дженнаро, которого избили ирландцы, но Лучано этого, кажется, не знал. Лаки сидел за угловым столиком, спиной к стене, и ел спагетти с моллюсками. Напротив него сидел Мейер Лански — неизменный спутник, еврейский вундеркинд, о котором говорили, что он считает быстрее арифмометра. За соседним столиком расположились двое телохранителей — крепкие парни в дорогих костюмах, делавшие вид, что пьют кофе.

Тото подошёл к столу. Лучано поднял глаза и улыбнулся — той самой опасной улыбкой, в которой было больше остроты, чем в ноже.

— Ло Чичеро! — воскликнул он. — Садись. Будешь спагетти?

— Спасибо, мистер Лучано. Я по делу.

— По делу — это всегда хорошо. — Лучано отложил вилку и вытер губы салфеткой. — Мейер, ты не против, если мы поговорим?

Лански пожал плечами и поднялся.

— Пойду покурю.

Когда они остались вдвоём, Лучано указал Тото на стул:

— Садись. Не люблю, когда надо мной стоят. Что за дело?

Тото сел. Сердце колотилось, но он заставил голос звучать ровно.

— Дон Маранцано предлагает встречу. На нейтральной территории. Без оружия. Один на один.

Лучано прищурился. Он долго молчал, разглядывая Тото, словно пытался прочитать что-то у него на лице.

— Зачем это Маранцано? — спросил он наконец. — Мы вроде как воюем. Или он уже устал?

— Дон Сальваторе считает, что война вредит бизнесу. И ему, и вам. Он хочет мира.

— Мира? — Лучано усмехнулся. — Ты знаешь, сколько людей Маранцано убил за последний месяц? А сколько — Массерия? Мира не будет, пока Джо Босс жив. А Джо Босс не умрёт, пока за ним три сотни солдат. Так зачем мне встречаться с твоим доном?

Тото вспомнил слова Маранцано: «Лучано хочет бизнеса». И добавил от себя:

— Потому что вы умнее Массерии, мистер Лучано. И вы знаете, что когда война кончится — а она когда-нибудь кончится, — вам понадобятся партнёры. Дон Маранцано может быть партнёром. Или врагом. Выбор за вами.

Лучано посмотрел на Тото долгим, изучающим взглядом. Потом расхохотался — искренне, от души.

— А ты хорош, Ло Чичеро! — сказал он, отсмеявшись. — Тебе сколько лет? Семнадцать? И уже ведёшь переговоры от лица дона. Из тебя выйдет толк. Передай Маранцано: я подумаю. Но ничего не обещаю.

— Этого достаточно, — сказал Тото, поднимаясь. — Спасибо, мистер Лучано.

— Не за что. И знаешь что? — Лучано поднял палец. — Когда всё это закончится, кем бы ты ни был — солдатом Маранцано или кем-то ещё, — приходи ко мне. Мне нужны люди, которые умеют думать. А ты умеешь. Это редкость.

Тото вышел из ресторана и вдохнул холодный февральский воздух. Разговор прошёл лучше, чем он ожидал. Лучано был опасным человеком, но не глупым. И он действительно хотел мира — Тото чувствовал это. Вопрос был в том, захочет ли мира Массерия. И сколько ещё крови прольётся, прежде чем до этого дойдёт.

3.

Конец февраля прошёл в затишье — том самом тревожном затишье, которое бывает перед бурей.

Тото продолжал обходить точки, собирать «крышу», передавать конверты. Деньги текли рекой, но значительная их часть уходила на оружие и взятки. Маранцано готовился к затяжной войне. Он закупал «томми-ганы» через ирландских посредников — тех самых, с которыми воевал, но бизнес есть бизнес. Он подкупал полицейских чинов, чтобы те закрывали глаза на трупы в переулках. Он рассылал людей во все концы города — собирать информацию, слухи, сплетни.

Однажды вечером Тото сидел в своей комнате на Элизабет-стрит и читал газету. Английский давался ему уже намного легче, чем полгода назад, — он мог читать без словаря и понимал почти всё. На первой полосе писали о войне бутлегеров: «Полиция бессильна перед разгулом преступности. Мэр требует ввести федеральные войска». Тото усмехнулся. Если бы они знали, что половина полицейского управления у них в кармане...

В дверь постучали. Он встал, проверил револьвер в кармане — привычка, выработанная за эти месяцы, — и открыл.

На пороге стоял запыхавшийся Энцо. Лицо у него было белое как мел.

— Тото, — выдохнул он. — Марко... Марко убили.

Тото почувствовал, как пол уходит из-под ног.

— Как? Где?

— На Бауэри. Час назад. Он возвращался со встречи с информатором. Его ждали. Трое в машине. Расстреляли в упор и уехали. Он умер сразу. Ничего нельзя было сделать.

Тото опустился на стул. Марко. Тот самый Марко, который когда-то встречал его у ворот дона Витале на Сицилии. Который учил его стрелять, учил не отводить взгляд. Который был рядом в первом деле и во втором. Который казался бессмертным, как скала.

— Кто? — спросил Тото. Голос прозвучал чужо.

— Люди Массерии. Больше некому. — Энцо стоял в дверях, комкая в руках кепку. — Дон уже знает. Он сказал: завтра общий сбор. Мы будем мстить.

Тото кивнул. Внутри была пустота — та самая, знакомая уже пустота, которая приходила на смену горю. Горе — это для тех, кто может себе его позволить. У него не было такой роскоши.

Ночью он не спал. Сидел у окна, смотрел на снег, падающий на пустую улицу, и вспоминал Марко. Вспоминал его голос, его холодные глаза, его манеру говорить коротко и по делу. Вспоминал, как он перешагнул через тело Спадоне — так же спокойно, как перешагивают через лужу. Теперь кто-то перешагнёт через тело Марко. А потом — через кого-то ещё. И так будет продолжаться бесконечно.

Но где-то в глубине души Тото знал: эта война когда-нибудь кончится. И когда она кончится, мир будет выглядеть иначе. Старые доны, вроде Массерии и Маранцано, либо умрут, либо уйдут в тень. А на их место придут новые люди. Такие, как Лаки Лучано. Такие, как Мейер Лански. И, может быть, — Тото впервые позволил себе эту мысль, — такие, как он сам.

Он сжал в кулаке апельсиновую корку, которая лежала на подоконнике. Она была совсем сухая, почти рассыпалась в пальцах. Но он всё равно носил её с собой — как напоминание. О том, что кожура остаётся, когда съедена мякоть. О том, что имя и честь важнее денег и власти.

О том, что он ещё жив. А Марко — уже нет.

Глава 13. Тени прошлого

Из воспоминаний Сальваторе «Тото» Ло Чичеро, записанных в 1976 году.

Пансион на Элизабет-стрит, вечер 15 марта 1924 года

В тот вечер я впервые за долгое время почувствовал себя почти счастливым. Смешно, правда? Человек, убивший троих, сидит в дешёвой комнате, смотрит на огни Манхэттена и чувствует себя почти счастливым. Но так оно и было. Война сделала странную вещь с моей душой — она выжгла из неё страх и оставила только холодное, спокойное понимание того, кто я есть и зачем живу.

За окном таял мартовский снег. С крыш капало, на тротуарах хлюпала грязная жижа, но в воздухе уже чувствовалась весна — та самая, первая, робкая, которая приходит в Нью-Йорк всегда неожиданно. Я сидел на подоконнике, пил дешёвый кофе из жестяной кружки и перечитывал газету. На третьей полосе снова писали о войне бутлегеров: «Убийство Фрэнки Йеля потрясло преступный мир. Полиция опасается новой волны насилия». Я усмехнулся. Они боялись. Они всегда боялись того, чего не понимали. А мы понимали. Мы и были теми, кто создавал этот страх.

В дверь постучали — три коротких, два длинных. Код. Я встал, проверил револьвер на поясе (привычка, от которой уже не избавиться до конца жизни, хотя тогда я этого ещё не знал) и открыл. На пороге стоял Энцо с конвертом в руке. Лицо у него было странное — не встревоженное, не злое, а какое-то... растерянное.

— Тебе письмо, — сказал он, протягивая конверт.

Я взял. Бумага была дешёвая, пожелтевшая, с пятнами от влаги. Обратного адреса не было. Но стоило мне взглянуть на почерк — неровный, дрожащий, явно женский, — как сердце пропустило удар. Я узнал этот почерк. Это писала моя мать.

— Откуда? — спросил я.

— Пришло через портовых. Передали из Палермо с оказией. Три недели шло. — Энцо помолчал. — Я не вскрывал. Это же от матери?

Я кивнул и разорвал конверт.

Письмо было коротким, всего несколько строк. Мать писала, что жива, что здорова, что получила деньги и благодарит меня. Писала, что молится за меня каждый день. А в самом конце — фраза, от которой у меня похолодели пальцы: «Дон Витале передаёт тебе привет. Он говорит, что ты помнишь своё обещание. Он говорит, что скоро напомнит о нём».

Я перечитал эти строки трижды. Обещание. То самое обещание, которое я дал старому дону в тот вечер на Сицилии, когда он вручил мне письмо к Маранцано. «Ты заплатишь, когда я попрошу. Возможно, через десять лет. Возможно, через двадцать». Тогда я думал, что это просто слова. Что старик говорит загадками, как все сицилийцы его поколения. Но теперь, глядя на дрожащий материнский почерк, я понял: он не шутил. И плата приближается.

— Что там? — спросил Энцо, заметив моё лицо.

— Ничего. Семейное.

Я не стал рассказывать ему про обещание. Не потому, что не доверял. Энцо был мне как брат — после смерти Марко мы стали ещё ближе. Но это было что-то глубоко личное. Что-то, что связывало меня с миром, оставшимся за океаном. С миром, где всё ещё жила мать, где фашисты всё ещё охотились на людей чести, где старый дон сидел в своей тёмной комнате и ждал, когда я заплачу по счетам.

Я сжёг письмо в пепельнице и долго смотрел, как пламя пожирает бумагу. Потом вышел на улицу. Мне нужно было проветрить голову.

Малберри-стрит, ночь 15 марта 1924 года

Ночной Нью-Йорк — это особый мир. Днём он принадлежит обычным людям: рабочим, лавочникам, жёнам, спешащим на рынок. Ночью он принадлежит нам. Ночью зажигаются огни подпольных баров, открываются двери казино, начинаются встречи в тёмных переулках и разговоры шёпотом.

Я брёл по Малберри-стрит, засунув руки в карманы, и думал об обещании. Что может попросить дон Витале? Денег у него достаточно — старые доны никогда не беднеют. Власти? Он и так держал в кулаке всю округу. Тогда что? Услугу. Опасную услугу, которую нельзя доверить никому из местных, потому что местные либо под колпаком у фашистов, либо уже мертвы.

Пока я размышлял об этом, ноги сами принесли меня к бару «Три короны». Вернее, к тому, что от него осталось. После нападения ирландцев бар так и не открылся. Вывеска обгорела, окна были заколочены досками, на дверях висел ржавый замок. Бедный Дженнаро — он до сих пор лежал в больнице, и никто не знал, выживет ли.

Я стоял и смотрел на руины, когда услышал за спиной шаги. Обернулся — и увидел Лаки Лучано.

Он был один, без телохранителей, без Мейера Лански. Просто человек в дорогом пальто и серой шляпе, надвинутой на глаза. Он остановился в нескольких шагах от меня и закурил сигарету. В свете уличного фонаря его лицо казалось вырезанным из мрамора — такое же бледное и такое же спокойное.

— Ло Чичеро, — произнёс он, выпуская дым в ночное небо. — Гуляешь?

— Думаю, мистер Лучано.

— О чём?

— О прошлом. Оно иногда настигает.

Лучано кивнул с таким видом, будто прекрасно меня понимал.

— Прошлое всегда настигает, — сказал он. — Это его работа. Вопрос в том, что ты с этим делаешь. Бежишь или встречаешь лицом к лицу.

Он замолчал, разглядывая обгоревшую вывеску «Трёх корон». Я тоже молчал. С Лаки Лучано всегда было так: слова значили меньше, чем паузы между ними.

