Выдох на четыре

Пролог. Враг

Ранним утром ударил мороз. Ветра не было. Воздух был настолько прозрачным, что все объекты: обелиски, ограды, деревья, — находившиеся через три и даже четыре ряда, казались ближе, чем были на самом деле. Декабрь в тот год выдался холодным и снежным.

Денис оставил машину у ворот кладбища и двинулся маршрутом, который прошёл бы и с закрытыми глазами. За три года он побывал здесь ровно тысячу девяносто пять раз — приезжал каждый день. Утром или вечером, случалось — ночью. В первый год он замирал в паре шагов от могилы, будто провинившийся, и молча смотрел на обелиск. Десять минут, пятнадцать, двадцать — пока не выходил из оцепенения: пока летом не начинало слепить солнце или зимой — дрожь не пробивала всё тело. Он не плакал, не молился, вообще ничего не говорил — только стоял и глядел на камень, где были выбиты женское имя и фамилия — его фамилия. Когда способность двигаться возвращалась, он произносил одно слово: «Прости» — и уходил. На второй год стал подходить ближе, опираться на ограду. Но всё так же молча стоял, глядя на имя, фамилию и на фотографию — чёрно-белый снимок молодой женщины в шляпе, в профиль. Когда-то она в шутку сказала, что именно этот снимок надо будет поместить на её могиле, — он так и сделал. В тот летний день, когда он сделал этот кадр, они гуляли по набережной и она призналась, что беременна. Фотография была чёрно-белой — ему нравилось экспериментировать с цветом, — но он помнил оттенок каждой детали её одежды, и цвет неба, и цвет счастья, которое накрыло его в то мгновение.

На третий год он начал разговаривать с ней. Обо всём. О погоде. О дочери. О машине, о ремонте в квартире, о том, что огурцы вчера попались горькие, о том, что завтра придёт попозже. О том, что ему без неё невыносимо.

Заезжал он чаще всего по дороге с работы. В первый год — на двадцать минут, в третий — уже на десять: не потому что боль утихла или он смирился — нет, — просто Сашка подрастала, нужно было успевать забрать её из музыкальной школы или с секции по боксу. «Тут я, — говорила она про музыку, — отдыхаю эмоционально. А тут, — про бокс, — заряжаюсь физически». Ей нравилось, чтобы сверстники звали её «Сашка», по-мальчишечьи, а отец — нежно «Саша». «Александра» не допускалась ни при каких обстоятельствах — так называла её только мама. Учителя и тренеры знали это и соблюдали правило: для них она была Никитина Саша.

Стриглась Сашка коротко. Её чёрные волосы, чуть отрастая, завивались в такие плотные кудри, что с ними не справлялась ни одна расчёска. Сперва она пыталась отращивать их, но длина не прибавлялась — только кудри становились туже, и она решила, по собственному выражению, «избавиться от проблемы». Кудри достались ей от матери, только у той они не были такими упругими — видимо, какой-то ген из прошлых поколений нашёл в Сашке пристанище.

Саша вечно была занята: школа, домашние задания, музыка — фортепиано или гитара, бокс. Если после всего оставалось время — книги. Много книг. Разных. Классика, фантастика, но больше всего она любила научно-популярную литературу и историю древних цивилизаций. В школе опережала всех, круглая отличница. Учёба давалась ей не просто легко — складывалось ощущение, что она вообще ничего для этого не делает. Знания были её страстью. Всё узнать — жизненным кредо.

Имелся у этой страсти побочный эффект: всё, что Сашка узнавала, бесконечным потоком изливалось наружу монологами обо всём. О шумерах, о далёких галактиках, об объёмах воды в реках, о переписи населения. Словесный напор сшибал с ног всех вокруг — одноклассников, соседских ребят, соперников на ринге. Всех. Дети терялись и отстранялись. Сашка легко заводила знакомства и так же легко их теряла. Приводила домой новую подругу из музыкальной школы. Они вместе музицировали, смеялись. День, два, неделя — и больше Денис этой девочки рядом с дочерью не видел. И так каждый раз.

Денис привык к этому бесконечному потоку слов. Даже больше: он его успокаивал — слова льются, а значит, и жизнь не остановилась.

И в первую, и во вторую годовщину, приходя на могилу, Денис находил на ней огромный букет лилий. Цветы лежали в ногах — не у обелиска, а именно в ногах, словно тот, кто их приносил, до конца не был уверен, что дар достоин. В первую годовщину Денис не придал этому значения — кто-то из сослуживцев или друзей, решил он. На вторую снова увидел лилии. Приносить их было некому. Вчера вечером он был здесь, сейчас — раннее утро. Когда и кто принёс букет? Может, кто-то так же, как и он, не может забыть, не может отпустить. Может, этот человек способен понять его, разделить с ним эту бесконечную боль и тоску. Может, он тоже нуждается в поддержке. Такие мысли роились в голове тем утром.

На третью годовщину Денис — то ли подсознательно, то ли намеренно — приехал в шесть. Так рано он не приезжал никогда.

Могила располагалась в глубине кладбища, но все соседние захоронения были недавними — не старше трёх лет, — так что высоких деревьев ещё не выросло. Ничто не загораживало её от тропинки.

Странную фигуру в чёрном пальто Денис заметил издали, только разобрать, у какой могилы стоит человек, пока не мог. С каждым шагом становилось яснее: это у её могилы. Он прибавил шаг. Наконец-то! Наконец он узнает, кто носил цветы! Наконец-то его услышат! Наконец-то его поймут! Он побежал. Человек стоял неподвижно — точно так же, как сам Денис, — просто смотрел в одну точку. Заслышав шаги, незнакомец будто очнулся и быстрым шагом двинулся прочь.

— Стой! — вырвался у Дениса хрип. Он хотел крикнуть, но голос пропал, и всё, что получилось, — это хрип. Впрочем, в морозном воздухе и хрип разнёсся достаточно далеко.

— Стой! — повторил Денис ещё более хриплым и тихим голосом и рванул наперерез по свежему снегу. — Стой!

Ноги вязли в рыхлом сугробе, он с трудом выдирал их, замедляясь. Когда настиг незнакомца, сил почти не осталось, и Денис повис на нём, как на спасительном островке.

— Стой, — выдохнул он спокойнее и потянул человека за левое плечо, разворачивая к себе.

Тот всё это время стоял не шевелясь, точно упёрся в невидимую стену, словно боясь обернуться. Будто хриплое «Стой» пригвоздило его к земле, к воздуху, к пространству.

Денис развернул незнакомца — и отшатнулся. Как ошпаренный, шагнул назад и провалился ногой в сугроб. Упал, опёршись на руки, но ладони тут же ушли в снег. Он попятился, пытаясь перебирать руками, и вяз всё глубже. Ужас сковал тело, движения стали неровными, неверными.

Человек не шевелился. Он не смотрел на Дениса — буравил взглядом землю, как провинившийся мальчишка в ожидании взбучки.

Наконец Денис нащупал твёрдую почву, вскочил и бросился на незнакомца, вцепившись в полы пальто. Он тряс его, то отталкивая, то притягивая.

— Ты! — хрипел он. — Ты! Сука!

Незнакомец мотался в его руках, как тряпичная кукла. Он был выше и намного массивнее, ему ничего не стоило отшвырнуть Дениса и уйти, но его руки висели плетьми, а взгляд по-прежнему был прикован к земле.

Треск разрываемой ткани привёл Дениса в чувство — он оторвал ворот пальто. Взглянул на свою руку: пальцы намертво сжимали чёрный лоскут. Незнакомец молчал. Денис перевёл взгляд на его лицо — и заплакал. Опустился на колени, прижал ткань к лицу, глуша стоны.

— Я должен был… не уберёг… — не то проговорил, не то простонал он в мокрую ткань.

— Простите, — наконец сказал незнакомец, — я не хотел, чтобы вы меня видели. Я не должен здесь быть — не имею права, но не прийти не мог. Простите меня.

Он опустился на заснеженную тропинку рядом с Денисом, зачерпнул снега и прижал к лицу — то ли чтобы остудить жар, то ли чтобы спрятать слёзы. Так они просидели несколько минут. Сверху сорвалась одинокая снежинка, за ней другая, третья — начался снегопад.

— Я не должен был там находиться… — заговорил незнакомец ровным, тусклым, тихим голосом. Он обращался не к Денису — к себе. — Выехал пораньше. Думал: быстрее доеду — быстрее разгружусь. Логист твердил, что спешить некуда, что на объекте всё равно никого нет, а мне не терпелось закончить с этой партией. День стоял светлый, видимость хорошая. Я заметил её издали — ничего особенного, просто машина. А потом всё случилось разом: её бросило в сторону, она пыталась выровнять, но ей не хватило места. Просто не хватило места — мы слишком быстро сближались. Я пытался уйти от удара. Видит Бог — пытался… Я не должен был там быть. Она бы успела. Она бы справилась. Если бы меня там не было. Логист говорил: «Не торопись». Говорил: «Так рано там никого нет». А я не послушал. Не послушал. Он же мне говорил…

Он замолчал. Глубоко выдохнул и продолжил:

— Двадцать лет — ни одной аварии. Даже когда столкновение было практически неизбежным, всегда удавалось вывернуть так, чтобы проскочить. Ни одной аварии! Двадцать лет! Словно машина заколдована. Семёныч всегда удивлялся — думал, я вру. У самого каждая машина бита, а у меня — ни одной аварии.

Денис поднял глаза: огромный мужчина по-прежнему смотрел в землю. Денис вспомнил, как люто его ненавидел. Как мечтал убить. С какой злобой глядел на него в зале суда. Как хотел разыскать, подкараулить и проломить голову. Душить собственными руками и смотреть, как жизнь покидает это большое тело. Ничего из этого сейчас он не испытывал. Ненависть ушла.

— Я с того дня так и не смог сесть за руль, — продолжил незнакомец. — Стыдно признаться, но как только кладу руки на руль — начинается дрожь, и страх сковывает намертво. Я так виноват!

Он сжал снег в кулаке. Снег превратился в воду. Стряхнув остатки, он влажной ладонью протёр лицо.

— Не знаю, как жить, — сказал он. — Не хочу жить убийцей. Думал: последний раз приду. Последний букет. В последний раз попрошу прощения и…

Он осёкся.

Денис понял, что означало это «и…» — он и сам не раз примерял эту мысль, но Сашка держала его здесь, на этом свете. Он вдруг осознал, как замёрзли ноги. Руки забила дрожь. Он поднялся, отряхнул брюки. Во второй руке всё ещё был зажат оторванный ворот. Денис посмотрел на него и протянул незнакомцу:

— Прости за это.

Тот тоже встал. Принял лоскут.

— Да чего уж там, — проговорил он, сворачивая ткань и убирая в карман.

— Она любила водить. Любила ездить за рулём. Я — нет, а ей в кайф. Чувствовала дорогу и машину гораздо лучше, чем я. Для меня водить — необходимость, для неё — удовольствие. Всё наоборот у нас. Всё видела на дороге: все знаки, все кочки и колдобины. В прошлом году ездили на море — меня за руль так и не пустила.

Незнакомец чуть поднял глаза — на секунду — но промолчал. Поправлять не стал — он и сам ловил себя на мысли, что день аварии в его памяти гораздо ближе к текущему моменту, чем вчерашний день.

— Я знаю, это всё из-за музыки: у нас правило — кто за рулём, тот выбирает музыку, — проговорив последнее, Денис улыбнулся.

— Не надо было её отпускать тогда, — добавил он, помолчав, — но что могло произойти? Тысячу раз ездила в гололёд — и ничего. Как угадать, когда можно, а когда нет. Лучше бы я поехал, но она, как всегда, вырвала ключ и с криком «Я, я, я» запрыгнула в машину, накинув лишь пуховик.

Денис отвёл глаза в сторону, чтобы дать боли успокоиться.

— Я хочу уехать, — неожиданно для самого себя вырвалось у Дениса. — Тяжело мне здесь. И дочь жалко — видит меня таким, а я не могу собраться. Как развалина: сплю, ем и сюда хожу. Всё как во сне. Хочу уехать, но могилу бросить не могу — не на кого.

— За могилу не волнуйся, — негромко отозвался незнакомец. — Я присмотрю. У меня мать здесь недалеко лежит — буду и сюда заглядывать.

Они ещё постояли молча. Теперь Денис наконец разглядел его как следует: высокий, весь какой-то огромный, с седыми висками, лет пятидесяти.

— Она любила лилии, — сказал Денис и глазами показал на букет, лежащий на могиле жены.

— Лилии для Лилии, — на лице незнакомца появилась еле уловимая улыбка. Даже не улыбка, а лишь намёк на неё.

Денис встретился с ним взглядом: ему стало как-то спокойнее и легче.

— Да, — сказал он с добродушной ухмылкой, — лилии для Лилии.

Глава 1. Излом

Та, злосчастная авария случилась ранним субботним декабрьским утром на трассе недалеко от Тюмени. Её хэтчбек попал передним левым колесом в выбоину, и машину дёрнуло влево. Это не стало бы проблемой, если бы не гололёд — колёса на мгновение потеряли сцепление с дорожным полотном, но этого хватило, чтобы машину начало разворачивать левым боком по направлению движения. Она любила водить, ей нравилось ощущение полёта, которое давала ей езда по трассе, и она знала, как справляться с подобными ситуациями. Сотни раз справлялась: лихо крутила руль в сторону заноса, потом в противоположную. Делала это со знанием дела и без паники. Денис не любил водить автомобиль — его это утомляло. Следить за знаками, за дорогой позади себя, за разговором с попутчиком — всё это было слишком ответственным. Она же чувствовала себя за рулём как лист на ветке — на своём месте. Но в этот раз машина не послушалась руля и продолжала скользить по дороге левым боком по встречной полосе.

Удар пришёлся ровно в левую стойку. Грузовик протащил смятую груду металла по дороге ещё порядка пятидесяти метров, прежде чем сам смог остановиться. Водитель грузовика, огромный темноволосый мужчина, спрыгнул на проезжую часть и попытался открыть правую дверь, но её заклинило. На удивление, лобовое стекло уцелело — лишь пошло трещиной слева направо. Стекло на двери, которую он пытался открыть, также было целым. Мужчина дёргал и дёргал ручку, но та не поддавалась. В отчаянии он нанёс удар кулаком по стеклу, и оно брызгами разлетелось во все стороны. Он схватился обеими руками за дверь за образовавшийся проём, не заметив, как разрезал себе ладони об остатки стекла. И потянул изо всех сил. Дверь поддалась и со скрипом приоткрылась. Он рывками потянул ещё и ещё, пока проём не стал достаточным для того, чтобы он смог в него протиснуться. Он окинул взглядом дорогу в надежде найти помощь, но она была пуста. Только он и эта искорёженная машина. Он протиснулся в проём телом, расширяя его ещё больше, пока дверь не распахнулась полностью. Он навалился на неё всем телом и вывернул наружу так, чтобы она не мешала ему вытаскивать водителя. Наконец он разглядел человека на водительском сиденье — молодая женщина лет тридцати. Её кудрявые волосы, рассыпавшиеся по плечам, были испачканы кровью. Она была без сознания.

— Нет! Боже, нет! — услышал он чей-то сдавленный крик и снова осмотрелся — вокруг по-прежнему никого не было.

Он даже не понял, что кричал он сам.

Он внимательно оглядел тело женщины: левая нога была вывернута в неестественное положение и прижата смятой дверью к водительскому креслу. Мужчина отстегнул ремень безопасности, охватывающий женщину, разложил пассажирское кресло и пробрался на заднее сиденье. Потянул за спинку водительского кресла. Сильнее. Упёрся левой ногой в стойку слева, правой — в соседнее кресло и потянул снова. Руки скользили. Согнувшись и кое-как дотянувшись, он схватился за сиденье и вновь потянул изо всех сил. Что-то хрустнуло — то ли его кости, то ли части кузова. Кресло со скрежетом сдвинулось. Ещё немного. И ещё немного. Он не отпускал, не снижал усилия. Кресло наконец слетело с полозьев.

Мужчина вернулся на пассажирское сиденье справа от водительского. Из разбросанных по всему салону кусков приборной панели отобрал те, которые могли послужить в качестве шины. Перочинным ножиком, который всегда носил в кармане на голени — он всегда мог понадобиться при креплении груза, — срезал ремень безопасности и закрепил шину на ноге пострадавшей. Сделать это было не просто — в и без того небольшом салоне ему с его огромным телом было тесно. Он, уперевшись головой в бампер своей Татры, который вошёл внутрь Киа на глубину порядка двадцати сантиметров, смяв водительскую дверь, навис над женщиной и аккуратно перехватил обрывком ремня безопасности сначала бедро, а затем голень. Шина получилась из трёх кусков приборной панели.

Своими большими руками он подтащил недвижимое тело к себе, затем перехватил её за ноги и, горбясь, вытащил женщину наружу.

Он вновь осмотрелся, держа её тело на руках, — никого: только он и бескрайнее синее небо.

— Кто-то же кричал, — мелькнуло у него в голове, но времени на поиски этого кого-то не было.

Женщина была жива. Он опустился на правое колено, так чтобы её голова осталась лежать на его левой руке, а правой достал мобильный телефон. Набрал службу спасения.

— Двадцать пятый километр трассы Тюмень — Екатеринбург. Не доезжая двух километров до поворота на Мальцево. Авария. Молодая женщина. Дышит. Без сознания. Скорее, — прокричал он в трубку и, как только отвечающий подтвердил, что понял его слова, хотел было положить телефон обратно в карман, но промахнулся, и он упал под ноги — в снег. Не стал его поднимать — пришлось бы опустить её ниже, на землю, а на ней и так только пуховик, а под ним лёгкая домашняя рубашка и такие же штаны.

