Ярлык для волка

Пролог

Пыль. Её всегда слишком много в этой проклятой степи. Она въедается в складки одежды, хрустит на зубах, слепит глаза, превращая горизонт в дрожащее марево. Караван Ахмета плетётся, напоминая огромного червя, а я сижу на этой костлявой монгольской лошади и чувствую, как ненависть точит меня изнутри, острее любого ножа. Ненависть к ним, к завоевателям, в их смешных остроконечных шапках. И к себе — за то, что я здесь, среди них, воняющий кочевым дымом и потом.

Ахмет едет рядом, что-то бурчит себе под нос, перебирая чётки. Он научил меня первым словам: «ус» — вода, «хоол» — еда, «дайсан» — враг. Я повторяю их про себя. Никогда не думал, что придётся учить их поганый язык, но жизнь повернулась тылом. Что ж, я сделал свой выбор и жалеть о нём сейчас просто глупо.

Лошадь наклоняет голову и срывает какую-то травинку, не сбавляя хода. Она кажется такой же полудикой, как и мои спутники.

Ахмет качает головой, взглянув на небо. Мне сложно разобрать, кажется, сетует, что у нас слишком медленный темп.

— Что? — спрашиваю, одёргивая неожиданно решившую изменить направление кобылу.

— Медленно идём, — повторяет он. — Так и до Наадам не успеем.

— Наадам?

— Праздник середины лета, — отвечает Ахмет.

Киваю, снова погружаясь в собственные мысли. Середина лета.

Разбойники появляются из марева внезапно, словно степные духи, материализовавшиеся из жары. Присматриваюсь. Не монголы. Свои. Беглые смерды, оборванцы с глазами волков, загнанных в угол. Их человек пятнадцать. На измождённых конях. У одного вместо копья лишь обгорелая палка. Но отчаяние и голод — страшная сила.

Караван замирает. Слышен лязг железа. Мои новые «соратники» спокойно, почти лениво берутся за луки. Для них это привычная работа.

Я не помню, как оказался на земле. Тело, за три недели пути научившееся жить в седле, само приняло решение. Лук у меня короткий с тугой тетивой, режущей пальцы. Я не целился, а просто выпустил стрелу в общую массу. Кто-то крикнул, грузно упал с коня.

Бой был короткий. Монголы рубят методично, без злобы. Это не их земля, не их люди. Я вижу лицо одного из нападающих — молодое, обветренное, с безумной надеждой в глазах. Он замахивается на меня топором. И я… не думаю. Рука сама дёргает поводья, лошадь шарахается в сторону, дезориентируя противника, а мой кривой монгольский клинок вонзается ему под рёбра. Он хрипит, хватается за мою руку, и его шершавые пальцы на миг сжимают мои. Потом взгляд его тускнеет. Выдёргиваю клинок, и кровь брызгает мне на ноги, ещё тёплая.

Брезгливо пытаюсь её стряхнуть, но это бесполезно.

Тишина после боя оглушает. Только стоны раненых да тяжёлое дыхание коней. Ахмет уже на земле, обыскивает трупы, бормочет что-то про жалких псов. И тут я его вижу.

В углу, возле перевёрнутой телеги, сидит парень. Лет семнадцати. Рубаха порвана, на лице синяк и грязь. Он не пытается бежать. Просто сидит, обняв колени, и смотрит на меня пустыми, невидящими глазами. А глаза-то русские.

– Этот живой, — хрипло говорит один из монголов, пинком переворачивая парня на спину. — Молодой. Сильный. Продадим в Сарае.

Парень моргает, и взгляд его фокусируется на моём лице, одежде, уже почти неотличимой от их. Но что-то, видимо, цепляет его. Широкие скулы? Разрез глаз? Он шевелит губами.

– Брат… — выдыхает он почти беззвучно. — Ты… наш?

Весь мир сужается до этого исцарапанного юного лица. До этого слова. «Наш». В его глазах даже нет надежды. Просто слабый, последний проблеск света. Я вижу, как Ахмет поворачивает голову, его узкие глаза щурятся, оценивая. Он слышал и всё понял. Для него я — загадка, диковинный зверь, купленный по сходной цене. Любое подозрение, и я стану таким же товаром, как этот парень. Или трупом. Последнее, к слову, может произойти и без подозрений.

Монгол тянет парня за волосы, заставляя встать. Тот не сопротивляется, всё так же смотря на меня. Он толкает его в спину, чтобы шёл к повозке. Не дойдёт. До Сарай-Берке ещё несколько недель пути.

«Прости», — я мысленно говорю ему или всё-таки себе. Рука снова движется сама. Быстро, резко, как меня учил Григорий. Не в сердце — это для благородных. В горло. Кривой клинок входит легко, с глухим, влажным звуком.

Парень не кричит. Он только широко открывает глаза, полные детского удивления. Потом захлёбывается, и алая струя бьёт на пыльную землю. Он падает, судорожно хватая ртом воздух, которого уже нет.

Вытираю клинок о его рубаху. Рука не дрожит. Внутри меня ледяная, мёртвая тишина. Туда, где ещё минуту назад бушевали ненависть и тоска, теперь не проникает ничего.

Монгол обнажает клинок, что-то крича мне про то, что я испортил хороший товар.

— Не дойдёт, — отмахиваюсь от него. — Зачем кормить заведомый труп?

Ахмет делает какой-то знак, а потом подходит, хлопает меня по плечу.

– Хорошо, Иванко, — говорит он на ломаном языке. — Быстро. Как наш. Пленных — слабость. Мёртвый враг — хороший враг.

Я киваю, не глядя на него. Смотрю на тело у своих ног. Кровь впитывается в иссушенную землю, оставляя тёмное, бесформенное пятно. Только что я убил часть себя. Того парня из сожжённой деревни, который верил во что-то светлое. Теперь его нет. Остался только Иванко. Иванко, который хорошо рубит. Иванко, который выжил.

– Едем, — бросаю, и голос звучит чужим, плоским.

Сажусь в седло, поворачиваю коня спиной к телу, и чудится, что там вместо него лежу я, слепо смотря на голубое небо, где редко проплывают облака.

Пыль. Её снова набивает в рот внезапно налетевший ветер. Я больше не чувствую её вкуса.

“Господи, — поднимаю взгляд, щурясь от солнца. — Как я оказался здесь? Как я стал таким?”

Небо не отвечает, видимо, считая меня недостойным. Где-то вдалеке кружит чёрная птица, высматривая свою добычу.

— Великий Тенгри добр к тебе, — произносит Ахмет, проезжая мимо.

Тенгри — чистое бескрайнее небо, такое далёкое и такое безразличное к маленькому человеку, затерявшемуся в степи.

Глава 1

Телефон вибрирует на тумбочке. Поднимаю голову, щурясь на ослепительно яркий экран, на нём высвечивается незнакомый номер. Мошенники? Сбрасываю, падая лицом в подушку. Но телефон упрямо звонит снова и снова.

— Слушаю, — произношу, смахнув в сторону зелёный значок на экране телефона.

— Здравствуйте. Иван Александрович Ракитин? — раздаётся усталый мужской голос.

— Слушаю вас, — повторяю, не говоря конкретно ни да, ни нет.

— Дежурный врач третьей городской больницы, Мелехин Валентин Степанович, — произносит мужчина заученную скороговорку. — В наше учреждение поступила Ракитина Светлана Александровна после дорожно-транспортного происшествия. В качестве контактного лица она указала ваши данные.

Слова долетают до сознания, но рассыпаются, никак не желая складываться в целостную картину. «Поступила». «ДТП». «Светлана Александровна». Это какая-то абстракция, набор звуков, не имеющий никакого отношения к моей сестре, которая сегодня утром дразнила меня из-за подгоревшего тоста.

— Что? — переспрашиваю, не улавливая смысл слов.

Сажусь на кровати, растирая ладонью лицо.

Что за дурацкий развод? “ДТП”? Сестра? Сейчас начнут просить перевести деньги на лечение? Или на то, чтобы отмазать от органов? Точно. Вот самое логичное объяснение происходящего.

— Операция прошла успешно, насколько это возможно в данной ситуации, — продолжает устало мужчина, похоже, не вспомнив, что должен просить денег, — но ваша сестра впала в кому.

Мир за окном, шум улицы, блики на стекле — всё резко глохнет и теряет цвет.

— Что? — это всё, что я могу сказать в данный момент.

Именно так же должны действовать мошенники? Верно же? Огорошить, лишить опоры, а уж потом можно делать с человеком всё, что хочется.

— Всё остальное вы можете узнать при личном посещении, — совсем не подтверждает мои догадки врач. — До свидания.

— Послушайте, — начинаю, но соединение обрывается.

Похоже, действительно деньги у меня просить никто не собирается… Наверное, даже к сожалению…

— Что там? — спрашивает Гала, не отрывая взгляд от своего яблочного смартфона.

Я опускаю телефон, тупо смотрю на его чёрный квадрат. Глотаю комок, который встал в горле. Третья городская. Это на другом конце города.

— Света в больнице, после аварии, — говорю, пробуя фразу на вкус.

Мозг отказывается её переваривать. Там было ещё что-то про кому, но этого же не может быть. Нет. Этого не может быть. Просто не может.

— Да? — Гала снова ныряет в экран, смахивая очередной яркий и тупой клип. — Очень жаль… очень…

Я, наверное, должен что-то делать? Прямо сейчас ехать туда. Тут же поднимаюсь на ноги, натягиваю джинсы и футболку.

— Ты куда? — снова безразличный голос.

Поворачиваюсь к ней, не узнавая свою девушку. Отрешённый вид, глупая улыбка. Ей гораздо важнее, как извивается какая-то блондинка на каблуках у шеста, чем то, что я говорю.

— Говорю же, Света в больнице, — отвечаю чуть резче, чем стоило бы.

— А, — протягивает моя девушка, поправляя прядь волос, — на обратном пути купи мне чипсов и колу без сахара. В синей банке. В синей. А то, как прошлый раз, принесёшь вишнёвую. Терпеть её не могу.

Она сидит, поджав ноги, её лицо освещено холодным сиянием экрана. В глазах нет ни тревоги, ни вопросов, лишь лёгкая досада, что её отвлекают от важного занятия.

— Гала! — замираю, смотря на неё, и не понимаю, почему она так спокойна. — Ты слышишь меня?

— Слышу прекрасно, — девушка закатывает глаза и, наконец, откладывает телефон в сторону на подушку. — Твоя сестра в больнице после аварии. Ты сейчас куда-то собрался ехать, а я озвучила тебе свои пожелания. В чём проблема?

— Гала? — ужасно хочется материться.

— Что? — Гала приподнимает бровь, выражая искреннее недоумение. — Или ты думаешь, мне есть какое-то дело до неё?

Отмахиваюсь от резко ставшей чужой девушки. Беру телефон, засовываю в карман, секунду думаю, а потом достаю ключи и оставляю на полочке у входной двери. Сюда я больше не вернусь.

На минуту задерживаюсь на пороге, в тайне надеясь, что это дурной сон, что Гала сейчас догонит, но нет. Она продолжает залипать в сети.

Захлопываю дверь и выхожу в подъезд. Дом новый, поэтому здесь пахнет сырой штукатуркой и пылью. В квартире напротив залаяла собака. Пару раз я видел, как оттуда выходила девочка подросток с нервной таксой, постоянно брешущей на всех и вся. Живут здесь в основном молодые семьи или студенты. Наверное, поэтому подъезд кажется нежилым. Таким, как Гала, проще заказать доставку пиццы или роллы, чем готовить. Жареной картошкой тут точно никогда не пахнет.

Я спускаюсь по лестнице, не чувствуя ступеней под ногами. Рука сама потянулась к карману, чтобы проверить телефон, будто в нём могло появиться новое, исправляющее всё сообщение. Но никаких новых оповещений не было, звонков тоже.

Улица встретила меня холодным ветром и равнодушным грохотом чужого города. Я остановился на краю тротуара, глотая воздух, который казался колючим. «Третья городская». Надо ехать туда сейчас и выяснить всё.

Такси удаётся вызвать сразу. Приложение показало пять минут ожидания, которые показались мне вечностью. Я готов был идти пешком, только бы не ждать так долго. Наконец-то на экране появилось уведомление, а уже через минуту ко мне подъехал тёмно-синий кроссовер. Садясь на прохладное сиденье, я словно со стороны услышал собственный голос, повторяющий водителю адрес: «Третья городская больница, главный корпус». Мужчина что-то пробормотал в ответ, но звуки смешались в единый гул за стеклом. Я смотрел на мелькающие огни, на силуэты людей, спешащих по своим делам. У кого-то из них, наверное, тоже сегодня сломался мир. Но снаружи это было не разглядеть.

Больница.

Огромное, мрачное здание из серого кирпича, испещрённое тенями от фонарей, навевало не самые приятные воспоминания.

Я помню, как несколько лет назад привёз сюда мать. Банальная пневмония, можно было бы справиться и дома, к счастью, в двадцать первом веке антибиотики уже давно изобрели. Но врач что-то устало рассказывала про возраст и сопутствующую патологию, настаивая на госпитализации. Я тогда мало что понимал, слушала в основном Света, время от времени кивая, словно всё услышанное было ей известно. Малявка собиралась тогда поступать в медицинский и ночи напролёт читала какие-то заумные книги. Всё казалось логичным и простым. Ведь в больнице лечение-то точно лучше? Вот только я также хорошо помню, как ровно через четыре дня ранним утром раздался звонок дежурного врача. Он совершенно буднично сообщил, что нам нужно будет забрать её вещи в приёмном отделении, а всё остальное расскажут в патанатомии. У малявки в этот день должен был быть экзамен. Я не знал, как ей сказать о случившемся, но Света стойко выслушала меня. Мы стояли здесь возле приёмного, ожидая, пока принесут вещи и документы, а вокруг кипела жизнь: ходили люди, проезжали машины, и стайка воробьёв суетилась возле самодельной кормушки, висящей на сосне.

Я оглянулся по сторонам. Кормушка висела на своём месте, только заметно потрёпанная временем. На крыльце рядом с дверью, свернувшись калачиком, дремала пёстрая кошка. Возле неё вопреки нормам санитарно-эпидемиологического режима горкой насыпан корм. От входа отъезжает “скорая”, становясь чуть подальше. Из машины выходит молоденькая девушка в форменном синем костюме, что-то буркнув водителю, она делает несколько шагов, поворачивается, старается немного размять спину. А ко входу уже подъезжает новый автомобиль, разрезая сумрак синими огоньками. Дверь с лязгом отъезжает, пока водитель выходит из кабины, помогая щупленьким девчонкам открыть задние створки и выкатить каталку с пациентом. Дверь в приёмное кто-то заботливо подпёр кирпичом, превратив ночное приёмное отделение больницы в проходной двор. Вообще я слабо представляю зачем делать из входа в единственную скоропомощную больницу на правом берегу неприступную крепость. Машины скорой помощи подъезжают одна за одной, никакой домофон не выдержит.

Захожу следом за каталкой, растерянно смотря по сторонам.

— Вам куда? — спрашивает пожилой охранник, оторвавшись от монитора.

— Мне к… к Ракитиной Светлане, — сказал я, и имя сестры споткнулось о язык. — Поступила после ДТП. Мне звонили.

— Утром все вопросы надо решать. Стол справок сейчас не работает, — буркнул он, указывая на дверь. — Сейчас вам никто помочь не сможет.

Зависаю на мгновение. До стола справок, который заработает только утром, я точно не дотерплю.

— Я поговорю с дежурным врачом, — кладу купюру ему на стол.

Мужчина закатывает глаза, но делает вид, что не видит меня.

Подхожу к регистратуре.

— Девушка, красавица, — наклоняюсь к окошку, где сидит необъятных размеров женщина в ярко-розовом халате. — Помогите мне, будьте так любезны.