— Я думал над твоим предложением, — наконец заговорил он. — Насчёт переговоров с Маранцано. Джо Босс не согласится на мир — это ясно. Но Джо Босс не вечен. — Он бросил окурок в лужу и посмотрел на меня в упор. — Когда всё это кончится — а оно кончится, поверь мне, — я хочу, чтобы ты был на правильной стороне. Ты не обязан отвечать сейчас. Просто запомни.

— Запомню.

— И ещё. — Лучано подошёл ближе и понизил голос до шёпота, хотя вокруг никого не было. — Скоро у вас будут гости с Сицилии. Я слышал об этом от своих людей в порту. Это не простые гости. Они приедут с поручением от одного старого дона из Палермо. Будь осторожен.

У меня внутри всё оборвалось. Он говорил о доне Витале. О том самом обещании, которое лежало сейчас пеплом в пепельнице моей комнаты.

— Откуда вы знаете? — спросил я.

Лучано усмехнулся:

— Я знаю всё, Ло Чичеро. Это моя работа. — Он поправил шляпу и шагнул в темноту. — Спокойной ночи.

Я остался один перед сгоревшим баром, глядя ему вслед. Его слова звенели в ушах: «Скоро у вас будут гости с Сицилии». Значит, дон Витале действительно что-то затевает. И это что-то — достаточно важное, чтобы Лучано знал об этом заранее.

Сейчас, спустя полвека, я понимаю, насколько близок был Лаки к истине. Но в тот момент я даже не догадывался, какую именно роль сыграет этот разговор в моей судьбе. И уж тем более не знал, что человек, который приедет с Сицилии, станет моим лучшим другом — и моим самым опасным врагом. Но это случится позже. А пока — пока была весна двадцать четвёртого, и война только начиналась.

Пекарня на Малберри-стрит, утро 20 марта 1924 года

Через пять дней Маранцано вызвал меня к себе.

В задней комнате пекарни всё было как обычно: карта на столе, апельсиновые корки в пепельнице, запах сигар и горячего хлеба. Но сам дон выглядел иначе. В его глазах появился какой-то новый блеск — беспокойный, почти лихорадочный. Он был взволнован, хотя изо всех сил старался это скрыть.

— Садись, — сказал он.

Я сел.

— У меня для тебя особое задание. Оно не связано с войной. Оно связано с твоей родиной.

Я напрягся. В памяти всплыли слова Лучано: «Скоро у вас будут гости с Сицилии».

— Я слушаю, дон Сальваторе.

— Через неделю в Нью-Йорк прибывает человек из Палермо. Его зовут Джузеппе Торнаторе. Он везёт с собой кое-что важное для меня. Документы. Очень ценные документы. Ты должен встретить его в порту и сопроводить сюда. Но не просто сопроводить — защитить. Потому что за ним будут охотиться.

— Кто?

Маранцано помолчал, прежде чем ответить:

— Люди Массерии. Они тоже знают о его прибытии. Если документы попадут к Джо Боссу, у нас будут большие проблемы.

— Что за документы?

Дон посмотрел на меня долгим взглядом. Я понял: это тот самый вопрос, который не следовало задавать. Но он всё же ответил — и его ответ заставил меня похолодеть.

— Это списки, — сказал он тихо. — Списки фашистских агентов в Америке. Тех, кто работает на Муссолини под прикрытием. Тех, кто убивает наших братьев здесь, в Нью-Йорке, так же, как они убивали их на Сицилии. Дон Витале Фиерро — ты помнишь его? — сумел достать эти списки. Он дорого заплатил за них. И теперь он передаёт их нам. Это его дар. И его месть.

Дон Витале. Моё обещание. Значит, вот что старик задумал. Он не просил денег или власти. Он просил мести — той самой холодной мести, о которой говорил мне много лет назад. И теперь я должен был стать её орудием.

— Ты понимаешь, почему я поручаю это тебе? — спросил Маранцано.

— Понимаю. Потому что я знаю дона Витале. Потому что я должен ему.

— Именно. Ты должен ему. А долги нужно платить. — Дон взял со стола апельсин и начал чистить его своим обычным движением — медленно, аккуратно, не повреждая кожуру. — Торнаторе прибудет двадцать седьмого марта. Пароход «Конте Россо», из Палермо. Ты встретишь его в порту и доставишь сюда. Если понадобится — с боем. Энцо и Кривой Лука пойдут с тобой. Вопросы?

— Нет, дон Сальваторе.

— Тогда иди. И будь осторожен. — Он оторвал взгляд от апельсина и посмотрел на меня с какой-то странной, почти отцовской теплотой. — Ты хороший солдат, Ло Чичеро. Из тебя выйдет толк.

Я вышел из пекарни и остановился на улице, вдыхая влажный мартовский воздух. Тени прошлого настигли меня — так быстро, что я даже не успел приготовиться. Дон Витале, списки, фашисты, месть — всё смешалось в тугой узел. И я был в самом центре этого узла.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: именно этот момент определил всё, что случилось дальше. Встреча с Торнаторе, охота на фашистских агентов, кровавая бойня в доках — всё это началось с письма, сожжённого в пепельнице. Но тогда, стоя на пороге пекарни, я ещё надеялся, что всё обойдётся. Глупец. Война никогда не обходится. Она забирает всех — рано или поздно.

Глава 14. Тени прошлого

Из воспоминаний Сальваторе «Тото» Ло Чичеро, записанных в 1976 году.

Пансион на Элизабет-стрит, вечер 15 марта 1924 года

В тот вечер я впервые за долгое время почувствовал себя почти счастливым. Смешно, правда? Человек, убивший троих, сидит в дешёвой комнате, смотрит на огни Манхэттена и чувствует себя почти счастливым. Но так оно и было. Война сделала странную вещь с моей душой — она выжгла из неё страх и оставила только холодное, спокойное понимание того, кто я есть и зачем живу.

За окном таял мартовский снег. С крыш капало, на тротуарах хлюпала грязная жижа, но в воздухе уже чувствовалась весна — та самая, первая, робкая, которая приходит в Нью-Йорк всегда неожиданно. Я сидел на подоконнике, пил дешёвый кофе из жестяной кружки и перечитывал газету. На третьей полосе снова писали о войне бутлегеров: «Убийство Фрэнки Йеля потрясло преступный мир. Полиция опасается новой волны насилия». Я усмехнулся. Они боялись. Они всегда боялись того, чего не понимали. А мы понимали. Мы и были теми, кто создавал этот страх.

В дверь постучали — три коротких, два длинных. Код. Я встал, проверил револьвер на поясе (привычка, от которой уже не избавиться до конца жизни, хотя тогда я этого ещё не знал) и открыл. На пороге стоял Энцо с конвертом в руке. Лицо у него было странное — не встревоженное, не злое, а какое-то... растерянное.

— Тебе письмо, — сказал он, протягивая конверт.

Я взял. Бумага была дешёвая, пожелтевшая, с пятнами от влаги. Обратного адреса не было. Но стоило мне взглянуть на почерк — неровный, дрожащий, явно женский, — как сердце пропустило удар. Я узнал этот почерк. Это писала моя мать.

— Откуда? — спросил я.

— Пришло через портовых. Передали из Палермо с оказией. Три недели шло. — Энцо помолчал. — Я не вскрывал. Это же от матери?

Я кивнул и разорвал конверт.

Письмо было коротким, всего несколько строк. Мать писала, что жива, что здорова, что получила деньги и благодарит меня. Писала, что молится за меня каждый день. А в самом конце — фраза, от которой у меня похолодели пальцы: «Дон Витале передаёт тебе привет. Он говорит, что ты помнишь своё обещание. Он говорит, что скоро напомнит о нём».

Я перечитал эти строки трижды. Обещание. То самое обещание, которое я дал старому дону в тот вечер на Сицилии, когда он вручил мне письмо к Маранцано. «Ты заплатишь, когда я попрошу. Возможно, через десять лет. Возможно, через двадцать». Тогда я думал, что это просто слова. Что старик говорит загадками, как все сицилийцы его поколения. Но теперь, глядя на дрожащий материнский почерк, я понял: он не шутил. И плата приближается.

— Что там? — спросил Энцо, заметив моё лицо.

— Ничего. Семейное.

Я не стал рассказывать ему про обещание. Не потому, что не доверял. Энцо был мне как брат — после смерти Марко мы стали ещё ближе. Но это было что-то глубоко личное. Что-то, что связывало меня с миром, оставшимся за океаном. С миром, где всё ещё жила мать, где фашисты всё ещё охотились на людей чести, где старый дон сидел в своей тёмной комнате и ждал, когда я заплачу по счетам.

Я сжёг письмо в пепельнице и долго смотрел, как пламя пожирает бумагу. Потом вышел на улицу. Мне нужно было проветрить голову.

Малберри-стрит, ночь 15 марта 1924 года

Ночной Нью-Йорк — это особый мир. Днём он принадлежит обычным людям: рабочим, лавочникам, жёнам, спешащим на рынок. Ночью он принадлежит нам. Ночью зажигаются огни подпольных баров, открываются двери казино, начинаются встречи в тёмных переулках и разговоры шёпотом.

Я брёл по Малберри-стрит, засунув руки в карманы, и думал об обещании. Что может попросить дон Витале? Денег у него достаточно — старые доны никогда не беднеют. Власти? Он и так держал в кулаке всю округу. Тогда что? Услугу. Опасную услугу, которую нельзя доверить никому из местных, потому что местные либо под колпаком у фашистов, либо уже мертвы.

Пока я размышлял об этом, ноги сами принесли меня к бару «Три короны». Вернее, к тому, что от него осталось. После нападения ирландцев бар так и не открылся. Вывеска обгорела, окна были заколочены досками, на дверях висел ржавый замок. Бедный Дженнаро — он до сих пор лежал в больнице, и никто не знал, выживет ли.

Я стоял и смотрел на руины, когда услышал за спиной шаги. Обернулся — и увидел Лаки Лучано.

Он был один, без телохранителей, без Мейера Лански. Просто человек в дорогом пальто и серой шляпе, надвинутой на глаза. Он остановился в нескольких шагах от меня и закурил сигарету. В свете уличного фонаря его лицо казалось вырезанным из мрамора — такое же бледное и такое же спокойное.

— Ло Чичеро, — произнёс он, выпуская дым в ночное небо. — Гуляешь?

— Думаю, мистер Лучано.

— О чём?

— О прошлом. Оно иногда настигает.

Лучано кивнул с таким видом, будто прекрасно меня понимал.

— Прошлое всегда настигает, — сказал он. — Это его работа. Вопрос в том, что ты с этим делаешь. Бежишь или встречаешь лицом к лицу.

Он замолчал, разглядывая обгоревшую вывеску «Трёх корон». Я тоже молчал. С Лаки Лучано всегда было так: слова значили меньше, чем паузы между ними.

— Я думал над твоим предложением, — наконец заговорил он. — Насчёт переговоров с Маранцано. Джо Босс не согласится на мир — это ясно. Но Джо Босс не вечен. — Он бросил окурок в лужу и посмотрел на меня в упор. — Когда всё это кончится — а оно кончится, поверь мне, — я хочу, чтобы ты был на правильной стороне. Ты не обязан отвечать сейчас. Просто запомни.

— Запомню.

— И ещё. — Лучано подошёл ближе и понизил голос до шёпота, хотя вокруг никого не было. — Скоро у вас будут гости с Сицилии. Я слышал об этом от своих людей в порту. Это не простые гости. Они приедут с поручением от одного старого дона из Палермо. Будь осторожен.

У меня внутри всё оборвалось. Он говорил о доне Витале. О том самом обещании, которое лежало сейчас пеплом в пепельнице моей комнаты.

— Откуда вы знаете? — спросил я.

Лучано усмехнулся:

— Я знаю всё, Ло Чичеро. Это моя работа. — Он поправил шляпу и шагнул в темноту. — Спокойной ночи.

Я остался один перед сгоревшим баром, глядя ему вслед. Его слова звенели в ушах: «Скоро у вас будут гости с Сицилии». Значит, дон Витале действительно что-то затевает. И это что-то — достаточно важное, чтобы Лучано знал об этом заранее.