Он снова окинул взглядом дорогу — никого. Посмотрел на свою Татру — он не сможет её поднять в кабину. Слишком высоко, и он не знает, что у неё повреждено, кроме ноги, — не сделает ли он хуже, пока будет поднимать её в кабину. Да и прицеп сполз с дороги и висел почти всеми правыми колёсами над откосом, грозя вот-вот сползти ещё ниже — в водоотводную канаву. Он не сможет сдать назад, даже для того, чтобы отцепить прицеп. Сердце колотило отбойным молотком по рёбрам. Ждать? Бездействовать? «А если они не успеют?», «Сколько ждать?!» — крутилось у него в голове. «Нет! Она не умрёт! Только не так! Только не у меня на руках!»

Поднялся и пошёл по направлению к Мальцево, стараясь нести её как можно бережнее, но и медлить было нельзя. Куртку он оставил в кабине. Шапку тоже. Он не думал об этом — он лишь запахнул пуховик на женщине и накинул капюшон на её голову. «Какая же она красивая», — мелькнуло у него в голове. Кудрявые локоны вывалились из-под капюшона.

Шёл он по центру дороги в надежде, что кто-то да будет ехать мимо, кто-то поможет. Но, как назло, дорога была абсолютно пустой. Мороз щипал руки и щёки.

Пройдя четверть пути, он обернулся назад в надежде, что это сон, что он обернётся, а там ничего — ни его Татры, ни этой искореженной Киа. Но они были на своих местах — там, где он их оставил. Весь этот путь он словно не чувствовал её веса — она словно была из воздуха. Невесома. Он боялся взглянуть на неё. Боялся увидеть локоны волос в крови. Лишь осмотрел левую ногу: «А здорово у меня получилось шину наложить, — мелькнуло у него в голове, — ни разу не доводилось, а тут — вон как здорово вышло». Медлить было нельзя, и он пошёл дальше. Ещё через пятнадцать минут заныли руки — надо было отдохнуть. Он опустился на правое колено. «Сейчас, родная, дай мне минутку — передохну — и двинем», — сказал он, обращаясь к женщине, словно у них был диалог. — «Ну вот — я готов, ты давай только держись крепче». Обхватил её тело сильнее, сделал два глубоких вдоха и встал. Холода он не чувствовал. Ему было жарко — он бы стянул с себя и этот стёганый жилет, который душил его, но руки были заняты. Завидев строения впереди, он прибавил шаг. Снова она стала невесомой.

В посёлке он пнул ногой в первую попавшуюся дверь металлических ворот и продолжал пинать, пока ему не открыли. Хозяин, открывший ворота, всё понял без слов — пропустил его во двор и завёл в дом. Девушку он положил на диван. Большой и старый. Прислонил ухо к её губам — кажется, дышит.

— Дай телефон! — потребовал он у хозяина.

Снова набрал службу спасения.

— Вызов был: двадцать пятый километр трассы Тюмень — Екатеринбург. Где вы?! Я унёс её в Мальцево. Первый дом после поворота направо. Я встречаю. Скорее, — проорал он в трубку и выскочил во двор, затем на трассу.

Скорая приехала через несколько минут. Он вбежал в дом, незнакомый дом, незнакомого человека, словно был здесь тысячу раз. В руках у него были носилки, которые он вырвал из рук у фельдшера, чтобы тот шёл быстрее и ему ничего не мешало. Фельдшер, болезненно худой мужчина средних лет, зашёл следом.

Женщина была мертва.

***

Всё, что было после, он не помнил. Следующее его воспоминание — утро следующего дня.

Он не помнил, как некто невидимый наотмашь хлестнул его железным прутом под колени, как подкосились ноги, когда фельдшер объявил о смерти женщины, как он рухнул на колени и пополз на четвереньках к ней, как кричал «Вставай!», «Дыши!», как его оттаскивал от неё наряд полиции, как фельдшер уложил его на те самые носилки, которые он сам и занёс, чтобы вколоть успокоительное. Он не помнил, как его усадили в полицейскую машину, как отвезли к месту аварии, как он давал показания, как признавался, что это он виноват, что это он убил, как стоял на коленях перед сотрудником полиции и просил пристрелить его. Ничего из этого он не помнил.

Утром следующего дня он сидел в гараже рядом со своей Татрой. За ночь он вычистил салон и вымыл кузов, включая колёса. Машина почти не имела повреждений — лишь сильно был помят бампер.

— Двадцать лет — ни одной аварии, — крутилось у него в голове. — Двадцать лет! Я же всё сделал как надо. Всё сделал правильно. Я не дал ей замёрзнуть. Не сидел и не ждал! Я вытащил её, я наложил шину, я нёс её на руках! Что я ещё мог?! Что?! Где ты был? Почему не помог? Я всё сделал — но она всё равно умерла. Всё равно!

Он достал телефон из кармана. Его не удивило, что он был там, — он не помнил, что выронил его, и не помнил, что нашёл, когда ползал на коленях, умоляя его пристрелить. Телефон был выключен. Он попробовал его включить, но телефон не отреагировал — батарея давно разрядилась. Он убрал его обратно в карман и продолжил сидеть, глядя на бампер своей машины.

То, что он не пришёл домой ночевать, было нормальным — он частенько задерживался после рейсов, чтобы привести машину в порядок, а когда это требовало больше времени, чем он рассчитывал, и вовсе оставался на ночь — благо в подсобке было всё необходимое: и диван, и мини-кухня, и душевая кабина. Жена давно жила своей жизнью — нет, не изменяла и не праздно тратила им заработанные деньги — просто находились другие дела и заботы. Два сына, младшему из которых в этом году исполнялось двадцать, а старшему — двадцать три. Всех накормить, обстирать и о себе не забыть. Работала она по свободному графику — то помогала на кухне ресторана, то на сортировке товара на складе — не для денег, а чтобы чувствовать себя живой.

— Бать, ты как? — вопрос сына вывел Андрея из оцепенения, и он наконец оторвал взор от бампера.

Старший сын, Кирилл, также работал в этой компании, только не водителем, а механиком. Он пришёл на смену.

— Нормально, — пробурчал Андрей. Поднялся, хлопнул сына по плечу — боль резанула ладонь: он забыл про забинтованную кисть. Удивлённо взглянул на неё, перевёл непонимающий взгляд на сына и направился к выходу.

На парковке его ждал пикап. Форд. Он обожал эту машину — такая же брутальная, такая же громадная, такая же взрывная, как и он. Купить форд-пикап было его давней мечтой. Эта машина отвечала всем его требованиям: не красивая, не модная, не аккуратная, не для всех. И в её кузове можно было спать под открытым небом, когда он с сыновьями выбирался на рыбалку.

Андрей сел за руль, повернул ключ. Мотор замурчал, словно большущий кот. Работу двигателя они отладили вдвоём с Кириллом — он работал идеально. Они часто вдвоём возились с движками: покупали с разбора битых машин, разбирали и перебирали их, собирая из двух или трёх один, а после продавали в ремонтные мастерские. Младший сын был другой — не любил возиться с механизмами, зато великолепно работал с деревом: все двери в их доме были резными, словно в музее. Он гордился своими детьми, но держал их в строгости, так же как его отец держал его в строгости — не утешал и не брал на руки, когда они плакали по малолетству, не поощрял слабость и учил всё доводить до конца.

Рука у него была тяжёлая, и когда сыновья перечили или пререкались — никогда не стеснялся хорошенько шлёпнуть их по спине или дать подзатыльник. Так его воспитывал его отец, и так он воспитывал их.

Форд урчал. Андрей застегнул ремень безопасности и в этот же момент ощутил, как ремень сдавил ему грудь, не давая вздохнуть. Он просунул руку под него и оттянул от себя — дышать стало легче, но тут же всем телом он ощутил, как проваливается в сиденье, словно во влажную кочку болотного мха, а следом — как кабина Форда начала сжиматься, сплющиваться, словно на крышу упала бетонная плита и вот-вот кабину сомнёт вместе с ним. Андрей выскочил из машины и, чётко осознавая, что никакой бетонной плиты быть не может, всё равно осмотрел кабину со всех сторон. Нет, на машину не упала бетонная плита.

Он потянул за ручку двери и тут же отдёрнул её — дрожь пробила её, словно он коснулся оголённых проводов.

Андрей огляделся по сторонам. Никого. Никто не видел его. Он выдохнул. Открыл дверь и сел за руль. Положил на него руки. И увидел, как кисти начали непроизвольно вздрагивать. Он вцепился в руль так сильно, что побелели костяшки, и закрыл глаза. Ощущение проваливающейся мшистой кочки под телом не исчезло — он погружался в неё всё глубже и глубже, но руль не отпускал, веки не разжимал. Неведомо откуда взявшаяся тревога, возникшая где-то внизу живота, поднималась всё выше и выше, пока не подступила к самому горлу. Комок этой тревоги перекрыл дыхательные пути. Он сделал глубокий вдох ртом, но воздуха словно не было. Ему стало невыносимо душно. Он вдохнул ртом ещё раз. И ещё.

— Господи, лишь бы Кирилл не видел меня сейчас, — подумал он и открыл глаза, чтобы убедиться, что сына нет поблизости.

Беспричинный ужас обволок его, как только он открыл глаза. Стянул всё тело, сковал руки. Грудная клетка замерла. Он ловил и ловил воздух ртом, как рыба, но грудь не шевелилась. Он вновь ощутил, как кабину сплющивает, словно гидравлическим прессом — со всех сторон. Сплющивает вместе с ним. Он распахнул дверь и рванулся наружу, забыв про ремень безопасности — вывалился из машины, повиснув на нём.

— Бать, ты как? — в двух шагах от него стоял Кирилл.

— Я не могу, — выдавил он из себя, не оборачиваясь к сыну. — Не могу.

Он опустился на подножку и обхватил голову руками.

— Это я убил её. Я! Зачем я потащил её в это проклятое Мальцево?! Зачем вытащил из машины? Надо было просто дождаться спасателей! Чё я лезу всюду?! Она бы была жива! Я убил! Я!

Кирилл впервые видел своего отца таким. Таким уязвимым. Таким разбитым. Таким обычным. Он, отец, никогда не жаловался, никогда не показывал слабости, никогда и ничего не боялся. Никогда не болел — ничто его не брало — словно каменная глыба, от которой отскакивали все болезни. Никогда не сдавался — этот движок в Форде они перебирали раза четыре, и каждый раз Кирилл предлагал его выкинуть, но отец вновь и вновь его вывешивал и начинал заново. У двигателя не было вариантов — или он заработает как надо, или он заработает как надо.

Кирилл не узнавал отца. Перед ним сидел сломленный мужчина, клеймящий себя обвинениями, от которых не отмыться, от которых не оправдаться.

— Бать, давай я, — неуверенно проговорил Кирилл, — залазь в кузов.

Следственные действия прошли быстро — следы колёс на трассе однозначно указывали на причину аварии. Действия признаны правомерными. Обвинения Андрею предъявлено не было. У правоохранительных органов к нему вопросов больше не было, у компании тоже — помятый бампер обычное дело для компании, занимающейся перевозкой грузов.

Вопросы остались только у него к самому себе: «Нужно ли было её вытаскивать из салона? Нужно ли было её нести в Мальцево? Может, стоило дождаться спасателей? Может, он непоправимо что-то повредил, пока нёс её или вытаскивал из машины? Почему не остался около неё в доме? Почему не контролировал её дыхание?».

Глава 2. Верблюды и морковки

Денис сидел за рулём своей Вольво. Машина стояла на парковке перед музыкальной школой — Саша должна была уже выйти. Её урок должен был закончиться пятнадцать минут назад. Сегодня было сольфеджио и второй инструмент — гитара. Денис не звонил ей и не торопил — вдруг она с кем-то опять подружилась, вдруг этот новый друг задержится больше чем на неделю. Денис просто ждал. Телефон пиликнул — сообщение в мессенджере: «Бегу». Он завёл мотор и пристегнул ремень.

Сашка выскочила из дверей школы: куртка расстёгнута, в одной руке рюкзак, во второй — шапка, за спиной — гитара. Распахнула заднюю дверь, забросила рюкзак, следом сунула гитару и плюхнулась на заднее сиденье.

— Нежнее с инструментом, — с улыбкой сказал Денис.

— Не получается ничего, — буркнула она и скрестила руки на груди.

— Прям так? — продолжил улыбаться он.

— Ну арпеджио не получается прямое. Обратное получается, когда с начала безымянный, средний, указательный, а прямое — указательный, средний, безымянный — нет. Какие-то неправильные руки.

— Ну-ка покажи? — посмотрел он на неё в зеркало заднего вида.

Она выставила руки вперёд и растопырила пальцы.

— Ну, вроде всё на месте, — так же улыбаясь сказал он.

Она фыркнула и спрятала руки в подмышки. Ей было двенадцать лет. Этим летом исполнялось тринадцать.

Он вырулил на дорогу и поехал по направлению к дому.

— Не, ну что за инструмент такой непослушный. Я уже и так его и так — а оно никак. С фортепиано вообще нет проблем — ещё чуть-чуть, и как Паганини начну на нём шпарить.

— Паганини же скрипач.

— Не суть — ты понял. Я говорю, что вот я же всё делаю, а не получается. Что не так?! Ну сколько можно! Всё получается, а это не даётся!

— Возьми другое произведение — коль это не идёт.

— Ага, вот ещё! Чё я, неумеха какая-то, что ли?

— Тогда занимайся.

— И занимаюсь.

— Вот и занимайся.

— А вот и буду, — проворчала она, глубже засовывая руки в подмышки.

— Ну вот и всё.

— Да — всё!

Она взялась за спинку переднего кресла и притянулась к нему.

— А поехали куда-нибудь?

— На море? В путешествие?

— Не-е-е, давай куда-нибудь поесть.

— Мои макароны тебя уже не впечатляют?

— Макароны лучшие, но хочется иногда и чего-то вкусного, — она улыбнулась и погладила отца по плечу.

У них как-то не было принято в семье обниматься и визуально проявлять свою любовь, но они оба никогда не упускали такой вот возможности — прикоснуться, как бы невзначай, как бы между прочим. Он накрыл её руку соей и немного сжал.

— Ну что ж — поехали поедим чего-нибудь не из макарон.

Он смотрел, как она уплетает бургер. Апрельский вечер был тёплым, и так не хотелось, чтобы он заканчивался. Она болтала — рассказывала всё, что произошло за сегодняшний день. Каждый её день был событием. Каждый её день был наполнен движением и жизнью. Его день — пустотой и болью. Лишь она наполняла его день — всё остальное: работа, зал, дорога — были лишь фоном для его ритуальных посещений кладбища.

— Представляешь, оказывается, вода — это единственная субстанция, которая становится больше при замораживании. Вот я думаю — берёшь литр воды, замораживаешь его, получается, ну допустим, литр и ещё немного, ну пусть — полтора литра льда. Потом размораживаешь и думаешь — получится полтора литра воды — ан нет, литр воды. Но было бы здорово, если в итоге получалось полтора литра воды. Тогда можно было бы добывать воду простой её заморозкой. Это было бы прекрасно! Я бы со своим изобретением в Африку поехала и в пустыне оазис создала бы! Верблюдов бы завела. Каталась бы на них целыми днями. Имена бы им дала. Как тебе имя Борис для верблюда? По-моему, здорово. Борис. Говоришь: «Борис, ко мне» — и к тебе подходит огромный верблюд, а ты ему морковку. Верблюды вообще едят морковку? Я думаю, едят. Будь я верблюдом — я бы ела. Им, наверное, никто просто не давал морковки — если дать, то они, кроме морковок, ничего есть больше не будут. Хотя, конечно, если выбирать между морковкой и арбузом — наверно, всё-таки я бы, будь я верблюдом, выбрала бы арбуз. Но и морковка тоже неплохо. Ты как думаешь?

— Я думаю, будь ты верблюдом, ты была бы довольно симпатичным верблюдом.

— Ну это само собой — я была бы самым двухгорбым верблюдом из всех двухгорбых верблюдов.

— Самым-самым двугорбым верблюдом.

— Сегодня по математике пять получила.

— Опять?

— Всегда!

— Хвалить тебя?

— Восхищаться!

Так они болтали, сидя в кафе и по дороге до дома. Дома она вывалила содержимое рюкзака на свой рабочий стол, поставила гитару на стойку и уселась за очередную книгу.

— Давай сегодня не до утра с книжкой, — сказал он, приоткрывая дверь её комнаты так, чтобы она не была совсем закрыта и оставалась связь с остальным пространством квартиры — чтобы он не оставался один.

— Ты не хотела бы переехать? — спросил он робко Сашку утром, когда она ковырялась в тарелке со скрэмблом, выбирая из него зелень и аккуратно раскладывая её по краю тарелки.

— А куда? — спросила она, не отрываясь от своего занятия.

— В Ростов.

— Великий?

— Нет, на Дону.

— К морю.

— Ну почти.

— А что — Азовское же тоже море.

— Ну так-то да.

Наконец она поняла, что он не шутит, и подняла на него глаза.

— А мама?

— Я познакомился с человеком — он присмотрит... — он осёкся, не зная, какое слово подобрать, — ...за ней.

— А он не забудет?

— Нет, он не забудет.

— А ты хочешь уехать?

— Да. Я поговорил с Раисой Васильевной — она сказала, что найдёт нам в Ростове тренера. Там, кто-то есть из её знакомых.

— Когда поедем?

— Летом, после того как этот год закончишь.

— Ура! Мы едем к морю! — прокричала она, вскинув руки.

Глава 3. Надежда

Предложение возглавить филиал в Ростове-на-Дону поступило Денису ещё в феврале. Но он никак не мог решиться — решиться изменить всё. Часто по утрам он глядел на спящую Сашку перед тем, как разбудить, и думал: а найдёт ли она себя там, полюбит ли новый город, будет ли ей там хорошо. И вот, в очередной раз, когда исчезла новая подружка, он решился.