Видимо, “девушкой” её не называли лет триста, поэтому женщина уставилась на меня с искренним удивлением. Но спустя секунду собралась и натянула обратно на лицо безразлично-скучающую маску.

— Первый поворот направо, сто второй кабинет. Проходите, врач спустится, — произносит сквозь зубы, начиная что-то набирать в компьютере. — Паспорт ваш, пожалуйста.

— Нет, девушка, — мотаю головой. — Моя сестра поступила сюда после ДТП. Мне позвонил дежурный врач…

— Стол справок будет работать с восьми утра. Там вы сможете получить всю информацию, а также получить временный пропуск для посещения тяжело…

— Девушка, — закатываю глаза, пытаясь держать себя в руках. — Просто скажите, в каком она отделении и где оно находится.

— Я не обладаю данной информацией. — отвечает механически, не смотря в глаза.

— Да ладно? — мне едва удаётся сдерживаться. — Вы же можете посмотреть, в каком она отделении.

— Молодой человек, — начинает кипятиться женщина, но замолкает, когда я сую ей купюру.

— Ракитина Светлана Александровна.

Регистратор недовольно что-то смотрит в компьютере, а потом выдаёт.

— Реанимация.

— Где она?

— Второй этаж.

— Благодарю, — киваю, разворачиваясь.

— Бахилы наденьте, — бросает она вслед.

— Обязательно, — бурчу себе под нос.

Проходя по коридору, обращаю внимание на табличку на сто втором кабинете: “Уролог”.

Это как же я выгляжу, что меня сразу туда отправляют?

Встряхиваю головой, поворачиваю направо. Лестницу нахожу почти сразу. Всего-то за третьим поворотом. Поднимаюсь на второй этаж и замираю. Три коридора расходятся в разные стороны, но с указателями тут явно какая-то проблема. Ладно. Поворачиваю по наитию. В конце коридора, спустя два перехода и три поворота, упираюсь в дверь. Здесь тоже домофон. Звоню, но отвечают не сразу.

— Кто? — раздаётся раздражённый голос.

— Мне бы доктора услышать.

— Кто?

На секунду зависаю.

— Я… Ракитин. Брат Светланы Ракитиной, — выдавил я.

— Ждите, — рявкнул голос, обрывая связь.

Я остался стоять в коридоре, гипнотизируя дверь.

“Может, её тоже деньгами приласкать?” — проносится дурацкая мысль. Удивляюсь сам себе, даже ищу какую-нибудь прорезь, как в банкомате.

— Здравствуйте, — неожиданно дверь открывается, едва не ударив меня по лбу.

— Здравствуйте, — киваю, разгибаясь.

— Вы врача искали? — спрашивает усталый мужчина с взъерошенными волосами в тёмно-синем медицинском костюме, смерив меня взглядом.

— Д-да, — говорю запинаясь. — Я… Ракитин… Мне звонили сегодня. Мелехин, — вспоминаю фамилию дежурного врача.

— Ясно, — он кивнул без какого-либо удивления. — Это из нейрохирургии.

— Мне туда идти? — провожу ладонью по лицу, стараясь понять.

— Если хотите, — безразлично пожимает плечами. — Но она пока здесь… надолго. Состояние вашей сестры крайне тяжёлое. Множественные сочетанные травмы. Операция прошла, скажем так, в её случае вполне успешно, но были технические трудности. Ваша сестра в коме.

— И… — бездумно блуждаю взглядом по бейджику на форме врача, — что теперь делать?

— Вам? — зачем-то переспрашивает он с раздражением в голосе. — Ждать. Большего вы не можете.

— Я могу её увидеть? — на мгновение встречаюсь с ним взглядом.

— Вообще-то у нас нет условий для посещения пациентов…

— Что вы имеете в виду?

— Там же есть другие пациенты. Мы должны ширму хотя бы поставить. Вы же понимаете, что в реанимации пациенты не в лучшем виде…

Уже привычным жестом достаю деньги.

— Уберите, — морщится врач.

— Но…

— Ладно, — он устало трёт лицо ладонями. — Только быстро.

Он повёл меня по коридору. Звук наших шагов гулко отдаётся в пустом, сияющем кафеле. Мы остановились перед палатой. За стеклянной стеной виднеются силуэты аппаратов, мигающие огоньки, доносятся тихие щелчки и гудение. Медсестра оторвалась от заполнения кипы журналов и недовольно посмотрела на меня. Врач сделал ей какой-то жест рукой, в ответ на него девушка раздражённо дёрнула плечом, вернувшись к работе с документами.

— Только на пять минут, — сказал врач.

Тяжёлый специфический запах ударил в лицо. Мне раньше не доводилось бывать в подобных местах. В центре, под белыми простынями, почти потерянная среди проводов и трубок, лежала Света.

Лицо было бледное, почти восковое. Губы пересохшие. Веки закрыты. Изо рта выходила трубка, подключённая к аппарату, который мерно, с шипением, нагнетал в её лёгкие воздух. Над головой монитор показывал прыгающую зелёную линию и цифры. Рядом другой прибор, через переходник капало сразу несколько растворов.

Я подошёл ближе, не смея дышать. Рука сама потянулась коснуться её ладони, лежащей поверх одеяла. Кожа была прохладной. Я сжал её пальцы.

— Свет… — прошептал. Звук застрял в горле. — Я здесь. Всё будет…

Я не смог договорить. Потому что слова «всё будет хорошо» были бы насмешкой над этим шипением аппаратов, над этой зелёной линией на экране.

Просто стоял, держа её руку, и смотрел. Смотрел на сестру, которая всегда была огнём, смехом, вечным движением. А теперь лежала здесь, тихая, ушедшая в какую-то непроглядную глубину, куда мне не было пути.

— Пора, — раздался за спиной голос врача. — Нам нужно работать.

Я кивнул, не в силах говорить. Разжал пальцы. Её рука мягко упала на одеяло.

— Я… я буду рядом, — сказал я уже не ей. — Я буду ждать.

И вышел из палаты, оставив её одну в этом белом, шумящем машинами мире. За стеклом я видел, как медсестра что-то регулировала.

В коридоре было так же светло, бездушно и пусто. Я прислонился к холодной стене, закрыл глаза. Внутри была та же пустота, что и после звонка. Но теперь её заполнял один-единственный, острый, как лезвие, вопрос: «Что дальше?». И тихий, едва слышный, но цепкий ответ: «Ждать».

Глава 2

Я стоял на крыльце больницы, вдыхая ночной воздух полной грудью. Подъезжали «скорые», двери хлопали, голоса звучали отрывисто и деловито — здесь жизнь билась в лихорадочном, ненормальном ритме. А внутри меня была лишь мёртвая тишина выжженной солнцем пустыни. Нужно, наверное, ехать домой, но остаться в тишине пустых стен сейчас было равносильно самоубийству.

Я опустился на корточки рядом со спящей кошкой, ощущая, как натягивается ткань на джинсах. Она приоткрыла один глаз, смерив меня презрительным взглядом.

— Живёшь тут? — зачем-то спрашиваю у хвостатой.

Кошка медленно, с достоинством, зевнула, обнажив маленькие острые клыки.

— Мрау? — ответила кошка, видимо, высказавшись о моих умственных способностях.

Я осторожно протянул к ней руку, чтобы почесать за ухом. Кошка недовольно дёрнула хвостом, намекая, что кожаным двуногим стоит держать дистанцию с её величеством.

— Да ладно тебе, — хмыкаю, упираясь затылком в стену. — Тоже мне, принцесса.

Хвост дёрнулся ещё пару раз.

— Молодой человек, — раздался голос откуда-то сверху, — у вас всё в порядке?

— Да, — киваю, подняв голову на девушку в форменной одежде, стоящую на крыльце с зажигалкой и пачкой, на которой были изображены все кары небесные. — Просто вот решил кошку себе взять. Налаживаю контакт.

— Ясно, — она скептически приподняла бровь, смотря то на меня, то на кошку. — Постарайтесь налаживать его в другом месте. Вы тут людей от работы отвлекаете.

— Как скажете, — пожимаю плечами, возвращая взгляд к пёстрому меховому комку.

Но он уже ожил, потянулся, выгнув спину дугой, и неспешной, королевской походкой направился к проезжей части.

— Эй, ты куда? — глупо спросил я вслед.

Поднимаюсь, морщась от неприятного покалывания в ногах, и иду следом за независимой и самостоятельной животиной.

Выскакиваю с территории больницы прямо под колёса очередной «скорой». Резкий визг тормозов режет ночь.

— Ты с ума сошёл, кретин?! — из открытого окна несётся хриплый голос водителя. — Глаза-то есть?! Ходить разучился!

— Извини, — автоматически развожу руками, чувствуя себя школьником.

— Шляются тут, гоблиньё пьяное… — бурчит он, уже включая передачу и выворачивая руль.

— Совершенно трезвый, — отвечаю, не рассчитывая, что меня услышат.

Верчу головой по сторонам, пытаясь найти кошку. А она, зараза, сидит в трёх метрах на бордюре у пожухлой клумбы и вылизывает лапу с видом полнейшего безразличия.

— Ты чего, Черепашка? — обращаюсь к ней. — Пошли со мной. У меня еда дома есть… будет…

— Мряу, — недоверчиво.

— Куплю тебе самый вкусный корм. Самый дорогой… С креветками…

— Мряяяу.

— С мраморной говядиной?

— Мряяяяу… — протяжно, с явным сомнением.

— Ладно, буду первым пробовать, если что! — уже почти умоляю.

Кошка встаёт, раздражённо взмахивает хвостом, потом отряхивает задние лапы и идёт прочь от больницы. Но через десяток шагов останавливается, оглядывается. Ждёт?

— Мне… за тобой идти, что ли? — продолжаю свой разговор с хвостатой. — Ну ладно.

Собственно, чем ещё заниматься сегодняшней ночью, я не представлял, поэтому погоня за бездомной кошкой казалась отличной альтернативой одиночеству и желанию выть на луну. Хотя, может, мы потом с ней вдвоём выть будем. Вдвоём же не так стремно.

Мы сворачиваем за угол обычной пятиэтажки, панельной и безликой. И я вижу, как мой хвостатый проводник юрко ныряет в приоткрытую стеклянную дверь. Поднимаю глаза. Над входом горит неоновая вывеска, переливаясь спокойными, тёплыми огнями: «Просто кофе».

Крепкого бы… Но кофе тоже выход. И вдруг желудок, забытый за весь этот кошмар, сжимает болезненной судорогой.

Толкаю дверь. Внутри пахнет кофейным зерном, корицей, чем-то пряным и древесным одновременно. Небольшое пространство с приглушённым светом, деревянными столами, ткаными подушками на скамьях. На барной стойке, возле девушки, чистящей питчер, восседает, как на троне, моя Черепашка. Девушка с гладкими чёрными волосами и спокойным, напоминающим азиатское, лицом лениво почёсывает её за ухом.

Внутри помещение выглядит очень уютным, с лёгким налётом этнического стиля. Словно, перешагнув порог, из шумного даже ночью города, я оказался в глуши.

— Доброй ночи, — поприветствовала девушка тихим голосом, не прекращая своего занятия.

— Доброй, — вымученно улыбаюсь, хотя со стороны наверняка это больше напоминает гримасу. — Это… кхм… ваша кошка?

— Черепашка? — улыбается она, а в уголках её глаз собираются лучики.

— Да, — удивляюсь неожиданному совпадению имени.

— Наверное, — пожимает плечами девушка, и мягкий свет от ламп играет на вышивке вокруг выреза блузы. — Она приходит, когда хочет, уходит, когда пожелает. Черепашка позволяет мне быть рядом со мной… иногда…

— То есть… кошка, которая гуляет сама по себе?

— Получается так, — девушка поднимает на меня взгляд. — Кофе?

На мгновение замираю, разглядывая черты лица… и глаза… Глаза у девушки не обычные — они разного цвета. Один тёмно-карий, почти чёрный, а другой — тёплого золотистого оттенка, напоминающий мёд.

— Честно сказать, — подхожу к стойке и занимаю ближайший стул. — Хочется чего-нибудь покрепче эспрессо.

— Здесь есть только кофе, шоколад и фрукты, — осторожно поправляе, выбившуюся прядь волос.

— У меня был тяжёлый вечер, — произношу, гипнотизируя полированную поверхность столешницы.

В её тёмной глубине отражаются размытые пятна света, мои собственные пальцы, сжатые в кулак.

Она молчит секунду. В тишине слышно, как Черепашка урчит на своём посту.

— Дурные события отнимают много сил, — кивает девушка. — Я знаю, что поможет тебе.

Она поворачивается спиной, и её движения из плавных и неторопливых становятся точными, чётко выверенными.

Проходит мимо сверкающей кофемашины, будто не замечая её, и достаёт с полки небольшую, потемневшую от времени медную турку. Затем открывает деревянный ящик с ячейками. Оттуда, вместе с густым, пьянящим запахом, щепотками берёт немолотый кофе. Туда летят стручки ванили, тёмные звёздочки бадьяна, палочка корицы, которую она ломает пальцами с тихим щелчком. Ароматы — тяжёлые, пряные, дурманящие — начинают наполнять пространство, вытесняя холод, кажется, прямо из моей души. Дальше девушка добавляет кофе. Причём смешивает по несколько зёрен из разных коробок, мелет их, только потом добавляя в турку. Затем прогревает на поверхности, засыпанной песком, несколько минут. Воду доливает только потом, доводя напиток до готовности.

— Я знаю, что тебе нужно, — говорит она, поднося мне густо пахнущую специями и кофе кружку из грубой керамики, с вырезанным орнаментом.

Присматриваюсь. Кажется, там изображены кони и люди. Да! Всадники с луками.

Я обхватываю чашку ладонями. Глина хранит в себе жар, почти живой, он проникает в окоченевшие пальцы.

Несколько секунд смотрю в её глаза, прежде чем сделать глоток, а потом просто погружаюсь в ароматный мир с горьковатыми нотками.

Запах пьянит, а вкус уносит куда-то в далёкое прошлое. И я позволяю себе погрузиться в эти ощущения.

Бодрящий кофе, дурманящие специи и мурчание кошки на фоне.

Кажется, так должен звучать дом…

Глава 3

Весна в этом году наступила рано. Снег растаял уже в середине марта, обнажив чёрную землю. Кое-где пробивалась нежная зелёная трава, на лесной опушке виднелись уже синеватые бутоны подснежников.

— Ты чего светишься, будто бабу увидел? — в бок меня толкает костлявым локтем Микита.

— В бане! —— гаркает сзади голос, и по цепи дружинников, шагающих по лесной тропе, прокатывается волна хриплого, уставшего смеха.

Звук этот, обычный и братский, сегодня режет слух, кажется неуместным.

— Да ну вас, псы голодные, — отмахиваюсь я, давая им просмеяться над своей глупой шуткой. — Тут, гляди-ка, рукой подать. Совсем немного осталось. Скоро будем через моё село родное проходить. Пять зим… целых пять зим мать с отцом не видал.

Слова вылетают, и от них на душе вдруг одновременно и сладко, и тревожно. Как перед большой водой.

— А-а-а, вон оно какое дело, — протяжно произносит десятник Савелий, шагающий впереди. Его спина в поскрипывающей кольчуге качается в такт шагу. — Значит, с местом для отдыха мы определились.

— Ох, — чувствую, как сердце в груди начинает биться чаще. — Матушка такие пироги печёт. Ты таких, Савелий, отродясь не едал. Тесто у неё мягкое, как пух, лёгкое.

— Пожалел бы мать, — отмахивается десятник с улыбкой. — На всю нашу ораву голодную печь — она наутро руки подымать не сможет.

— Так сестрица моя, Ольгушка, пособит ей! — улыбка расползается по моему лицу сама собой, широкая, почти до ушей, от нахлынувшей вдруг, как весенний паводок, радости. Картина встаёт перед глазами яркая, пахнущая дымом и тёплым хлебом: низкая изба, суета у печи, смех. — Она уж невеста, работница. Ей, поди, четырнадцать вёсен уже стукнуло. Совсем хозяюшка.