Сейчас, спустя полвека, я понимаю, насколько близок был Лаки к истине. Но в тот момент я даже не догадывался, какую именно роль сыграет этот разговор в моей судьбе. И уж тем более не знал, что человек, который приедет с Сицилии, станет моим лучшим другом — и моим самым опасным врагом. Но это случится позже. А пока — пока была весна двадцать четвёртого, и война только начиналась.

Пекарня на Малберри-стрит, утро 20 марта 1924 года

Через пять дней Маранцано вызвал меня к себе.

В задней комнате пекарни всё было как обычно: карта на столе, апельсиновые корки в пепельнице, запах сигар и горячего хлеба. Но сам дон выглядел иначе. В его глазах появился какой-то новый блеск — беспокойный, почти лихорадочный. Он был взволнован, хотя изо всех сил старался это скрыть.

— Садись, — сказал он.

Я сел.

— У меня для тебя особое задание. Оно не связано с войной. Оно связано с твоей родиной.

Я напрягся. В памяти всплыли слова Лучано: «Скоро у вас будут гости с Сицилии».

— Я слушаю, дон Сальваторе.

— Через неделю в Нью-Йорк прибывает человек из Палермо. Его зовут Джузеппе Торнаторе. Он везёт с собой кое-что важное для меня. Документы. Очень ценные документы. Ты должен встретить его в порту и сопроводить сюда. Но не просто сопроводить — защитить. Потому что за ним будут охотиться.

— Кто?

Маранцано помолчал, прежде чем ответить:

— Люди Массерии. Они тоже знают о его прибытии. Если документы попадут к Джо Боссу, у нас будут большие проблемы.

— Что за документы?

Дон посмотрел на меня долгим взглядом. Я понял: это тот самый вопрос, который не следовало задавать. Но он всё же ответил — и его ответ заставил меня похолодеть.

— Это списки, — сказал он тихо. — Списки фашистских агентов в Америке. Тех, кто работает на Муссолини под прикрытием. Тех, кто убивает наших братьев здесь, в Нью-Йорке, так же, как они убивали их на Сицилии. Дон Витале Фиерро — ты помнишь его? — сумел достать эти списки. Он дорого заплатил за них. И теперь он передаёт их нам. Это его дар. И его месть.

Дон Витале. Моё обещание. Значит, вот что старик задумал. Он не просил денег или власти. Он просил мести — той самой холодной мести, о которой говорил мне много лет назад. И теперь я должен был стать её орудием.

— Ты понимаешь, почему я поручаю это тебе? — спросил Маранцано.

— Понимаю. Потому что я знаю дона Витале. Потому что я должен ему.

— Именно. Ты должен ему. А долги нужно платить. — Дон взял со стола апельсин и начал чистить его своим обычным движением — медленно, аккуратно, не повреждая кожуру. — Торнаторе прибудет двадцать седьмого марта. Пароход «Конте Россо», из Палермо. Ты встретишь его в порту и доставишь сюда. Если понадобится — с боем. Энцо и Кривой Лука пойдут с тобой. Вопросы?

— Нет, дон Сальваторе.

— Тогда иди. И будь осторожен. — Он оторвал взгляд от апельсина и посмотрел на меня с какой-то странной, почти отцовской теплотой. — Ты хороший солдат, Ло Чичеро. Из тебя выйдет толк.

Я вышел из пекарни и остановился на улице, вдыхая влажный мартовский воздух. Тени прошлого настигли меня — так быстро, что я даже не успел приготовиться. Дон Витале, списки, фашисты, месть — всё смешалось в тугой узел. И я был в самом центре этого узла.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: именно этот момент определил всё, что случилось дальше. Встреча с Торнаторе, охота на фашистских агентов, кровавая бойня в доках — всё это началось с письма, сожжённого в пепельнице. Но тогда, стоя на пороге пекарни, я ещё надеялся, что всё обойдётся. Глупец. Война никогда не обходится. Она забирает всех — рано или поздно.

Глава 15 Гость с Сицилии

Из воспоминаний Сальваторе «Тото» Ло Чичеро.

Порт Нью-Йорка, утро 27 марта 1924 года

Если вы когда-нибудь встречали пароход из Палермо в нью-йоркском порту, вы знаете этот особенный шум. Крики чаек, гудки буксиров, скрежет кранов, разноязыкая ругань докеров — и над всем этим, перекрывая грохот, звучит сицилийский диалект. Люди сходят на берег с узлами и чемоданами, смотрят на небоскрёбы и крестятся. Я сам был таким год назад — мальчишкой с чужим именем и отцовским ножом в кармане. Теперь я стоял на том же пирсе, но уже с револьвером за поясом и двумя солдатами за спиной.

Энцо нервничал. Он всегда нервничал перед делом, но никогда не показывал этого — только пальцы барабанили по карману, где лежал кастет. Кривой Лука, наоборот, был спокоен как удав. Он стоял, прислонившись к ржавому портовому крану, и лениво жевал зубочистку, но его единственный здоровый глаз обшаривал толпу с методичностью прожектора.

— Вон он, — сказал Лука, кивая в сторону трапа.

Я присмотрелся. По сходням спускался человек лет сорока, в потрёпанном пальто и старой фетровой шляпе. В одной руке — деревянный чемодан, в другой — кожаный саквояж, который он прижимал к груди так, будто внутри было золото. Может, там и было золото. А может, кое-что похуже.

Джузеппе Торнаторе не выглядел как герой. Невысокий, сутулый, с лицом, изрытым оспой, и бегающими глазами, он напоминал скорее бухгалтера, чем человека, который везёт через океан списки фашистских агентов. Но в этом и был расчёт: кто заподозрит в таком невзрачном человечке курьера, от которого зависит судьба десятков жизней?

Я шагнул вперёд и поднял руку, привлекая его внимание:

— Синьор Торнаторе? Меня зовут Ло Чичеро. Дон Маранцано послал меня встретить вас.

Торнаторе вздрогнул и уставился на меня так, будто увидел призрака. Его глаза — серые, водянистые — заметались по моему лицу, по пирсу, по фигурам Энцо и Луки за моей спиной.

— Ло Чичеро? — переспросил он хрипло. — Сын Винченцо?

— Да.

Он выдохнул — длинно, с присвистом — и перекрестился:

— Слава Мадонне. Я думал, меня уже никто не встретит.

— Почему?

— Потому что за мной следят с самого Палермо. — Он понизил голос до шёпота. — На пароходе был человек. Я не знаю его имени, но он всё время смотрел на меня. Даже ночью, когда я выходил на палубу, он стоял у борта и курил. Он здесь. Я уверен.

Я переглянулся с Энцо. Тот едва заметно кивнул — мол, понял.

— Саквояж при вас? — спросил я.

— Да. — Торнаторе прижал его к груди ещё крепче. — Здесь всё. Всё, что передал дон Витале.

— Тогда не будем задерживаться. Идите за мной. И что бы ни случилось — не отпускайте саквояж.

Мы двинулись через порт — я впереди, Торнаторе в центре, Энцо и Лука по бокам. Классический ромб. Так учил Марко: цель всегда в середине, прикрытая со всех сторон. Я высматривал опасность в толпе, но вокруг были только докеры, торговцы рыбой и иммигранты. Слишком много людей. Слишком много возможных угроз.

Мы почти дошли до выхода из порта, когда я заметил их.

Двое. Один стоял у газетного киоска, делая вид, что читает заголовки. Второй сидел в припаркованном «форде» через дорогу. Оба в тёмных пальто, оба с пустыми лицами, оба смотрели на нас. Это были не копы. Копы так не смотрят — оценивающе, холодно, как мясник смотрит на корову перед убоем.

— Энцо, — тихо сказал я. — Киоск. И машина.

— Вижу, — так же тихо ответил он. — Это не люди Массерии.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что люди Массерии носят шляпы с синей лентой. А у этих лент нет.

Я присмотрелся. Энцо был прав. Эти двое не принадлежали к банде Джо Босса. Но тогда кто они? Ирландцы? Евреи? Или кто-то ещё — кто-то, о ком мы даже не знали?

Додумать я не успел. Потому что человек у киоска вдруг отбросил газету, сунул руку за пазуху и достал пистолет.

— Ложись! — крикнул я и толкнул Торнаторе на землю.

Выстрел. Пуля просвистела над головой и ударила в стену склада за моей спиной. Завизжали женщины, закричали мужчины, толпа бросилась врассыпную. Лука, не теряя ни секунды, выхватил револьвер и выстрелил в ответ — один раз, второй. Человек у киоска схватился за плечо и рухнул на мостовую.

Но второй, тот, что сидел в машине, уже вылезал наружу. У него в руках был дробовик.

— Бежим! — рявкнул Энцо.

Мы побежали — через порт, между штабелями ящиков и тюками с хлопком. Торнаторе, прижимая саквояж к груди, бежал за мной, спотыкаясь и тяжело дыша. Лука и Энцо прикрывали отход, стреляя на бегу. Я слышал, как дробовик грохочет за спиной, как свистят пули, как кто-то кричит — не от боли, от страха.

Мы влетели в проулок между двумя складами. Я знал этот проулок — он выходил к доку, где ждала наша машина. Ещё пятьдесят ярдов — и мы спасены.

Но на полпути дорогу нам преградил человек.

Он стоял в тени, и я не сразу разглядел его лицо. Высокий, в длинном пальто и шляпе, надвинутой на глаза. В руке — пистолет, нацеленный прямо на меня.

— Стой, — сказал он.

Я замер. Сердце колотилось в груди, как паровой молот. Торнаторе застыл рядом, дрожа всем телом. Где-то позади слышались шаги Энцо и Луки — они ещё не добежали до проулка.

— Ты Ло Чичеро? — спросил человек. Голос у него был низкий, с лёгким акцентом — не сицилийским, а каким-то другим. Я тогда не мог определить каким. Только позже, через много лет, я понял, что это был акцент человека, выросшего в Триесте.

— Кто спрашивает? — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Человек улыбнулся — той самой улыбкой, за которой нет ни тепла, ни злобы, а только холодный профессионализм.

— Это неважно. Важно другое: отдай саквояж. Или умрёшь.

Я смотрел на него и чувствовал странное спокойствие. Тот самый холод, который приходил каждый раз перед боем. Рука сама потянулась к револьверу.

— Ты не получишь саквояж, — сказал я.

— Тогда ты умрёшь.

Я не знаю, сколько мы простояли так — секунду, две, вечность. Смотрели друг на друга, не отводя глаз, как два хищника, встретившихся на одной тропе. Он целился мне в грудь. Я держал руку на револьвере. Кто выстрелит первым?

И тут за моей спиной раздался топот. Энцо и Лука влетели в проулок и, не раздумывая, открыли огонь. Человек в пальто выстрелил в ответ — но его пуля ушла в стену, потому что он уже падал, раненный Лукой в бедро. Он рухнул на землю, но тут же перекатился и выстрелил ещё раз. Лука охнул и схватился за бок.

— Уходим! — крикнул я, хватая Торнаторе за руку. — Сейчас!

Мы пробежали остаток проулка и выскочили к доку. Наша машина стояла там, где мы её оставили. Я затолкал Торнаторе на заднее сиденье, запрыгнул следом. Энцо сел за руль и рванул с места так, что шины взвизгнули. Лука, истекая кровью, ввалился на переднее сиденье и захлопнул дверцу.

За нами никто не гнался. Пока.

Пекарня на Малберри-стрит, два часа спустя

Когда мы добрались до пекарни, Лука был уже бледен как полотно. Пуля пробила ему бок, но, к счастью, не задела внутренности. Вито, который умел штопать раны не хуже полевого хирурга, зашил его прямо на столе, за которым обычно раскатывали тесто.

Торнаторе сидел в углу, всё ещё прижимая саквояж к груди. Он не проронил ни слова с тех пор, как мы уехали из порта. Маранцано стоял над ним, читая документы, которые тот наконец-то согласился открыть. Листы были исписаны мелким, убористым почерком — имена, адреса, номера телефонов. Списки фашистских агентов в Америке. Десятки имён. Люди, которые работали на Муссолини под прикрытием дипломатов, журналистов, бизнесменов.

— Это золото, — прошептал Маранцано. — Чистое золото.