Собрались они быстро. Сашка на отлично закончила год, Денис передал ключи от дома риелтору, чтобы тот нашёл покупателя — дом слишком напоминал о прошлой счастливой жизни, слишком тяжело ему было ходить по комнатам, где раньше звучал её смех, слишком много воспоминаний всплывало из памяти. Вещи из дома он давно перевёз в квартиру, в которой они жили с Сашкой последние три года. Утром, в понедельник, пятнадцатого июня, они сели в машину, которая доверху была забита их вещами, и отправились в путь.

— Надо заехать к знакомому — попрощаться, — пояснил Денис дочери, когда съехал с трассы и повернул в сторону небольшого посёлка.

Машина остановилась около ворот огромного кирпичного дома. Дом был одноэтажный, но высокий, с высокими окнами и на высоком фундаменте. Денис посигналил. Не было ещё и семи утра.

Калитку открыл рослый парень лет двадцати.

— Здравствуй, — сказал Денис, — отец дома?

— Да, — ответил парень.

— Меня Денис зовут, я могу его увидеть?

— Я знаю, кто вы. Зачем вам?

— Попрощаться.

Из-за плеча парня показалась массивная фигура Андрея. Денис протянул ему руку, парень отстранился в сторону, и Андрей протянул в ответ свою и сильно сжал руку Дениса.

— В путешествие? — кивнул он на машину, в окнах которой торчали сумки и чемоданы.

— Уезжаем, — ответил Денис, — а это моя дочь Саша.

— Здрасте, — помахала рукой Сашка.

— Далеко? — спросил Андрей.

— В Ростов, который на Дону.

— Далеко, — улыбнулся Андрей.

— Я хотел спросить, — замешкался Денис, — давай отойдём, — поднял он глаза на сына Андрея, который всё так же продолжал стоять у калитки.

— Бать? — раздался его голос.

— Вынеси чая девчонке и пирог — мать пекла вчера, — ответил он сыну, чуть повернувшись к нему, — да, давай отойдём, — это уже Денису.

Они шли вдоль забора. Денис молчал, молчал и Андрей.

— Я знаю, что ты не виноват, — вдруг сказал Денис, словно что-то выронил из кармана, то, что долго-долго носил с собой, теребил пальцами в кармане, проверял, не потерял ли, не выронил, и вот, вдруг, оно само выпало, — просто мне надо было кого-то винить, кого-то ненавидеть, кого-то другого — не себя. Так мне было проще.

— Я понимаю.

— Это неправильно, но по-другому не получалось. Ты прости.

— Тебе не за что просить прощения. Это я должен, это я должен...

— Нет, не должен, — прервал его Денис, — никто не виноват в том, что произошло — это нелепая случайность.

— Я пытался...

— Я знаю, я читал материалы дела. Сначала я винил себя за то, что отпустил в гололёд, потом, когда ненавидеть себя стало невыносимо, — тебя. Но правда в том, что никто не виноват. Спасибо за то, что пытался её спасти. Я много раз был на том месте, много раз бросал машину на месте столкновения и ходил тем маршрутом — не близко. Спасибо тебе, что согрел её, не оставил одну, что она не чувствовала себя брошенной.

Денис остановился, Андрей тоже.

— Больше уж не свидимся, наверно, — сказал Денис, — присмотри за ней.

— Пока жив, — ответил он.

Денис протянул руку Андрею и крепко её пожал, обхватив его огромную кисть обеими руками. Они развернулись и пошли в обратную сторону.

***

— Да с чего ты это взяла? — удивлённо спросил Антон.

— Ну как с чего? Общеизвестный факт, что осиновая роща — это один живой организм.

— Да с чего вдруг это общеизвестный факт?

— Ну, учёные в своих книгах так пишут.

— Да я с деревом работаю, а такого «общеизвестного» факта не знаю, — ехидно парировал Антон.

— В Пермском крае есть осиновая роща, которой, по оценкам учёных, около двенадцати тысяч лет, хотя отдельный ствол живёт всего восемьдесят — сто лет. Она, представляешь, пережила мамонтов и существует до сих пор за счёт того, что старые стволы отмирают, а новые вырастают из общего «вечного» корня.

— Да ну, бред какой-то.

— Бред не бред, а так, — утвердительно подытожила Сашка.

— Ну, допустим.

— А чего допускать? Не надо допускать — смирись.

— Ишь ты — смирись!

— Ага, смирись, — и она прыснула смехом, — а ещё ты знаешь, что рябина — это не кустарник, а дерево?

— Ну вот это, как раз, и общеизвестный факт. Я её использую для изготовления рукояток молотков и напильников. У неё очень красивый розовато-коричневый рисунок, и она, представляешь, не растрескивается при сушке — уникальное качество для лиственных пород.

— А в прошлые века из неё делали оглобли.

— Ну, вполне подходящий материал — очень твёрдая древесина.

— А что ты ещё делаешь, кроме рукояток для молотков?

— Рукоятки — это так, чтобы материал зря не выкидывать. Я столяр — всё делаю.

— А птицу можешь? Такую, как жар-птица — с хвостом? — и она растопырила пальцы рук, соединив их в один веер из пальцев.

— Могу, — улыбнулся Антон.

— Не, не просто чтобы так. А чтобы прям тоненький хвост?

— И тоненький могу.

— Покажи. Наверняка уже делал.

— Да есть одна в мастерской висит.

— Покажи, — она прикусила губы.

— Он не любит своими работами хвастать, — услышала Сашка голос Андрея — они с Денисом вышли из-за угла ограды, — ну покажи девчонке, чего ты стесняешься.

— Да не доделал я ещё, — стушевался Антон.

— Не ври — заходил я вчера — всё ты доделал. Покажи.

— Ладно.

Он зашёл во двор и куда-то вправо. Скрылся за домом.

— С измальства в дом всякие деревяшки таскал — палки, дощечки. Спросишь, зачем принёс, а он на рисунок древесины показывает — смотри, мол, батя, какая красота. А как набор инструмента нашёл в гараже — так от деревяшек не оттащишь. Ничего не надо — ни есть, ни пить — дай постругать.

Антон подошёл к машине — в его руке была деревянная птица с размахом крыльев около полуметра. Они были такими тонкими, словно бумага: изгибались и издавали свист при каждом порыве ветра.

— Вот, — сказал он, обращаясь к Саше, — это тебе на память, — и он протянул ей птицу.

— Во-о-у, — протянула она, аккуратно беря подарок.

— А это, — и он вынул из кармана две свистульки из дерева — одна в виде маленькой птички, похожей на воробья, вторая в виде лягушки, — чтобы не скучно было в дороге.

Сашка бережно положила птицу на заднее сиденье, взяла свистульки и незамедлительно по очереди подула в них. Воробей свистел звонко, весело, а лягушка — гортанно и глухо. Она повторила.

— Ля второй октавы и ми-бемоль первой, — резюмировала она.

— Нам пора, — сказал Денис.

Из калитки вышла невысокая женщина. Не зная, что это мать Антона и Кирилла, невозможно было бы поверить, что эта хрупкая женщина могла родить этих двух гигантов.

— Вот, — протянула она бумажный кулёк Денису, — на дорожку.

— Спасибо, не стоило, — ответил он, принимая кулёк.

— Там пирог — попьёте чая по дороге.

Денис ещё раз окинул дом, ограду, постройки, небо взглядом и подошёл к водительской двери своего старого Вольво. Посмотрел Андрею в глаза и сделал еле заметный кивок. Андрей поднял согнутую в локте правую руку, застыл в нерешительности и мгновение спустя неуверенно ей помахал. Денис сел в машину, завёл двигатель и тронулся.

— До свидания, — Сашка махала руками своим новым знакомым, высунувшись из окна, — до свидания!

Глава 4. Унисон

Машина шла ровно. Небо было ясным. Сашка сидела в наушниках и что-то напевала себе под нос. На трассе было немноголюдно, и Денис расслабился — не нужно было следить за дистанцией. К обеду он планировал доехать до Челябинска — там поесть и отдохнуть.

— Сто-о-о-й! — вдруг раздался истошный крик за спиной — Сашка любила сидеть на заднем сиденье, а точнее — лежать.

Денис вцепился в руль. Всё в нём напряглось. Он начал резко сбрасывать скорость, не понимая, что случилось. Он съехал на обочину и посмотрел на дочь в зеркало заднего вида — та, одной рукой стянув наушники, второй тыкала куда-то в сторону и улыбалась. Денис понял: ничего страшного не случилось. Он остановил машину и обернулся к Сашке.

— Там, там, там, — тараторила она и указывала пальцем куда-то назад, — там знак.

— Какой знак? Я не заметил никакого знака.

— Да не, не знак, а эта вывеска.

— Что за вывеска?

— Ну не вывеска, а эта штука с названием города.

Денис смотрел на неё непонимающим взглядом.

— И?

— Надо сфоткаться у каждой по дороге до Ростова! Будет потом целая история! Я потом всё это в коллаж объединю!

Шадринск. Так значилось на «вывеске».

— Между прочим, сказка «Царевна-лягушка» появилась именно здесь, в Шадринске. Ну, не то чтобы её прямо здесь придумали — здесь её в дореволюционные годы записал местный краевед. Зырянов, кажется, или Зырьянов. Хотя, может, Зарьянов. Не помню точно. И только потом эта сказка попала в сборник Афанасьева.

— Господи, да откуда ты это всё знаешь? — Денис демонстративно закатил глаза.

Саша не стала отвечать, а просто сунула в рот свистульку-лягушку и подула изо всех сил.

— Ми-бемоль, — констатировала она, улыбаясь и одними глазами показав на свистульку.

— Поехали, — сказал Денис и легонько толкнул её плечом, — Ми-бемоль.

Сашка плотнее уложила вещи — рюкзак, дорожную сумку, пакет с чем-то важным, гитару — на левую сторону заднего сиденья, проверила надёжность крепления жар-птицы к потолочному плафону и плюхнулась на сиденье, стянула кеды, бросив их на пол.

— Готова! — выдохнула она, — поехали!

— Как в берлоге, — улыбнулся Денис и захлопнул её дверь.

К Челябинску они подъехали уже сильно после обеда. Сделали фотографию у соответствующего указателя — Саша внимательно следила за тем, чтобы они его не проехали.

— Около какого озера будем делать привал? — спросила она, — около Первого, Второго, Третьего или Четвёртого?

— Около чего? — не понял Денис.

— Ну, озеро какое выбираешь для привала?

— А какие варианты?

— Так я их только что перечислила — ты меня не слушаешь, что ли? Первое, Второе, Третье, Четвёртое.

— Пятое?

— Пятого нет в моих вариантах.

— Ты решила озёра просто по порядку считать?

— Да нет — они так называются.

— Выдумываешь?

— Истинно глаголю тебе, отче.

— Названия что ли закончились? С чего вдруг такие названия: Первое, Третье? Фантазия у человека иссякла в самый важный момент?

— А по-моему — удобно, — улыбнулась Саша.

— Ладно, уговорила — давай у Третьего.

— А почему у Третьего? Что сподвигло тебя выбрать именно Третье? Почему не Второе или Четвёртое?

— Ну давай Четвёртое.

— А чем Четвёртое хуже Первого?

— Ты меня троллишь, что ли?

— Самую малость, — сказала она сквозь смех.

— Ладно, посмотри, есть ли там кемпинг около любого озера.

— Да, есть. Вот около Третьего. Едем к Третьему.

— А я тебе сразу предложил к Третьему.

— Не-е-е-т, ты предлагал Четвёртое, — возмутилась Сашка.

— Да как же Четвёртое — если Третье?! — парировал Денис.

— А, ну да, точно — но это просто совпало.

— Не совпало — а чутьё!

— Чистая случайность!

— Не, я просто вижу будущее.

— И чего у нас там в будущем?

— А чего мы взяли с собой для привала?

— Котлеты.

— Вижу — ждут нас котлеты в обозримом будущем.

— Пфф, предсказатель, — рассмеялась Сашка.

Денис расстелил небольшую скатерть на капоте. Сашка достала контейнер с котлетами и термос с чаем.

— А пирог? — возмутился Денис.

— Точно! Пирог! — подхватила Сашка.

— Хотела, небось, заточить, пока я буду спать?

— Не свезло, — хихикнула она и продолжила, но уже серьёзно: — Андрей правда не виноват?

— Ты поняла, кто это был?

— Ну я же не совсем глупая.

— Совсем не глупая, — улыбнулся Денис. — Нет, не виноват. Это случайность — так вышло, что они оба оказались там в одно время.

— Хорошо. Мне они понравились. Все.

Денис посмотрел на часы: четыре без пяти минут.

— Выбиваемся из графика, — сказал Денис.

— Мы торопимся?

— Да, в целом — нет.

— Ну, тогда я пойду ноги помочу в озере.

Он смотрел, как его дочь ходит по кромке воды, держа в руках свои кеды. Солнце грело жарко, но ветер приносил с воды прохладу.

— Они мне тоже понравились, — сказал Денис вполголоса. — Все.

Он допил чай, сложил припасы в термосумку, свернул скатерть и убрал всё в багажник.

— Па-а-а-п! Пап! — крикнула Сашка, стоя на краю воды и обернувшись к отцу.

Денис кивком показал, что слышит.

— А отнеси меня к машине: ноги мокрые — пачкать неохота.

Денис подошёл к дочери, присел и перекинул её через плечо.

— Цаца какая — ноги испачкать боится, — сказал он нарочито с усмешкой.

Донёс до машины и усадил на заднее сиденье — все двери в машине были открыты. «Я люблю тебя, пап», — услышал он, когда Сашка сползала с его спины.

— И я тебя, — ответил он.

Челябинск они обогнули с юга. Решили остановиться на ночлег близ Миасса или Златоуста. Сашка подобрала в интернете несколько вариантов, которые ей понравились, Денис обзвонил — свободный номер по их критериям нашёлся в Златоусте. Стандартный номер, две кровати. И невероятный вид из окна на горы.

Они решили задержаться на день — подняться на гору Двуглавая Сопка в Национальном парке «Таганай» и сделать пару фотографий. Фотографий получилось не пара, их получилось так много, что Сашке пришлось освобождать память на телефоне. Денис после такой пешей прогулки уснул, едва успел положить голову на подушку, Сашка же — принялась изучать весь их оставшийся маршрут и строить планы. Впервые за долгое время Денис не видел снов — снов о прошлой жизни, в которой он был счастлив. Впервые за долгое время он не ворочался и не вздрагивал во сне. Впервые за долгое время он проснулся по будильнику, а не за полчаса до его сигнала. Кажется, впервые за долгое время он выспался.

После завтрака, 17 июня, они сели в машину и поехали в сторону Уфы. Остановились у стелы «Европа — Азия» недалеко от Златоуста. Сашка выскочила из машины и встала так, чтобы одна нога была по одну сторону условной линии, другая — по другую.

— Я одновременно в двух местах! — закричала она. — Фигаро тут, — она указала обеими руками на левую ногу, — Фигаро там! — на правую. — Фоткай, пап! Я сразу и в Европе, и в Азии!

Денис сделал несколько снимков. Потом они сделали ещё несколько совместных селфи.

— В Уфе надо будет сфотографироваться у памятника Салавату Юлаеву, а в Самаре — искупаться в Волге, — сказала Сашка, глядя в телефон. — Потом, в Волгограде, сходим на Мамаев курган.

— Я смотрю, ты времени зря не теряла.

— А ещё хотелось бы в Октябрьский заехать — там мост есть, на котором время меняется сразу на два часа.

— Мы с тобой так месяц будем ехать до Ростова, — ответил отец.

— Мне в школу только в сентябре, — улыбнулась она.

— Мне-то на работу уже в июле.

— Ну, пожа-а-а-луйста, — протянула она, — к июлю точно доберёмся.

К обеду они доехали до Уфы. Этот отрезок пути дался Денису не просто: подъёмы сменялись спусками. Двигатель гружёной машины ревел на подъёмах, тормозные диски разогревались на спусках. Зато Сашка была в восторге: крутилась на месте как на углях, пытаясь не упустить особо удачные кадры. Альбом фотографий обогатился видами со смотровой площадки близ города Сим. Мало-помалу Сашка режим «фото» стала заменять на режим «видео» и начала транслировать ролики в соцсети под названием «Заметки на полях».

— Пап, поздравляю, у нас тринадцать подписчиков, — заявила она с гордостью в Уфе, — теперь мы контентмейкеры.

— Контент кто?

— Контентмейкеры. Мы теперь пилим рилсы и влоги.

— Мне где-то по дороге цыгане подменили дочь? Что происходит? На каком языке ты говоришь?

— Всё путём — нас ждут слава и успех.

— Мне стало страшно.

Они оставили машину и направились к памятнику Салавату Юлаеву.

— Тяжёлый отрезок, — сказал Денис, — сегодня далеко не уедем — максимум до Октябрьского.

Сашка ничего не ответила, но разулыбалась, всё поняв.

Утро следующего дня началось рано.

— Пап, — кричала она, стоя, высунувшись в люк на крыше, — давай быстрее!

— Мы же на мосту — я не могу, — также криком ответил Денис.

— Давай, а то машина времени не сработает!

Денис надавил на педаль газа — мотор взвыл. Стрелка спидометра поползла вправо.

— Ух! Сейчас... Сейчас... Сейчас... Бум! – она плюхнулась на переднее сиденье, — Минус два часа!

Так они ездили с одной стороны моста на другую уже третий раз — перемещались во времени то вперёд на два часа, то назад. Её звонкий смех щипал его за щёки, заставляя улыбаться и подыгрывать.