И тут от моих слов по дружине пробегает новый гул, уже не просто смешок, а заинтересованное бормотание. Чей-то молодой голос свистит одобрительно.

— Так! — вдруг обрывает всю эту зарождающуюся болтовню рёв Савелия. Он разворачивается на ходу, и его лицо обычно спокойное, как замшелый камень, сейчас строго. — Угомонитесь, тетери! Разгоготались, как на торгу! Деревню увидим — тогда и отдохнём, и поедим. А сейчас — ноги волочим да языки не чешем. Строй держать!

Гул стихает, сменяясь тяжёлым, ровным топотом десятка пар ног.

Но внутри меня продолжает петь какая-то невидимая струна. Тяга домой, всегда тлеющая где-то в глубине, теперь раздулась в яркое, нетерпеливое пламя. Каждый шаг по знакомой, ухабистой дороге становится и короче, и бесконечно длиннее. Скоро. Совсем скоро.

Я не сразу понимаю, почему вдруг радостное волнение сменяется тягостным чувством.

— Чего это они кружат? — произносит Микита, вглядываясь в кружащих над полем ворон.

— Не к добру это, — крестится Богдан. — Не к добру. Спаси и сохрани.

— Что, уже в штаны… — начинает Микола, но его тут же обрывает десятник.

— В оба смотреть! Нечего зубы скалить!

Я стараюсь рассмотреть, что там впереди. Уже должны быть видны избы.

Дым.

Впереди за холмом стелется дым.

Сердце пропускает несколько ударов, спотыкаясь, и отказываясь верить.

Мужики разом замолчали.

Мне чудится, что воздух на зубах хрустит пеплом. И запах у него вязкий, сладковато-приторный… запах горелого мяса и сосновой смолы...

Этот смрад так знаком, так въелся в память за месяцы походов, что от него сводит скулы и подкатывает тошнота. Такой знакомый, что хочется вскинуть голову и завыть, как подраненный волк, просто чтобы разорвать тишину.

Вороньё кружит над тушей лошади. Рядом с ней и тело её хозяина.

Микола крестится и шепчет молитву побелевшими губами, смотря на них. А я стою, не в силах сделать шаг дальше, потому что вместо родного села здесь пепелище.

Чёрные, торчащие из земли, будто обглоданные гигантским зверем кости. Неестественная, гробовая тишина, в которой слышно, как кровь стучит в висках. Ни лая собак, ни плача ребёнка, ни привычного скрипа журавля. Только ветер воет в печных трубах, оставшихся одинокими сторожами, да где-то с сухим, как хруст костей, треском оседает прогоревшая матица.

Кое-где огонь лишь облизал стены, оставив остовы без крыш, с пустыми провалами окон. В конце улицы была церковь, новая, срубленная всем миром. Теперь это лишь груда почерневших, переломанных брёвен, из которых ещё тянется в небо тонкий, ядовитый дымок. Прошедший ночью ливень затушил большую часть огня, но церковь продолжала тлеть.

— Иван! — окликнул меня кто-то из дружинников, но я даже не обернулся.

Ноги ведут меня сами, по памяти. Земля под ногами серая, усыпанная чёрной крупкой пепла. Спотыкаюсь о что-то твёрдое. Глиняный горшок, потемневший и расколотый пополам. Чуть в стороне обгоревшее тело. Кажется, здесь жила Марфа Кузьминична, вдова с двумя детьми. Погодками Никиткой и Евсеем. Она всё их в подмастерья сватала к моему отцу, угощала нас, бывало, парным молоком.

Сглотнув ком в горле, смотрю по сторонам. Было ли мальчишкам где схорониться? Успели ли они?

Из сруба колодца торчит стрела. Подхожу, с силой выдёргиваю её. Характерная такая, с плоским наконечником, жёстким оперением и костяной свистулькой — монгольская. Показываю Савелию, который уже подошёл сзади. Тот лишь коротко кивнул, дав указание остальным дружинникам.

Напротив избы Марфы раньше жил дед Афанасий. Строгий на вид он всегда грозил мальчишкам, что отходит плеткой за воровство. А мы упрямо лазили в его сад, таская кислые, еще зеленые яблоки. Издалека может показаться, что дед так и стоит возле старой яблони, прислонившись к стволу, только из его груди торчит короткое метательное копье.

Холодный ветер поднимает перья на лежащей посреди дороге тушки курицы. Дальше за ней тянется кровавый след.

Тяжело сглатываю.

След тянется до ворот. Огонь уничтожил только крышу, оставив стены нетронутыми. На пороге вылизывается потрепанная старая белая кошка с одним глазом. Тетка Глафира звала ее Сметанка. Она еще совсем котенком залезла в курятник, где ее встретили совсем не дружелюбно. Сметанка лишилась глаза, но выжила тогда… и теперь… Чуть поодаль кровавый след заканчивается. Окоченевшая ладонь мужа Глафиры Игната продолжала сжимать рукоять топора. Кошка оторвалась от своего занятия и призывно мяукнула, смотря на меня.

Дальше жила сестра моей матушки. Я помню какие она пекла пироги с брусникой, а на Рождество пряники из ржаной муки.

Рот непроизвольно наполнился слюной, от воспоминания их вкуса.

На плетне возле алеющей остатками ягод рябины виден красный след. Чуть в стороне перевернутое корыто, вилы воткнутые в землю. На одном из зубцов болтается обрывок светлой ткани.

Иду дальше, стараясь не смотреть по сторонам, но взгляд то и дело зацепляется за страшные следы.

А вот и он. Дом. Вернее, то, что от него осталось. Почерневшие от огня стены. Крыша провалилась внутрь. Дверь, которую я сам когда-то вешал на тяжёлые кованые петли, теперь висит криво. Порога нет. Есть только черта… между тем, что было жизнью, и тем, что стало могилой. Я не могу её переступить. В горле встаёт горячий, рвущийся наружу ком. Дышать нечем.

Возле бани, её низенький сруб устоял, хоть и почернел, на земле лежит растерзанное тело. Голова размозжена, похоже, что топором. Лица не разглядеть, но я узнаю руки. Широкая кисть, жилистые пальцы, которые раньше всегда пахли деревом. Рука, что могла и топор наточить до остроты бритвы, и нежно поправить платок на голове матери. Теперь она лежит ладонью вверх, неподвижная, чуть скрюченная, землистого цвета. Сажусь на корточки рядом, прикасаясь к ледяным пальцам. В груди болезненно сжимается так, что темнеет в глазах.

— Батюшка… Матушка… — звук моего шёпота такой жалкий и чужой, что мне стыдно.

Я не верю своим глазам, не хочу верить.

Обхожу пепелище, и взгляд выхватывает детали. Вот деревянный конёк, которого я когда-то долго вырезал сестре. Теперь он чёрный, одна нога обуглилась и отломилась. Вот половина прялки матери, лопасть разбита. В красном углу, на обгорелой балке, висит ошмёток доски, от лика Спаса остался только тёмный овал да трещина, будто слеза. А под ним…

Я не сразу понимаю, потому что разум отказывается верить глазам. Обгоревшая ткань, обуглившаяся кисть, прижимающая к груди икону Богородицы. Несколько мгновений смотрю только на руку, не решаясь поднять глаза выше. Лик Богородицы не пострадал. Огонь обошёл его по краю, не тронув, как и лицо матери. Она будто спит, лишь покрыта слоем пепла, как кисеёй.

Внутри всё обрывается. Я падаю на колени рядом с ней, готовый завыть, словно раненый зверь. Будто сам горю в том пламени, но почему-то никак не могу сгореть.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем меня выдернул из забытья грубый, но тихий голос Савелия.

— Иван!

Поворачиваю голову на звук, но вижу лишь расплывчатые пятна.

— Пойдём, сынок, — произносит он по-отечески.

С трудом поднимаюсь на ноги, не понимая, куда и зачем теперь мне идти.

Внимание привлекает невнятный звук. Тихое, нудное, бессвязное хныканье, словно плачет ребёнок или… животное. Со стороны дороги, за остатками плетня.

Выхожу из того, что когда-то было домом.

— Что там? — смотрю в ту сторону, откуда идёт звук.

— Сам посмотри, — бросает десятник. — Юродивый, кажись.

Подходим ближе. За остатками обгорелого плетня, сжавшись в трясущийся, грязный комок, сидит Фимка. Всё село знало Фимку. Глаза его, обычно безумные и весёлые, сейчас полны такого животного ужаса, что становится не по себе.

— Что он бубнит? — Савелий чуть наклоняется, чтобы лучше расслышать.

— «Хороша каша, да девка краше»… — машинально перевожу я знакомую, бессмысленную прибаутку, которую Фимка повторял годами. — Он… в детстве с лошади упал. С тех пор только и делает, что повторяет, часто просто последнее, что услышит.

— Повторяю, — кивает Фимка, вдруг чётко произнося, при этом, заискивающе, глядя на Савелия. — Хлеебушка…

— Что тут было? — спрашивает десятник.

— Хлеебушка, — снова тянет Фимка.

— Что с юродивого взять, — отмахиваюсь.

— Там это… — к нам подходит бледный, как полотно, Микола, — Там… Пойдёмте… Сами посмотрите.

Он указывает в сторону дымящейся церкви.

Мы молча идём по дороге. Сапоги вязнут в сырой глинистой земле, казалось насквозь пропитанной кровью. На опрокинутом плетне сидит одинокая курица, провожая нас взглядом. Позади неё обугленный остов дома. Но самое страшное нас ждёт возле разрушенной церкви.

Прямо перед ней с десяток тел, насаженных на колья, а в центре пустой деревянный крест в темных потеках.

Мужики толпятся вокруг человека на земле.

— Мы его сняли, — поясняет Игнат, указывая на священника, лежащего на чьём-то плаще. — Живой пока. Да только вряд ли даже до рассвета доживёт. Плохой совсем.

Перевожу глаза на него и подхожу ближе. Я знаю его. Помню, как давно он учил деревенскую ребятню складывать буквы в слова, а потом заставлял заучивать на память длинные, нудные псалмы. Отец Иоаким. Лицо его страшное, избитое. Один глаз полностью заплыл, щека рассечена, из бороды вырвано несколько клоков. Мы встречаемся взглядами. Он тяжело сглатывает.

— Ольга, — еле слышно шепчет разбитыми губами отец Иоаким. — Ольга… жива…

— Что? — падаю на колени рядом с ним, боясь не расслышать. — Где она?

Сердце отчаянно колотится в груди, на лбу проступают капельки пота.

— Угнали… в орду… с другими…

Он дёргается, закатывает глаза, выгибается, а из его рта стекает розовая струйка. В следующее мгновение его тело обмякает, а взгляд устремляется в небеса.

— Всё, — бросает кто-то сзади. — Преставился.

Я смотрю на лицо отца Иоакима и удивляюсь, что в моменте оно стало каким-то просветлённым, словно он увидел кого-то из родных… того, с кем мечтал увидеться много лет. Боль и страдания отступили, и несмотря на раны, священник выглядел совершенно счастливым.

Кого он увидел перед смертью? Кто пришёл проводить его в Царствие Небесное?

— Помянем? — раздаётся голос Миколы.

— Помянем, братцы.

И вдруг в тишине из-за наших спин раздается слабый детский плач, а потом протяжное:

— Хлееебушка…

Оборачиваюсь, в ужасе смотря на источник звука. Фимка на руках держит грязный сверток, пытаясь неумело укачивать его. Движения юродивого слишком резкие. Я подхожу ближе, искренне надеясь, что деревенский дурачок завернул в тряпку котенка.

— Господи помилуй, — шепчу, откинув тряпку.

На руках Фимки был младенец на вид, ему едва ли миновало полгода. Ребенок хныкал, постоянно сжимая и разжимая крохотные кулачки. Я снял плащ и взял на руки его, постаравшись завернуть его плотнее в теплую ткань.

— Матерь божья, — произнес, подошедший десятник.

— Он живой, — говорю, качая сверток.

— Что нам делать то с ним? — Савелий вытер тыльной стороной ладони пот со лба. — Ни скотины… ничего… До ближайшей деревни день пути.

— Как он выжил то? — спросил кто-то из подошедших парней.

— Видать мать припрятала.

— Хлеебушка, — снова хныкает Фимка.

Весна в этом году ранняя. Земля успела оттаять и копать уже не так тяжело. Лопата входит в неё с глухим, податливым чавканьем. Влажные, тяжёлые комья с характерным шлепком падают в могилу. Мы копали сутки, почти не разговаривая.

Большую часть людей, видимо, угнали в орду, потому что тел немного. Мальчишек Марфы Кузьмичны мы не нашли. Надеюсь, они живы, хотя участь раба едва ли легче смерти. Все знают, что юных мальчиков продают в южные страны, и все знают, что делают с ними хозяева.

Бросаю последний ком земли на второй холм. Всё. Место хорошее, на пригорке. Весенний паводок их не потревожит. Они будут лежать вместе, как вместе шли по жизни.

— Простите меня, — шепчу, проводя пальцами по земле. — Простите, что не уберёг.

Поднимаюсь, слепо смотря куда-то в даль.

— Иван! — чей-то голос пытается до меня докричаться.

— Не трожь его, — тихий, но строгий голос десятника. — Пусть парень голову остудит.

— Дык… ему…

— Пусть идёт.

Весна в этом году ранняя. Река давно вскрылась ото льда, разлилась, затопив низменные луга на том берегу, превратив их в блестящее, холодное зеркало. А здесь достаточно высоко, но вода всё равно поднялась прилично, дойдя до пока ещё лысых кустов.

Я стою на самом краю, вдыхая свежий, влажный воздух. Под ногами рыхлая, влажная земля, кое-где клочки травы. Во рту всё ещё стоит смрад пепелища, а на зубах чувствуется проклятый привкус пепла.

В душе пусто. Там нет ничего, кроме боли. Меня словно раз за разом разрывают на части.

Мы сражаемся за князей, делящих нашу землю, желающих показать свою власть, а в это время кочевники лютуют в наших деревнях.

И мне уже не понять: за что мы умираем? И почему они должны были умереть?

— Почему?! — кричу, что есть сил куда-то в бескрайнее чистое, по-весеннему высокое небо. — Почему?! Что они сделали, Господи? Как ты допустил? Как допустил?!

Порывы ветра треплют волосы, заставляют глаза слезиться. Да… Это от ветра…

Можно сделать шаг вперёд. Всего один шаг, и просто закончить всё. Не нужно будет больше ничего чувствовать. Можно сделать шаг назад и вернуться в дружину, дождавшись славной гибели на бранном поле от чужого меча или стрелы. Можно.

— Иван! — кто-то окликает меня.

Я не могу разобрать, чей это голос.

Резко оборачиваюсь и чувствую, как нога соскальзывает по мокрой траве. Поймать равновесие не успеваю и уже лечу вниз с обрыва в ледяную воду реки, смотря в бескрайнее чистое небо, немое и безразличное к земным делам.

Где-то там за его высью моя семья… Где-то там Бог… Где-то там…

Весна в этом году ранняя…

Глава 4

Воздух в лёгких резко заканчивается. Я давлюсь остатками кофе, выплёвываю их на столешницу, стараясь отдышаться. На глазах наворачиваются слёзы. Вытираю их тыльной стороной ладони. Чашка валяется боком на барной стойке, из неё тянется коричневая струйка.

Что это было? Какой-то слишком забористый кофеёк. Что она туда добавила? Какое-то химическое зелье расширяющее сознание? Моё расширилось достаточно, срочно сузьте обратно, до безопасных и привычных размеров — как было.

— Что это? — хриплю, едва отдышавшись, упираясь ладонями в холодную стойку.