— Это месть, — поправил его Торнаторе. Голос у него был глухой, уставший. — Дон Витале передаёт вам это не ради денег. Он хочет, чтобы вы использовали эти списки так, как он не может. Он стар. Фашисты следят за каждым его шагом. Но вы — здесь, в Америке, — вы можете ударить.

Маранцано кивнул и повернулся ко мне:

— Ло Чичеро. Ты хорошо справился. Очень хорошо. А теперь расскажи мне о тех людях в порту. Кто они?

Я описал их — человека у киоска, человека в машине, человека в проулке. Про шляпы без синей ленты. Про акцент, которого я не узнал.

Маранцано слушал, и лицо его мрачнело с каждым словом.

— Это не Массерия, — сказал он наконец. — И не ирландцы.

— Тогда кто?

— Я не знаю. Но узнаю. А пока — усилим охрану. Торнаторе останется здесь, в пекарне, пока мы не разберёмся с этими людьми. Ты и Энцо будете дежурить посменно.

— Хорошо, дон Сальваторе.

Я вышел из задней комнаты и сел на мешок с мукой. Адреналин всё ещё бурлил в крови. Перед глазами стояло лицо человека в проулке — холодное, спокойное, профессиональное. Он сказал: «Отдай саквояж. Или умрёшь». И я знал, что он не шутил. Если бы не Энцо и Лука, я бы сейчас лежал в том проулке с пулей в груди.

Кто он? Кто послал его? Почему им нужны списки?

Я не знал ответов. Но чутьё подсказывало: это только начало

Глава 16 Охотники и дичь

Из воспоминаний Сальваторе «Тото» Ло Чичеро.

Пекарня на Малберри-стрит, 28 марта 1924 года

Утро после перестрелки в порту выдалось тихим и солнечным. Я сидел на заднем дворе пекарни, пил кофе и смотрел, как Вито развешивает бельё на верёвке. Обычная жизнь продолжалась — и это казалось почти неприличным. Вчера мы бежали через порт под градом пуль, вчера Лука истекал кровью на столе для раскатки теста, вчера я смотрел в глаза человеку, который обещал меня убить. А сегодня Вито развешивает бельё, и солнце светит так, будто ничего не случилось.

Лука выжил. Пуля прошла навылет через мякоть бока, не задев ни печень, ни почки, ни кишечник. Вито зашил его грубой хирургической нитью, дал выпить стакан виски и велел лежать три дня. Лука лежал в подсобке на матрасе и ругался — ему было скучно. Но жить будет.

Торнаторе поселили в подвале пекарни. Там было темно и сыро, зато безопасно. Он почти не выходил наружу, только вечерами поднимался наверх, чтобы поесть и выкурить сигарету. Я заметил, что он никогда не выпускает саквояж из виду — даже когда ест, даже когда спит. Саквояж лежал у него под подушкой, а рука всегда была рядом с ним.

Маранцано работал как одержимый. Он разослал людей по всему городу — искать информацию о нападавших. Кто они? Откуда? Почему охотились за списками? Пока что ответов не было. Но дон не сомневался: это не Массерия. Почерк другой. Массерия действовал грубо, напролом. А эти люди работали тихо, профессионально — и исчезли, как только операция пошла не по плану. Так работают не бандиты. Так работают либо правительственные агенты, либо кто-то, кого учили правительственные агенты.

К полудню в пекарню начали поступать первые донесения. Человек, раненный Лукой у газетного киоска, умер час спустя в портовом госпитале. При нём не нашли никаких документов — только пачку долларов, револьвер без серийного номера и золотые часы с выгравированной на крышке буквой «V». Часы передали Маранцано, и он долго вертел их в руках, хмурясь.

— «V», — произнёс он задумчиво. — Что это может означать? Винченцо? Витторио?

— Или вообще не имя, — сказал Энцо, который стоял рядом. — Может быть, символ.

— Какой символ?

Энцо пожал плечами. Он не знал. Никто не знал.

Второй человек, тот, что стрелял из дробовика из машины, скрылся. Полиция нашла брошенный «форд» через два квартала от порта, но след простыл. Третий — человек в проулке, раненный Лукой в бедро, — тоже исчез, будто испарился. Ни в одной больнице его не видели, ни один врач не сообщал о пациенте с огнестрельным ранением ноги. Это было странно. Это было подозрительно. Это означало, что у них есть свои врачи, свои убежища, своя инфраструктура.

Маранцано вызвал меня и Энцо в заднюю комнату. Там уже сидел Торнаторе — бледный, нервный, с чашкой остывшего кофе в руках. На столе лежали списки, те самые, привезённые из Сицилии. Дон разложил их веером, как карты.

— Мы должны понять, кто на нас напал, — начал он. — Есть две версии. Первая: это фашисты. Они узнали, что списки вывезены из Палермо, и послали своих людей перехватить курьера. Вторая: это кто-то, кто работает с фашистами здесь, в Америке. Возможно, люди из итальянского посольства. Возможно, американцы, которым платит Муссолини. Возможно, кто-то ещё.

— Но как они узнали о Торнаторе? — спросил я. — Если списки были тайной...

Маранцано переглянулся с Торнаторе. Тот опустил глаза и тихо сказал:

— У дона Витале есть враги. Даже среди своих. Кто-то мог донести.

— Крыса, — сказал я. — Всегда есть крыса.

— Именно. — Маранцано постучал пальцем по списку. — Поэтому мы должны действовать быстро. Прежде чем крыса донесёт снова. Вот что мы сделаем.

Он развернул карту Нью-Йорка. Его палец упёрся в точку на пересечении Пятой авеню и Сорок седьмой улицы.

— Здесь находится офис компании «Итало-Американа Импортс». По документам они торгуют оливковым маслом и вином. На самом деле это прикрытие для фашистской ячейки. Один из людей в списке — некто Роберто Кавалли, глава этой компании. Если кто и знает о нападении в порту, то это он.

— Что мы должны сделать? — спросил Энцо.

— Вы не должны. — Маранцано посмотрел на меня. — Ты должен. Ло Чичеро. Ты пойдёшь к Кавалли под видом покупателя. Скажешь, что хочешь заказать партию оливкового масла для ресторана. Осмотришь офис. Узнаешь, сколько там охраны, как часто приходят посетители, есть ли чёрный ход. Просто разведка. Никакой стрельбы. Нам нужна информация, а не трупы. По крайней мере, пока.

Я кивнул. Разведка — это то, чему меня учил Марко. Наблюдать, запоминать, докладывать.

— Когда?

— Завтра. Утром. А пока — отдыхай.

Я вышел из пекарни и отправился в свою комнату на Элизабет-стрит. День клонился к вечеру, улицы наполнялись людьми, возвращавшимися с работы. Я шёл и думал о человеке в проулке, о его холодных глазах и пистолете, нацеленном мне в грудь. Почему он не выстрелил? У него была секунда — может, две, — чтобы нажать на курок. Но он медлил. Почему?

Ответ пришёл внезапно, как вспышка. Он не хотел убивать меня. Ему нужен был саквояж. А для этого ему нужен был Торнаторе — живой, способный открыть саквояж, возможно, сказать кодовое слово, без которого документы могли быть уничтожены. Или я. Я тоже мог знать что-то важное. Поэтому он медлил. Поэтому не стрелял сразу.

Эта мысль немного успокоила, но ненадолго. Потому что, если они хотели взять нас живыми, это означало, что охота не закончена. Они вернутся.

Офис «Итало-Американа Импортс», Манхэттен, утро 29 марта 1924 года

На следующее утро я надел лучший костюм, который у меня был, — тот самый, купленный на первые деньги. Тёмно-серый, в тонкую полоску, с жилетом. Пригладил волосы бриолином, взял портфель, который одолжил у Вито, и отправился на Пятую авеню.

Офис «Итало-Американа Импортс» располагался на третьем этаже солидного здания с мраморной лестницей и лифтёром в ливрее. В приёмной пахло дорогим табаком и кожей. За столом сидела секретарша — молодая, красивая, с ярко-красными губами и скучающим взглядом. Она оглядела меня с ног до головы и, кажется, осталась довольна. По крайней мере, улыбнулась.

— Чем могу помочь, синьор? — спросила она по-итальянски. Без сицилийского акцента — скорее, северный выговор. Милан или Турин.

— Я хотел бы поговорить с синьором Кавалли, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, как у человека, который привык заключать сделки. — По поводу оптовой поставки оливкового масла.

— У вас назначена встреча?

— Нет. Но я представляю ресторан «Три короны» на Малберри-стрит. Надеюсь, синьор Кавалли найдёт для меня несколько минут.

Секретарша сняла телефонную трубку и что-то тихо сказала. Потом кивнула мне:

— Синьор Кавалли примет вас. Пятая дверь по коридору.

Я поблагодарил и пошёл по коридору. Пол был выложен шахматной плиткой, стены украшены фотографиями Италии — Колизей, Пизанская башня, Везувий. Всё выглядело респектабельно, но что-то было не так. Я не сразу понял, что именно. А потом понял: запах. В офисе, который торгует оливковым маслом и вином, должно пахнуть маслом и вином. Но здесь пахло только табаком, бумагой и одеколоном. Никаких следов товара. Чисто. Слишком чисто.

Дверь с табличкой «Р. Кавалли, директор» была приоткрыта. Я постучал и вошёл.

Роберто Кавалли оказался мужчиной лет пятидесяти, с благородной сединой на висках и холёным лицом. На нём был дорогой костюм, на пальце — перстень с печаткой. Он сидел за массивным дубовым столом и что-то писал в блокноте. Увидев меня, отложил ручку и улыбнулся. Но глаза остались холодными — оценивающими, как у человека в проулке.

— Синьор...? — он вопросительно поднял бровь.

— Ло Бьянко, — назвал я своё старое, фальшивое имя. — Джузеппе Ло Бьянко.

— Рад познакомиться. Садитесь. Хотите кофе?

— Не откажусь.

Он позвонил в колокольчик, и через минуту секретарша принесла две чашки эспрессо. Мы остались вдвоём. Кавалли отпил кофе, глядя на меня поверх чашки, и сказал:

— Итак, синьор Ло Бьянко. Вы представляете ресторан «Три короны». Я слышал об этом заведении. Но, кажется, у него были проблемы? Пожар?

— Небольшой ремонт, — ответил я, не моргнув глазом. — Мы скоро открываемся снова. И хотим расширить меню. Нам нужно качественное оливковое масло, первого отжима. Говорят, у вас лучшие поставки в городе.

Кавалли улыбнулся. Это была та же улыбка, что и у человека в проулке, — холодная, профессиональная, без тени тепла.

— Вы правильно пришли, синьор Ло Бьянко. У нас действительно лучшие поставки. Но цены, боюсь, высокие. Времена неспокойные, сами понимаете. Война банд, стрельба в порту... вы слышали о вчерашнем инциденте?

Я почувствовал, как внутри всё напряглось. Он проверял меня. Он знал. Или подозревал.

— Читал в газетах, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ужасное происшествие. Говорят, стреляли в иммигрантов.

— Да, ужасное, — согласился Кавалли, не сводя с меня глаз. — Но знаете, что я думаю? Я думаю, что иммигрантам нужно быть осторожнее. Они приезжают сюда со своими старыми дрязгами, со своей старой враждой. И привозят проблемы. А проблемы, синьор Ло Бьянко, имеют свойство прилипать к тем, кто рядом. Вы согласны?

— Возможно, — ответил я, чувствуя, как по спине бежит холодок. — Но бизнес есть бизнес. Если масло хорошее, я готов рискнуть.

Кавалли рассмеялся — сухо, как будто камешки посыпались по жести.

— Вы мне нравитесь, синьор Ло Бьянко. Вы практичный человек. Давайте так: я пришлю вам образцы на следующей неделе. Если вас устроит качество и цена — заключим контракт. Идёт?

— Идёт.

Я допил кофе, пожал ему руку и вышел. В коридоре пересчитал двери, запомнил расположение окон и чёрного хода. У лифта оглянулся — секретарша смотрела на меня всё с той же скучающей улыбкой. Но теперь мне казалось, что в этой улыбке было что-то ещё. Что-то похожее на насмешку.