Он специально так рассчитал, чтобы они оказались на мосту ранним утром, в расчёте на то, что машин на нём будет немного. Так и вышло — машин почти не было. Переночевали они в Октябрьском в обычной гостинице. В Самару они решили не заезжать, а проехать через Тольятти на Сызрань. Набережную Самары победило Жигулёвское море, в котором они поплавали и немного понежились на солнце. Денис вошёл во вкус этой неспешной поездки. Он словно заново начал ощущать мир вокруг себя, начал разглядывать людей и улыбаться им. В Сызрани они решили попробовать переночевать в машине, остановившись где-нибудь недалеко от воды. Это было ошибкой. Если Сашка, разложив переднее пассажирское кресло, чувствовала себя довольно вольготно, то Денис не мог разложить кресло из-за вещей на заднем сиденье. Он постарался найти более-менее удобное положение для сна, но сделать это было сложно. Глубокой ночью он вытащил из салона вещи, положил их на землю, гитару переложил на водительское сиденье и плюхнулся на заднее сиденье, свесив ноги в открытую дверь. Комары расценили открытую дверь как приглашение на поздний ужин и начали мешать спать обоим. Сашка поначалу пыталась пресечь их попытки перекусить ею, натянув на лицо панамку, но тогда под прицел кровопийц попали её руки.

— Всё! Это невозможно! — сдался Денис.

Он вернул вещи на свои места и направил автомобиль в обратную сторону — там, он помнил, был мотель. Проснулись они оба ближе к обеду.

— В следующий раз, когда я предложу переночевать под открытым небом, — сказал Денис Сашке за обедом, — напомни мне про этих злобных комаров.

— Совершенно негостеприимные комары у них здесь! Местные не кормят их, что ли?!

— Местные, видимо, невкусные.

Они оба улыбнулись. До Саратова им предстояло проехать порядка трёхсот километров — Денис рассчитывал доехать к вечеру.

Планы снова были нарушены, ибо четыре часа были потрачены на купание и праздное валяние на пляже в районе Вольска. Солнце раскалило воздух так, что не хотелось даже двигаться. Они съехали с трассы, нашли более-менее малолюдное место и, оставив машину на высоком берегу, спустились к воде. Неподалёку расположилась группа людей — такие же путешественники жарили шашлык. Запах сводил с ума.

— Что у нас осталось из съестного? — спросил Денис.

— Вода, — улыбнулась Сашка.

— А крекеры?

— Их кто-то съел, — невозмутимо сказала Сашка, убрав глаза в сторону и улыбнувшись.

— Кафешка там какая-то попадалась — может, вернёмся?

— А до Саратова мы сколько ещё ехать будем?

— Думаю, часа два. Если отсюда снимемся в семь — к девяти доедем.

— Давай там поедим, а пока — загораем, — и она плюхнулась на песок.

Денис зашёл в воду по грудь. Оттолкнулся и поплыл перпендикулярно берегу. Перевернулся на спину и поплыл против течения так, чтобы оставаться на одном месте. Он просто плыл и плыл и смотрел в небо — высокое синее небо. В голове была блаженная пустота — никаких тревог, никаких воспоминаний. Все они остались там — за Уральским хребтом. Он не обратил внимания, как от соседней группы людей отделилась фигура и направилась к Саше. Только выйдя на берег, он обнаружил Сашку в компании женщины лет пятидесяти и парня лет двадцати. Как оказалось позже, это были мать и сын.

— Вы хорошо держитесь на воде, — сказала женщина, — почти час.

— Почти час? — удивился Денис. — Не знал, что я так могу.

— А из нас никто толком плавать не умеет, — продолжила женщина.

— Да я и сам забыл, что умею, — улыбнулся Денис.

— Мы вам тут шашлык принесли — муж слишком много мяса взял, нам самим не осилить, а на такой жаре далеко не увезёшь — всё равно затухнет. У вашей дочери хороший аппетит.

— Что есть, то есть — лопает всё подряд.

— Не всё подряд! Я сельдерей не люблю, и когда лук в омлете, и если гречка разварилась, а ещё когда суп слишком жидкий или слишком густой, и баклажаны не ем, — возмутилась Сашка, — ещё кисель не нравится и суп-пюре.

— Главное, чтобы макароны нормально заходили, — прервал её Денис.

— Макароны — уважаю, — откликнулась она.

— Саша нам рассказала, что вы из Тюмени едете в Ростов-на-Дону.

— Да, решили перебраться, где потеплее.

— Ростов хороший город — у меня муж оттуда родом, а сейчас мы в Казани живём — вот возвращаемся от его матери — сын на летних каникулах за ней присматривает — человек уже немолодой.

— Да у неё энергии больше, чем у меня! — включился в разговор парень. — Два огорода! Куда это? Зачем?

— Да она их для тебя держит, чтобы ты не расслаблялся.

— Расслабишься тут!

— Пару недель в Казани отцу поможет и обратно — к бабушке.

— Лучше убейте! — парень сложил пальцы пистолетом и продемонстрировал выстрел в голову.

— Не выделывайся! — напускно строго отрезала женщина. — Иди, вон отец уже зовёт.

Парень повернулся к Саше и небрежно махнул рукой:

— Пока, Саш, — и направился в сторону их стоянки.

— Пока, — Сашка повторила жест.

— Ох и болтливая у вас дочь, — улыбнувшись, сказала женщина, — час назад уже должны были уехать, но не смогли оторваться от её рассказов про ваше путешествие. Пришлось сына позвать, чтобы подписался на ваш канал.

Сашка собрала губы в трубочку и отвела глаза, но не выдержала.

— Мы ещё не доехали — там ещё много всякого будет. Да и потом тоже — новый город, новая квартира, может, новые приключения, новые друзья, новое всё.

— Не сомневаюсь — с новыми друзьями у тебя точно проблем не будет. Ладно, мне пора — муж будет ворчать. Хорошо вам добраться до вашего нового всего.

— Спасибо, — ответила Сашка.

Шашлык был неимоверно вкусный.

— Вот, теперь нам не придётся торопиться, — сказала Сашка, доставая очередной кусок шашлыка, и добавила: — Теперь четырнадцать.

Торопиться действительно было некуда — в Саратов они доехали ближе к полуночи. Несмотря на это, в шесть часов утра Денис чувствовал себя абсолютно отдохнувшим и готовым продолжить путь. Они позавтракали, накидали в термосумку припасы, пополнили запасы воды и в восьмом часу выехали в сторону Волгограда.

Сашка плюхнулась на пассажирское сиденье рядом с водительским и скосила глаза на отца.

— Нет, — сказал Денис, не глядя на дочь.

— А чё я? Просто посижу тут пока.

— Посиди, пока.

Сашка покрутила головой по сторонам и нарочито демонстративно заглянула отцу в глаза.

— Ну нет же, — так же не глядя на дочь, сказал Денис. — Нет.

Сашка хлопнула руками по ногам, снова огляделась по сторонам.

— Машин мало и видимость хорошая, — как бы невзначай сказала она.

— Нет, — снова произнёс Денис.

— О! Смотри, — сказала Сашка, улыбаясь, — съезд на грунтовку.

— Да ну, нет!

Саратов остался позади. Они выехали на трассу.

— Ну а когда мне учиться? Пап? — Сашка принялась за своё.

— Да что за настырный ребёнок!

— Ну я чуть-чуть — пару километров.

— Знаки сначала выучи, — сказал Денис и тут же понял, что зря — она их давно все знала.

— Этот вот был «Остановка запрещена», а тот — на мосту — «Приоритет встречного движения», а вот этот, — она тыкнула пальцем на приближающийся знак, — «Ограничение скорости». Подразделяются на: предупреждающие, предписывающие, запрещающие, знаки приоритета, знаки особых предписаний, информационные...

— Ай — забыл, что ты всезнайка, — прервал её Денис.

— Ну так что?

Денис молча свернул с трассы в сторону Широкого Буерака. Сашка прикусила нижнюю губу, чтобы не вспугнуть удачу. Денис остановил Вольво, и они поменялись местами.

— Давай только аккуратно, — сказал Денис.

— Будь спок! — отрапортовала Сашка.

Сашка нажала на педаль газа, и машина плавно тронулась с места. Всё внутри Дениса сжалось до боли, до спазмов. Он вцепился в кресло руками, словно на спидометре было за 200 км/ч, а не 20. Он не отрываясь смотрел на дорогу, по обочине которой еле-еле катилась их машина, управляемая его дочерью. Дышать ему становилось всё труднее — каждый вдох отдавал ударом в висок. Пальцы онемели от напряжения, но он не сдавался — «Она здесь ни при чём — её жизнь не должна остановиться из-за того, что ты боишься», — твердил он себе.

— Ты молодец, — наконец он взял себя в руки, — хорошо получается.

— Может, побыстрее?

— Да, давай — только плавно и не больше сорока.

— Будь спок! — повторила она своё заклинание.

Перед Широким Буераком дорога делала резкий поворот направо. Саша сбросила скорость и аккуратно вошла в поворот, не заехав на встречную полосу и не съехав на обочину. Следом, вдоль Волги, мимо пары посёлков, до посёлка Синенькие, снова резкий поворот направо по направлению к трассе — весь этот путь Сашка проехала без единой правки от Дениса, спокойно и уверенно. Остановила машину, выжала ручник. Вышла из машины и с гордо поднятой головой, обогнув машину сзади, пошла на своё место на заднем сиденье.

— Видал! — сказала она, захлопнув дверь.

— По ночам тренируешься, что ли? Надо ключи от тебя прятать.

— Это у меня в крови — от мамы!

Она осеклась и прикусила губу - взболтнула лишнего. У Дениса всё заныло внутри живота, словно кто-то его туда пнул.

— Хорошая наследственность — жаль, от меня лысина достанется, — сказал он.

Саша опустила глаза и улыбнулась, поняв, что отцу было непросто свести разговор к шутке. Денис выехал на трассу и повернул в сторону Волгограда. Сашка свернулась калачиком и проспала до самого Камышина. В Камышине она печально заметила, что они как-то быстро проскочили Саратов, но фотография у указателя населённого пункта при въезде ночью была сделана, а значит — план выполнен.

К Волгограду подъехали после трёх часов и сразу же направились к Мамаеву кургану. Они остановились у ступеней, ведущих к центральной фигуре мемориала — «Родина-мать зовёт»

— У-у-х! — протянула Сашка. — Вот это да! Какая огромная!

Денис молчал. Отчего-то всё сжалось у него в груди, всё напряглось, всё зазвенело.

— А у нас тут воевал кто-нибудь? — спросила Сашка.

— Мой дед, кажется. Я не уверен — сам он не рассказывал, а может, я слишком мал был, чтобы запомнить, но, насколько я знаю, он воевал на Украинском фронте и участвовал в Будапештской операции, а значит, и здесь мог.

Всё оставшееся время, до самого ужина, они оба молчали. Для Сашки это было несвойственно, но и у неё не находилось слов, достойных прервать эту тишину. Но снять, пусть и молчаливый, влог она не забыла.

— Завтра последний отрезок — и мы на месте, — сказал Денис за ужином.

— Жаль, — сказала она с печальной улыбкой.

— Не в последний раз, — ответил он.

Утром они сели в машину и продолжили путь. Сашка села на переднее пассажирское сиденье. Листала фотографии в телефоне, удаляла неудачные снимки. Читала. Спала. Смотрела по сторонам. Ещё в начале пути, в Тюмени, они договорились, что слушать будут радиоэфир той радиостанции, которую приёмник обнаружит первой при его включении. Так и поступили — играло диско 80-х.

Денис запутался в маршруте и, вместо того чтобы доехать до развязки на М-4, свернул в районе станицы Тацинской в сторону Константиновска. Эта второстепенная дорога была безлюдна, что немного настораживало. Когда он понял свою ошибку, они проехали по ней уже порядка тридцати пяти километров — возвращаться было несподручно. После Кременской машину начало вести вправо — Денис понял, что что-то случилось с колесом. Он остановился на обочине — правое переднее колесо было пробито. И только достав запаску, он понял, что и правое заднее — тоже. Сашка вышла из машины. Вокруг лежала бескрайняя и безлюдная степь. Сигнала сотовой связи не было.

Деваться некуда — Денис заменил заднее правое и снял переднее. По характеру повреждения он сделал вывод, что где-то обоими колёсами наехал на арматуру, торчащую из асфальта. Проколы были с палец толщиной: подкачивать колесо через каждые два-три километра и так доехать до первой попавшейся шиномонтажной мастерской не представлялось возможным. На дороге не было ни души.

— Раскладывать палатку? — поинтересовалась Сашка, улыбаясь одними глазами.

— Связи нет — даже не могу посмотреть, сколько до ближайшего населённого пункта, — пожаловался он в ответ.

— Что будем делать?

— Давай чай попьём.

С остановки прошёл час. Затем второй. Ни одной машины.

— Может, тут вообще никто не ездит? — возмущался Денис.

Сашка разложила складной стул, сняла кеды, вытянула ноги и уткнулась в книгу — вынужденная остановка её не пугала — главное, есть крекеры.

Ещё через полчаса ожидания и причитаний Денис завидел приближающийся автомобиль. Малотоннажный грузовик. Грузовик ещё издали начал притормаживать и остановился, не доезжая до них пары метров. Денис даже не успел попросить жестом остановки.

— Чё? Пробил? — первое, что услышал он от водителя грузовика.

— Даже не понял где.

— А я знаю где. Там перед поворотом на Крюков огроменная арматура торчит — как ты вообще досюда дотянул, не понимаю. Небось ещё и оба — и переднее, и заднее?

— Ага.

— Да она там торчит вот такая, — и он обозначил длину большим и средним пальцами, — как её можно не заметить? Бедолага.

— Мы тут в первый раз — кто ж знал, что у вас из асфальта штыри торчат, — влезла в разговор Сашка. — Если знаете, что она там торчит — взяли бы да и убрали.

— Ух ты, какая! — улыбнулся водитель грузовика. — Всё, молчу. Молчу. Дочь твоя?

— Да, Саша.

— Бойкая — ещё кусаться начнёт.

— Я не кусаюсь, но дерусь.

— Да с тобой шутить опасно, — рассмеялся водитель грузовика, глядя на Сашку. — Тёзка твой — Саша, — и он протянул правую руку Денису.

— Денис.

— Вода есть с собой, Ден?

— Да, с водой порядок.

— Давай колесо. До Константиновска ты километров двадцать не дотянул. Я в шиномонтаж закину, разгружусь и обратно. На обратном пути колесо тебе верну.

— Буду признателен.

— Всё — давай, тороплюсь.

Он закинул колесо в кузов своей Газели, открыл пассажирскую дверь и достал целлофановый пакет. Вернулся и протянул пакет Саше.

— Пожуёте, пока ждёте, а то отощаете, — и подмигнул Сашке левым глазом.

Шумно захлопнул водительскую дверь, и Газель пропала в клубах пыли. В пакете были чебуреки.

Ждать пришлось чуть больше часа. Газель остановилась. Водитель вытащил колесо из кузова и подал Денису.

— Так оно же новое, — удивлённо воскликнул Денис.

— Да твоё там латать и латать, а времени ждать нет.

— Сколько я должен?

— Нисколько — это шиномонтажка моего брата. Я ему крышу крыл прошлым летом — это, считай, он рассчитался.

— Да ну, так нельзя — я могу заплатить.

И Денис достал бумажник и начал пересчитывать купюры.

— Дочке своей конфеток купишь, — рассмеялся водитель Газели, хлопнул Дениса по плечу и пошёл к своей машине.

Денис продолжал стоять и смотреть ему вслед, держа в руках несколько купюр. И только Сашка успела крикнуть уже сидящему в машине водителю Газели: «Спасибо!». Он махнул ей рукой, Газель рванула с места и пропала в дорожной пыли.

На въезде в Константиновск Денис увидел шиномонтажную мастерскую. Он остановился и зашёл внутрь. Внутри, на первый взгляд, никого не было.

— Здравствуйте, — сказал он как можно громче.

— Здорово, — раздалось в ответ. — Ремонт или замена?

— Вопрос.

— Так тут не бюро вопросов и ответов.

Из-за угла вышел грузный мужичок с лысой головой.

— Так что за вопрос?

— Вам тут пару часов назад Александр на Газели колесо не завозил для ремонта?

— Сашка-то? Братан мой? Завозил.

— Так это вы?

— Ну, получается, я.

— А что там с колесом?

— Да там дыра с ладонь.

— Да вроде не было там такой дыры — максимум с палец.

— С палец — это арматура, которой колесо продырявили, а её же потом ещё разорвало по шву.

— Ну не суть, не в этом вопрос. Это моё колесо. Саша, то есть Александр, мне взамен новое дал, а денег не взял. Я могу вам деньги оставить за колесо...

— Чтобы что? Чтобы я потом ему их отдал? — мужичок хохотнул. — Не-е, я себе не враг — он меня потом со свету сживёт, с говном сожрёт. Если денег не взял — то и не заставишь. Что тебе плохо, что ли?

— Да ну как-то не по-человечески — он мне добро, а я ничего, получается.

— За добро денег не берут. Куда едешь-то?

— В Ростов-на-Дону.

— А чего не по М-4? Или с водохранилища?

— Поворотом ошибся.

— Ну, знать, судьба. А за добро денег не берут — денег берут за услугу. Я бы взял с тебя денег, а Сашка не такой — он лучше, чем я. Всё, бывай — работы много.

Денис сел в машину.

— Я приехал в правильное место, — мелькнуло у него в голове.

Сашка жевала чебурек.

— Ещё пара часов — и мы дома, — сказал Денис.

— Будешь чебурек? — спросила Сашка.

— Конечно, — ответил он.

Вечером этого же дня, в субботу, они въехали в Ростов-на-Дону. Денис на первое время арендовал двухкомнатную квартиру в районе, застроенном в советский период, — в панельной пятиэтажке.

Хозяйка квартиры встретила их у подъезда, передала ключи. Денис подписал договор аренды. Хозяйка в квартиру подниматься не стала — лифта не было, а женщиной она была грузной, и подъём на пятый этаж давался ей нелегко. Денис припарковал машину, взял всё, что поместилось в руках, и поднялся в своё новое жильё. Следом шла Сашка с рюкзаком за спиной и жар-птицей в руках. Квартира встретила их лучами солнца, пробивающимися сквозь неплотно занавешенные окна, и запахом моющих средств.