Меня бьёт крупная дрожь, словно я только что вынырнул из проруби. Провожу ладонью по волосам — мокрые.

Какого?

В ужасе смотрю на собственную руку. Кожа влажная и холодная. Лоб, виски, шея, всё мокрое, с волос стекает вода. Перевожу взгляд на одежду. Футболка плотно прилипла к телу. Джинсы промокли насквозь, тяжёлые, неприятно облепившие ноги.

Это ж как я ухитрился так пропотеть?

— Что происходит? — спрашиваю излишне резко.

— Что-то не так? — девушка смотрит на меня спокойным, немигающим взглядом, в котором отражается моё перекошенное лицо. — Что вас беспокоит?

— Вы… Вы что-то добавили в кофе!

— Кардамон, — перечисляет она, словно читая рецепт. — Корицу. Щепотку сушёного шалфея для ясности ума. Молотый имбирь. У вас аллергия на что-то из этого?

— Нет! Не в этом дело! — я почти кричу, сжимая край стойки так, что костяшки пальцев белеют. — Там было что-то еще… — тяжело сглатываю, не зная, как произнести свои мысли вслух. — Вызывающее галлюцинации.

— Нет, — качает головой, при этом не сводя с меня глаз. — Ничего подобного здесь нет, даже грибов, хотя их используют в некоторых традициях и шаманских практиках. Здесь только кофе…

— Я вам не верю, — вырывается у меня. — Я же…

— Вы же? — вопросительно поднимает бровь.

— Я видел сам… — отшатываюсь от стойки.

— Видели, — девушка кивает. — Я знаю, Иван.

— Как? Откуда? — провожу ладонью, смахивая капли воды с лица. — Откуда вы знаете моё имя?

— Уже встречались, — загадочно улыбается она.

— Ничего не понимаю.

— Это не галлюцинация, а картинка из вашей прошлой жизни, Иван.

— Откуда… — начинаю я, но ноги вдруг подкашиваются. Делаю неверный шаг назад, и подошва скользит по луже, что натекла с моих мокрых штанов на пол. Падаю на пол, не сумев удержать равновесие. Боль отдаётся в копчике. Замечательно, ещё перелома мне не хватает до полного счастья.

Девушка подходит ко мне и нависает надо мной, заслоняя свет лампы. Она смотрит сверху вниз, и в её разномастных глазах я не вижу ни насмешки, ни даже простого любопытства.

— Может, вы хотите поговорить о случившемся? — мило улыбается она, но взгляд остаётся серьёзным. — Нельзя же идти на улицу в мокрых штанах.

— У меня не только штаны мокрые, — зачем-то уточняю я, лёжа на полу и чувствуя себя полным идиотом.

— Хорошо, — соглашается девушка. — В мокрых не только штанах не нужно разгуливать по улице. Есть риск простудиться.

— Кто вы, чёрт возьми?

—Меня зовут Сарана.

— Редкое имя, — бормочу, первое, что сгенерировал мозг.

— Просто нездешнее, — со смешком разводит руками. —Так и будете на полу лежать?

— Не знаю, — честно пожимаю плечами.

— Тогда рекомендую взять подушку, — она кивком указывает на ближайшее небольшое кресло у отдельно стоящего столика.

Поднимаюсь на ноги, диковато озираясь по сторонам. Вроде всё то же кафе. Никаких кольев, крестов и выгоревших домов. При воспоминании картинка тут же оживает, вызывая приступ тошноты.

— Что произошло? — повторяю снова, но уже тише.

Мозг отчаянно ищет оправдание происходящему. Пока что из причин лидирует — моя крыша уехала в неизвестном направлении и без обратного билета. Видимо, остаток дней я проведу в какой-нибудь больничке, пуская слюни и смотря в потолок. Но! Даже в этом есть положительные стороны, потому что на работу завтра идти не надо.

— Я показала тебе ошибку прошлого, — Сарана спокойно возвращается за барную стойку. — Твоё дело решить, готов ли ты её исправить.

— Это какой-то бред. — отмахиваюсь, стараясь вернуться в реальность.

— Ты видел потерю. — продолжает девушка, не обращая внимания на мои эмоции. — Ты чувствовал вкус пепла, ощущал запах гари и смерти.

— Откуда…

Мне снова становится не по себе.

— И утонул, — её голос стал громче, сильнее, — отказавшись бороться. Небо услышало тебя.

— Небо? — хрипло смеюсь. — А я с ним уже пообщаться успел?

— Ты будешь терять её снова и снова, — Сарана выделяет голосом последние слова, — в каждой жизни. Снова и снова, пока не исправишь исходную точку.

— Кажется, вы тоже выпили не того… не тот кофе… — говорю, тряхнув головой, — а я зашёл не в ту дверь…

— Ты оказался именно в том месте и в то время. — Сарана вышла из-за стойки, опёршись на неё спиной. — Сегодня истекает срок. Звёзды выстроились так, что у тебя есть шанс всё исправить. Но только сегодня! Иначе колесо мироздания начнёт новый круг.

— Я пойду, — отмахиваюсь, разворачиваясь к выходу.

— Следующий шанс будет только через триста лет, — произносит мне вслед девушка.

Выхожу на улицу. Порыв ветра заставляет поёжиться. Всё-таки в мокрой одежде ужасно холодно. Зато в голове становится яснее.

Я стою под старой липой возле дороги и совершенно не понимаю, что происходит. Что из этого реальность, а что игра моего воображения?

Поднимаю лицо к небу. Бескрайнее чёрное небо, усыпанное мириадами звёзд. Почему-то сегодня они кажутся особенно яркими.

Можно сделать шаг вперёд и больше ничего не чувствовать.

Можно сделать шаг назад и…

Яркий свет слепит глаза, заставляя отшатнуться.

— Твою… — только и могу сказать, когда буквально в нескольких сантиметрах от меня проносится газель и врезается в старую липу.

Повреждения у машины несерьёзны. Водитель вылезает, критически осматривает автомобиль, чередуя вздохи и отборный мат. Потом поворачивается, оглядывает меня недовольно.

— Повезло, — произносит он. — Сидеть потом из-за тебя, придурка. Какого… ты на дороге медитируешь, дол…

Окончание мужик зажёвывает, сплюнув на асфальт.

— Жить надоело? — он бросает на меня презрительный взгляд.

Можно сделать шаг назад, смотря на звёзды, вдыхая аромат ночи.

— Мрряу? — Черепашка бодает головой мою ногу.

— Мрряу, — отвечаю ей, окончательно смирившись с поехавшей крышей.

Поворачиваюсь ко входу в кафе. Вывеска уже не горит, дверь закрыта.

Я отчаянно ищу логику происходящего. Но её нет.

Сарана выходит на крыльцо, останавливаясь на пороге.

— Ты можешь сделать только один шаг, — говорит девушка, смотря в небо. — От него будет зависеть всё.

Глава 5

Я открываю глаза. Надо мной ярко-голубое весеннее небо с редкими белыми облаками, плывущими по нему. Оно такое глубокое, что в нем можно утонуть. По нему плывут редкие, ослепительно-белые облака, ленивые и тяжелые. Вот это — вытянулось, похоже на щуку, что застыла в толще воды. А то, по правее — клубок с ушастыми отростками, напоминает… Чебурашку? Откуда в голове взялось это смешное, детское слово, я не понимаю.

Красиво, но холодно. Стоп! Почему мне так холодно?

Я лежу на чем-то жестком и сыром. Шевелю пальцами — под ними мокрая, холодная, щетинистая и грубая трава.

В голове совершенно пусто. Кажется, что если в моем мозгу родится сейчас какая-то мысль, то она разлетится эхом по черепу.

С трудом, опираясь на руки, сажусь, растирая лицо замерзшими ладонями. Пальцы как будто деревянные едва гнуться.

Да почему же так холодно?

С трудом фокусирую взгляд, отрываю его от бездонной синевы и медленно поворачиваю голову. И замираю.

Я сижу на крутом, подмытом водой берегу реки. Широкая, мощная, цвета стального блеска, вода несет мимо мутные потоки, ветки, прошлогодний лист. Берег глинистый, рыжий, кое-где уже обвалившийся. Рядом со мной какие-то странные, голые, лысые кусты. Почки только-только набухли, но листьев нет, одни темные, мокрые от брызг прутья. Это не городской парк. Это явно какая-то дикая глушь.

— Что за… — хрипло вырывается у меня.

Я верчу головой, силясь охватить взглядом больше. Слева расположен такой же пустой берег, поросший той же жухлой травой. Справа виднеются заросли ивняка и снова вода. Ни домов, ни следов, ни линий электропередач. Только небо, вода, ветер и этот пронизывающий холод.

Силясь понять, как здесь оказался, я запинаюсь о собственную мысль: «Кто я?»

Бррр… Меня окатывает волной животного ужаса. Вроде зовут меня Иван? Акак я здесь оказался?

Вглядываюсь в свою одежду. Странная, грубая рубаха из толстого, небеленого полотна. Она длинная, до бедер, промокшая насквозь и прилипшая к телу, отчего холод только усиливается. Что в ней смущает? Покрой? Отсутствие пуговиц? Застегивается она на какие-то костяные штуки… Да и ткань какая-то несовременная, домотканая. Такие же простые штаны, подвязанные у пояса не ремнем, а скрученной из тряпок веревкой. На ногах надеты высокие сапоги из грубой кожи, тоже мокрые, в глине.

Нет. Это не моя одежда. Точнее, я не помню, чтобы у меня была такая. Или была?

Ничего не понимаю. А какая моя тогда?

В памяти всплывают какие-то бессвязные обрывки. Все, что получается из них достать, это ощущение неправильности происходящего.

На мне неправильная одежда. Я в неправильном месте. Это все.

— Не густо, — бормочу, растирая ладонью затекшую шею.

Напротив, на самом краю берега сидит кошка. Не обычная, а черепахового окраса с рыжими, черными и кремовыми пятнами, будто ее окунули в разные краски. Она сидит совершенно неподвижно, хвост обернут вокруг лап, и смотрит на меня. Ее желтые глаза, узкие и умные, не отрываясь, следят за каждым моим движением. Кошка явно не дикая.

Оглядываюсь снова, но нет ни одного признака человеческого жилья. Ни труб, ни заборов, ни тропинок.

Кошка громко мяукнула и не спеша, грациозно выгнув спину встала, высоко задрала хвост. Она сделала несколько шагов в сторону кустов, обошла их и обернулась. Еще раз призывно мяукнула.

Внутри что-то противно натянулось, словно подобное уже было в моей жизни. Только кажется, тогда было темно.

Шатаясь, как пьяный, поднимаюсь на ноги. Земля уходит из-под ног, голова кружится. Делаю неверный шаг, едва не падаю обратно. Голова гудит.

Кошка.

Хвостатая явно ждет меня, не уходя. И я иду за ней, с трудом переставляя ноги, обутые в тяжелые мокрые сапоги. Зубы от холода выбивают мелкую, неконтролируемую дробь. Подошвы скользят по липкой, рыжей глине, размокшей от брызг и талого снега, ноги разъезжаются, и я то и дело хватаюсь за мокрые, лысые прутья кустов, чтобы не рухнуть лицом в грязь.

Обхожу кусты и натыкаюсь на еле заметную тропинку. Узкая полоска утоптанной земли, еле заметная среди прошлогодней бурой травы ведет в сторону от реки. Если присмотреться, то можно разглядеть, что над вершиной холма, из-за темного частокола голых деревьев, в небо поднимается тонкая, серая струйка дыма.

Надеюсь там есть жилье, иначе у меня начнутся настоящие проблемы.

Но разум тут же тормозит.

А как я, человек без прошлого, в странных лохмотьях, явно не местный, буду с ними объясняться?

Делаю шаг на тропинку. Земля здесь плотнее, не такая скользкая, поэтому идти становится гораздо легче. Кошка, видя, что я последовал за ней, трогается с места. Она идет неторопливо, с достоинством, как будто ведет меня в свои владения. Мы поднимаемся по пологому склону. С каждым шагом дымок становится отчетливее, его запах начинает доноситься ветром.

Мы с кошкой прошли сквозь деревья и на пологом спуске с холма, в небольшой лощине, прикрытой от ветра, увидели одинокую избу. Низкую, приземистую, сложенную из темных, почерневших от времени бревен. Крыша ее поросла мхом, из печной трубы поднимается дымок, а в единственном крохотном окне нет стекла. Присматриваюсь, пытаясь понять, что вместо него. Какая-то плотная пленка… Память неожиданно подбрасывает — бычий пузырь.

Плетень покосился, ворота распахнуты настежь. Ни скотины не видно, ни людей, но дымок все-таки вселяет надежду.

Кошка подбегает к низкой, скрипучей калитке в плетне, протискивается в щель и исчезает во дворе. Я останавливаюсь.

Что делать? Кричать «ау»? Просто войти? Постучать? Только куда. Плетень держится на честном слове, коснись его, и кажется тут же завалиться.

В голове нет ни одного воспоминания о правилах приличия в такой ситуации.

Хотя, если плетень завалится, хозяева точно должны появиться. По крайней мере это было бы вполне логично.

Пока пытаюсь договориться сам с собой, дверь в сенях скрипит и приоткрывается. На пороге появляется невысокая, сгорбленная фигура, закутанная в темный платок. Женщина стоит, прислонившись к косяку, и смотрит прямо на меня через весь двор. Лица не разглядеть в начинающихся сумерках, но чувствую на себе ее тяжелый взгляд.

— Заблудился, путник? — нарушает она молчание. — Не время сейчас купаться?

Открываю рот, чтобы сказать что-нибудь, но из горла вырывается только хриплое, бессвязное:

— Х-холодно…

И все, больше я не в силах ничего говорить.

Женщина на пороге смотрит на меня изучающе еще мгновение, словно не может решить, что же ей делать. Потом медленно отступает в темный проем сеней.

— Входи, — бросает она, — Раз уж пришел.

С трудом переставляю еле гнущиеся ноги. Мышцы ломит, как при температуре. Переступаю через высокий, почерневший порог сеней. Воздух здесь тяжелый, душный. В сенях стоит белая коза, тощая и безрогая. Она смеривает меня взглядом, тут же пытаясь сжевать край пояса.

— Ты что удумала? — убирает ее голову хозяйка, которая уже стоит у следующей двери.

Коза возмущенно блеет, мотая головой. Женщина открывает дверь ведущую из сеней в саму избу, выпуская оттуда волну теплого воздуха. Я вхожу следом, пытаясь не пустить козу за собой. Животное же упорно старается проникнуть в тепло.

— Да куда? — ругается хозяйка, выгоняя козу. — Иди. Иди.

Небольшая, низкая, так что кажется, потолок вот-вот коснется головы комнатка. Большая русская печь, занимает добрую четверть пространства. Из приоткрытой заслонки льется багровый отблеск углей, и жар от нее струится волнами, обжигая мою ледяную кожу. Вдоль стен лавки, на столе под крошечным оконцем стоит глиняная миска, ложка, краюха черного хлеба. В красном углу, на полке, темнеет лик иконы в окладе, но детали разглядеть невозможно.

Женщина молча подходит к печи, берет с шестка деревянный ковшик и наливает в него что-то из чёрного, закопченного горшка, стоявшего в углу печного устья.

— На, — коротко говорит она, протягивая ковш мне. — Выпей.

Я беру его дрожащими руками. Из ковша идет пар и приятный запах трав. Я разбираю мяту, малину и кажется чабрец. Делаю глоток. Жидкость обжигает губы, но, пройдя внутрь, растекается по телу густым, почти болезненным теплом. Я выпиваю все, чувствуя, как холод внутри начинает медленно, нехотя отступать.

— Спасибо, — хрипло выдавливаю, возвращая пустой ковш.

— Садись, — хозяйка кивает на лавку.