На улице я глубоко вдохнул холодный воздух. Разведка прошла успешно, но внутри остался неприятный осадок. Кавалли знал о перестрелке в порту. Он знал больше, чем должен был знать торговец оливковым маслом. И он проверял меня — тонко, профессионально, почти незаметно. Если он понял, кто я такой, то задание Маранцано провалено. А если не понял — то я только что посмотрел в глаза одному из фашистских агентов и остался жив.

Вечером я доложил Маранцано всё, что видел. Он слушал внимательно, не перебивая. Потом сказал:

— Ты правильно сделал, что не стал стрелять. Но теперь мы знаем главное: они здесь. Они работают под прикрытием бизнеса. И они будут защищать свои секреты любой ценой. Готовься, Ло Чичеро. Скоро нам придётся нанести удар первыми.

Я вышел из пекарни и закурил. Над Манхэттеном сгущались сумерки, зажигались первые огни. Война, которая началась с бутлегерства и драк за территорию, превращалась во что-то другое. Во что-то более тёмное и более опасное. Фашисты, агенты, тайные списки — я чувствовал, что мы вступаем в игру, ставки в которой выше, чем я мог себе представить. И обратного пути уже нет.

Глава 17. Логово крысы

Из воспоминаний Сальваторе «Тото» Ло Чичеро.

Пекарня на Малберри-стрит, 2 апреля 1924 года

Крысы всегда выдают себя сами. Это не моя мудрость — так говорил дон Витале, а он, поверьте, знал толк в крысах. Человек, который предал один раз, обязательно предаст снова. Нужно только набраться терпения и ждать, пока он сделает следующий шаг. А когда сделает — бить наверняка.

Маранцано вызвал меня ранним утром. В пекарне было ещё темно — Вито только разжигал печь, и по стенам плясали оранжевые отблески пламени. Дон сидел в задней комнате и, против обыкновения, не чистил апельсин. Перед ним на столе лежали золотые часы с гравировкой «V» — те самые, что нашли у убитого в порту.

— Я знаю, кто это, — сказал он без предисловий. — Буква «V». Это не Винченцо и не Витторио. Это Valenti. Умберто Валенти.

Я не сразу понял, о ком речь. А когда понял — внутри всё похолодело.

Умберто Валенти был легендой. Киллер. Наёмный убийца, который работал на того, кто больше заплатит. Говорили, что на его счету больше тридцати жертв — в основном люди Массерии, но бывали и заказы от ирландцев, и от еврейских бутлегеров. Он не принадлежал ни к одной семье. Он был сам по себе — волк-одиночка, который убивал не ради чести, а ради денег. И если часы принадлежали ему, то нападение в порту — его рук дело.

— Валенти работает не один, — продолжил Маранцано. — У него есть наводчик. Кто-то, кто знал о прибытии Торнаторе. Знал время, место, маршрут. Такую информацию не добыть случайно. Её мог слить только свой.

— Крыса, — сказал я. — В нашем доме.

— Именно. — Дон посмотрел на меня тяжёлым взглядом. — И я хочу, чтобы ты нашёл её. Ты, а не кто-то другой. Потому что крыса — это не просто предатель. Это человек, который знает тебя в лицо. Который, возможно, сидел с тобой за одним столом. Ты сможешь сохранить холодную голову?

— Смогу.

— Хорошо. Тогда слушай.

Маранцано разложил передо мной три конверта. В каждом — донесение от его информаторов.

Первый конверт: докер из порта сообщал, что за день до прибытия Торнаторе какой-то итальянец спрашивал о расписании пароходов из Палермо. Описал его: среднего роста, тёмные волосы, шрам на левой руке.

Второй конверт: бармен из бара на Бауэри докладывал, что в его заведении двое неизвестных обсуждали «груз из Сицилии». Один из них был с акцентом — не сицилийским, а северным. Второй молчал, но у него были часы с гравировкой. «V».

Третий конверт: информатор из Бруклина сообщал, что человек по имени Валенти встречался с кем-то из людей Маранцано. Где и когда — неизвестно. Но информатор клялся, что видел их вместе.

Я сложил донесения и посмотрел на дона.

— Нужно найти того, кто спрашивал о пароходах, — сказал я. — И того, кто встречался с Валенти. Если это один и тот же человек — он и есть крыса.

— Верно мыслишь. — Маранцано кивнул. — Я уже сузил круг. О прибытии Торнаторе знали только восемь человек. Я, ты, Энцо, Лука, Марко — но Марко мёртв. Вито. Толстый Джино. Малыш Паскуале. И Седой Джузеппе — но он тоже мёртв. Остаются пятеро.

— Пятеро, — повторил я. — Включая меня.

— Да. Но тебя я исключаю. Ты рисковал жизнью в порту. Если бы ты был крысой, ты бы не полез под пули. Остаются четверо: Энцо, Лука, Джино и Паскуале.

Мне стало нехорошо. Энцо был моим лучшим другом. Лука истекал кровью после перестрелки. Джино и Паскуале — я знал их меньше, но они сражались плечом к плечу со мной. Мысль, что один из них — предатель, была почти невыносима.

— Ты должен проверить каждого, — сказал Маранцано. — Тихо. Без обвинений. Если ошибёшься и ткнёшь пальцем в невиновного — начнётся паника. Люди начнут подозревать друг друга. А это конец для семьи.

— Я понял.

— И ещё. — Дон помолчал. — Когда найдёшь крысу, не убивай её сразу. Сначала приведи ко мне. Я хочу знать, кому она продалась и что успела рассказать. После этого — делай что хочешь.

Я вышел из пекарни с тяжёлым сердцем. В кармане лежали три конверта с донесениями, а в голове крутились имена тех, кому я доверял. Кто из них? Кто мог продать нас за деньги? Кто мог сдать Торнаторе и даже не поморщиться?

Я начал с Толстого Джино.

Бруклин, бар «Синяя дверь», вечер того же дня

Джино сидел в углу бара и ужинал. Перед ним стояла тарелка спагетти и бутылка красного вина. Увидев меня, он махнул рукой:

— Тото! Садись, поешь. Ты какой-то бледный.

Я сел. Заказал кофе. Мы поболтали о том о сём — о погоде, о делах, о здоровье Луки. Джино был спокоен и добродушен, как всегда. Он рассказал, что весь день провёл на Бауэри, выбивая долги из букмекера, и что вечером собирается домой, к жене и детям.

— Слышал, вы в порту повеселились, — сказал он, отхлёбывая вино. — Жаль, меня не было. Я бы этим ублюдкам показал.

Я смотрел на него и думал: мог ли этот человек — семейный, спокойный, без амбиций — быть крысой? Он знал о Торнаторе. Знал время и место. Но зачем ему это? Деньги? У него была зарплата от Маранцано плюс «крыша» с нескольких точек. Не бедствовал. Власть? Ему было на неё плевать. Страх? Он ничего не боялся. Я вычеркнул Джино из списка — пока.

Следующим был Малыш Паскуале.

Малберри-стрит, подпольное казино, ночь того же дня

Паскуале, несмотря на прозвище, был здоровенным детиной с руками, похожими на кувалды. Он работал вышибалой в казино Маранцано — стоял у дверей и проверял посетителей. В ту ночь я пришёл под видом игрока. Сделал пару ставок, проиграл десять долларов для вида, потом подошёл к Паскуале и завёл разговор.

Он был мрачен. Сказал, что после смерти Седого Джузеппе у него нет настроения болтать. Я спросил, где он был в день нападения в порту. Он посмотрел на меня с удивлением:

— А где я должен был быть? Дома. Спал. У меня смена в казино с восьми вечера до четырёх утра. Спроси у босса.

Я кивнул и отошёл. Паскуале не был похож на предателя. Он был простым солдатом — верным, исполнительным, без фантазии. Такие люди не плетут интриг. Они выполняют приказы. Я вычеркнул и его.

Оставались двое. Энцо и Лука.

Лука всё ещё лежал в подсобке пекарни с простреленным боком. Трудно подозревать человека, который чуть не умер, прикрывая твой отход. Но я должен был проверить и его.

Пекарня на Малберри-стрит, утро 3 апреля 1924 года

Я пришёл к Луке рано утром. Он полулежал на матрасе и читал газету. Рядом стояла чашка остывшего кофе.

— Как рана? — спросил я.

— Заживает. Вито говорит, через неделю буду бегать.

Я сел рядом и заговорил о том, что меня мучило. Не обвиняя. Просто рассуждая вслух.

— Кто-то сдал нас, Лука. Кто-то рассказал Валенти о Торнаторе. Если бы мы знали, что нас ждут в порту, мы бы подготовились. А так — нас чуть не перестреляли.

Лука долго молчал. Потом сказал:

— Я знаю, что ты думаешь. Ты проверяешь всех. Это правильно. Но я тебе вот что скажу: если бы я хотел вас сдать, я бы не полез под пули. Зачем рисковать шкурой, если можно просто не пойти?

— Логично.

— И ещё. — Лука посмотрел на меня своим единственным глазом. — Ты проверял Энцо?

— Нет пока.

— Проверь. Не потому, что я его подозреваю. А потому, что он был ближе всех к Марко. А Марко знал о Торнаторе больше, чем мы. Может быть, кто-то выпытал у Марко информацию перед смертью. Или... — Лука замолчал.

— Что?

— Или Марко сам был нечист.

Я встал. Эта мысль не приходила мне в голову. Марко — предатель? Человек, который учил меня стрелять? Который прикрывал мне спину? Это казалось невозможным. Но Лука был прав: Марко знал о Торнаторе больше всех. И он погиб при странных обстоятельствах — один, в переулке, без прикрытия. Может быть, его убрали свои же, чтобы он не заговорил?

Пансион на Элизабет-стрит, вечер 3 апреля 1924 года

Энцо я нашёл в его комнате. Он сидел на кровати и чистил револьвер — тот самый, из которого стрелял в порту. Увидев меня, он кивнул:

— Проходи.

Я сел на стул напротив. Мы помолчали. Потом я решился:

— Энцо, я должен спросить. Просто ответь честно. Ты имеешь отношение к тому, что случилось в порту?

Энцо поднял глаза. Его лицо не изменилось — ни гнева, ни обиды. Только усталость.

— Я ждал, когда ты спросишь, — сказал он тихо. — Дон поручил тебе найти крысу. Ты проверяешь всех. Это правильно. Но нет, Тото. Это не я.

— Докажи.

— Не могу. — Он развёл руками. — Я был дома в ту ночь, когда Марко убили. Я был с тобой в порту, когда нас обстреляли. Но алиби у меня нет. Никакого. Просто моё слово. Если ты мне не веришь — давай прямо сейчас пойдём к дону, и я повторю это при нём.

Я смотрел на него. Мы прошли через многое вместе — сбор «крыши», налёт на склад, перестрелку в порту. Он ни разу не подвёл меня. Он рисковал жизнью ради меня. И сейчас, глядя в его глаза, я не видел там лжи.

— Я верю тебе, — сказал я.

— Спасибо. — Он выдохнул. — Но это значит, что крыса — кто-то другой.

— Кто? Джино, Паскуале и Лука вне подозрений. Марко мёртв. Седой Джузеппе тоже. Кто остаётся?

Энцо молчал. А потом вдруг сказал то, от чего у меня кровь застыла в жилах:

— Ты забыл про Вито.

Вито. Пекарь. Человек, который месил тесто и штопал раны. Который всегда был в пекарне — незаметный, тихий, как предмет мебели. О нём никто не думал как о возможном предателе. Но он знал всё. Он слышал все разговоры. Он видел всех, кто приходил и уходил. И если кто-то и мог передать информацию Валенти, не вызывая подозрений, то это был он.

— Вито, — прошептал я. — Чёрт. Вито.

Пекарня на Малберри-стрит, ночь 3 апреля 1924 года

Мы вернулись в пекарню поздно ночью. Вито был там — как всегда, возился с тестом. Увидев нас, он улыбнулся своей обычной, добродушной улыбкой:

— Что, ребята, не спится?

— Есть разговор, — сказал я. — Пойдём в заднюю комнату.