Глава 5. Жизнь

Денису было тридцать два, когда он переехал в Тюмень. Несколько лет работы вахтовым методом — и вот наконец закрепился на одном месте. Осел. Хотелось семью и домашнего уюта. Он знакомился, встречался, но все они словно не подходили в пазы его души.

В ходе очередной такой попытки он стоял на набережной Туры с букетом ирисов и держал в руках два стакана кофе — американо для себя и латте для той, которая должна была прийти. Он прождал так двадцать минут. Выпил свой американо и вылил латте под куст шиповника. Развернулся к воде и облокотился на гранитные перила. Букет он положил рядом. Денис понял, что знакомая из интернета не придёт, но уйти сразу не мог: написал ей сообщение, набрал номер — она не ответила. Это не обидело его — ему просто стало грустно — она ведь даже не попыталась. Так он простоял ещё порядка двадцати минут. Цветы выкидывать было жалко — она не пришла, но цветы-то здесь при чём, — и он решил их подарить той девушке, которая сидела на скамье на нижнем ярусе набережной. Просто так. Он приметил её, как только пришёл, — в руках у неё была книга. Он спустился, подошёл к ней и протянул букет.

— Это вам, — он попытался улыбнуться.

Девушка подняла на Дениса удивлённые глаза, но тут же ответила:

— Ой, а за что?

— Просто так.

Она взяла букет обеими руками, поднесла к лицу и сморщила нос, вдыхая аромат цветов.

— Она не пришла? — спросила девушка.

— Может, так даже лучше, — ответил Денис.

— Ну, для меня уж точно, — улыбнулась она, приподняв букет, — цветы мне достались.

Лилии было двадцать пять.

Она переехала к нему через три недели. Она появилась в его доме, словно именно то, чего тут не хватало. Нет — она не была хозяйкой в обыденном понимании этого слова, не очень любила готовить, предпочитала спать до десяти в выходные и ходить по квартире в пижаме, но её присутствие наполняло этот дом жизнью, которой раньше здесь не было. Её присутствие наполняло его жизнь красками, которых раньше в ней не было.

Зимой они съездили в Ханты-Мансийск, чтобы покататься на горных лыжах, а весной — в Прагу. Летели кубарем по склонам, а потом хохотали, целуясь и валяясь на снегу. Кормили лебедей, стоя у кромки Влтавы, а потом гуляли по Карлову мосту.

Летом, в годовщину их встречи на набережной, он планировал сделать ей предложение. Ему не надо было ждать лета, конкретной даты для этого — он уже всё понял про себя, — но ей нравилась магия чисел, и он решил: «Почему бы и нет».

Детство Дениса выпало на непростые годы — умер отец, и ему пришлось быстро повзрослеть. Старший брат окончил школу, затем ПТУ. Отслужил в армии, женился, но себя так и не нашёл. Ни в профессиональном деле, ни в семье, ни в отцовстве. Мать умерла, когда Денису было двадцать пять. Он год как пришёл из армии, только-только начал вставать на ноги — и тут она умерла. Денис не успел ни купить ей дом, ни вывезти из городка, где была могила мужа и непутёвый старший сын, ни подарить ей внуков, ни продлить ей жизнь. Со старшим братом они почти не общались — их ничего не связывало. После возвращения из армии Денис уехал и больше не возвращался — на родину его не тянуло — ехать было не к кому.

Лилия была невыносимо прямолинейна — словно не знала про чувство такта. Она в первые же дни обговорила с Денисом перспективы их знакомства, то, что она хочет родить детей до тридцати и если у него в планах тянуть с этим, то им не по пути. Обговорила, что у них будет общий бюджет, и то, что она обязательно будет работать, и то, что поддерживать чистоту и порядок в квартире — это его обязанность и её право, но готовить — её обязанность и его право, то, что раз в две недели они навещают её родителей и помогают им по хозяйству, и то, что он выбирает место отпуска. Что тарелки должны быть белые, а простыни — синие или чёрные. Что музыку в дороге выбирает тот, кто за рулём. Дениса это всё устраивало: и условия, и её прямолинейность.

Она выходила из душа, и её кудрявые волосы превращались в шапку. Злясь и фыркая себе под нос, она брала новую расчёску, коих в тумбочке под раковиной было с запасом, у которой все зубчики всё ещё были на месте, и начинала расчёсывать непослушные кудри. А он смотрел на её голые узкие плечи, покатые бёдра, тонкие руки и не мог поверить, что она в его доме, что это он себе не выдумал.

Год прошёл в каком-то блаженном забытье: объятия, поцелуи, прогулки, поездки и бесконечные разговоры, разговоры, разговоры. Они разговаривали обо всём: о рабочем дне, о планах на отпуск, о детстве, о первой любви, о несчастливой любви, о родителях, о мечтах, о причинах последних слёз, об именах детей.

— Если дочь — то Софья!

— Ну какая Софья, Денис?!

— Я буду её называть на французский манер — Софи.

— Софи Никитина? Упаси бог! И это я ещё отчество не приплюсовала.

— Никитина Софья Денисовна. По-моему, великолепно!

— Вообще не сочетается. Даже близко!

— Тогда Настя?

— Нет! Ни в коем случае!

— Анастасия Денисовна? А? Как?

— Да ужас!

— Ну хорошо — твои варианты?

— Если мальчик — то Аркадий, девочка — Луиза.

Так они могли спорить, держась за руки, часами, но этот спор всегда заканчивался одинаково — исключением перечисленных имён из возможных вариантов.

В годовщину встречи они договорились встретиться после работы на том самом месте — на набережной. Вечер был по-летнему тёплым. Денис купил букет ирисов и сел на ту самую скамейку. Сердце стучало гулко, лицо горело. Сегодня всё изменится — сегодня новый отсчёт всему. Он отстукивал удары своего сердца каблуком правой ноги по брусчатке. Попробовал унять этот тик, положив руки на правое колено, но тут же начала дрожать левая нога, и он улыбнулся — это не от страха, это от предвкушения будущего. Денис завидел её издали. Лёгкое платье развевалось под порывами тёплого ветра. На её голове была шляпа. Волосы волнами падали на плечи. Этот образ делал её ещё более женственной. Но он знал, что за фасадом скрывается решительный и стойкий характер. Проявляла она его не раз. В Праге затеяла перепалку с огромным мужиком, который влез впереди неё в очередь за билетами в музей, и только благоразумие мужчины спасло его от побоев от этой хрупкой на вид женщины. Денис стоял тогда, вжавшись в стену, но готовый в любой момент ринуться ей на помощь. Но помощь нужна была не ей, а тому несчастному, кто перешёл ей дорогу.

Денис собирался с мыслями, вертел в голове слова, которые скажет ей сейчас, теребил в кармане обручальное кольцо, которое купил ещё полгода назад.

— Я беременна! — выпалила она, не успев дойти, и прыгнула в его объятия, точно зная, что он поймает. — Я беременна!

Он забыл всё на свете — и о словах, и о кольце, и о предложении. Он сделал один оборот вокруг своей оси, держа её на руках, и поставил на землю. Если бы то, что он чувствовал в этот момент, можно было бы нарисовать, то получился бы один сплошной свет — тёплый, густой, как утреннее солнце сквозь листья, как будто весь мир снял тёмные очки.

Она положила ладони ему на щёки и сдвинула их к центру лица, к носу.

— Не улыбайся так широко — рот порвёшь, — сказала она, не в силах сдержать смех. — Давай кольцо — я согласна!

— Кольцо? Какое кольцо? — промямлил Денис.

Он забыл о нём, о дне недели, о том, что они на улице, — ничего не имело значения — она беременна!

— Сашка. Давай назовём её... его — Саша.

Они встретились у ЗАГСа в обеденный перерыв. Она ела мороженое.

— Навечно! — улыбнулась она.

— Навечно! — подтвердил он и взял её за руку.

Родители Лилии пожурили их за отсутствие церемонии и организации свадьбы «как у людей», но быстро забыли об этом — все жили в предвкушении появления нового члена семьи.

Отец Лилии ушёл, когда Сашке исполнилось четыре — спокойная смерть во сне. Мать нашла утешение в Сашке, но вскоре, через два года, тоже ушла.

Потеря родителей стала ударом для Лилии — слишком рано они ушли, но её утешал тот факт, что никто из них не остался один надолго. Денис был рядом так, как он не смог быть рядом с матерью. Он наконец смог дать человеку то, чего не успел дать ей: заботу, присутствие, поддержку, семью, уверенность. Денис впервые в жизни держал за руку человека, который теряет, и понимал: теперь он не один. И Лилия понимала: у неё есть тот, кто останется, когда все уйдут.

Глава 6. Смерть

Лилия должна была уже вернуться — прошлым вечером пришло уведомление о доставке заказа, ёлочной гирлянды, в пункт выдачи заказов, и она ранним утром поехала в город к открытию пункта — не терпелось украсить ёлку к новому году. Дорога в одну сторону занимала около часа — туда и обратно два часа и ещё минут пятнадцать, чтобы забрать заказ. К обеду она не вернулась. Денис позвонил.

— Капитан Егоров, — услышал Денис в трубке мужской голос. — Машина, я полагаю, вашей жены попала в аварию. Вам необходимо прибыть в первую областную клиническую больницу.

— Как она? — голос его дрожал.

Денис перехватил правую руку левой, чтобы удержать телефон. Сердце остановилось, чтобы своим стуком не заглушать слова собеседника.

— Вам необходимо прибыть в первую областную клиническую больницу. Вам всё объяснят, — повторил голос.

«Перелом? Сотрясение? Неужели открытый?» — гудело у него в голове, пока он собирался и выгонял машину из гаража. «Ну это ничего — срастётся. Костыли, может, понадобятся. Я уверен — она будет лихо на них скакать», — он даже немного улыбнулся.

— Саш, я за мамой — сделаешь себе пока бутерброды! — сказал он, приоткрыв дверь её комнаты, — Сашка занималась на фортепиано.

— Хорошо, — ответила она буднично.

«Может, рассечение или ушиб? Будет как пират со шрамом на лбу!» — он снова улыбнулся. «А если ещё и на костылях!» — он улыбнулся шире.

Дом родителей Лилии, в котором теперь большую часть года жили они, находился в посёлке Тугулым — в пятидесяти километрах от Тюмени. Денис сел в своё Вольво и нажал на газ. После Мальцево дорога плавным, но затяжным поворотом уходила налево. Он сбросил скорость и слева на обочине увидел её измятую Киа и фуру. На мгновение он выпустил руль, но тут же опомнился и надавил на газ.

«Точно перелом — сильно помята машина! — решил Денис. — Наверное, придётся дома посидеть пару месяцев — как с костылями на работу? Хотя — как её остановишь? Всё равно же попрётся на работу — ползком, но попрётся». Он снова улыбнулся.

«Телефон почему не у неё? Ну конечно: столкновение — снова бросила на пассажирское сиденье, а он потом упал на пол. Вот растяпа — говорил же ей: держи поближе». «Капитан Егоров... Прибыть... Иди дорогу посыпать песком, капитан Егоров — вон смотри, какой гололёд». «Где вход у этой "Первой областной"? С Котовского, вроде. Да нет, может, и перелома нет — так, ушиб или вовсе для проформы привезли».

— Никитина Лилия Андреевна, подскажите, в какой палате? После аварии привезли сюда, — спросил он, сунув голову в первое попавшееся окно регистратуры.

— Вам нужно в больничное отделение обратиться. Это вход с торца примыкающего здания. Налево поверните, как выйдете отсюда, и вдоль здания снова налево — там больничное отделение.

Он обогнул здание и зашёл в больничное отделение.

— Никитина Лилия, после аварии. Должны были привезти пару часов назад.

— Кто вы ей?

— Муж.

Медсестра подняла трубку стационарного телефона и нажала несколько кнопок на цифровой панели.

— Пётр Семёныч, тут муж женщины, которая после аварии. Да, которую сегодня привезли.

В глубине коридора распахнулась дверь, из неё вышел грузный мужчина в белом халате и направился в их сторону. Мужчина подошёл и, не глядя Денису в глаза, тусклым голосом, не выражающим ничего, произнёс:

— В результате черепно-мозговой травмы ваша жена скончалась, не приходя в сознание. Вам необходимо опознать тело.

— Моя жена Никитина Лилия — она после аварии, её сюда должны были привезти. У неё, наверное, перелом.

— Ваша жена получила черепно-мозговую травму.

— Егоров. Капитан. Сказал, что её привезли с переломом.

— Ваша жена получила травму, несовместимую с жизнью.

— Ну она же поправится? Сколько дней она будет в гипсе? Когда можно будет её навестить?

— Ваша жена мертва. Вы должны опознать тело.

— Где этот Егоров? — Денис начал ходить от двери к двери и заглядывать внутрь тех помещений, что были не заперты. Внутри он ничего не видел — там были кушетки, оборудование, в некоторых — были другие врачи, другие люди, но он ничего не видел — в каждом помещении была лишь темнота — для него там не было ничего и никого.

— Он ждёт вас в морге. Я провожу.

— Не надо меня ни в какой морг провожать! Где моя жена?! Лилия! — Денис кричал, голос его дрожал, руки искали карманы, чтобы спрятаться, и, не найдя их, уткнулись в подмышки.

Денис переводил взгляд с врача на медсестру, с медсестры на врача. Ноги стали ватными, и ему стало сложно держать равновесие. Он почувствовал, как его схватили за плечо и усадили на пластиковое кресло. Денис вертел головой, непонимающим взглядом упираясь то в стену, то в дверь, то в медсестру, то во врача.

— Я... я... я... муж... Лилия... Никитина, — мямлил он бездумно, вертя головой по сторонам.

— Да вколите ему что-нибудь! — словно откуда-то из-под пола, из другой комнаты, из другого мира донёсся уже знакомый голос Егорова.

Дрожащими руками Денис протянул телефон в сторону откуда донёсся этот голос:

— Наберите Свете. Кругловой. Её тётке. Я не могу – не вижу.

Света приехала быстро. Денис всё это время просидел в коридоре. Он ждал её — ему нужен был хоть кто-то. Егоров, поддерживая Дениса за плечо, довёл их до морга.

Кудрявые локоны свисали со стола. Денис аккуратно собрал их, скрутил и заправил за плечи. Холод её тела обжёг ему пальцы. Он провёл ими по её плечу и поднял взгляд на Свету.

— Свет? Как же так? — слёзы текли у него по щекам.

До Тугулыма Денис со Светой ехали молча. При пуске двигателя включилась магнитола, звук музыки резанул уши. Денис в порыве гнева крутанул ручку настройки — и из динамиков полез треск. В гуле этого треска они так и ехали, совершенно его не замечая. Ни Киа, ни фуры на дороге уже не было.

— Куда пропали? — встретила их вопросом Сашка.

Она жевала бутерброд, сидя за столом на кухне. Денис снял обувь и сел на банкетку у входной двери. Света положила руку ему на плечо, как бы напоминая, что нужно рассказать о случившемся Сашке. Денис поднял на неё глаза и сглотнул слюну.

— Я не могу, – прошептал он.

— Ты должен, — также шёпотом сказала Света и уже обычным, но дрожащим голосом добавила: — Саша, подойди, пожалуйста.

— О! Привет, тёть Свет! — Сашка выглянула в дверной проём.

Выражение лица и поза отца насторожили её — что-то не так.

— А мама где?

Денис открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Мама... — голос сорвался.

Сашка смотрела на него, ждала. Потом перевела взгляд на Свету и тихо спросила:

— Тёть Свет?

— Мама попала в аварию... Она...

— Пап, где мама? — Сашка вышла из кухни, вплотную подошла к отцу и не отрываясь смотрела ему в лицо.

Денис не мог заставить себя посмотреть дочери в глаза и, продолжая смотреть в пол, сказал:

— Мама погибла.

Саша подошла к вешалке и схватила свою куртку.

— Где она, пап? Поехали. Надо её забрать!

— Мама больше не придёт — она погибла.

— Нет, — она выронила куртку на пол и снова подошла вплотную к отцу, — где мама, пап?

— Она попала в аварию, когда ехала за гирляндой. Мамы больше нет.

Абсолютная тишина воцарилась в доме. Можно было услышать, как падает снег за окном.

Саша вернулась за стол, взяла с тарелки надкусанный бутерброд и сделала настолько большой укус, насколько могла. Она жевала этот огромный кусок, держа двумя руками остаток бутерброда, и глядела сквозь стену. По щекам потекли слёзы, а из носа — слизь. Всхлипывая, она вытирала их тыльной стороной ладони и продолжала жевать бутерброд. Денис наконец пришёл в себя, подошёл к дочери, опустился на колени и притянул её к себе. Она обиженно фыркнула, пытаясь отстраниться, но Денис притянул её сильнее и обнял. Она уткнулась лицом в плечо отца, и всхлипывание сменилось плачем.

Света всё также стояла в дверях. Она видела всё: бутерброд, слёзы, отца на коленях. И что-то в ней, уже давно остывшей, снова зашевелилось. Света, двоюродная сестра матери Лилии, родилась и выросла в Тюмени. Никогда не была за границей и не выезжала за пределы Тюменской области. Жила свою тихую и незаметную жизнь с кошкой в двухкомнатной квартире «зарекой». Жизнь её не щадила: сначала умер муж — ей не было и сорока, следом, десять лет назад, когда ей было уже под пятьдесят, умерла единственная оставшаяся родная душа — сын, в какой-то грязной квартире со шприцем в руке и иглой в вене. После этого она словно остыла к жизни, перестала чувствовать, но продолжала жить по инерции.

Что-то зашевелилось в ней в тот вечер, заболело в груди — она увела Сашку в её комнату, вытерла слёзы, помогла умыться, какими-то своими, одной ей известными словами успокоила её и уложила спать, обняв и прижав её к себе. Утром она застала Дениса на кухне. Он сидел за столом в той же одежде, в которой был вчера. На столе стояла почти пустая бутылка водки. На полу лежало пальто.