Она ставит ковш обратно, садится на рядом у стола и смотрит на меня. Теперь, в свете лучины, воткнутой в светец у печи, я могу разглядеть ее лицо. Оно не старое и не молодое. Темные глаза глубоко посаженные.

— Скинь мокрое, а то нагонишь на меня сырости. Положи к печи.

Я послушно, будто во сне, снимаю промокшую рубаху и штаны, оставаясь в одних портах, которые тоже можно бы выжимать. Вешаю все на деревянную жердь у печи. Сажусь на краешек лавки напротив, стараясь не занимать много места. Тело, обнаженное до пояса, покрывается мурашками. Кожа на груди и руках бледная, с синевой, и на ней… шрамы. Старые, белесые полосы. Один длинный, через все плечо. Другой расположен поперек ребер. Я их не помню, но они есть, как чужие отметины на чужом теле.

Хозяйка замечает мое удивление, но ничего не говорит, достает откуда-то старый тулуп.

— На, — протягивает его мне. — Пока твоя одежа сохнет.

— Благодарю, — киваю, заворачиваясь в теплое.

— Тебе бы в баньку, да только ни воды ни дров лишних у меня нет, — как-то виновато произносит она.

— Вы и так очень добры ко мне, — киваю, — матушка.

Женщина хмыкает, улыбаясь краешком губ, а потом наливает мне еще горячего отвара.

— Как звать то?

Отпиваю из ковша, наслаждаясь тем, как тепло болезненно расползается по телу, достигая пальцев ног. Мне казалось, я их уже никогда не почувствую.

— Иван… — говорю, старательно пытаясь отыскать внутри себе хоть что-то еще кроме имени.

Она кивает, будто этого достаточно.

— А меня Агафьей кличут. Из Быковой деревни я. Вернее, была деревня. Теперь только я.

Женщина произносит это совершенно спокойно, без дрожи в голосе, без слез. Только на мгновение, застывает взглядом на образе в красном углу.

— Что… что с деревней? — спрашиваю, хотя какая-то часть меня уже знает ответ.

Она все еще смотрит на иконы, но потом смахивает что-то с лица.

— Пришли. Еще осенью было. Кого побили, кого сожгли, кого в полон увели. Меня старую да хворую — не тронули, оставили смотреть.

Женщина замолчала, не договорив. Что-то там было еще в ее «оставили смотреть».

— Почти трое суток забавлялись, нехристи…

В этот раз Агафья замолкает надолго, слепо смотря куда-то в угол, и теребя край своего платка.

А у меня в ушах снова начинает звучать какой-то невыносимый шепот из прошлого, которое я не могу вспомнить, но которое сейчас, кажется, дышит мне в затылок: пепелище… полон… Ольга…

— А ты откуда, Иван? — ее вопрос возвращает меня в реальность. — Точно не здешний. Да и говор у тебя странный.

Я, хмурясь, смотрю на свои руки, на непонятные шрамы.

— Не знаю, — вырывается у меня честно, отчаянно. — Я… я не помню. Очнулся в мокрой одежде на берегу реки. Не помню, кто я, откуда. Ничего.

Но Агафья всего лишь снова кивает, как будто я подтвердил какие-то ее догадки.

— Бывает, — говорит она. — От горя такое. Или от страха великого. Душа прячется, память сжигает, чтобы не сойти с ума. Ладно, — хлопает ладонью по столу. — Давай спать ложиться. Ты уж давай на лавке, а я на печи — косточки старый тепло любят.

Она тушит лучину, оставив только багровый отсвет из печи.

Изба погружается в теплый, густой полумрак. Сил совсем не остается, поджав ноги, и плотнее завернувшись в тулуп, пытаюсь заснуть. Только в отличее от тела, уставший, перегруженный мозг продолжает работать, старательно собирая разрозненный куски воспоминаний в единое целое. В памяти снова и снова всплывают картинки из прошлого.

Рыжая, веснушчатая девчонка с венком на голове, бегущая в сарафане вдоль берега реки. А в следующее мгновение видится огромное серое здание, к которому то и дело подъезжают железные повозки с резиновыми колесами. Мне удается вспомнить даже их название — машина. Только тут я такого не видел точно.

Лежа в темноте, слышу ровное, тихое дыхание Агафьи с печи. Слышу, как снаружи завывает ветер в печной трубе, а где-то в углу скребутся наглые мыши. Еще есть тихое мурлыканье откуда-то снизу, у самого основания печи. Черепаховая кошка устроилась на теплом припечке, явно предпочитая погреться перед охотой на грызунов.

Спустя некоторое время, усталость берет свое, и я проваливаюсь в тяжелый, беспокойный сон.

Весна за окном ранняя. И ночь бесконечно длинная.

Глава 6

Утро пришло с холодным, пронизывающим светом, пробивающимся сквозь мутное оконце. Я лежал на печи, прислушиваясь к окружающему пространство. В печи потрескивали остывающие угли. За дверью были слышны шаги козы, упорно пытающейся найти выход. А кошка лениво гоняла что-то по полу.

Тепло овчины и печи сделало свое дело — тело больше не ломило, только в носу как-то подозрительно свербило. Надеюсь, дальше болезнь не пойдет, потому что умирать от пневмонии мне совсем не хочется.

Я сел на лавке, опустив босые ступни на холодный, утоптанный земляной пол. Моя одежда у печи висела уже сухая. Надел ее, ощущая как грубое полотно холодит кожу. Агафья стояла у стола, крошила в чугунок что-то темное. Я присмотрелся, но не смог определить что это. С виду напоминает сушеные грибы и коренья. В печи уже шумел, подпрыгивая крышкой, другой горшок.

— Спал? — бросила женщина, не оборачиваясь.

— Спал, — ответил я, чувствуя неловкость. — Благодарю за ночлег и за… всё.

— Не за что. Каша будет. Садись.

При слове каша желудок скрутило узлом. Я не ел, как минимум сутки, может больше.

Сел, наблюдая, как ее узловатые, темные от работы руки быстро и точно управляются с простой утварью. От нее веяло такой же древней, неторопливой силой, как от самой этой избы.

— Ты говорил, не помнишь, откуда, — заговорила Агафья, достав из печи один горшок, и поставив другой. — А куда путь держишь-то? Или тоже не помнишь?

Я замер. Куда? А действительно? Вопрос у меня определенно гораздо больше, чем ответов.

Не дожидаясь пока я договорюсь с собственной головой, женщина поставила передо мной миску и плеснула туда жидкую серую массу. Разваренной крупы в ней было немного, она плавала в мутноватой жидкости, но хозяйка даже слегка забелила кашу молоком.

— Уж не обессудь, — развела руками женщина. — другой еды нет.

Она не стала продолжать. Не стала рассказывать, как выживала одна с осени, когда вокруг стелился удушливый дым пожаров. Как зимовала в одиночестве с крохами припасов.

Меня накрыло страшное осознание. А дальше? Весна. Нужно поле засеять, чтобы была надежда на осень. Да какое там поле одинокой, немолодой женщине? Даже дров заготовить в нужном объеме для нее непосильная задача. Да и сено для несуществующей скотины просто несбыточная мечта. Коза, конечно, не корова. Как только трава начнет зеленеть, а на деревьях появятся молодые листочки, эта скотина найдет пропитание. Только молоко она не будет давать бесконечно.

— Ешь, — кивнула на миску Агафья, видимо неправильно расценив мое замешательство. — Тебе силы нужны.

Беру деревянную ложку, зачерпываю кашу. Она почти не держится на ложке, стекая обратно густой, теплой массой. Подношу ко рту. Наверное, если бы добавить сюда щепотку соли, горсть ягод или хотя бы ложку меда, это могло бы быть даже вкусно. Но ничего этого нет. Хозяйка поделилась последним. Не принесенным «на черный день», который растянулся на бесконечно долгую зиму и весну.

Больше всего эта размазня напоминает ячку, доведенную до состояния киселя. Почти не чувствую вкуса, ощущая лишь долгожданное тепло и тяжесть в желудке.

Ем медленно, стараясь не глядеть на Агафью, которая сидит напротив и смотрит не на меня, а куда-то в стену, будто высчитывая в уме скудные остатки своих запасов. Чувствую себя вором. Человеком, который пришел ни с чем и сейчас поглощает чью-то последнюю надежду на выживание. Но мне действительно нужны силы, как минимум, чтобы нарубить ей дров и натаскать воды. Я ощущаю острую потребность быть ей полезным.

— Благодарю за трапезу, хозяюшка, — прикладываю ладонь к груди в знак благодарности. — Чем я могу отплатить тебе? Дров нарубить? Воды натаскать? Кровлю поправить, вижу, солома кое-где прохудилась…

Агафья медленно перевела на меня взгляд и махнула рукой.

— Натаскай воды. Бочка у сеней почти пуста. Ведра у колодца стоят. С дорогой не ошибешься — тропа от ворот прямо к нему ведет.

Вставая из-за стола, я не удержался. Вопрос вертелся на языке.

— Как же ты тут одна всю зиму?

Женщина долго молчала, глядя на свои сцепленные в замок руки, лежащие на столешнице.

— Выжила, Бог дал, — произнесла она наконец. — И ладно. Был снег — топила его в котле, пила. Были запасы сушеной рыбы да грибов с ягодами хватило. Мороз крепкий был на печи сидела, не выходила. Козу, благо, сохранить удалось. Выжили.

— А дальше? — почему-то продолжаю. — Весна. Лето. Ни поле засеять, ни сена для скотины заготовить… Даже дров на следующую зиму…

Я осекся, увидев, как каменеет ее лицо.

— Старая я уже, — произносит женщина довольно резко. — Старая и одна. И так, поди, на том свете меня давно с факелами ищут, да в дороге заплутали.. Сколько мне осталось? День, месяц, год? Все мое. На большее я не рассчитываю. Не надейся — не обманешься. Земля меня примет, когда придет срок. А до того… доживу как-нибудь.

— Может есть какие родственники? В других деревнях? — говорю, понимая абсурдность этого.

— Все мои тут, — отмахивается Агафья. — В земле сырой. Не к чему мне по чужим углам скитаться, на чужие крохи глаза пялить.

Я не нашел, что ответить ей и вышел в сени. Холодный воздух ударил в лицо, заставив поежиться. Взял пустые, ведра и пошел по тропе к колодцу, стараясь не думать, как оставить одинокую женщину умирать в одиночестве.

Ворот скрипел, жалобно и пронзительно, нарушая тишину. Толстая, промокшая веревка обдирала ладони. Я опускал ведро и слышал далекий мягкий плеск. Тянул обратно, мышцы спины и плеч напрягались, вспоминая это движение, как помнили удар топора. Вода в ведре была ледяной, чистой, в ней отражалось кусочек сизого неба.

Дойдя до бочки, стоявшей возле входа в дом, я замер, увидев то, что ускользнуло вчера. За домом виднелись четыре холмика с грубо сколоченными крестами.

“Все мои здесь”, — пронеслось в голове голосом Агафьи.

Возле низкого порога, вертелась неугомонным пестрым вихрем кошка. Она не мяукала, но всем своим существом излучала настойчивое, не терпящее возражений требование: её срочно, немедленно, нужно почесывать за ухом.

Я приостановился, поставив ведра на землю. Наклонился, протянул руку. Кошка тут же ткнулась макушкой в ладонь, и под пальцами заурчало что-то маленькое, теплое и безумно громкое в этой всеобщей тишине. Я почесал ее за ухом, а она, зажмурившись, вытягивала шею, всем видом показывая, что это единственно верное применение человеческих рук в этом месте. На мгновение мир сузился до этой точки тепла, до мягкой шерсти и довольного урчания.

Потом я выпрямился. Урчание смолкло. Кошка, получив свою дань, лениво потянулась и уселась на том же месте, принимаясь вылизывать лапу, как будто ничего и не происходило.

Я вылил последние ведра в бочку. Плеснул немного в низкое ведерко козе, и зачем-то заглянул в дом. Взгляд сам скользнул в угол у дальней стены, где под образами сидела Агафья, смотря в небольшую, грубо сколоченную из темного дерева шкатулку, что лежащую у нее на коленях. Внутри, поблескивая в полутьме, лежали простые вещи: медный нательный крестик, пару стеклянных бусин, выцветшая лента. И еще несколько глиняных свистулек, детских, грубых. Она медленно перебирала эти сокровища, не поднимая их. Ее глаза были сухие. Она просто сидела, погруженная в свои воспоминания о той, жизни, что была раньше. Агафья не была одинока до осени. А сейчас она просто ждала, когда наконец сможет отправиться к своим.

В груди у меня что-то болезненно сжалось.

Я вспомнил, что хотел нарубить ей дров.

— Топор? — спросил, не глядя на Агафью.

— Что? — встрепенулась женщина.

— Топор где? — повторил я. — На дворе его не видать.

— В сарайчике, — отмахнулась она, прикрыв содержимое шкатулки ладонью, словно я мог осквернить его своим неосторожным взглядом.

Я кивнул и вышел во двор. Сарайчик был там, но видимо много раньше. Сейчас от него осталось одно название. Перекошенная постройка без одной стены казалось вот-вот рухнет. Но топор там действительно был, лежал рядом с вилами.

И началась монотонная работа. Поставить полено. Поднять топор, ощущая, как напрягаются мышцы спины, плеча, предплечья. Мгновение невесомости в высшей точке. И потом мощный, сконцентрированный удар вниз. Сочный, удовлетворяющий хруст расщепляющейся древесины. Две половинки падали по сторонам. Повторить.

С каждым ударом странные, щемящие мысли, вызванные видом Агафьи, начали отступать. Физическое усилие выжигало тонкую пленку страха и беспомощности. Вместо них приходила простая усталость и странное, почти первобытное удовольствие от хорошо сделанного дела.

Куча аккуратных, пахнущих деревом поленьев росла рядом. Пот выступил на лбу, несмотря на холод, пропитал спину под рубахой. Дыхание стало ровным и глубоким.

Рубил, пока не кончилась приготовленные поленья. Ладони горели, мышцы приятно ныли, а в голове было пусто и ясно.

Ночь прошла спокойно, без снов и мыслей.

Глава 7

— В город дорога прямая, — говорила Агафья спокойным голосом, стоя на пороге своего дома и смотря не на меня, а куда-то поверх моей головы. — Лесом пройдешь версты три, потом сосновый бор. Из бора выйдешь, там поля. По кромке поля иди, не сбивайся. За день, если ноги целы будут, дойдёшь. Там после нашей… — она сделала едва заметную паузу, сглотнув подступивший к горлу ком, — после нашей, еще деревенька была. Меньше нашей, но может люди остались.

Я стоял перед ней, чувствуя себе не в своей тарелке.

Утро было холодным, роса серебрила молодую траву, а свежий ветер трепал волосы, залезал под рубаху, холодя спину. Хозяйка пыталась сунуть мне кусок вяленой рыбы, но я не смог взять. Она ворчала, что ей столько не нужно, все равно пропадет. Но смогла всучить армяк, который я надел поверх моей одежды, потому что ничего кроме штанов и рубахи у меня не было, а погода сейчас переменчивая.

— Благодарю за кров, за хлеб, хозяюшка, — сказал тихо и, приложил ладонь к груди, в знак благодарности. — Не забыть мне твоей доброты.

Она коротко кивнула и продолжила:

— В той деревеньке, может, людей поболе осталось. — снова начала женщина. — Может, новости какие есть, помочь смогут. Через нашу пойдешь… — она махнула рукой в сторону тропы, что вела через двор к зарослям, — Главное не сворачивай никуда.

Из-за угла избы, где была привязана тощая, серая коза, послышалось протяжное, жалобное блеяние. Агафья вздрогнула, обернувшись.

— Может… — начал я, глядя на козу, потом на ее пустой двор, на покосившийся плетень.