Вито вытер руки о фартук и пошёл за нами. В задней комнате уже сидел Маранцано — мы предупредили его заранее. При виде дона Вито побледнел.

— В чём дело, дон Сальваторе? — спросил он дрогнувшим голосом.

— Садись, — сказал Маранцано.

Вито сел. Я встал у двери. Энцо — у окна.

— Ты работаешь на меня шесть лет, — начал Маранцано. — Я доверял тебе. Ты был частью семьи. А теперь я узнаю, что ты продал нас Валенти.

— Я... я не... — Вито начал заикаться. — Это неправда! Кто это сказал?!

— Никто не сказал, — произнёс я. — Ты сам себя выдал.

— Как?!

— Когда Лука лежал раненый и ты его штопал, — я шагнул ближе, — ты сказал: «Хорошо, что пуля прошла навылет». Но ты не мог знать, что пуля прошла навылет. Ты не был в порту. Ты не видел рану до того, как разрезал рубашку. Откуда ты знал?

Вито открыл рот. Закрыл. Его лицо покрылось каплями пота.

— Я просто предположил... там было много крови, я подумал...

— Врёшь. — Маранцано поднялся. — Ты знал, потому что тебе рассказал Валенти. Он стрелял в Луку и видел, куда попал. А ты передал ему информацию о Торнаторе. Когда? За день до прибытия? За два?

Вито рухнул на колени. Слёзы потекли по его щекам.

— Они заставили меня! — закричал он. — Валенти... он нашёл мою сестру. В Неаполе. Сказал, что убьёт её, если я не помогу. У меня не было выбора!

— Выбор есть всегда, — холодно сказал Маранцано. — Ты мог прийти ко мне. Я бы защитил твою сестру. А ты предал семью. Из-за тебя погибли люди. Лука чуть не умер. Ло Чичеро чуть не убили. Ты понимаешь, что за это бывает?

Вито рыдал, уткнувшись лицом в пол. Я смотрел на него и не чувствовал жалости. Только пустоту. Ещё один человек, которого я знал, оказался врагом. Ещё одна нить, связывавшая меня с прошлым, оборвалась.

Маранцано кивнул мне.

— Он твой, — сказал дон. — Ты нашёл его. Тебе и решать.

Я посмотрел на Вито. Вспомнил, как он угощал меня свежим хлебом в первый день в пекарне. Как штопал Луку. Как смеялся над шутками Энцо. Но вспомнил и другое: лицо человека в проулке, его пистолет, нацеленный мне в грудь. Кровь Луки на столе. Саквояж, который мы чуть не потеряли.

Я достал револьвер.

— Тото, — прошептал Вито, поднимая залитое слезами лицо. — Мы же друзья...

— Мы не друзья, — сказал я. — Мы — семья. А семью не предают.

Выстрел прозвучал глухо, почти буднично. Вито рухнул на пол и затих.

Маранцано подошёл, посмотрел на тело, потом на меня.

— Ты всё сделал правильно, — сказал он. — Крыса найдена. Но Валенти ещё жив. И он ответит за всё.

Я убрал револьвер в карман. Руки не дрожали. Внутри было тихо, как после исповеди. Я сделал то, что должен был сделать. И знал, что это не последний раз

Глава 18. Кровные узы

Из воспоминаний Сальваторе «Тото» Ло Чичеро.

Нью-Йорк, октябрь 1924 года

Осень в Нью-Йорке — лучшее время. Летняя духота уходит, зимние морозы ещё не наступили, и город на несколько недель становится почти уютным. Листья в Центральном парке желтеют и краснеют, с Гудзона дует свежий ветер, а в витринах появляются тыквы — американцы готовятся к Хэллоуину. Мы, сицилийцы, не праздновали Хэллоуин, но тыквы мне нравились. Они напоминали мне о доме.

С того дня, как я застрелил Вито в подсобке пекарни, прошло почти полгода. За это время многое изменилось.

Война с Массерией то затихала, то вспыхивала с новой силой. Мы потеряли ещё троих: Малыша Паскуале зарезали ирландцы в баре на Бауэри — глупая смерть, пьяная драка, которая переросла в поножовщину. Толстый Джино пропал без вести — просто вышел однажды из дома и не вернулся. Его жена до сих пор ждала его, ставила свечку в церкви каждое воскресенье, но мы знали: Джино уже на дне Гудзона с цементными ботинками. Третьим стал Дженнаро, бармен «Трёх корон». Он выжил после того нападения, но через месяц умер в больнице от заражения крови. Врачи сказали — сепсис, но мы знали: его убили. Просто медленно.

Лука выздоровел. Пуля оставила ему уродливый шрам на боку и лёгкую хромоту, но он снова был в строю. Энцо стал мрачнее — смерть Марко, а потом и Паскуале с Джино изменили его. Он по-прежнему шутил, но в его шутках появилась горечь. Я тоже изменился. Мне было семнадцать, но я чувствовал себя на все тридцать.

Маранцано за эти месяцы превратил пекарню в настоящую крепость. В подвале устроили оружейную — два десятка стволов, от револьверов до «томми-ганов». На крыше дежурил наблюдатель. Курьеры ходили с оружием даже днём, средь бела дня. Война учила осторожности.

Торнаторе давно уехал — его отправили обратно в Палермо с ответным письмом для дона Витале. Списки фашистских агентов Маранцано использовал с умом: кого-то шантажировал, кого-то сдал конкурентам, кого-то — самым опасным — просто убрал. Я участвовал в нескольких таких операциях, но это уже другая история. Важно другое: Умберто Валенти всё ещё был жив. И это была незаконченная работа.

Пекарня на Малберри-стрит, 15 октября 1924 года

Маранцано собрал нас в задней комнате. На столе, как всегда, лежала карта, но теперь она была испещрена пометками — красные кружки, синие стрелки, перечёркнутые имена. Своей рукой дон вёл эту карту с начала войны, и она напоминала полотно безумного художника.

— Валенти, — сказал он, постукивая пальцем по жирной красной точке в районе Бронкса. — Мы знаем, где он прячется.

Я подался вперёд. Валенти был моим личным должником с тех пор, как чуть не убил нас в порту. Шесть месяцев мы охотились за ним, но он был скользкий, как угорь. Менял квартиры, ночевал в разных местах, нигде не оставался дольше двух дней. Но теперь, если верить дону, его выследили.

— Где? — спросил Энцо.

— Бронкс. Артур-авеню. Там есть пекарня — не наша, настоящая, — принадлежащая его кузену. Валенти думает, что о ней никто не знает. Но наш информатор видел, как он входил туда вчера вечером и не выходил до утра.

— Значит, он там, — сказал я. — Сколько людей?

— Трое, может, четверо, не считая самого Валенти. Его кузен, пара охранников. Ничего такого, с чем мы не справились бы.

— Когда идём?

— Завтра ночью. — Маранцано обвёл нас взглядом. — Пойдут Ло Чичеро, Энцо и Лука. Вы втроём работали вместе в порту, вам и заканчивать. Это дело чести.

Я кивнул. Дело чести — это было именно то, что нужно.

Бронкс, Артур-авеню, ночь 16 октября 1924 года

Бронкс отличался от Манхэттена, как сицилийская деревня отличается от Палермо. Здесь было тише, дома стояли реже, а по улицам бродили не только люди, но и бродячие собаки. Пекарня кузена Валенти располагалась в подвале жилого дома — старое здание из красного кирпича, облупившаяся вывеска, тусклый свет в зарешеченных окнах. Идеальное место для того, кто хочет спрятаться. И идеальное место для засады.

Мы сидели в машине через дорогу. Энцо — за рулём, Лука — рядом с ним, я — на заднем сиденье. В руках у меня был «томми-ган» — впервые за эту войну. Тяжёлый, холодный, пахнущий оружейным маслом. Энцо держал обрез, Лука — два револьвера, по одному в каждой руке. Он говорил, что так стрелять удобнее.

— Вход один, — сказал Энцо, разглядывая фасад. — Парадная дверь и чёрный ход. Если сунемся в парадную — встретят огнём. Чёрный ход — то же самое. Окна зарешечены.

— Значит, надо выманить их, — сказал я.

— Как?

Я задумался. Потом посмотрел на пожарную лестницу, которая вела на крышу.

— Сверху. Если забраться на крышу и спуститься по пожарной лестнице, можно попасть в заднюю часть здания. Там, наверное, есть дверь или окно, которое они не охраняют.

Энцо прищурился, оценивая высоту.

— Рискованно. Если заметят — ты висишь на лестнице, как мишень в тире.

— Не заметят. Я пойду тихо.

Лука хмыкнул:

— Ты с ума сошёл, Ло Чичеро. Но мне нравится твой стиль. Я с тобой.

Мы вышли из машины. Холодный октябрьский ветер бил в лицо. Я поправил «томми-ган» за спиной и полез по пожарной лестнице. Ступеньки были скользкие от вечерней росы, но я двигался медленно, осторожно, как учил Марко. Лука лез за мной — он хромал, но всё равно двигался почти бесшумно.

На крыше было темно. Только луна освещала море труб и вентиляционных шахт. Мы перебрались на другую сторону и начали спускаться по второй пожарной лестнице, той, что вела во внутренний двор пекарни. Здесь было тихо — только где-то далеко лаяла собака.

Я заглянул в окно. Подсобка. Мешки с мукой, коробки, пустые ящики. И никого. Окно было не заперто — кузен Валенти явно не ожидал гостей с крыши. Я открыл его и скользнул внутрь. Лука — за мной.

Мы оказались в тёмном коридоре, который вёл в основное помещение пекарни. Оттуда доносились голоса. Я разобрал два — один низкий, с хрипотцой, второй тонкий, нервный. Валенти и его кузен.

— Завтра уезжаю, — говорил Валенти. — Мне нужны деньги и машина.

— Я достал деньги, — отвечал кузен. — Но машину найти сложно. Все боятся Маранцано. Никто не хочет связываться.

— Плевать на Маранцано. Эти ублюдки думают, что могут меня запугать. Я пережил три войны, я переживу и эту.

Я достал «томми-ган» и посмотрел на Луку. Он кивнул. Мы ворвались в основное помещение одновременно.

Валенти сидел за столом, спиной к нам. Его кузен стоял у печи. Охранник — я не заметил его раньше — дремал на стуле в углу. Он даже не проснулся.

— Руки! — крикнул я.

Валенти дёрнулся, но не испугался. Он повернулся медленно, глядя на меня своими холодными глазами — теми самыми, что я запомнил с порта. В руке у него уже был пистолет. Он всегда носил его с собой — даже когда сидел за столом.

— А, это ты, — сказал он. — Тот самый мальчишка, который не отдал саквояж.

— А ты — тот самый, кто убивает за деньги.

— Деньги — это просто бизнес. — Он пожал плечами. — Ты тоже убиваешь. В чём разница?

Я не успел ответить. Лука выстрелил первым — охранник, который начал просыпаться, рухнул со стула. Кузен Валенти бросился к двери, но Энцо — он обошёл здание с чёрного хода — уже ждал его. Выстрел. Кузен упал.

Мы остались вдвоём. Я и Валенти. Он смотрел на меня и улыбался.

— Ты думаешь, что победил? — спросил он.

— Думаю, что ты умрёшь.

— Все умирают, мальчик. Важно — как. — Он поднял пистолет. Я нажал на курок «томми-гана».

Очередь ударила его в грудь — три пули, четвёртая, пятая. Он рухнул на стол, разметав карты, деньги, недопитую бутылку вина. Его пистолет выстрелил в потолок — последний, бесполезный выстрел.

Я подошёл к телу. Валенти лежал с открытыми глазами, и на его лице всё ещё была та же улыбка — холодная, насмешливая. Он так и не поверил, что умрёт. Такие люди никогда не верят.

Лука наклонился над ним и сорвал с его руки золотые часы — те самые, с гравировкой «V».

— Сувенир, — сказал он. — Для дона.

Энцо стоял в дверях, глядя на три трупа.

— Дело закрыто.

— Да, — сказал я, опуская «томми-ган». — Закрыто.