Света не стала читать нотации, давить на совесть или на отцовские чувства — она подвинула себе рюмку, стоявшую перед Денисом, налила водки и выпила залпом.

— Я всё организую. Похороны и всё, что нужно, — не первый раз, всё знаю. Сашку пока к себе заберу — мне как бабе сподручнее. Ты погорюй и приходи в себя. О дне похорон сообщу.

Она быстро собрала Сашку — та не сопротивлялась, словно тень прошмыгнула за ней во входную дверь, и они уехали. Денис остался один. Он посмотрел на пустую рюмку, взял бутылку и выпил оставшееся в ней прямо из горлышка. Блаженное забытьё не пришло, наоборот, боль нахлынула новой волной и вгрызлась в оголённые нервы. Он сполз на пол, скомкал пальто и, обхватив его руками, попробовал заснуть. Сон не шёл. В голову лезли мысли о ней, о Сашке, о счастье, которого больше нет, о фуре, об аварии, о том, что ёлку так и не нарядили. Казалось, в ней — в голове — не осталось больше места, и она вот-вот лопнет, появись ещё хоть одна мысль. Он сжал голову руками, но мысли словно удвоились. Денис взревел и начал истошно колотить скомканное пальто — сначала внешней стороной кулака, затем поднялся над ним и уже лицевой частью и костяшками пальцев. Грудной рёв превратился в крик. Он колотил пальто, пока наконец не потерял равновесие и не повалился на пол. Наконец пришло долгожданное забытьё.

Он проснулся к вечеру на том же полу, обнимая скомканное пальто. Голова гудела, кулаки разбиты в кровь. Денис поднялся, взял с пола пальто, отнёс его в гардеробную — бросил на пол рядом с дверью. Снял рубашку и брюки — бросил их на диван. Встал посередине комнаты, поднял голову и посмотрел вверх, на потолок. Огляделся вокруг — пустой дом, её больше нет, ничего больше нет. Он повернулся вокруг своей оси, раскинув руки, словно ожидая, что неведомо откуда кто-то за ним наблюдает, и со всей силы ударил ладонью себя по лицу. Ещё раз и ещё. Щёки горели, а он в исступлении продолжал хлестать по ним. Облегчение не пришло — этой физической боли было недостаточно, чтобы заглушить душевную. Он вернулся на кухню, достал первую попавшуюся бутылку с алкоголем — виски — выдрал пробку и приложил губы к горлышку, жадно сделав несколько глотков. Поставил бутылку на стол, схватил нож и резанул по предплечью. На порезе выступила кровь. Он резанул ещё и ещё. Тёплая кровь потекла с руки на пол. Боли не было. Он положил нож и подставил ладонь правой руки под капли крови, наполняя её. Голова наконец опустела. И в этой пустоте, словно из самой глубины его души, из самых отдалённых уголков его сознания, родилось слово «Мама». Он вздрогнул и отпрянул назад, в надежде, что рука не его, что она останется на месте. Но рука была его. Денис распахнул дверцы шкафчика, вытащил аптечку и вывалил её содержимое на стол. Схватил жгут и перетянул руку чуть выше порезов. Наложил повязку. Криво, грубо, как смог.

Ранним утром в день похорон Денис обнаружил себя лежащим в гараже в луже собственной мочи. Он поднялся и огляделся по сторонам. Голова разламывалась на части. Машина стояла во дворе. Он посмотрел на себя, и ему стало противно от собственного вида — ему стало стыдно за себя. Он принял обезболивающее и залез в душ — похмелье отступило. В груде хаотично разбросанных вещей нашёл телефон — со дня смерти прошло три дня. Он позвонил Свете.

— Как Сашка? Когда похороны? — спросил он, как только Света ответила.

— Сегодня в четыре на Черевишевском. Приедешь?

— Да, приеду. Сашка как?

— Плохо, но хоть есть начала.

— Спасибо тебе.

— Я всё понимаю — приходи в себя.

Денис привёл себя в порядок и, насколько возможно, — дом. Отмыл засохшие следы крови и остатки рвотных масс. Подготовил чёрный костюм. Поставил на плиту кастрюлю, чтобы сварить мясной бульон — последний раз «нормально» он ел в день смерти жены. Он снял пенку после закипания бульона, убавил огонь и лёг спать. В два сработал будильник. Денис умылся холодной водой, выпил кружку бульона, съел немного мяса, оделся и сел на диван. В три он должен выйти, чтобы к четырём добраться до Черевишевского кладбища.

В три он встал с дивана, обулся и замер перед входной дверью — она вдруг стала увеличиваться, вытягиваясь вверх, или, быть может, он начал уменьшаться. Ручка двери, следуя за дверью, взмыла вверх. Денис зажмурился и не глядя схватился за ручку — она была ровно там, где руки помнили её, но стоило ему открыть глаза, как дверь распахнулась в противоположную обычному сторону, и из темноты, оказавшейся за ней, в дом начали проникать тени, которые обходили Дениса то справа, то слева, исчезая у него за спиной. Он отшатнулся и упал на руки, глядя перед собой на распахнутую дверь, за которой была лишь тьма, развернулся и на четвереньках рванул прочь. По мере движения он поднялся на ноги, вбежал в ванную, захлопнул дверь и придавил её собой. Так простоял несколько минут, пока сердце не вернуло ровный ритм. Денис приоткрыл дверь ванной и выглянул через образовавшуюся щель. В коридоре и гостиной было пусто. Он вышел из ванной и, пытаясь сделать это как можно тише, дошёл до прихожей — входная дверь была заперта. Телефон лежал на диване. Денис подошёл к дивану, наклонился за телефоном и тут же боковым зрением увидел тени, врывающиеся в дом из-под двери. Он развернулся к двери, и тени рванули к нему. Денис уронил телефон и бегом вернулся в ванную комнату. Сердце колотило по рёбрам. Руки тряслись. Мысли путались.

Денис, как был, одетый, лёг на пол, свернулся калачиком и заплакал — не стесняясь, не сдерживаясь. Проклятия и просьбы о прощении смешались в его невнятном рёве. Рукавом пиджака он вытирал слёзы и сопли, размазывая их по лицу. Наконец пришёл спасительный сон, подарив покой. Похороны прошли без него.

Глубокой ночью Денис проснулся, словно от пинка ботинком в живот. Что-то подняло его и вытолкнуло из ванной. Он схватил ключи от машины, выскочил во двор через гараж, держа ботинки в руках. Зимняя куртка осталась там, на вешалке у входной двери, — он надел пальто, найденное на полу в гардеробной, пальто не по сезону — то, которое попалось под руку.

Денис вставил ключ в замок зажигания. Крутанул стартер раз. И ещё раз. Машина не завелась - на улице мороз – масло замёрзло. Он спешно натянул обувь и выскочил за ворота - на проезжую часть. Окинул взглядом окрестности – пустынная дорога и дома в ряд – лишь в окне одного из них горит свет. В отчаянии Денис подбежал к воротам этого дома, нащупал кнопку звонка и позвонил. В дверях появился невысокий парень. Денис его знал – молодой парень, пару месяцев назад вернулся домой после срочной службы в армии. Тот кивком задал вопрос «Что надо?».

— Паш, – выдавил из себя Денис, – подбрось до города. Очень надо. Моя не заводится.

Все в округе знали и об аварии и о том, что Лилия не выжила. Родители Лилии прожили здесь много лет и знали всех соседей, также как их знали все на этой улице.

— Дай минуту, – крикнул Павел.

— Паш, только быстрее, – шёпотом проговорил Денис.

Из открывшихся ворот выехал внедорожник – Павел решил не рисковать – мало ли что.

— Батин взял, — пояснил он Денису, когда тот садился на пассажирское сиденье, – мало ли что.

В окне Денис увидел фигуру отца Павла.

Денис вывернул карманы, небрежно собрал купюры – две по пять тысяч – и положил на приборную панель.

— Не надо. Убери.

— Паш, на кладбище надо. Черевишевское, – Денис отодвинул купюры дальше к лобовому стеклу.

— Я не знаю где оно – щас в навигатор забью.

— Не надо, Паш, я покажу. Поехали, пожалуйста.

Они ехали молча, лишь изредка Денис указывал на поворот и говорил: «Сверни здесь». Машина остановилась у ворот кладбища. Денис, не говоря ни слова, выскочил и побежал к калитке — закрыта. На петлях — массивный амбарный замок. Не думая, не анализируя, Денис упёрся левой ногой в замок и, используя его как подножку, перемахнул через калитку, разодрав штанину о шипообразный выступ.

Ночь была ясной. Луна висела над кладбищем, и снег отражал её свет — ограды, обелиски и кресты выступали из темноты.

Он огляделся по сторонам и подбежал к ближайшей могиле, выбранной наугад. Достал телефон, включил фонарь. Слабый луч запрыгал по табличке с именем. Слишком старое захоронение — прошлый век. Метнулся к следующей — то же самое. Огляделся и побежал вглубь, наугад останавливаясь у случайных могил и всматриваясь в фотографии и имена покойных. Вот уже двухтысячный год, вот — двенадцатый. «Надо искать без обелиска, с крестом, свежее», — мелькнуло в голове, и он побежал в конец кладбища.

Спустя час поисков Денис наконец наткнулся на свежее захоронение. Нет, не она — какой-то парень. Нет, не она — женщина, аж девяносто лет. Нет, не она... Она! Он вскрикнул и замер.

Земляной холм, ещё не покрытый снегом, деревянный крест с табличкой. Свежие цветы, тронутые морозом. Он прочитал её имя, фамилию, даты рождения и смерти и опустил глаза. Он увидел измятые штаны, испачканное в чём-то мерзком пальто, ботинки с налипшей грязью. Попробовал стряхнуть грязь с левого рукава, но это не помогло — она так там и осталась. Посмотрел на дисплей телефона — третий час. Сунул телефон в карман. Поднял глаза на крест и еле слышно, словно только себе, сказал:

— Прости. Я опоздал.

Глава 7. Воскресение

Павел не смог уехать, хоть Денис и просил его не ждать. Сидя в машине, он наблюдал, как Денис мечется от могилы к могиле, пока ночь окончательно не поглотила его фигуру. Павел не знал Лилию — так, видел их мельком с дочкой пару раз, да и с Денисом особо знаком не был. «Привет — привет. Пока — пока» — вот и всё знакомство. Но уехать он не мог.

— Пап, — сказал он в трубку телефона, — что-то он совсем плох. Сказал «Не жди».

— Не оставляй его там одного. Присмотри. Мало ли чего у него на уме.

— Ладно, покручусь здесь.

Когда прошло минут двадцать, он вышел из машины и пошёл в сторону небольшого дома, стоявшего неподалёку, — он даже не знал, что это помещение сторожки и что сторож живёт здесь же, просто рядом был дом, и он решил, что неспроста. Огни в окнах не горели, да и дом не выглядел обитаемым, но Павел несколько раз ударил кулаком в дверь. Дверь неохотно, но открылась.

— Чего? — услышал Павел в образовавшуюся щель.

Павел как мог объяснил ситуацию. Сторож смотрел на него равнодушным взглядом — он, видимо, сталкивается с таким ежедневно.

— Как бы чего не вышло, — подытожил Павел.

— Так-то я не работаю по ночам, — сказал он тем же равнодушным голосом.

— А зачем вы тогда здесь ночью? — оскалился Павел и протянул ему одну из тех пятитысячных купюр.

— Эх, бедолаги. Жалко мне их всех — и молодые, и старые, и тётки, и мужики... Тяжелее всего, когда дети прибегают, — изменившимся голосом проговорил сторож, беря купюру. — В чём хоть он?

— Да в том-то и дело — почти голый. Пальто какое-то осеннее, ладно хоть шапку удалось ему всучить.

— Не обижайся, парень, — сторож сунул купюру в карман, — день суматошный. Сейчас найдём твоего товарища.

Сторож снял замок с калитки. В руках у него был фонарь, пробивающий ночную мглу на добрые двадцать метров. Они пошли в сторону недавних захоронений. Мороз крепчал — Павел глубже засунул руки в карманы. Они прошли аллею до конца и повернули направо. Денис сам вышел им навстречу — свет фонаря выхватил его силуэт, и сторож невольно отшатнулся — настолько неожиданно он появился из темноты.

— Телефон совсем разрядился, — сказал Денис, — совсем ничего не видно.

Павел остановил машину у дома Дениса и зашёл следом за ним в дом. Что-то подсказывало ему, что нельзя его оставлять сейчас одного. Денис не придал этому значения, стянул с себя грязную одежду — пальто, штаны, пиджак — всё бросил тут же, на входе. Повернулся к Павлу, произнёс: «Спасибо» — и зашёл в ванную. Павел услышал шум воды, льющейся из крана, а затем — из душа. Он огляделся по сторонам: просторная прихожая, переходящая в гостиную, дверной проём и за ним кухня. Слева — коридор, ведущий к спальням. У окна стояла живая ёлка. Украшения висели на ветках, но было понятно, что украшать не закончили — ни дождика, ни гирлянд не было. Дом выглядел уютным. У стены, напротив ёлки, стоял диван — Павел присел на него. Денис вышел из душа — в халате и высоких тёплых носках.

«Замёрз, — подумал Павел. — В такой мороз без шапки! Безумец!»

Денис посмотрел на него, незнакомого парня, с которым они и виделись-то пару раз до того, как тот ушёл в армию. И вот — теперь.

Павел поймал его взгляд, растерялся и, не зная, что делать, единственное, что придумал, сказал: «Красивая она была» — и тут же осёкся. Денис не отвёл взгляд, а лишь протянул: «Да-а».

— Ты прости, Паш, можешь здесь посидеть, пока я не усну?

— Да, конечно.

— Дверь просто прикроешь, когда уходить будешь.

— Да, хорошо.

Денис окинул взглядом гостиную и ушёл в спальню, оставив дверь настежь. Павел старался не шевелиться. Он просидел так с полчаса, затем встал и зашёл на кухню — в раковине и на столе была немытая посуда, на столе и на полу — какие-то затёртые следы. Он машинально собрал использованную посуду, счистил остатки пищи, где они были, и загрузил посудомоечную машину. Затем привёл в порядок столы — оттёр подтёки и застарелые пятна. Вышел в прихожую, собрал брошенные Денисом вещи и занёс в прачечную, там разложил вещи по корзинам, достал вещи из стиральной машины и загрузил их в сушильную. Всё это он старался делать как можно тише. Набрал ведро воды и протёр полы в прихожей, гостиной и кухне. Вымыл ботинки Дениса. Он видел, что Денису нужна помощь. Всё в нём молило о помощи — и взгляд, и дрожь в руках, и потухший голос. Но Павел не знал, чем он может помочь, и просто сделал то, что было в его силах.

Он аккуратно заглянул в комнату, в которую зашёл Денис, — тот лежал поперёк кровати в том же халате и высоких тёплых носках. Дыхание было ровное. «Спит, — решил Павел. — Такая красивая была! Очень жаль».

Денис проснулся ближе к десяти. На кухне он обнаружил Павла в компании с матерью. Татьяна Петровна, женщина пятидесяти пяти лет, пекла блины, а Павел доедал глазунью.

— О! Мам! — воскликнул Павел, увидев Дениса.

— Садитесь — сейчас блины будут. Яичницу будешь, Денис?

— Да, буду, — он был рад, что не один.

Татьяна Петровна допекла блины, привела в порядок рабочую зону. Павел вымыл посуду, и они пошли к себе. Денис машинально проводил их до дверей.

— Тяжело тебе — знаю, — сказала Татьяна Петровна, взяв Дениса за руку. — Но у тебя дочь. И мы тут, рядом, если что.

Уходя, Павел незаметно положил вторую из вчерашних пятитысячных купюр в вазочку для ключей.

Денис позвонил на работу — договорился, что выйдет с понедельника. Затем позвонил в школу и педагогу по фортепиано — объяснил причину отсутствия дочери. Откуда-то все были в курсе случившегося.

Позвонил Свете.

— Здравствуй, Свет. Спасибо тебе за то, что всё устроила — я бы не справился.

— Не бери в голову.

— Ты мне потом скажи, насколько это накладно было для тебя — я всё верну.

— Это меньшее, что я могла сделать для неё. Сам вернись, главное.

— Как Сашка?

— Отходит понемножку. Гуляем. Есть начала хорошо. С Милкой моей играется да книги читает в основном.

— Я приеду за ней сегодня, ближе к вечеру.

— Да, хорошо.

— Я не смог, — вдруг сказал Денис.

— Не кори себя — она бы поняла.

— Не попрощался даже.

— Однажды все свидимся.

— Надеюсь.

Он забрал гирлянду. Вечером они с Сашкой украсили ёлку дождиком и повесили гирлянду. Включили её и погасили свет во всём доме. Денис сел на диван напротив, Сашка положила голову ему на колени, а он ей руку на плечо. Так, молча, в тишине, в мерцании света гирлянды, они встретили ночь. Сашка заснула. Денис аккуратно взял её на руки и отнёс в спальню. Положил на кровать и накрыл пледом. Прикоснулся к её голове и провёл кончиками пальцев по кудрям. «Как у неё, — мелькнуло у него в голове, — такие же». Он вышел, оставив дверь открытой.

Глава 8. Новое всё

— Хорошо она тебя приложила, — Денис пытался сдержать улыбку, но выходило плохо.

Сашка нахмурила брови, но от тарелки с супом не отвлеклась — продолжала жадно зачёрпывать щи.

— Наконец-то тишина в доме! Вот, оказывается, где у тебя кнопка выключения звука, — Денис уже даже не пытался сдерживаться.

Сашка не выдержала, положила кусок хлеба и ложку на стол. Выпрямилась. Под левым глазом у неё был синяк. Синяк был лиловый.

— Да она больше! И ручищи такие длинные — километр каждая! Я и так, и сяк, и нырок, и в бок — а она хлобысь, и прямо в глаз. Ну ладно, я понимаю — я новенькая, но так встречать гостей — это... Это... — она сильнее нахмурилась, подбирая подходящее слово.