В моей голове снова пронеслась простая мысль - может, стоит остаться еще на день-другой, помочь по-настоящему, не просто дров наколоть, а… но что я мог сделать? Даже вдвоем выжить здесь практически невозможно. Нужно вспахать, засеять, потом собрать урожай, свозить на мельницу, если она есть в соседней деревне... если соседняя деревня выжила...

— Иди, — отрезала Агафья, резко перебив меня. — Солнце уже высоко. Дорогу дня красть нечего. Иди. Нечего тебе тут делать. Здесь уже жизни нет, а на ту сторону тебе еще рано.

Больше нечего было сказать. Я кивнул, повернулся и пошел по указанной тропе, не оглядываясь.

Я слышал за спиной тихое блеяние козы и знал, что Агафья стоит на пороге и смотрит мне вслед, пока я не скроюсь в лесу. А потом она вернется в свою тишину возле четырех крестов. Сколько времени коза еще будет давать молоко? Сколько муки осталось? Сколько еще сможет бороться за жизнь эта женщина?

Я обернулся спустя минут десять. Дома уже не было видно, но на тропинке сидела кошка, внимательно наблюдая за мной. Она наклонила голову набок и подергивала своим хвостом.

Внутри что-то противно натянулусь, словно я только что совершил ошибку.

Я все же не рискнул зайти в деревню, на которую Агафья указала. Тропа вывела меня к ее окраине, к полю, и я решил обойти поселение с краю.

Но и с краю было видно достаточно. То, что я принял сначала за темные, мокрые после зимы поля, оказалось не полями. Это уже была деревня, точнее пепелище, что осталось от нее. Огромное, черное пятно на еще не до конца проснувшейся земле. Оттаивающая после зимы почва обнажала ужас во всех подробностях: обгорелые бревна, оплавленные остовы печей, почерневшие, скрюченные металлические обручи от бочек, обугленные колья плетней, торчащие, как сломанные зубы. Снег, растаяв, обнажил землю, на которой валялись обломки утвари. Вот разбитый горшок, половина пряслица, обгорелая детская люлька, вилы, воткнутые в землю, а вокруг них кости. Чуть дальше, видимо, лежала туша животного. За зиму волки растащили ее - крупные кости лежали на отдалении друг от друга.

Я шел медленно, разглядывая эти остатки жизни, и с каждым шагом сердце внутри сжималось все сильнее, пока не превратилось в маленький, плотный болезненный камень.

Воспоминания пришли не сразу. Они всплыли сначала просто смутными ощущениями. Снова едкий вкус пепла на языке. Снова тяжелый, приторный запах гари, смешанный с чем-то сладковатым. Снова ледяная, давящая на уши тишина. Здесь нет привычных звуков: скрипа колодца, лая собак, мычания коров, детского смеха. Здесь нет жизни, как и там...

Я уже видел это. Уже стоял на таком же пепелище. Моя родная деревня… ее… тоже не стало. Она сгорела в огне, пришедшем с востока, унеся с собой все: запах материнских пирогов, грубую ладонь отца на плече, улыбку сестры…

Ольга.

Ее звали Ольга.

Имя вонзилось в сознание с новой, пронзительной силой. Она могла остаться жива. Сестру, как и других, могли угнать в орду.

И странное дело: глядя на это чужое горе, я чувствовал свою боль, свою потерю, но… почему-то казалось, что я все равно не здешний. Не из этих мест.

Обойдя деревню по краю, я уперся в неглубокий, но крутой овраг, поросший молодым ольшаником. Я было решил спуститься и перейти его, чтобы продолжить путь по полю, как велела Агафья. Но, сделав пару шагов по скользкому спуску, замер.

На дне, под тонким слоем нанесенного ветром и талым снегом мусора, прошлогодних листьев, веток, угадывались очертания тел. Видимо их тогда сбросили в яму и засыпали, а теперь природа медленно, равнодушно стирала последний след жителей деревни.

Я стоял на краю, не в силах сдвинуться с места, глядя вниз на эту безмолвную, страшную картину. И вспоминал…

Глава 8

Воспоминаний много. Они хлынули на меня словно поток воды. Грязный, неупорядоченный, сметающий все плотины сознания. Общей картины нет, только какие-то куски, не желающие складываться в целое полотно. Яркие, жгучие обрывки, высвечивающие разрозненные моменты из разных жизней.

Я чувствую ледяной укус воды, когда, оступившись, падаю с обрыва в реку, и вижу над собой чистое весеннее небо. А в следующее мгновение ощущаю тяжесть меха и кольчуги на плечах, и смотрю на раскисшую дорогу под ногами. Потом слышу гулкий, безнадежный треск обваливающейся балки в горящем доме, который переходит в тихий, монотонный звук медицинского оборудования рядом с больничной койкой.

Сладковато-приторный запах горелой плоти и сосновой смолы смешивается с едким, пропитанным дезинфецирующим раствором больничным воздухом. Аромат пряного, дурманящего кофе накладывается на вкус теплого, парного молока из глиняного ковшика в теплой избе. Запах свежескошенной травы приятно щекочет нос, а следом накатывает тошнотворная волна провонявшего котами подъезда.

Но самое невыносимое это чувства. Они тоже двойные. Острая, рвущая сердце на части боль от потери родителей, от вида их тел в разоренной деревне. И тупая, всепоглощающая пустота, когда я смотрю на зеленую линию монитора над сестрой в коме. Ярость, холодная и целеустремленная, желание мести, что черпает силы из пепла родного села. И бессильная, свинцовая апатия человека, бредущего по ночному городу после страшного звонка, не зная, куда себя деть.

Это не просто воспоминания из разных эпох. Они из разных миров, от разных людей. Но все они претендуют на то, чтобы быть моими. Спорят, перебивают друг друга, наслаиваются, создавая в голове невыносимый, оглушительный гул.

Я теряюсь в них, не понимая, что из этого реальность, а что игра больного воображения.

Возможно, это первые, чудовищные признаки шизофрении. Психоз! Отличное объяснение происходящему. Или же сон, который затянулся и стал слишком реальным. Но все рациональное тонет в этом водовороте. Потому что сейчас, в эту самую секунду, в моей голове, в моем «я», живет не один человек.

Их двое. Оба — я. И оба — не я одновременно.

Один — дружинник Иван. Его руки помнит тяжесть меча, стук сердца в груди перед битвой, запах конского пота и степной полыни. Его душа выжжена горем и выкована в обет мести. Он должен идти на восток, в Степь, чтобы найти сестру, угнанную в полон. Его мир отныне состоит из звона стали, хруста костей под копытами и бескрайнего, жестокого неба.

Другой — Иван Ракитин из города двадцать первого века. Из мира, где есть электричество, водопровод и иллюзия контроля. Его руки привыкли к клавиатуре, рулю автомобиля, к телу девушки, которая теперь кажется чужим воспоминанием. Его мир был хрупким, как стекло, и разбился от одного звонка, когда ему сообщили, что сестра лежит в коме, и он бессилен что-либо изменить. Теперь этот мир — стерильные стены, тихие голоса врачей и всепоглощающее, немое чувство вины за то, что он был не там, не тогда, не достаточно…

Их обоих зовут Иван. Они оба потеряли все. Оба ищут. Только, один — в бескрайней степи прошлого, а другой — в лабиринтах современной больницы и собственной беспомощности.

И по какой-то странной случайности они оба сейчас здесь… в моей голове. Их воспоминания накладываются друг на друга. Их боль умножается надвое. Я больше не могу разобрать, где заканчивается гнев воина и начинается отчаяние современного человека. Где пепел средневекового пожарища, а где зола от сгоревшей, обычной жизни.

Это невыносимо. Череп кажется слишком тесным для двух душ, двух судеб, двух адов. Давит изнутри. Ломит кости, которых, кажется, теперь тоже два набора. Я слышу стук двух сердец в одной груди. Одно яростное и быстрое, другое — глухое, прерывистое.

Обхватываю голову руками. Пальцы впиваются в волосы, пытаясь физически сжать, сдавить этот взрывающийся изнутри шар. Но давление только нарастает. Из горла вырывается крик, хриплый, в котором смешались и ярость, и ужас, и мольба. Я кричу, но не слышу себя, потому что звук тонет в грохоте двух рушащихся миров внутри.

“Я… должен проснуться…” — Это единственная связная мысль, пробивающаяся сквозь хаос.

Должен. Это не может быть правдой. Это бред. Кошмар наяву. Отравление. Галлюцинация от того странного кофе, что приготовила разноглазая девушка. Все что угодно, только не это. Не может быть, чтобы одна душа разорвалась между веками, чтобы один человек нес на себе груз двух таких разных, таких чудовищных трагедий.

Я падаю на колени. Не важно, куда — на холодную землю с краю братской могилы или на линолеум пола в кафе «Просто кофе». Ощущение одно: мир уходит из-под ног. Остается только эта внутренняя война, где сражаются две части меня, и проиграть в ней должен кто-то один.

Бред. Это какой-то ужасный бред.

Я же не мог попасть в прошлое. Этого не может быть. Нет!

Боль нарастает с ужасной скоростью. Мне трудно дышать, трудно думать. Мир сужается до одной, постоянно вращающейся точки.

“У тебя есть шанс все исправить. Небо услышало тебя.” — проносятся чьи-то слова в моем спутанном сознании.

— Эй, паря! — раздался мужской голос, возвращая меня в реальность. — Ты чего здесь?

Все проходит в одно мгновение.

— Эй!

Я медленно, с трудом отрываю ладони от лица.

Стою на коленях на холодной и мокрой земле, а вокруг остатки деревни… наверное века тринадцатого, но… Я — это я. Иван Ракитин, который живет в двадцать первом веке.

Передо мной стоит мужик неопределенного возраста. Обветренное худощавое лицо, растрепанные волосы какого-то мышастого цвета. Ему с одинаковой вероятностью может быть и сорок и шестьдесят. Жизнь явно не щадила его. Поношенный зипун подпоясан веревкой, на ногах не сапоги, а какие-то обмотки. Чуть в стороне позади него телега с запряженной чахлой каурой лошадью.

— Аль хворый? — спрашивает он, прищуривая один глаз и оглядывая меня с ног до головы. — Или спьяну? Нешто не видишь, что место это — поганое? Откуда ты здесь взялся то?

— Не хворый, — хрипло отвечаю, с трудом поднимаясь на ноги. Колени дрожат, но держат. — Заблудился. Давно иду. Голова… закружилась…

Мужик снова окидывает меня взглядом, потом сплевывает на землю.

— Не мудрено. Места тут после них… нехорошие. Души неупокоенные кружат. Лучше бы тебе, парень, подальше отсюда. Куда путь-то держишь?

Я смотрю на восток. Туда, где над лесом клубится лёгкая, сизая дымка тумана.

— В Степь.

Мужик замирает. Его лицо становится настороженным. Он озирается по сторонам, будто боится, что само слово привлечет чье-то внимание.

— В Степь? — переспрашивает шепотом. — Да ты с ума сошел, паря! Самоубийца? Туда теперь одна дорога — в рабство да на тот свет. Их орды, как саранча, все живое пожирают.

— Мне нужно, — упрямо говорю я. — Сестру ищу. Угнали ее.

Мужчина снимает шапку с головы, вытирает ей лицо, бормоча что-то себе под нос.

— Тебя как звать то, паря? — произносит уже громко.

— Иван.

Мужик перекрестился, потом зло сплюнул, прошептав что-то вроде: “дурная девка.”

— А меня Григорием звать. Садись, поехали. Я тут недалеко живу. Отогреешься.

Глава 9

Телега скрипела и подпрыгивала на ямах, образовавшихся весенней распутицей. Вечерний ветер, лишенный теплых солнечных лучей, заставлял зябко ежиться. Я откинулся на жесткие, пахнущие сеном и конским потом мешки, сваленные на дне, и смотрел в сизое, вечереющее небо. Оно плыло в вышине надо мной совершенное и безразличное к людям, живущим на земле. Кое-где виднелись барашки облаков, а чуть в стороне несколько застенчивых тучек, видимо никак не определящихся, хватит ли у них сил для полноценного дождя.

Я смотрел вверх, ощущая как, тяжелая и всеобъемлющая усталость, накрывала с головой, маня сном. Только мысли внутри никак не желали униматься. Они метались, как подстреленные птицы, натыкаясь на стены отчаяния и тлеющей ярости, не давая сосредоточиться на чем-то одном.

Григорий сидел впереди, сгорбившись. Он не лез с расспросами, за что я был безмерно благодарен. Вместо этого мужчина всю дорогу что-то бубнил себе под нос. Это явно были не молитвы, а какой-то бессвязный, горький монолог, обрывки которого долетали до меня сквозь скрип колес и шелест ветер: «…а ведь говорил, дура… говорил… за что ж меня-то, Господи?.. Нету ей покоя, ни мне… дурная девка, своевольная… наказанье, одно наказанье…»

Его слова, полные какого-то личного, выстраданного горя, странным эхом отзывались во мне. Но сейчас меня занимало другое. Одна навязчивая мысль все-таки выбилась вперед, завладев моим разумом полностью. Григорий появился слишком вовремя. Слишком… кстати. Как будто ждал.

— Григорий, — произнес я вдруг, не поднимаясь с мешков.

Мужик вздрогнул, будто его хлестнули кнутом. Его спина, сгорбленная под поношенным зипуном, резко выпрямилась. Он громко и надсадно закашлялся, явно делая вид, что не расслышал.

— В деревне той делать нечего, — продолжил я, не сводя с него взгляда, хотя он сидел ко мне спиной. — Все, что в избах уцелело, еще зимой наверняка такие же, как мы с тобой, голодранцы, вынесли. До нитки. А город… он в другую сторону. Совсем в другую. — Я сделал паузу, давая словам осесть. — Григорий?

Тишина. Только скрип телеги да дыхание лошади. Потом он медленно, будто против своей воли, обернулся через плечо. Его лицо в сгущающихся сумерках казалось совсем изможденным, а в глазах промелькнула смесь из вины, раздражения и страха.

— Да за тобой я приехал! — выпалил мужчина наконец, словно сорвав с языка занозу. Сразу отвернулся, дернул поводья так, что лошадь фыркнула. — За тобой, понял?

Я приподнялся на локте. Телега качнулась.

— Не понял, — честно ответил я. — Как это — за мной? Ты же меня раньше не видел. Я тебя — тоже.

Григорий махнул рукой, широким, бессильным жестом, будто отгонял и меня, и свои мысли.

— Ай, брось! Сам с ней потом говори. Сейчас уже почти приехали. — Он бросил взгляд на дорогу впереди, где между деревьев уже угадывался просвет. — Да сиди ты спокойно! Куда собрался? Не убью я тебя, не бойсь. Говорю же — дочка.

— Дочка? — переспросил я, еще больше запутываясь. — Какая дочка? И причем тут я?

— Дочка моя, — прошипел Григорий. — Она у меня… как тебе сказать, парень… знающая. Не по годам. — последняя фраза прозвучала с издевкой. — Видит то, что другим не дано. Так вот она мне и наказывает: «Батюшка, — говорит, — поезжай к старой дороге, у Черного оврага. Там парень будет, с пустой головой да с полным сердцем. Забери его, а то пропадет». Я сначала подумал, что все… девка моя умом тронулась, пытался образумить. Да только она все одно твердит: “Поезжай, не то худо будет.” А я привык, она с малолетства всегда говорила, как правильно. Вот я и поехал. И нашел. А ты вопросы задаешь.

Григорий закончил, снова уткнувшись в спину лошади. Его слова повисли в холодном вечернем воздухе. Я не знал, что ответить на это. «Знающая». «Видит». О чем на самом деле эти слова, сказанные таким простым, бесхитростным мужиком. Они прозвучали куда страшнее, чем любые рассуждения о манифесте шизофрении или отравлении.

Телега выехала из леса на поросшую редким кустарником поляну. В ее дальнем конце, под пригорком, стояла низенькая изба, больше походившая на нечто среднее между землянкой и хижиной. Стены почти вросли в землю.