Мы вышли через чёрный ход и сели в машину. Город спал, не зная, что только что умер один из самых опасных людей Нью-Йорка. Я смотрел в окно на проплывающие мимо огни и чувствовал... усталость. Не радость. Не гордость. Просто усталость. Валенти был прав: все убивают. Разница в том, ради чего. Я убивал ради семьи. Ради чести. Ради обещания, которое дал старику на Сицилии.

Но иногда, лёжа без сна в своей комнате, я спрашивал себя: имеет ли это значение? Для мёртвого — нет. Для живого — да. Потому что именно ради этих слов — семья, честь, обещание — мы продолжаем жить.

Пекарня на Малберри-стрит, 20 октября 1924 года

Маранцано устроил небольшой праздник. Вино, мясо, свежий хлеб — всё, как полагается. Часы Валенти он положил на стол перед собой и долго смотрел на них.

— Одним врагом меньше, — сказал он. — Но война продолжается. Массерия всё ещё силён. Ирландцы всё ещё держат свои кварталы. А теперь ещё и эти фашистские агенты путаются под ногами. Но сегодня — отдых. Вы заслужили.

Мы выпили. Лука шутил о своей хромоте, Энцо рассказывал байки о Бронксе, а я сидел и смотрел на часы Валенти. «V». Valenti. Скоро от его имени останется только эта гравировка. И ничего больше.

— За семью, — поднял тост Маранцано.

— За семью, — повторили мы.

Где-то наверху, в своей комнате, новый пекарь — его взяли на место Вито — месил тесто. Война войной, а хлеб нужно печь каждый день.

Глава 19. Долгая ночь

Нью-Йорк, декабрь 1924 года

Декабрь в Нью-Йорке — это ветер, который не просто дует, а режет. Он задувает с Гудзона, пробирается сквозь пальто, сквозь шерстяные шарфы, сквозь кожу — и достаёт до костей. В тот декабрь ветер был особенно злым. Может быть, потому что зима действительно выдалась суровой. А может, потому что мы все знали: близится развязка.

Смерть Валенти дорого обошлась Массерии. Мы не просто убрали киллера — мы отрезали Джо Боссу правую руку. Валенти был его главным козырем, его страховкой, его «решальщиком». Без него Массерия остался с армией головорезов, но без хирургического инструмента. А Маранцано, наоборот, усилился. Списки Торнаторе позволили нам убрать фашистских агентов в городе, и это принесло неожиданный бонус: несколько мелких итальянских банд, которые раньше держали нейтралитет, встали на нашу сторону. Им не нравилось, что Массерия якшается с фашистами. Старые сицилийские традиции всё ещё что-то значили.

Маранцано понимал, что момент настал. Ещё один удар — и Массерия рухнет. Но он понимал и другое: загнанный в угол зверь опаснее всего. Джо Босс будет драться насмерть.

Совещание состоялось в пекарне десятого декабря. На улице валил снег, заметая Малберри-стрит сугробами. В задней комнате было тепло от печи, пахло хлебом и табаком. За столом сидели те, кто прошёл через всю войну: Маранцано, я, Энцо, Лука (уже без повязки, но всё ещё прихрамывающий) и несколько новых солдат, пришедших к нам за последние месяцы. Среди них был парень по имени Нино — молодой, горячий, только что из Палермо. Он напоминал мне меня самого год назад, и от этого было немного не по себе.

Маранцано развернул карту. На этот раз она была исчерчена красным почти полностью — владения Массерии сжались до нескольких кварталов.

— Джо Босс сейчас здесь, — дон ткнул пальцем в точку на Малберри-стрит, всего в десяти кварталах от нас. — Ресторан «У Джо». Он превратил его в штаб. Окна заколочены, внутри — не меньше двадцати солдат. Он ждёт нашего удара. Думает, что мы пойдём в лоб. Но мы не пойдём.

— Тогда как? — спросил Энцо.

— Мы ударим не по штабу. Мы ударим по его последнему складу. Вот здесь. — Палец переместился на восток, к докам Бруклина. — Это весь его оставшийся виски. Весь его оставшийся капитал. Если мы уничтожим склад — Массерия банкрот. Ему нечем будет платить солдатам, некем будет подкупать копов. Он рухнет сам, без единого выстрела в его штабе.

— Сколько там охраны? — спросил я.

— Меньше, чем в штабе. Человек десять, может, двенадцать. Джо Босс стянул все силы к себе. Он уверен, что мы придём за ним лично. И в этом его ошибка.

Маранцано обвёл нас взглядом. Его глаза блестели в свете лампы — холодные, острые, как лезвие ножа.

— Мы выступаем завтра ночью. Пойдут все. Это последний бой.

Бруклинские доки, ночь 11 декабря 1924 года

Склад располагался на пирсе номер семь — длинное приземистое здание из гофрированного железа, стоящее прямо у воды. Холодный ветер с залива пронизывал до костей, но мы не замечали его. Адреналин грел лучше любого пальто.

Нас было пятнадцать. Маранцано лично вёл операцию — впервые за долгое время он вышел в поле. Рядом со мной были Энцо, Лука и Нино, который нервно сжимал дробовик. Я положил руку ему на плечо:

— Держись рядом. Делай, что говорю. И не геройствуй. Герои умирают первыми.

Он кивнул — слишком быстро, слишком часто. Я узнал этот взгляд. Так смотрит человек, который ещё не видел смерть вблизи. Ничего. Скоро увидит.

Мы разделились на три группы. Первая — Маранцано с пятью солдатами — должна была ударить через главный вход. Вторая — Энцо, Лука и ещё четверо — обходили склад с севера, отрезая путь к отступлению. Третья — я, Нино и двое новых ребят — должны были проникнуть внутрь через окно в восточной стене и зажать охрану в клещи.

В два часа ночи мы двинулись.

Я вскрыл окно монтировкой — тихо, аккуратно. Мы проскользнули внутрь и оказались в лабиринте деревянных ящиков. Виски. Сотни, тысячи бутылок, уложенных рядами до самого потолка. Запах спирта стоял такой густой, что кружилась голова. Где-то в глубине склада слышались голоса — охрана играла в карты.

Мы крались между ящиками, стараясь не шуметь. Нино держался позади, и я слышал его частое, испуганное дыхание. Потом случилось то, чего я боялся: один из новичков задел приклад ружья о деревянный ящик. Звук разнёсся по складу, как колокольный звон.

Голоса в глубине стихли. Потом — крик: «Тревога!»

И начался ад.

Первая пуля ударила в ящик над моей головой. Я упал на пол, перекатился, открыл ответный огонь из «томми-гана». Грохот стоял невыносимый. Кто-то кричал, кто-то стрелял, звенело разбитое стекло. Я видел, как Нино вскинул дробовик и выстрелил в темноту — один раз, второй. Потом он вдруг выронил оружие, схватился за горло и рухнул на колени. Из-под его пальцев хлестала кровь.

— Нино! — крикнул я, но было поздно.

Он упал лицом вперёд и больше не двигался.

Ярость накрыла меня горячей волной. Я вскочил и пошёл вперёд, поливая огнём всё, что движется. Охранники падали один за другим — я не считал их, не думал о них, я просто стрелял. Где-то справа гремели выстрелы — это группа Маранцано ворвалась через главный вход. Где-то слева били дробовики Энцо и Луки. Склад превратился в кромешный ад, наполненный грохотом, дымом и запахом пороха.

Внезапно всё стихло.

Я стоял посреди склада, тяжело дыша. «Томми-ган» в моих руках был горячий, как печка. Вокруг лежали тела — наши и чужие. Нино больше не дышал. Один из новичков тоже был мёртв. Второй сидел на полу, зажимая раненое плечо.

Из дыма вышел Маранцано. Его костюм был в крови — чужой, не своей. Он посмотрел на тела, на меня, на разрушенные ящики.

— Склад наш, — сказал он. — Поджигайте.

Мы облили ящики бензином и подожгли. Пламя взметнулось до потолка, и скоро весь склад пылал, как гигантский костёр. Мы ушли через восточную стену и сели в машины. За нашими спинами огонь пожирал последний капитал Джо Массерии.

Малберри-стрит, утро 12 декабря 1924 года

Мы вернулись в пекарню на рассвете. Снег всё шёл, заметая следы. Потери были тяжёлыми: трое убитых, включая Нино, и пятеро раненых. Но дело было сделано. Массерия лишился последнего склада. Его империя рухнула.

Маранцано сидел за столом и молча смотрел на апельсин, который держал в руке. Долго смотрел. Потом положил его на стол и сказал:

— Война кончена. Джо Босс попросит мира. Он не дурак — он понимает, что проиграл.

— Мы победили? — спросил Энцо.

— Да. — Дон поднял глаза. — Мы победили.

Но я видел его лицо и понимал: это не радость. Это та же усталость, которую чувствовал я сам. Мы победили, но какой ценой? Марко мёртв. Паскуале мёртв. Джино мёртв. Нино мёртв. Десятки людей, которых мы знали, с которыми ели за одним столом, с которыми шли в бой, — их больше нет. А что мы получили? Власть над несколькими кварталами? Право называться «семьёй»?

Этой ночью я долго не мог уснуть. Стоял у окна и смотрел на снег, падающий на пустую улицу. Вспоминал Сицилию, отца, дона Витале. Вспоминал обещание, которое дал старику. Я выполнил его — списки доставлены, фашистские агенты уничтожены. Но долг не казался мне выплаченным. Может быть, потому что долг чести невозможно выплатить до конца. Он остаётся с тобой навсегда, как шрам, как память, как апельсиновая корка в кармане.

На следующий день в пекарню пришло письмо. От Массерии. Он просил о встрече.

Маранцано прочитал письмо вслух, потом усмехнулся и сказал:

— Вот видите? Даже Джо Босс умеет склонять голову. Встреча состоится через неделю. На нейтральной территории. Мы обсудим условия мира. А пока — отдыхайте. Вы заслужили.

Мы вышли на улицу. Снег перестал. Солнце выглянуло из-за туч, и Малберри-стрит засияла, как рождественская открытка.

— Ну что, — сказал Энцо, закуривая. — Война кончилась. Что теперь?

— Теперь? — Я посмотрел на небо. — Теперь начнётся что-то другое.

И я оказался прав. Потому что мир, который наступил после войны, был не концом истории, а только её началом. Началом новой эпохи — эпохи Комиссии, эпохи Лаки Лучано, эпохи больших денег и большой политики. Но это уже совсем другая история.

Глава 20. Человек чести

Из воспоминаний Сальваторе «Тото» Ло Чичеро.

Нью-Йорк, декабрь 1924 года

Есть моменты, которые делят жизнь на «до» и «после». Вы, наверное, замечали это — вот ты просыпаешься утром обычным человеком, а ложишься спать уже кем-то другим. Для меня таким моментом стал декабрьский вечер, когда я вошёл в заднюю комнату пекарни и увидел людей, которых знал всю эту долгую войну, стоящих полукругом в полной тишине.

Но до этого вечера была ещё встреча с Массерией. И о ней я должен рассказать сначала.

Ресторан «У Сальваторе», Бруклин, 18 декабря 1924 года

Нейтральную территорию выбирали долго. Массерия предлагал свой ресторан на Бауэри — Маранцано отказался. Маранцано предлагал пекарню — Массерия не согласился. В конце концов сошлись на заведении «У Сальваторе» в Бруклине, которым владел старый сицилиец, не принадлежавший ни к одной из семей. Он был из тех, кого уважали обе стороны за возраст, седину и умение не лезть в чужие дела. Идеальный посредник.

Маранцано взял с собой только троих: меня, Энцо и Луку. Он сказал, что это знак доверия — мы идём без армии, показывая, что не боимся. Но я знал: он просто хотел, чтобы рядом были те, кто прошёл с ним всю войну. Те, кому он верил.

Ресторан «У Сальваторе» был маленьким, на три столика. Владелец — сухой, как виноградная лоза, старик по имени дон Козимо — встретил нас у дверей и проводил в заднюю комнату. Там уже сидел Массерия.

Джо Босс выглядел плохо. Он всегда был грузным, но теперь его лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги, а руки, лежавшие на столе, заметно дрожали. Рядом с ним сидели двое: молодой парень с лицом боксёра, которого я не знал, и человек, чьё появление заставило меня напрячься.