— Не по-христиански?

— Вот! Не по-христиански! Могла бы просто обозначить удар!

— Показала тебе, кто там чемпион.

— Да я таких чемпионов... Расслабилась просто, немного. Разогрелась плохо. Вот войду в ритм и снова выйду с ней. Ещё посмотрим! Я теперь знаю, как она работает! Пойдёт вперёд, а я вправо и в бок!

— Ешь давай, — улыбнулся Денис, — опаздываем.

Денис, конечно, ничего Сашке не рассказал, но вчера у него был разговор с тренером. Синяк под глазом его тринадцатилетней дочери беспокоил его. Вновь у него мелькнул в голове вопрос о целесообразности посещения секции бокса. «Может, лучше вышивание или вовсе шахматы? — всплыл в голове уже почти забытый вопрос. — Шахматисты же не бьют друг друга по лицу? Надеюсь».

— Денис Владимирович, — ответил тренер на его замечание о синяке, — это бокс, тут такое случается.

— Ну это же девочка!

— В зале нет ни девочек, ни мальчиков — в зале спортсмены!

— Да я понимаю. Может, просто соперник не её, не в её категории?

— Не в её. А с кем мне её ставить? В своей весовой она всех вынесла в первые дни. Из тех, кто ей подходит по весу и росту, желающих выходить с ней нет. А без спарринга что за бокс? Груша, конечно, хорошо, но они должны чувствовать соперника, как он двигается, чувствовать азарт.

— Я понимаю. Волнуюсь я.

— Не надо — дети все в защите, в шлемах, с капами. Да прилетел прямой – ну бывает. Это же контактный спорт.

Тренер, Мария Петровна, или, как она сама себя просила называть, Мария Сизых, — Сизых это и фамилия, и прозвище, и на ринг так вызывали, да и привычнее так, — пояснила она. Симпатичная коротко стриженная женщина тридцати лет с улыбкой встретила их в первый визит и отвела в тренерскую, увешанную вымпелами и медалями.

— Раиса Васильевна очень хорошо отзывалась о тебе, — обратилась она к Саше. — Сказала, что есть потенциал, что можно лепить из тебя чемпиона. Ну что, будем работать?

— Будем! — смущённо ответила Сашка. — Но, может, не сразу прям чемпиона?

— Ну сразу чемпионом не становятся — так только в кино.

В секции у Марии Сизых занималось около пятнадцати девочек. Принимала она с двенадцати лет. Старшей было шестнадцать — её Мария Сизых готовила к ближайшему чемпионату Кубани среди юниоров. Она-то и оставила Сашке ту памятную отметину.

Сизых при всей своей миловидности тренером была жёстким и поддерживала железную дисциплину среди своих подопечных: опоздание — моешь полы после тренировки, споришь с тренером — убираешь инвентарь после тренировки, конфликт с одноклубниками — спарринг с оппонентом, конфликт, дошедший до драки, — исключение из секции. Никаких поблажек, никаких «любимчиков», никаких оговорок.

— Если так дальше пойдёт, — сказала она Денису весной, через полгода после их переезда, — вам придётся выбирать: спортсменка она, или музыкант, или ещё кто. У неё хорошие результаты — двигается уверенно, действует на опережение, а главное — не сдаётся. Но всеми сразу не стать.

Денис лишь пожал плечами — он это понимал, но надеялся, что Сашка в какой-то момент определится сама.

— А мама Саши что думает по этому поводу? Или вы от неё скрываете, что дочь боксёр? — Сизых улыбнулась. — Ни разу её не видела. Хотела, наверное, чтобы дочь стала певицей.

Денис отметил про себя, что девушкой она была действительно очень привлекательной, несмотря на не по-женски широкие плечи и узкий таз.

— Мы с Сашкой одни, — он удивился, что она не знает, но, подумав, понял, что в анкете он это не указал и никогда об этом не говорил.

— Развелись? — продолжала Сизых.

— Авария. Лилия умерла.

Сизых растерянно посмотрела на Дениса и отвела взгляд.

— Простите, я отчего-то думала, что мама Саши просто... — она не нашлась, что сказать дальше.

— Я не указал в анкете. Наверное, надо было.

— Извините. Давно?

— Четыре года прошло.

— Не проводите меня? Тут недалеко, — сказала Мария после непродолжительного молчания.

Сизых выглянула из тренерской:

— Саш, ну ты скоро?

— Уже почти!

— Не забудь полотенца собрать в корзину и блины по местам.

Сашка фыркнула и пошла в дальний угол зала за корзиной.

— Сказала сегодня, что много силовых, — перечишь тренеру — убираешь инвентарь, — пояснила Сизых Денису, закрывая дверь.

Сашка стукнула в стеклянную дверь тренерской — закончила с инвентарём. Сизых закрыла зал на ключ, и они втроём вышли из спорткомплекса. Денис открыл пассажирскую дверь, приглашая Марию сесть в машину. Мария смутилась — мало кто пытался проявить галантность по отношению к ней — ей было приятно. Остановившись около её дома, Денис вышел из машины и, обходя машину, направился к двери пассажирского сиденья, чтобы открыть дверь и помочь Марии выйти, но Сизых уже стояла на земле и держалась за всё ещё открытую дверь.

— Ой! Надо было дождаться, — смутилась она. — Непривычная я. Извини. Может, сесть?

— В следующий раз не спеши, — улыбнулся Денис, закрывая дверь.

Они договорились о встрече — посидеть в кафе — и попрощались.

— У вас будет свидание? — спросила Сашка, когда он сел за руль.

— Нет, просто тебя обсудим — твои перспективы в спорте.

— Значит, свидание. Она красивая.

***

Сашка попала в зал к Раисе Васильевне случайно — хотела убедиться, действительно ли боксёры-женщины существуют. Она вошла в зал, где по кругу, вдоль стены бегали мальчики — чуть старше неё, её ровесники, — а девочки делали приседания в дальнем конце зала. Сашка приоткрыла дверь и просунулась внутрь. Так и стояла, разглядывая тех, кто попадался на глаза. Вдруг её кто-то взял за плечо и втолкнул в зал. Она обернулась.

— Сегодня можешь посидеть на скамейке, но на следующую тренировку без кроссовок и формы не пущу, — услышала она голос женщины, вошедшей следом.

— Не-е. Я просто посмотреть.

— А чего смотреть — приноси кроссовки и занимайся.

— Я музыкант. Фортепиано.

— Фортепиано — это хорошо. Так когда начнёшь тренироваться? В какую группу тебя записать?

Сашка растерялась. Раиса Васильевна так и стояла перед закрытой дверью, обращённая к ней, и ждала какого-то ответа. Сашке захотелось как можно быстрее отсюда убежать, и она ляпнула наугад:

— В субботу.

— Отлично! В субботу в десять утра, но лучше — прийти к девяти. Принесёшь кроссовки, спортивные шорты и топ. Формы нет — кто как хочет. Перчатки дам. И пусть кто-нибудь из родителей придёт.

Сашка утвердительно кивнула и, как только Раиса Васильевна сделала шаг от двери, прошмыгнула в неё.

Она не собиралась приходить — она девочка. Фортепиано, музыка — вот это для неё. А бокс? Кто ходит на бокс? Зачем? Драться? Но мысли о спортзале её не покидали. Ей понравилась Раиса Васильевна. И зал. И девочки, которые выполняли упражнение в дальнем конце зала.

Они с отцом летом переехали в квартиру в городе. Теперь по своим делам — в школу и музыкалку — она добиралась самостоятельно. Высвободилась уйма времени — дорога до Тугулыма больше не крала его в объёме двух часов ежедневно. Его надо было куда-то деть, чтобы не оставалось времени на воспоминания и слёзы. Сашка хотела посоветоваться с отцом, но он и сам тонул в прошлом — того и гляди вот-вот провалится в него. Сашка решила его не тревожить.

В субботу в девять она стояла перед дверями зала. В рюкзаке были кроссовки, шорты и футболка.

Вернувшись с первой тренировки, она объявила отцу:

— Я записалась на бокс.

— Почему бокс? Зачем на бокс? А музыка?

— Музыка тоже.

— Ну хорошо, только я буду ходить с тобой.

— Зачем?!

— Ну я должен знать, что всё хорошо.

— Не надо! Там тренер есть! Раиса Васильевна. Она, кстати, просила, чтобы ты пришёл.

— Ну, я не знаю, Саш. Может, лучше что-то другое выбрать? Что ещё есть?

— Кёрлинг.

— Вот! Отлично! Пусть будет кёрлинг!

— Да я пошутила! Какой кёрлинг?

Раиса Васильевна всё ему объяснила, рассказала о тренировочном процессе, о том, что «работают» дети первые два-три года только с грушей, что переживать повода нет.

— А не понравится — останется музыкантом, — подытожила она.

И Денис успокоился. Принял выбор дочери.

***

Денис сидел за столиком в кафе и ждал Марию. Он пришёл на двадцать минут раньше — нервничал. На столике лежал принесённый им букет цветов.

Мария пришла ровно в назначенное время. Уложенные волосы и юбка делали её ещё красивее. Они заговорили о Сашке, об их переезде из Тюмени. Денис рассказал про пробитое колесо, Мария — о победах на турнирах. Денис шутил, Мария смеялась, но всё это не напоминало свидание, всё это выглядело как встреча выпускников — встреча людей, которые долго не виделись и которым некомфортно рядом.

— Ты ещё скорбишь по ней? — спросила Мария. — Просто я не хотела бы тратить время, если ты не готов двигаться дальше.

Денис пристально посмотрел на неё: красивое лицо, приятные женственные черты, аккуратный нос, стройная фигура. Он постарался представить, как они гуляют по набережной, как он держит её за руку и целует, как занимается с ней сексом, — но не смог. Она была чужой — она не была Лилией. Он отвёл глаза и промолчал. Она всё поняла.

— Извините, Денис, — сказала Мария, переходя на «вы», — наверное, ничего не получится.

— Да, наверное. Прости, что потратил время зря.

***

Школа, в которую поступила Сашка, была в шаговой доступности — в квартале по соседству, в отличие от школы искусств, располагавшейся в другом районе. До неё приходилось добираться на автобусе или трамвае. Спортшкола же и вовсе находилась на другом конце города. Всё её время было занято или учёбой, или дорогой до неё. Оставшееся тратилось на домашнюю работу и книги. Денис погряз в работе. Новая должность, новый коллектив, новые задачи — всё требовало особого внимания, всё требовало дополнительного времени. После работы — быт. Недели сменяли одна другую — жизнь завертелась, всё пошло своим чередом.

Выходные они непременно проводили вместе: сидели в кафе после Сашкиной тренировки, пили молочный коктейль, ходили на премьеры фильмов, устраивали кулинарные вечера.

— Так, сегодня пилим контент, — говорила она, выставляя телефон на штатив, — пишем туториал по варке макарон, подписчиков надо радовать новым.

— Господи, спаси! — умоляюще восклицал он.

— Нам главное аудиторию свою не растерять — пишем!

— Да кто эти несчастные?

— Лучшие люди! — восклицала она и добавляла шёпотом: — Запись уже давно идёт!

Денис смирился — ролики набирали от силы с десяток просмотров, но Сашка вся светилась, когда их становилось чуть больше количества подписчиков.

— Гляди — это наши потенциальные подписчики, мы их должны заполучить!

— ...в свою секту?

— Не в секту, а в друзья, — улыбалась она.

В этот кулинарный вечер в меню был пирог с мясом птицы — курник. Всё шло по плану: Сашка раскатала заблаговременно купленное тесто, распределила его в предварительно смазанной сливочным маслом форме для запекания и раскатала пласт теста, из которого будет сформирована верхняя корка. Денис в это время отделил мясо от костей, нарубил его, перемешал с нарезанным картофелем и луком, добавил приправы и распределил по форме. Все свои действия и действия отца Сашка комментировала, обращаясь к камере. Денис старался в кадр не попадать. Уложили верхний пласт теста, защипами прикрепили его к нижнему слою и поставили в духовой шкаф.

— Ждём час сорок! — объявила Сашка, обращаясь к камере.

— Надеюсь, эти «час сорок» ты не заставишь своих подписчиков ждать вместе с нами, — недоумевающе спросил Денис.

— Ну как же — всё как в жизни!

— Да так от тебя все четырнадцать человек разбегутся.

— Двадцать восемь, папочка! Уже двадцать восемь!

— Несчастные люди! Сидеть и смотреть, как мы тут кухню от муки отмываем после наших кулинарных... — он нахмурился, подбирая слово, — ...безумств.

— Не волнуйся за зрителей — я всё ужму потом, магия монтажа!

Денис вымыл часть посуды в раковине, часть загрузил в посудомоечную машину. Сашка протёрла пол — пару раз она просыпала муку, пока раскатывала тесто, полистала книгу. Денис отвлёкся на соцсети. Сработал таймер на духовке — час сорок истекли. Достали пирог.

— Подождём минут десять — пусть дойдёт, — распорядился Денис.

— Сейчас пирог куда-то сходит по делам и дойдёт до нас, — подхватила Сашка, обращаясь к камере. — Ждём.

Через пятнадцать минут пирог был разрезан. Золотистая корочка, запах — всё давало повод рассчитывать на прекрасный ужин. Сашка включила чайник — он зашумел.

Денис откусил первый кусок и поморщился. Положил его обратно на тарелку, разворотил вилкой, выбрал кусочек мяса и сунул в рот.

— Вот блин! Не пропеклось!

— Так, это мы вырежем при монтаже.

Денис выбрал ещё один кусочек мяса, сунул в рот, прожевал и выплюнул в мусорное ведро.

— Совершенно сырое! Как такое возможно?! Почти два часа в духовке — и не готово! Что за курица такая попалась?

Они сели за стол. Денис ещё поковырялся в пироге вилкой, взял форму и вывалил пирог в ведро.

— Заказывай пиццу — пирог подвёл.

— Ура! Пицца! — вскинула руки Сашка.

Глава 9. Место под солнцем

Пасмурным октябрьским вечером, подходя к дому, Денис увидел людей, выносящих гроб из подъезда, в котором он снимал квартиру. Денис невольно замер — сдавило грудь, и словно все внутренности прижало к горлу. Этажом ниже жила баба Валя — одинокая старушка, никому не нужная и всеми забытая. Сашка иногда помогала ей с покупками — ходила по её просьбе в магазин, частенько оплачивая часть покупок со своей карты. Она никогда не говорила о своей семье и сколько ей лет, но по разговорам Денис сделал вывод, что не меньше семидесяти пяти — самые светлые её воспоминания приходились на начало восьмидесятых. Баба Валя благодарила Сашку за помощь наивкуснейшими блинами или пирожками с капустой, поднимаясь к ним на этаж с тарелкой, накрытой полотенцем, из-под которого на весь подъезд распространялся манящий аромат свежей выпечки. На приглашение Дениса зайти в гости наотрез отказывалась — как Денис догадывался, из-за уже поношенного и видавшего виды домашнего халата. Сашка, возвращая тарелку, порой задерживалась у бабы Вали — под различными предлогами помогая ей с уборкой, иногда привлекая к этому и Дениса. Так Денис отрегулировал дверцы кухонных шкафчиков, заменил сифон на раковине в ванной, поправил крепление гардин, заменил заедающий замок и поправил ещё какие-то мелочи.

Баба Валя в день смерти, словно почувствовав приближающийся конец, сама набрала на своём телефоне-раскладушке службу спасения, отперла дверь, села в кресло и незаметно для всех умерла. Наследников не оказалось, и её однокомнатная квартира перешла в муниципальную собственность. Через месяц в неё заселилась женщина тридцати с небольшим лет — Света и её дочь Катя — ровесница Саши.

Квартиру Свете выделили по программе расселения малоимущих семей из аварийного и ветхого жилья. Света — красивая женщина — прожигала Дениса взглядом своих почти чёрных глаз всякий раз, когда он заходил за покупками в ближайший супермаркет, где она работала кассиром. Дениса этот взгляд пригвождал к полу. Он отводил глаза и, как можно быстрее расплатившись, сбегал.

Недели три спустя они встретились на лестничной площадке — он возвращался с работы, она, наоборот, шла на ночную смену. Денис поднимался и на одном из лестничных пролётов упёрся взглядом в красивые женские ноги, обутые в угги и обтянутые узкими джинсами. Он поднял глаза, и ему стало нестерпимо жарко — её огромные глаза не моргая смотрели ему в лицо.

— Добрый вечер, — её голос звучал мягко, словно журчал ручей.

— Добрый, — ответил Денис, сглотнув слюну.

— Соседи, получается?

— Получается так.

С каждым словом сердце Дениса начинало стучать громче, а ноги становились всё ватнее.

— Мы тут с Катькой не знаем никого — недавно переехали. Не расскажете, что здесь да как? Может, правила какие-то? Не шуметь, — она ухмыльнулась, — или не кричать, — отвела взгляд, обвела глазами вокруг, — не стонать?

Денис явно ощутил, как холодок пробежал по его спине, при том, что в груди всё горело.

— Да вроде никаких запретов не было, — попытался он свести этот разговор к шутке, — на мой храп ещё жалоб не поступало.

— Говорят, чтобы мужчина не храпел, нужно утомлять его язык, — не отступала она.

— Надеюсь, разговорами? — Денис чувствовал, как от смущения горят его уши.

— Ну, болтовнёй мужчину не утомить — нужен более действенный метод. Не пробовали игру с бусинкой? — она прищурилась. — Возьмите бусинку на нитке, поднесите ко рту и языком отводите её вправо-влево, вверх-вниз.

Она высунула кончик языка и продемонстрировала сказанное.

— Надо будет как-то попрактиковать, — сдался Денис, чувствуя, как потеют ладони.

Она улыбнулась, довольная собой.

— Могу вам предложить бусинку для практики — у меня есть одна бесхозная. Быть может, на выходных? Будут праздники — у меня как раз будет два дня после ночной смены.