Григорий остановил телегу у покосившегося плетня.

— Приехали, — буркнул он. — Заходи. Только… не пугайся ее. Она не такая, как все.

Я слез с телеги, ноги затекли и плохо слушались. Мы вошли в низкое, темное помещение, пропахшее дымом, сушеными травами. На столе тлела лучина, тускло освещая помещение.

И в этом свете я увидел девушку. Она сидела на низкой лежанке у стены. Лет семнадцати, вряд ли больше. Лицо бледное, с темными миндалевидными глазами. Черные волосы спадали на плечи. На ней было простое, домотканое платье и крупные серьги с какими-то висюльками. Она смотрела прямо на меня, словно пыталась прочитать мои мысли.

— Ну вот, — сказал Григорий, снимая шапку и беспомощно комкая ее в руках. — Привел. Как и велела.

Девушка медленно кивнула, не отрывая от меня глаз. Потом тихим голосом произнесла:

— Садись, Иван. Мы тебя ждали. У тебя… две дороги слились в одну. И обе ведут к сестре. Но чтобы пройти, нужно выбрать, по какой из них идти. Или… сплести их в новую.

Я стоял на пороге, вцепившись пальцами в косяк низкой двери, и смотрел на эту странную девушку. Свет от лучины метался по ее лицу, выхватывая из темноты то острые скулы, то темные, бездонные глаза. И странное дело: она не казалась мне чужой, будто я знал ее всегда. Словно где-то в глубине моей расколотой памяти уже был отпечаток этого лица и голоса.

— Откуда ты знаешь мое имя? — произнес я, не двигаясь с места.

Девушка медленно, с легкой, почти неуловимой улыбкой, повела рукой в сторону грубо сколоченного стола, на котором стояла простая глиняная плошка. Широкая, неглубокая, наполненная до краев темной водой. В ее неподвижной глади отражался дрожащий огонек лучины и какие-то смутные тени.

— Увидела, — просто сказала она, кивнув на плошку.

Я шагнул ближе, всматриваясь в воду. Ничего, кроме собственного нечеткого отражения и пляшущих бликов.

— Там ты могла увидеть только свое отражение, — усомнился я. — И ничего больше. Как тебя зовут?

Она улыбнулась шире.

— Неужели только свое? — голос звучал мягко. — Ты не туда смотришь, Иван. Смотришь глазами, а надо — душой. Меня зовут Сарнай. Подойди еще ближе.

Она протянула мне раскрытую ладонь. Я подошел вплотную, нависнув над столом.

— Смотри! — Сарнай медленно, плавно провела ладонью над поверхностью воды. Пальцы ее не касались влаги, но по плошке прошла легкая рябь, разбивая отражения на сотни дрожащих осколков. — Смотри внимательно. Не отводи взгляд.

И я смотрел. Сначала ничего не происходило. Вода колебалась, в ней мелькали тени, плясали угли. Но потом… потом гладь застыла, стала прозрачной, как стекло, и ушла вглубь. Я проваливался взглядом в эту черную бездну, и вдруг она расцвела красками.

Картинка. Сначала смутная, будто в тумане, потом все четче, резче. Асфальт. Ровный, серый, с белыми полосами разметки. По нему, рыча моторами, едут машины. Знакомые, из того, другого мира, мира, где пахнет бензином и больницей, крепким кофе и табаком, где есть интернет и мобильная связь, а еда уже давно вся одинакова на вкус. Мира, где осталась Светлана.

Я узнал место. Дорога у больницы, где в ту ночь чуть не попал под колеса «скорой», выбегая за кошкой. Тот же фонарный столб, те же деревья. Машины, люди на тротуаре, спешащие по своим делам. Все такое обычное, такое невозможное здесь, в этом времени.

— Что… — выдохнул я, отшатываясь от стола. Плошка качнулась, но вода осталась спокойной, уже снова отражающей лишь лучину и наши лица. — Что это было?

Сарнай не убрала руку, так и оставив ее висеть над плошкой.

— Мир, в котором ты жил. — ответила девушка совершенно спокойно.

— Но… — мне никак не удается подобрать слова. — Как? Я ничего не понимаю. Это какой-то бред.

— Ты все еще не веришь? — спросила девушка тихо. — Думаешь, это невозможно? Думаешь я колдунья, бесовское отродье, или просто сумасшедшая, как обо мне многие говорят?

— Я не знаю, что думать, — честно признался. — Я ничего не понимаю. Кто ты?

— Меня зовут Сарнай, — повторила она все с той же легкой улыбкой.

— Нет, — я раздраженно мотнул головой. — Кто ты на самом деле? Ты же можешь то, чего не могут другие.

Девушка опустила руку, сплела пальцы, опустив ладони на стол.

— Я дочь шаманки из орды, — сказала она просто. — Моя мать была родом оттуда. Из тех, что кочуют за Волгой, что знают духов земли и неба, что умеют видеть сквозь время.

— Шаманки? — переспросил я, не веря своим ушам. — Из орды? Но как… как ты здесь?

Сарнай тяжело вздохнула, переведя взгляд на огонь. С минуту девушка просто смотрела на него, а потом поменяла лучину.

— Мой отец, — начала она, осторожно ведя пальцами на расстоянии от огня, будто пыталась пощупать его. — жил на этой земле давно. Тогда князь, что правил в этих краях, отправил молодых воинов на помощь великому хану. Такой был уговор — дань кровью, помощь в походах в обмен на мир. Князь даже отдал одну из дочерей в жены ханскому сыну. Отец служил в их войске. Три года. Видел их жизнь, их обычаи, их жестокость и их странную, дикую веру. Там, в степи, у большой реки, он встретил мою мать.

Саранай замолчала, будто собираясь с силами. Я не шевелился, следя за каждым ее движением.

— Она была из вольных. Из рода, что кочует у Итиля, что хранит древние знания, переданные от предков — от тех, кто помнит еще времена, когда люди жили в лесах и поклонялись камням. Она была шаманкой. Не колдуньей, не ведьмой, как здесь говорят, а той, кто видит то, что скрыто. Они полюбили друг друга. Странно, да? Русский воин и степная ведунья. Но любовь не спрашивает, из какого ты рода. А когда срок службы кончился, он вернулся сюда, на родину. И она пошла за ним. Добровольно бросила свой род, свою бескрайнюю степь, своих духов — ради него и его любви.

Сарнай замолчала, глядя на огонь.

— Здесь ее не приняли, — продолжила девушка. — Чужая. Другая. Шаманка. Молится неведомо кому, говорит со зверями, видит то, чего не видят другие. Ее боялись, сторонились. Бабы на деревне шушукались за спиной, мужики крестились, когда проходили мимо. Только отец за нее горой стоял. И батюшка местный, отец Филипп, был мудр — не гнал, а пытался понять. Говорил, что у каждого народа свой путь к Богу. Но люди… люди всегда боятся того, чего не понимают. Она умерла, когда мне едва сравнялось восемь зим.

— Тебя вырастил отец? — спросил я зачем-то, хотя ответ был очевиден.

— Да, — кивнула Сарнай. — Он один. Материнских духов я не знала, только те крупицы, что впитала с колыбельными, да то, что передалось по крови. А когда пришли воины из степи, те, что жгли деревни… они остановились у нашего порога. Я вышла к ним. Сказала несколько слов на их языке — те, что помнила от отца. И они… они признали во мне шаманку. Побоялись навлечь гнев богов. Ушли, оставив нас с отцом в живых. Деревню сожгли, людей убили или угнали, а нас — нет.

Холодок пробежал по спине. Картина вставала перед глазами: тоненькая фигурка на пороге обреченной избы, суеверный страх завоевателей перед неведомым и милость, купленная ценой чужой крови. Чудовищная милость.

— От деревни остались только вы с отцом? — спросил я, уже зная ответ.

— Да. Только мы. — Сарнай помолчала. — Мы могли уйти. Могли попытаться пробраться в город, к родственникам отца. Но я не уходила.

— Почему? — вопрос вырвался сам собой.

Она подняла на меня глаза, и в их темной глубине мелькнуло что-то, похожее на улыбку.

— Я ждала тебя, Иван. Я увидела человека, который придет с чужих земель, которому нужна помощь. Он будет слышать зов великой степи также как и я.

— Зов?

— Да. Даже если не понимаешь, то все равно слышишь, — Сарнай кивнула каким-то своим мыслям. — Мы поможем тебе добраться до города, а ты можешь нам. Здесь больше нечего делать. У отца есть родственники в городе. Он хочет добраться до них и начать жизнь заново. Там тебе проще будет найти путь в сердце великой степи.

— Какая от меня польза? — вырвалось у меня. — У меня даже оружия нет.

Сарнай покачала головой.

— Это дело наживное, Иван. Слушай свое сердце, тело помнит то, что забыл разум. — девушка подошла ко мне и пристально посмотрела в глаза. — Из города в Орду ведет прямая дорога, торговая. Купцы ходят, везут товар, иногда и людей. Там легче затеряться, легче найти язык с теми, кто знает про пленных.

Она говорила уверенно, как будто уже видела этот путь.

— Но…

— Отдохни, — мотнула головой Сарнай. — Мы выйдем с рассветом.

Глава 10

До города добрались без происшествий. Два дня пути, одна ночевка у костра под звездным небом, и вот наконец впереди замаячили деревянные стены посада, башенки, над которыми вился ленивый дымок, и кресты церквей, тускло поблескивающие на солнце. Дорога была утомительной, но странно спокойной. Весна вступала в свои права окончательно: снег сошел совсем, трава пробивалась яркой, сочной зеленью, птицы заливались в рощах, и только редкие пятна пепелищ на горизонте напоминали о том, что мир вокруг вовсе не так безмятежен, как кажется.

Я лежал на телеге, закинув руки за голову, и тупо пялился в небо. Белые, пухлые облака проплывали по синему куполу, принимая причудливые формы, то лебедя, то корабля, то лица с размытыми чертами. Мысли в голове тоже были размытыми, нечеткими. Воспоминания о той, другой жизни, о больнице, о зеленой линии монитора не исчезли, но отодвинулись куда-то на задний план, как сон, который помнишь, но не можешь ухватить за хвост. Здесь, под этим небом, в этом времени, реальность была слишком плотной, слишком тяжелой, чтобы уступать место миражам.

Сарнай сидела рядом, поджав под себя ноги, и тихо напевала что-то на своем языке. Мелодия была странной, тягучей, как степная трава под ветром, с гортанными переливами и неожиданными паузами. В ней слышалась и тоска по утраченному, и какая-то древняя, спокойная мудрость. Григорий, сидевший впереди, лишь изредка покрякивал, погруженный в свои мысли. О чем он думал? О встрече с родственниками, о прошлом, о будущем? Не знаю. Да и не лез я в его голову. У каждого своя ноша.

Лошадка, худая, но выносливая, мерно всхрапывала на ходу, изредка дергая хвостом, отгоняя назойливых мух, что уже проснулись и кружили над ушами. Солнце припекало, пахло разогретой корой, лошадиным потом и молодой листвой. Я почти задремал под этот монотонный, убаюкивающий ритм: скрип колёс, цоканье копыт, тихое пение Сарнай.

— Григорий?!

Женский голос, пронзительный, почти визгливый от неожиданности, врезался в эту идиллию. Я вздрогнул, приподнялся на локтях. Телега остановилась у покосившегося плетня, за которым виднелся добротный, но не богатый двор. Изба под соломенной крышей, сарай, пара кустов смородины и старая раскидистая яблоня. У калитки, всплеснув руками, стояла пожилая женщина в темной поневе и выцветшем платке. Лицо ее, изрезанное морщинами, выражало такую бурю эмоций, что сложно разобрать рада она или нет.

— Ты ли это? — выдохнула она дрожащим голосом, делая шаг вперед. — Григорий?! Живой?!

Григорий медленно, будто сомневаясь, что земля его держит, снял шапку, обнажив седеющую, лысеющую макушку. Спрыгнул с телеги, и я увидел, как дрожат его руки.

— Я, тетя Ульяна, — сказал он глухо. — Живой.

Женщина рванулась к нему, повисла на шее, запричитала в голос, не стесняясь слез:

— Я уж думала, не свидимся! Слухи доходили, что вашу деревеньку до тла… Что всех… Что никого не осталось! Я уж и свечки поставила, и поминала… Господи, Господи, чудеса-то какие!

Григорий стоял, неловко похлопывая ее по спине широкой ладонью, и лицо его, обычно хмурое и замкнутое, разглаживалось, становясь почти растерянным.

— Да, тетя Ульяна, — повторил он. — Все сгорело. Все, кто там был… Только мы с дочерью и остались.

— С дочерью? — Ульяна отстранилась, вытирая слезы концом платка, и уставилась на телегу, на Сарнай, потом на меня. — А это кто ж?

— Дочь моя, Сарнай, — кивнул Григорий в сторону девушки, которая уже спрыгнула на землю и стояла, сложив руки на груди, с обычным своим спокойным, чуть отстраненным видом. — А это… — он запнулся, бросив на меня быстрый взгляд, — попутчик. Иван. Помог нам добраться. Тоже из наших краев, идет по своим делам.

— А что ж раньше-то не приехали? — Ульяна перевела взгляд обратно на племянника. — Ежели все сгорело, ежели беда… Чего ж тянули? Зима ж кончилась, можно было сразу…

Григорий тяжело вздохнул, переступил с ноги на ногу.

— Дела, тетя Ульяна, — сказал он, отводя взгляд. — Надо было закончить.

— Дела, — покачала головой женщина, но в ее взгляде не было осуждения. — Тоже мне, дела. Ну да ладно. Проходите на двор, проходите! Чего на пороге стоять? — Она засуетилась, распахивая калитку шире. — Проходите все! Устали с дороги, проголодались, поди… Щи вчерашние есть, хлеб, яички… Проходите, не стесняйтесь!

Ульяна говорила и говорила, захлебываясь словами, и в этом потоке чувствовалась простая, земная радость, что была сильнее любых бед. Мы вошли во двор. Сарнай шла рядом со мной, и я краем глаза видел, как она внимательно оглядывает все вокруг — избу, сарай, колодец, несколько кур, копошащихся в пыли. Замирает в нескольких местах. Едва заметно касается плетня, поглаживает легонько ствол яблони, шепча что-то одними губами.

Странное дело… Если на мгновение представить, что она действительно шаманка, а духи и нечистая сила реально существуют, то получается Сарнай сейчас общается с ними. Бред? Полный. Как и то, что я сейчас стою где-то на территории Руси примерно тринадцатого века.

— С кем разговариваешь? — прошептал, оказавшись совсем рядом с девушкой.

— С теми, кто тебе никогда не ответит, — спокойно отвечает она.

— Почему? — опешил на мгновение.

— Глухой никогда не услышит то, что не увидит слепой.

— Ты всегда говоришь загадками?

— Я говорю предельно ясно… для тех, кто умеет слышать. — Сарнай резко мотнула головой так, что кончик косы хлестнул меня по груди.

На мгновение почудилось, что двор наполнился гулом и миллионом разных голосов, активно обсуждающих меня. Я тряхнул головой, прогоняя наваждение.

Григорий обернулся ко мне уже у самой двери.

— Заходи, Иван, — сказал он просто. — Отдохни.

— Благодарю, — кивнул я, воровато озираясь по сторонам.

Двор был пуст, за исключением все тех же кур и рыжей кошки, умывающейся, сидя на дровнице.

Я вошел в избу вслед за своими спутниками, и теплый, пахнущий хлебом и щами воздух обволок меня, смывая дорожную усталость. На столе уже появилась миска с квашеной капустой, краюха ржаного хлеба, глиняные кружки. Тетя Ульяна хлопотала у печи, вытирая слезы краем фартука и всё причитая: «Господи, спасибо тебе, Господи…».