Лаки Лучано.

Он сидел, закинув ногу на ногу, и курил сигарету с тем же невозмутимым видом, с каким всегда. Наши взгляды встретились, и он едва заметно улыбнулся — уголками губ, почти незаметно. Как будто говорил: «Я же предупреждал, что всё кончится именно так».

Маранцано сел напротив Массерии. Мы встали за его спиной — я, Энцо, Лука. Трое против троих. Равновесие.

— Джузеппе, — произнёс Маранцано.

— Сальваторе, — ответил Массерия.

Они смотрели друг на друга, как два старых пса, которые уже не могут драться, но ещё помнят запах крови. Тишина висела в комнате, густая и тяжёлая, как патока.

— Ты просил о встрече, — сказал Маранцано. — Я слушаю.

Массерия откашлялся. Было видно, что слова даются ему с трудом. Всю свою жизнь он командовал, угрожал, требовал. Просить он не умел.

— Война зашла слишком далеко, — начал он хрипло. — Мы теряем людей, теряем деньги, теряем уважение. Копы, которые раньше брали взятки, теперь боятся брать — слишком много шума. Федералы начинают смотреть в нашу сторону. Ещё год такой войны — и нас всех посадят или перестреляют.

— Это ты начал войну, — спокойно заметил Маранцано. — Ты захотел всё забрать себе. Бруклин, Манхэттен, порт. Ты думал, что я уступлю.

— Я ошибался. — Массерия произнёс эти слова, как будто они были камнями, которые он выплёвывал по одному. — Я признаю это. Ты оказался сильнее, чем я думал.

— Сильнее? — Маранцано покачал головой. — Дело не в силе, Джузеппе. Дело в чести. Ты забыл о чести. Ты нанимал ирландцев, чтобы они убивали итальянцев. Ты якшался с фашистами. Ты нарушил все правила. А правила — это то, на чём держится наш мир.

Массерия молчал. Его пальцы сжались в кулаки, но он сдержался.

— Чего ты хочешь? — спросил он наконец.

— Мира. Но на моих условиях. — Маранцано достал из кармана лист бумаги и положил на стол. — Первое: Бруклин остаётся за мной. Полностью. Твои люди уходят оттуда в течение недели. Второе: порт делится пополам. Доходы — пятьдесят на пятьдесят. Третье: никакой мести. Никаких ударов в спину. Мы заканчиваем войну здесь и сейчас. И четвёртое: мы создаём Комиссию.

— Что? — Массерия нахмурился.

— Комиссию, — повторил Маранцано. — Совет, в который войдут главы всех семей. Не только мы с тобой. Чикаго, Детройт, Новый Орлеан — все. Мы будем решать споры не пулями, а словами. Мы установим правила, которые будут работать для всех. Это остановит войны раньше, чем они начнутся.

Лучано, который до этого молчал, вдруг подался вперёд.

— Это хорошая идея, — сказал он. — Я говорил тебе об этом, Джо. Война — это плохо для бизнеса. А Комиссия — это бизнес. Чистый, спокойный, без крови.

Массерия перевёл взгляд с Маранцано на Лучано и обратно. Видно было, что внутри него борются гордость и здравый смысл. Наконец он кивнул.

— Хорошо. Я согласен.

Маранцано протянул руку. Массерия помедлил секунду, потом пожал её. Ладони у обоих были холодные, но рукопожатие вышло крепким.

— Мир, — сказал Маранцано.

— Мир, — повторил Массерия.

Мы вышли из ресторана в холодную декабрьскую ночь. Война, которая длилась почти два года, закончилась. Не громким взрывом, не героической битвой, а тихим рукопожатием в задней комнате старого ресторана. Так всегда и бывает — настоящая история не любит пафоса.

Пекарня на Малберри-стрит, вечер 22 декабря 1924 года

Четыре дня спустя меня позвали в пекарню. Не утром, как обычно, а вечером, когда все дневные дела уже закончены, а ночные ещё не начались. Сумерки — особое время. В сумерках происходят важные вещи.

У дверей меня встретил Энцо. Он был в своём лучшем костюме, гладко выбритый, с аккуратно зачёсанными волосами. Я никогда раньше не видел его таким торжественным.

— Что происходит? — спросил я.

— Узнаешь. — Он хлопнул меня по плечу, и я заметил, что рука у него дрожит. Не от страха — от волнения. Энцо, прошедший через десяток перестрелок, волновался как мальчишка. Это означало, что сейчас случится что-то действительно важное.

В задней комнате было темно — только одна свеча горела на столе, окружённая апельсиновыми корками. Я сразу вспомнил тот вечер на Сицилии, когда дон Витале чистил апельсин и говорил о кожуре. Круг замкнулся. Или, наоборот, только начал чертиться.

В комнате стояли люди. Маранцано — в центре. Рядом с ним Лука, всё ещё хромающий, но держащийся прямо. Энцо вошёл за мной и закрыл дверь. И ещё двое — незнакомые мне люди, пожилые, с лицами, изрезанными морщинами. Они приехали из других городов, как я узнал позже, — свидетели, без которых обряд не может состояться.

Маранцано заговорил. Голос у него был негромкий, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду.

— Сальваторе Ло Чичеро. Ты пришёл к нам мальчиком, который драил полы в этой пекарне. Ты не просил ничего, кроме работы и хлеба. Ты доказал свою верность делом, а не словом. Ты пролил кровь за семью — не свою, а вражескую, как того требует закон. Ты не предал, не украл, не струсил. Ты соблюдал омерту — закон молчания — и в радости, и в горе, и перед лицом смерти.

Он замолчал, и тишина стала звенящей.

— Сегодня мы собрались здесь, чтобы принять тебя в семью. Но не просто в семью — в Коза Ностру. В «Наше Дело». Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, дон Сальваторе, — ответил я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидал.

— Это значит, что отныне твоя жизнь принадлежит не тебе. Она принадлежит семье. Ты будешь подчиняться её законам. Ты будешь защищать её интересы. Ты будешь хранить её тайны. И если понадобится — ты отдашь за неё жизнь. Ты готов?

— Готов.

Маранцано взял со стола маленькую иглу — ту самую, которой Вито когда-то зашивал раны. Он подошёл ко мне и взял мою правую руку. Быстрым, точным движением он уколол мой указательный палец. Капля крови выступила на коже — яркая, почти чёрная в свете свечи.

— Кровь, — произнёс Маранцано, — это жизнь. Отныне твоя кровь — это кровь семьи. Если ты предашь семью, твоя кровь будет пролита. Как эта.

Он взял со стола маленький образок — Мадонну с Младенцем, — обернул его бумагой и поднёс к свече. Бумага вспыхнула, и Маранцано вложил горящий образок в мою ладонь.

— Держи. Если ты предашь семью — ты сгоришь в аду, как горит этот образ. Повторяй за мной: «Пусть моя душа сгорит в аду, если я предам Коза Ностру».

— Пусть моя душа сгорит в аду, если я предам Коза Ностру.

Огонь жёг ладонь, но я не разжимал пальцев. Боль была сильной, но я знал: так надо. Посвящение — это не просто слова. Посвящение — это боль. Боль, которую ты принимаешь добровольно, как плату за право называться человеком чести.

Бумага догорела. Маранцано взял мою руку, осмотрел ожог и кивнул. Потом обнял меня — впервые за всё время, что я его знал.

— Добро пожаловать в семью, Сальваторе Ло Чичеро. Отныне ты — uomo d'onore. Человек чести.

Люди в комнате повторили хором:

— Uomo d'onore.

Энцо сжал моё плечо. Лука кивнул своим единственным глазом, и мне показалось, что в этом глазу блеснула слеза. Или, может быть, просто свет свечи играл. Не знаю. В такие моменты сложно отличить одно от другого.

Малберри-стрит, ночь 22 декабря 1924 года

Я вышел из пекарни и остановился на тротуаре. Горела ладонь — ожог уже покрывался волдырём, но эта боль была приятной. Она напоминала мне, что сегодня я стал другим человеком.

Падал снег — первый снег этой зимы. Крупные хлопья кружились в свете уличного фонаря и ложились на мостовую, на крыши, на мои плечи. Я стоял и смотрел на Малберри-стрит — улицу, которая стала мне домом. Здесь я голодал и здесь я ел свой первый хлеб. Здесь я боялся и здесь я перестал бояться. Здесь я убил и здесь я стал мужчиной.

В кармане у меня лежала засушенная апельсиновая корка — та самая, из рук дона Витале. Я достал её и повертел в пальцах. Она была совсем сухая, почти рассыпалась, но запах апельсина всё ещё держался — слабый, едва уловимый, как воспоминание о Сицилии.

Я вспомнил отца. Вспомнил, как он шёл по пыльной дороге, зная, что умрёт, но не сказал ни слова. Вспомнил его слова: «В жизни нужно уметь пить только хорошее вино. А кровь пусть пьёт земля». Теперь я понимал их по-настоящему. Кровь и земля. Кровь, которую ты проливаешь. Земля, которая её принимает. И между ними — ты, человек, который должен выбирать, на чьей он стороне.

Я выбрал свою сторону. И теперь у этой стороны было имя.

Из дверей пекарни вышел Энцо. Он закурил и встал рядом со мной, глядя на снег.

— Ну что, коллега, — сказал он, и в его голосе была та самая старая, довоенная усмешка, по которой я скучал. — Как ощущения?

— Сам не знаю, — честно ответил я. — Как будто я закончил одну книгу и начал другую.

— Красиво сказал. — Он выпустил дым в снежное небо. — Но ты прав. Одна книга закончилась. Война позади. Дальше будет что-то новое. Дон говорит, что весной мы начинаем большой бизнес. Легальный бизнес. Прачечные, рестораны, недвижимость. Никакой крови. Только деньги.

— Деньги — это хорошо, — сказал я. — Но кровь никуда не денется. Она всегда рядом. Просто теперь она будет другой. Не наша. Чужая.

Энцо посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул:

— Ты изменился, Тото. Раньше ты был мальчиком, который хотел выжить. Теперь ты мужчина, который хочет жить. Это разные вещи.

Я ничего не ответил. Просто стоял и смотрел, как снег заметает следы на мостовой. Где-то вдали звонили колокола — рождественские, напоминавшие о том, что через три дня праздник. Я не праздновал Рождество с тех пор, как уехал с Сицилии. Но в этом году, кажется, стоило начать. Хотя бы ради того, чтобы посидеть за столом с людьми, которые стали мне ближе, чем кто-либо.

Пансион на Элизабет-стрит, позже

Перед сном я сел у окна и закурил — привычка, которая появилась недавно и уже укоренилась. На коленях у меня лежал отцовский нож. Я доставал его редко, только когда нужно было вспомнить, с чего всё началось.

Нож был всё тот же — складной, с костяной рукояткой, слегка потёртой от времени. Я открыл лезвие. В свете лампы оно блеснуло, как новое. Отец говорил: «Нож — это не оружие. Это инструмент. Им можно резать хлеб, а можно — врага. Всё зависит от того, кто его держит».

Теперь нож держал я. И только от меня зависело, чем он станет.

Я закрыл лезвие и убрал нож в карман, туда же, где лежала апельсиновая корка. Рядом с ними теперь был ещё и маленький бумажный пакетик с пеплом — тем самым, который остался от сгоревшего образа. Маранцано велел сохранить его. Я сохранил.

За окном всё падал снег. Манхэттен спал, укутанный белым покрывалом. Где-то на Артур-авеню догорала пекарня, где мы убили Валенти. Где-то в Бруклине Массерия зализывал раны и, наверное, думал о мести — но это было уже не важно. Война кончилась. Я стал человеком чести. И впереди была целая жизнь.

Я закрыл глаза и впервые за долгое время уснул спокойно, без снов.

Конец первой книги.

---

Продолжение следует...

Так завершается первая книга саги «Закон Омерты: Чужой берег». История Сальваторе «Тото» Ло Чичеро продолжится во второй книге — «Закон Омерты: Война». Ему предстоит пройти через Кастелламмарскую войну, увидеть рождение Комиссии и оказаться перед выбором, который определит судьбу всей Коза Ностры