Я сел на лавку у окна. За окном, затянутым мутным пузырем, виднелся кусочек посада, деревянные крыши, далекая церковная колокольня. Людишки снуют туда-сюда, как муравьи в разворошенном муравейнике. Баба с коромыслом, мужик, волокущий охапку хвороста, парнишка, что гоняет палкой линялого пса.

Григорий подсел ко мне, протянул кружку с теплым, чуть кисловатым квасом.

— Ну что, парень, — сказал он тихо, — Дальше сам. Через пару дней в городе ярмарка собирается. Купцы собираются из разных концов света, в том числе и из Орды. Пристройся к кому из них в охрану, с ними и доберешься до Степи.

Я делаю глоток кваса. Теплый, терпкий, щиплет язык пузырьками. Такого в супермаркете не купишь. Желудок свело. Только сейчас понимаю, как оголодал в дороге.

— Ешьте, родимые, ешьте! — суетится Ульяна, пододвигая деревянные ложки. — Гриша, а ты как из огня-то вырвался? Поди, Господь спас?

Григорий мрачнеет лицом, утыкается в миску, ложкой громыхает.

— Спас, — бурчит он невнятно.

Не хочет Григорий рассказывать про тот день, оно и понятно. Хотя, может там произошло что-то кроме пожара?

Глава 11

Сквозь сон чувствую, как что-то щекочет лицо. Не открывая глаз, отмахиваюсь, получая в ответ возмущенный мяв.

Проморгавшись, скашиваю взгляд. Прямо перед моим носом сидит пушистое негодование. Местный тощий кот с глазами-блюдцами цвета весеннего неба, смотрит на меня с укоризной. Мол, я к нему со всей душой, решил разбудить человека цивилизованным способом, вибрирующим мурчанием и нежными ласками, а он? Он, недостойный сын своей матери, бьет! Кот, фыркнув напоследок, элегантно, словно его здесь ничего не держит, соскальзывает с моей импровизированной лежанки и растворяется в темноте угла, откуда доносится шорох старой мешковины.

Сажусь, провожу ладонью по лицу, стряхивая остатки сна. Вчера, когда смертельная усталость валила с ног, кусок дерюги, брошенный прямо на утрамбованный земляной пол, показался если не пуховой периной, то вполне сносным вариантом. Сейчас же я отчетливо ощущаю каждый камешек, каждую неровность, впившуюся мне в бок за эту долгую ночь. Дерюга сбилась, обнажив холодную, влажноватую землю. Удовольствие, скажем прямо, ниже среднего. Даже не просто ниже среднего, а оно на самой нижней отметке шкалы комфорта, где-то рядом с ночевкой на битом стекле.

Но привередничать здесь не приходится.

Хозяйка уже хлопочет у печи. Огонь внутри лижет почерневшие стенки, выплевывая наружу танцующие блики. Отблески пламени скользят по лицу женщины, делая его то зловещим, то почти просветленным, как у святых на старых иконах. Она помешивает что-то в чугунке длинной деревянной ложкой, и оттуда вырывается пар с таким наваристым духом, что желудок мгновенно сжимается в спазме.

Григорий что-то рассказывает Ульяне негромко, а женщина только качает головой, да охает в особо волнительные моменты. Вряд ли он так деликатно старался меня не разбудить, скорее всего просто история не предназначена для моих ушей.

Поднимаюсь на ноги, желая доброго утра хозяйке. Та рассеянно кивает, не особо вслушиваясь в мои слова.

Выхожу на двор, отчаянно желая крепкого кофе, чтобы окончательно сбросить с себя липкое ощущение ночи. Только максимум на что я могу рассчитывать, это несколько глотков обжигающе холодной воды из колодца, который стоит почти в середине двора.

Журавль жалобно скрипит, когда тяну ведро наверх. Жадно пью, обжигая горло холодом, чувствуя, как она растекается внутри ледяным комком. Потом, набрав в ладони, плескаю в лицо. Остатки сна тут же слетают.

Отфыркавшись, замечаю Сарнай, стоящую поодаль, и внимательно следящую за моими действиями. Солнце уже почти поднялось, косые лучи золотят ее волосы, выбившиеся из-под платка. Одежда на ней простая, темная юбка, холщовая рубаха, поверх подвязана поясом, вышитым какими-то замысловатыми узорами. А в ушах — серебро. Серьги-лунницы, тонкой работы, с зернью. Они чуть покачиваются при каждом ее вздохе, ловят солнечные лучи и отбрасывают блики на шею. Вчера их не было. Или я не замечал? Она перехватывает мой взгляд, чуть заметно усмехается уголками губ.

— Ульяна дала, — поясняет коротко. — Сказала, в город нельзя без личины. Нищие шатаются, тати. А серьги покажут, что я не сама по себе, что за мной род стоит. Хоть и чужой род.

Киваю, приглаживая ладонью растрепанные волосы. Нельзя значит нельзя.

Идем через посад. Улицы уже полны народа, хотя торг, говорят, только завтра начнется. Купцы съезжаются заранее — это я и без подсказок понимаю. Лошади, телеги, скрип несмазанных колес, матюки возчиков, блеяние овец, которые прут прямо по ногам, поднятая пыль столбом, хоть нос затыкай. Пахнет навозом, дегтем, свежеструганым деревом и еще чем-то пряным, восточным — может, купцы уже тюки с товаром пооткрывали, проветривают.

Сарнай идет быстро, лавируя в толпе, но не толкаясь. У нее это получается странно, как будто люди сами расступаются, не глядя, словно чувствуют, что лучше не касаться. Или мне кажется. Слишком много я начинаю видеть того, чего нет. Нервы, мать их.

У рядов с тканями она останавливается, кидает на меня короткий взгляд.

— Тетке надо подарок взять. За приют, за ласку. Я сама. Ты иди, смотри своих купцов. Встретимся у собора, где колокол бьет.

И исчезает в пестрой толпе баб, что уже облепили прилавки с холстом и крашениной, щупают, прикидывают, торгуются до хрипоты.

Я остаюсь один.

Иду вдоль рядов. Глаза разбегаются. Вот мужик разложил глиняные горшки — от крошечных, на один глоток, до пузатых, в обхват не обнять. Вот кожевенник тянет за край выделанную кожу, перед солнцем ее просвечивает, хвалит товар голосом, как труба иерихонская. Вот оружейник — у того тихо, чинно. Не кричит, не зазывает. Лежит на прилавке меч, простой, без изысков, но глаз отвести не могу. Полоса булата, на солнце переливается сизым, рукоять без навершия, просто обмотана кожей. Смотрю на свою ладонь — ляжет, в самую пору. Будто меня ждал.

— Купи, парень, — голос у оружейника скрипучий, как несмазанная дверь. — В степи без стали — ты не воин, ты обед. Да и в дружину без оружия не возьмут.

Качаю головой и отхожу. Нет у меня денег. Ничего нет. Только руки, спина и голова. Дальше, в стороне от всей этой суеты — купцы из Орды.

Они и вправду держатся особняком. Три больших шатра из плотной, темной шерсти, кони на привязи — низкие, мохнатые, злые на вид. Косится на меня лошадь, скалит желтые зубы, норовит укусить за рукав. Уворачиваюсь. Люди вокруг них в халатах, в высоких шапках из бараньего меха, говорят гортанно, резко, смеются редко и негромко. Товар разложен на кошмах прямо на земле. Присматриваюсь — клинки дамасские, сизые, с разводами, упругие луки в чехлах из тисненой кожи, седла, богато расшитые серебряным узорочьем.

Подхожу ближе. Один из купцов, широкий в кости, с редкой бороденкой и узкими, как щелочки, глазами, поворачивается ко мне.

— Чего надо, рус? — спрашивает по-нашему, чисто, только "р" чуть грассирует. — Лошадь хочешь? Меч хочешь?

Он усмехается, обнажая желтоватые зубы, и кивает в сторону одного из возов, где из-под мешковины угадываются очертания длинных свертков.

— Работу хочу, — говорю прямо, глядя в глаза. — В степь хочу идти… с караваном.

Он молчит, разглядывает меня долго, цепко, как лошадь на торгу. Я выдерживаю взгляд, не отводя глаз. Вокруг гомонит базар, звенит детский смех, надрывается ишак, а здесь тишина звенит так, что уши закладывает.

— Откуда идешь? — спрашивает наконец.

— С севера, — киваю куда-то за спину. — Леса горели. Деревни. Сам видишь, что кругом творится.

Мужчина понимающе кривит рот. Следы пепелищ по дороге не я один замечал. Горелая земля, остовы изб, одичавшие собаки, роющиеся в головешках, это здесь, похоже, привычная картина. Он видел, точно видел. В глазах мелькает что-то похожее на сочувствие, но быстро гаснет, сменяясь деловой хваткой.

— Охрана нужна, — говорит нехотя. — Дорога длинная. Люди лихие пошли в лесах, страшнее зверья. — он сплевывает под ноги. — Да только на война ты не тянешь совсем.

Мужчина брезгливо сморщил рот. Для него я тощий, обтрепанный, доходяга, безоружный. Очередной беженец, каких сейчас пруд пруди. Место таких побираться у ворот или батрачить за миску похлебки, а не в степь ходить с купеческим караваном.

Внутри вскипает злость. Колючая, обидная, но я ее не выпускаю наружу, прячу глубоко, переплавляю в усмешку.

— А с каких пор мастерство по внешнему виду определяют, — отвечаю с усмешкой. — Я ж не баба тебе, чтобы красоту да цацки оценивать. В бою не то ни другое без надобности.

Купец заинтересовано приподнимает бровь. За моей спиной, кажется, даже базарный гул стих, или это просто кровь в ушах шумит от напряжения.

— При тебя даже меча нет. — бросает последний аргумент.

— А ты проверь какая сила у меня в руках. — говорю спокойно. — Я и без меча двоих твоих воинов стою.

Один из сидевших доселе молча воинов медленно поднимается. Невысокий, но жилистый, с длинными руками и белесым, жутковатым шрамом через всю щеку. Встает, расправляет плечи, и в его движениях чувствуется текучая, опасная грация хищника. Смотрит на хозяина вопросительно. Тот едва заметно кивает — разрешает.

— Ну, покажи, — цедит сипло сквозь зубы воин.— Чем ты наших воинов стоишь.

Я усмехаюсь уже открыто. Скидываю драный зипун, бросаю в пыль. Подставляю лицо солнцу, разминаю шею, хрущу позвонками. Купец отступает на шаг, освобождая место. Вокруг начинает собираться народ — зеваки, торговцы с соседних рядов, мальчишки.

— Без оружия, — говорит купец. — Покажи, рус, что умеешь. Если Батыр скажет, что ты пустой, — он разводит руками, мол, не обессудь.

Батыр делает шаг, еще один. Медленно кружим, внимательно следя за каждым движением.

Он атакует первым. Без предупреждения — резко, хищно, выбрасывая руку в тычок. Целит в горло. Я уворачиваюсь в последний миг, чувствуя ветер от кулака у самого кадыка. Удар приходится в пустоту, но Батыр уже разворачивается, и нога его летит в мою голову, описав в воздухе крутую дугу.

Пригибаюсь, пропуская удар. Не ждал от такого коренастого такой верткости. Где-то в памяти всплывает, что монгольская борьба — это не только сила, но и гибкость, текучесть, умение бить отовсюду.

Вскакиваю, откатываюсь в сторону. Батыр наседает, не дает опомниться, бьет серией — рука, нога, рука, подсечка. Я ухожу, блокирую, но каждый удар отдается в предплечьях глухой болью. Он крепче, чем кажется. И быстрее.

— Дерись, рус! — кричит кто-то из зрителей. — Или кишка тонка?

Батыр снова летит вперед, целя коленом в корпус. Вместо того чтобы уйти, шагаю навстречу, встречаю его бедро своим, ловлю ногу, толкаю в грудь. Он не ожидает, теряя равновесие, заваливается, но в падении успевает вцепиться в мою рубаху и тянет за собой.

Падаем вместе. Трава амортизирует удар, но Батыр тут же оказывается сверху, пытаясь заломить руку, прижать плечом к земле.

— Готов, рус? — хрипит он, наваливаясь.

Вместо ответа бью лбом. В переносицу, так, что искры из глаз — и у него, и у меня. Хватка слабеет. Выворачиваюсь, как уж, бью коленом в бок, вскакиваю на четвереньки, потом в рост. Батыр тоже поднимается, но медленнее. Из носа течет кровь, размазывается по губам, по шраму, капает на рубаху.

— Хорошо, — выдыхает он, без злобы. — Хорошо бьешься, рус.

— Ты тоже, — киваю, вытирая разбитую бровь.

Когда он головой задел? Не заметил. Кровь соленая, теплая течет в глаз.

Кружим снова. Теперь осторожнее. Он присматривается, я примериваюсь. Батыр бьет ногой сбоку, я ловлю пятку подмышкой, дергаю на себя. Он не падает, а подпрыгивает на одной ноге, пытаясь высвободиться, а потом его кулак врезается мне в ухо, и мир взрывается звоном.

Отпускаю. Отшатываюсь, мотая головой, в попытке прогнать колокольный звон. Батыр тут же, наседает, пытается сбить с ног подсечкой. Я перешагиваю, ловлю его руку, тяну вниз, вкладывая всю злость, всю обиду, весь страх, что копился дни и ночи в этом чужом, диком мире.

Он летит в траву, как куль с мукой. Тяжело, глухо, аж земля гудит. Но падая, успевает дернуть меня за штанину, и я лечу следом, прямо на него. Встречаемся грудью, кубарем катимся вниз, падая в какой-то то ли ручей то ли канаву. Грязь скользкая, холодная, лезет в рот, в глаза. Батыр пытается меня душить, жесткие пальцы давят на горло.

Хриплю. Воздуха нет. В глазах темнеет.

Собираю остатки сил и бью его в пах. Он взвывает, хватка слабеет. Бью еще по ребрам, по лицу, по шее, не разбирая куда, лишь бы вырваться, лишь бы вдохнуть. Откатываюсь, встаю на четвереньки, кашляю, хватаю ртом воздух.

Батыр тоже поднимается. Стоит на коленях, пошатываясь, утирает разбитые губы. Смотрит на меня, и вдруг улыбается.

— Довольно, — голос купца врывается в уши. — Будет.

Подходит ближе, смотрит на нас обоих. Батыра, который с трудом встает, держась за бок и меня, стоящего на четвереньках и плюющегося грязью с кровью.

— Возьму, — говорит коротко. И добавляет, глядя на воина: — Лекаря позови. Целее будет.

Батыр кивает, хромая уходит в сторону становища. А я падаю на спину, раскинув руки, и смотрю в темнеющее небо.

Купец стоит надо мной, загораживая небо.

— Ахмет меня зовут, — представляется, смотря на меня. — Завтра выступаем. Если хочешь идти — приходи на заре. Еда твоя, оружие и коня дадим, но отработаешь. Согласен?

Говорить трудно. В горле пересохло, губа рассечена и распухла, кровь во рту соленая, противная. Но я собираю остатки сил, приподнимаюсь на локтях, смотрю ему прямо в эти узкие, непроницаемые глаза.

— Согласен.

Он кивает, отворачивается к своим, начинает гортанно переговариваться, и меня для него больше не существует.

С трудом поднимаюсь на ноги. Мир качнулся, поплыл, пришлось ухватиться за ивовый ствол, чтобы не рухнуть обратно в канаву. Кора под пальцами шершавая, холодная, в глубоких морщинах. Постоял, переждал головокружение, прислушался к себе. Тело ноет, гудит, но слушается. Кости целы — значит, доживу.

Надо идти. Поправляю рубаху, которая на плече разодрана в клочья — когда именно Батыр успел? Подбираю зипун, накидываю на одно плечо и хромаю потихоньку в сторону посадской церкви, где обещала ждать Сарнай. Благо, колокольню видно из любого конца посада.