— Да, было бы неплохо с кем-то подружиться, а то год уже живём и толком никого не знаем, — Денис по-прежнему пытался удержать нейтральный окрас разговора.

— Уверена, что подружимся, — ухмыльнулась она и протянула руку, — Светлана.

— Денис, — проговорил он, пытаясь сглотнуть что-то, чего не было, но что жутко мешало, и пожал её руку.

— Пока, Денис. Заболталась я с тобой — опаздываю уже на десять минут, старший опять будет ворчать.

И она сбежала по лестнице вниз.

***

Неделю спустя Денис стоял в цветочном магазине, рассматривая витрину. «Как-то глупо брать с собой цветы, — размышлял он. — Это же не было приглашение на свидание, это было приглашение другого рода. А я с цветами, как школьник, припрусь, типа чай попить. Нелепо получится. А без цветов как — я вроде никто, чтобы просто так заваливаться. Всё нелепо — и с цветами, и без».

— Выбрали что-то? — раздался голос продавца.

— Да, наверное, можно вот этих вот ромашек штук пятнадцать?

— Ромашек? — улыбнулась продавец.

— Да, вот этих вот, — и Денис указал пальцем.

— Остеоспермум? — так же улыбаясь, уточнила продавец.

— Да-да, их — ромашки, — улыбнулся Денис в ответ.

«Красивая она, — думал Денис, поднимаясь к квартире бабы Вали. — И глазища такие... такие... — он остановился на одном из пролётов, пытаясь подобрать подходящее слово, — ...колючие... аж больно под их прицелом становится».

Он остановился около двери квартиры и нажал на кнопку звонка.

«Очень красивая — может, всё-таки что-то получится», — мелькнула ещё одна мысль.

Дверь открылась. Из квартиры пахнуло алкоголем и сигаретным дымом.

— Ты кто? — спросил грузный мужчина в рубашке, ворот которой несколько часов назад, по всей видимости, перетягивал галстук, а сейчас был расстёгнут на три пуговицы, оголяя волосатую грудь.

Лицо мужчины было знакомо Денису, но он не мог вспомнить, где его раньше видел.

— Кто там? Доставка? — послышался голос Светы из глубины квартиры.

— Нет, мужик какой-то! С цветами! Ухажёр, похоже, твой.

— Чё ты несёшь? Какой ухажёр?! Впусти — посмотрим, может, и ухажёр.

Дениса словно окатили холодной водой — он стоял в дверях с коробкой конфет в одной руке и цветами в другой. От неожиданности он потерял дар речи и словно забыл, как ходить.

— Ой, приветик! — в дверном проёме появилась Светлана.

Она оправила высоко задранную юбку, почти полностью оголяющую её прямые длинные красивые ноги, и заправила за ухо вывалившийся из причёски локон волос.

— Забыла совсем про тебя. Тут, видишь, друзья пришли — немного посидеть. Неделя была нервная — немного расслабились.

— Ещё не расслабились — только начали, — встрял тот грузный, который стоял здесь же.

— Иди за стол, дай мне минутку, — повернулась Света к нему.

— А чё я — пусть тоже заходит, я не жадный. Вона и цветы припёр — такому не откажешь, — и он расплылся в ехидной улыбке.

— Мне, наверное, пора, — произнёс Денис, наконец придя в себя и выйдя из оцепенения.

— Да ты не горячись — мы же с Севой здесь так, помочь стресс снять, а потом ты, если хочешь, — мужик не унимался.

Денис протянул Свете цветы — та взяла их и вышла на лестничную площадку, закрыв за собой дверь.

— Извини, забыла совсем. За цветы спасибо — красивые. На этих не обращай внимания — они сейчас посидят и уйдут. Если хочешь, заходи позже.

— Что же ты нас уже гонишь? — дверь открылась, и в ней вновь образовалась фигура того грузного.

— У нас ещё две бутылки осталось, да и должок за тобой — надо вернуть.

— Я пойду, — тихо сказал Денис. — Хорошего вечера.

Он развернулся и пошёл на свой этаж. Войдя домой, Денис протянул Сашке конфеты.

— У нас же борьба со сладким, — прищурилась она.

— Проигрываем эту битву, — парировал Денис.

«Вот дурак! Повёлся, как студент-первокурсник! Увидел красивые ноги и побежал за цветами! Дурак!» — вертелось у него в голове, — «...Получится... Что получится?». И следом: «Красивая такая, а тратит себя на каких-то! И я ещё чуть в это не вляпался!». Мысли не давали уснуть — он ворочался на диване, пытаясь найти удобную позу и выкинуть из головы ситуацию, произошедшую у дверей квартиры Светы. Но сон не шёл. «Тело такое упругое — вон как джинсы подчёркивают фигуру, и ноги эти бесконечные! Тьфу, и этот — волосатый!». Начало крутить живот. «Живот-то чего прихватило? Рис и тефтели были — с чего крутить-то? Не унимается ещё!». Денис встал с дивана и прошёлся по комнате из конца в конец. «Глаза эти! Я ведь чуть не попался! Да уже попался — как рыбка на крючок — вон как впился крючок, аж мутить начало!» Денис снова лёг, положил руку на живот, принялся гладить его по часовой стрелке — так делала мать, когда в детстве болел живот. Он до сих пор помнил тепло её рук и то, как всегда переставал болеть живот. Сон наконец пришёл. Тяжёлый, неровный. Последним, что пришло ему в голову, было: «Дурак!».

Глубокой ночью Денис проснулся от того, что сердце колотилось где-то в горле. Он провёл дрожащей рукой по лбу – мокрый от пота. Грудь сжимало, словно её перетянули арматурой. Денис сел на диван, опустил ноги на пол. «Надо успокоиться. Нельзя панике дать собой овладеть. Не сейчас! Всё же нормально было! Вот ведь зараза – глубоко залезла!». Он встал, прошёл от окна к двери. Обратно. Ещё раз. «Дыши! Только дыши!». Где-то он слышал, что паническую атаку можно «сбить», начав делать физические упражнения – заложил руки за голову, присел, встал, присел вновь. «Двадцать, двадцать один, двадцать два, двадцать три. – считал он шёпотом, – Чушь! Ничерта не помогает!». «Только устал!», – попробовал он ободрить себя шуткой. Начал растирать руки, предплечья, плечи. Сделал несколько прыжков на носочках. «Блять! Да что со мной!». Его трясло: руки не слушались – хотелось на них сесть, чтобы они перестали дрожать, и поджать под себя ноги. Он попробовал: сел на согнутые ноги и засунул кисти рук под коленные суставы. Внутреннее состояние нервозности никуда не делось. Закрыл глаза и повалился на бок.

— Блять! – вырвалось у него.

«Сашка спит в соседней комнате — лишь бы не разбудить. Нельзя, чтобы она видела!». Он выскользнул в подъезд в тапках, в старой футболке и пижамных штанах. Поднялся на площадку между пятым этажом и техническим — там было окно. Ему нужен был воздух. Пространство. Простор.

Схватился за оконную ручку — заедала, ржавая, не поддавалась. Пальцы скользили от пота. Дыхание вовсе стало частым, поверхностным, шумным с каким-то свистом.

— Блять! Да откройся ты! – прошипел он.

Ручка поддалась и он распахнул окно настежь. В подъезд хлынул студёный воздух. Денис высунул руки и сделал глубокий вдох. Холодный воздух обжёг ему горло, он закашлялся, опустил голову на грудь и краем глаза заметил движение справа.

От неожиданности он отпрянул в сторону и пристально всмотрелся в темноту - у стены, вжавшись в неё, сидела девочка. В спальном мешке, на картонке, колени поджаты к подбородку. Она так сильно вжалась в стену, что казалось, хотела стать её частью.

Катя. Дочь Светы.

Они смотрели друг на друга. Тишина длилась вечность.

Денис откашлялся и шумно выдохнул, прочищая горло. Перевёл взгляд на распахнутое окно — метнулся к нему, захлопнул и повернул ручку.

— Ты… я тут... — кивнул он на окно. Голос сел, слова не находились. — Ты чего тут?..

Он хотел было спросить, что она здесь делает, но всё вдруг неожиданно для него самого стало ясно и не требовало пояснений, тем более пояснений четырнадцатилетнего ребёнка.

Всё вдруг сложилось в голове, как пазл: Света, тот грузный, запах сигарет, и Катя, которую он видел по утрам в субботу во время пробежек, выносящую большие пакеты к мусорным бакам. Пакеты несла она бережно, словно драгоценность, но нет-нет да и доносились с её стороны звуки брякающих друг о друга стеклянных бутылок. Она здоровалась, если видела Дениса, опускала глаза и безропотно несла ношу дальше. Денис чувствовал, как ей неловко, но не придавал этому значения.

Денису стало стыдно за открытое окно, за то, что он застал её здесь, видимо, в её «логове». Глаза привыкли к темноте, но смотреть в её сторону он не смел. Стыд жёг затылок.

— Ты извини, я не хотел тебя напугать — просто... — он не нашёлся, что сказать.

Катя молчала. Потом шевельнулась — чуть-чуть отклеилась от стены, перестала вжиматься в неё.

— Я подумала — вы грабитель и решили сбежать через окно, как в кино.

Денис усмехнулся.

— Далеко бы я убежал через окно — ровно до асфальта.

Они помолчали.

— У моей мамы тоже бывает… ну, такое, — сказала Катя. — Она тогда...

Она не договорила, но этого и не требовалось — Денис уже понял, как Света справлялась с жизненными неурядицами.

Денис не нашёлся, что ответить. Он переминался с ноги на ногу — воздух с улицы, который он запустил, здорово остудил пространство на лестничной клетке. Паника давно отпустила и уже не пересиливала чувство холода. Он сделал шаг к лестнице и повернулся к Кате.

— Ты как? — и он окинул взглядом её спальник и угол, в котором она ютилась.

— Хорошо, — бодро ответила она. — Вот, — и она указала рукой на аккуратно сложенные предметы, по силуэтам которых Денис понял, что это термос и контейнер для еды.

— Уютно, — Денис постарался снять напряжение шуткой, но и сам понял, что пошутил неуместно.

Он спустился к себе. Катя осталась на лестнице. Долго сидела, глядя на закрытое окно. Потом достала из кармана наушники, вставила и закрыла глаза.

Денис зашёл в свою комнату, достал из бельевого ящика плед и подушку, сложил их и вышел в коридор. «Что ты делаешь? — мелькнуло у него в голове. — Ты собираешься оставить ребёнка в подъезде, дав ему плед и подушку?! Ты совсем очерствел? Что ты за человек!». Денис вернулся в комнату, положил плед и подушку на кресло и вышел на лестничную площадку. Поднялся на технический этаж и легонько коснулся Катиного плеча. Катя успела задремать и от неожиданности вздрогнула и отпрянула в сторону, ухватившись одной рукой за спальник, а другой сдёргивая наушник. Денис поднял руки на уровень груди, повернув ладони к Кате.

— Это я, грабитель - Денис.

Катя молча смотрела на него.

— У нас есть кресло, оно раскладывается. На нём тебе будет удобнее. У меня есть дочь, Саша — мы живём вдвоём. Она тоже сейчас дома — только спит. И это не будет странно, если ты переночуешь у нас.

— Это ни к чему — утром, обычно, мамины гости расходятся, и я могу вернуться.

— Ну тебе ничего не мешает вернуться от нас — из наших гостей.

— Я привычная — у меня тёплый мешок и термос с чаем. Спасибо.

— Я не могу тебя здесь оставить — мне придётся принести что-то себе и остаться с тобой.

— Я же вам не дочь, чего вы переживаете, — в её голосе зазвучали нотки обиды, как у совсем маленького ребёнка, которого обидели взрослые, но не объяснили за что.

— Соседка, — Денис пожал плечами, — почти родственники.

— А Саша? Она не против? Она не будет против?

— Сашка-то?! Нет! Уж в этом точно можешь не сомневаться.

Денис взял нехитрую поклажу, Катя свернула спальник, и они спустились в квартиру. На пороге стояла Сашка. «Всё-таки разбудил», — мелькнуло в голове у Дениса.

— Чего ты туда-сюда шастаешь? — обратилась она к отцу.

Катя опустила глаза в пол и постаралась выскочить на лестницу, но Денис удержал её за локоть.

— Это Катя, соседка наша — переночует сегодня у нас на кресле.

— Привет, Кать. Не видела тебя сегодня в школе.

— Были кое-какие дела, — так же глядя в пол, ответила Катя.

— Чего вы застыли в дверях, — по-хозяйски сказала Сашка. — Разбудили — давайте тогда чай пить и поедим чего-нибудь.

Сашка включила чайник и с ногами забралась на стул. Катя села, положила руки на колени и опустила на них глаза. Денис сделал бутерброды и разложил их по тарелкам. Чайник вскипел. Сашка соскочила со своего места.

— Тебе, Кать, какой чай? С чабрецом или бегемотом? — Сашка повернулась к Кате.

— С беге... С бергемотом... С бергамотом, — ответила Катя, не отрываясь глядя на свои руки.

— А я с бегемотом буду, — улыбнулась Сашка. — Пап?

— Любой.

— У меня тут целая кладовая: и с чабрецом, и с мятой, и зелёный, и красный, и в пакетиках, и листовой, даже иван-чай есть, а он — любой. Какой — любой?

— Давай с мелиссой. Есть такой? А?

— А вот и есть!

— Только давай настоящий. Английский!

— Не бывает такого. В Англии не растёт чай.

— Как так? А почему тогда лучший — английский?

— Нет такого. Лучший — китайский.

— На всех пачках написано: английский.

— Это уловка. Так-то чай придумали в Китае. Там кому-то в чашку с кипятком упал лист с чайного дерева — он не заметил, а может, кипяток новый кипятить было лень — попробуй без газовой плиты заново кастрюлю воды вскипятить: за дровами сходи, за водой к ручью сходи, спички найди — а их ещё не придумали. Так и выпил с листком чай. Сначала морщился — потом втянулся. Ну и всё — понеслось. Привыкание мгновенное.

Сашка разложила пакетики по кружкам, налила кипяток и поставила кружки на стол.

— А англичане тогда при чём?

— Они просто тоже втянулись в эту движуху и популяризировали его в Европе.

Катя улыбнулась — впервые за вечер. И потянулась к кружке.

— А я слышала, что пакетики придумали случайно. Вроде как торговец продавал пробники, фасованные в мелкие пакетики, а люди решили, что это для удобства заваривания — так и прижилось.

— Точно, читала где-то об этом, — подхватила Саша, — хотя ведь очевидное же решение.

Денис посмотрел на часы — третий час ночи. Он уступил Кате свой диван — сам ещё посидел немного с чаем на кухне, читая новости, и улёгся на кресло-кровать, которое стояло здесь же. Несмотря на беспокойную ночь, проснулся он по привычке рано — в начале восьмого. Дверь его комнаты была открыта, постельное бельё аккуратно сложено на краю дивана. Кати уже не было.

Через пару дней Денис снова столкнулся со Светой на кассе магазина. Он разглядывал её, пока стоял в очереди: красивая, молодая, тёмные — почти чёрные — глаза, аккуратные черты лица, высокая грудь, которую не могла скрыть даже мешковатая униформа. И ничего — ни жара в груди, ни холода по спине.

— Привет, — голос Дениса не выражал ничего: ни радости, ни желания, ни обиды. — Сегодня решили уйти в углеводную кому, — улыбнулся он, кивая на торт.

Она подняла глаза и пристально посмотрела ему в лицо.

— Хороший выбор. Спасибо за цветы — не ожидала, что ты зайдёшь.

Денис пожал плечами, собрал покупки в пакет и вышел. Взгляд её больше не имел парализующей силы.

После беззвучного исчезновения Кати Сашка, неохотно черпая наспех приготовленный Денисом суп, спросила:

— Мы можем как-то помочь Кате?

— Не знаю, Саш, — честно ответил Денис, — у неё есть мать, и им недавно предоставили жильё, и, судя по тому, что я знаю, они не голодают, и в целом у них всё хорошо...

— Ну было бы хорошо, она бы не спала в мешке в подъезде.

— С чего ты взяла — я тебе ничего такого не говорил.

— А я без глаз, что ли? Или она с парка с мешком пришла — так ещё хуже.

— Видимо, с матерью у них не очень хорошие отношения.

— Или с её кавалерами, — добавила Сашка, морща лоб.

— Или так. Ты только ей в школе ничего не говори про это всё.

— Не глупая!

— Знаю, — на всякий случай решил уточнить. — В каком она классе?

— В «Б», тоже в восьмом.

— Ладно, ешь. Может, мы лезем не в своё дело. И не забудь витамины выпить.

— «Витамины», – улыбнулась Сашка, – куда же без них.

В понедельник новая рабочая неделя вновь завертела жизнь вихрем. Подъём, холодный душ, глазунья или скрэмбл, растворимый кофе, кому-то на работу, кому-то в школу, на фортепиано, на бокс, на техобслуживание машины, за продуктами, готовка, сон — и с утра всё заново. Но силуэт ребёнка на полу в спальном мешке в углу на лестничной площадке не шёл у Дениса из головы. В один из дней он поднялся выше своего этажа и аккуратно заглянул в угол, где встретил Катю. Пол на площадке был вымыт, на стенах тоже не было посторонних следов — только небольшой плакат какой-то неизвестной Денису музыкальной группы. Было заметно, что кто-то здесь убирался. «Приготовила себе угол — значит, не единичный случай», — мелькнуло в голове у Дениса. От этой мысли ему стало как-то неловко — и за себя, и за Свету, как-то мерзко. Его передёрнуло от отвращения то ли к себе, то ли к окружающему миру, и он спустился к себе на этаж.

Денис начал прислушиваться к звукам, доносящимся из квартиры Светы, всякий раз поднимаясь к себе, намеренно замедляя шаг и стараясь ступать как можно тише. И каждый раз, прежде чем зайти домой, поднимался на один пролёт выше — чтобы убедиться, что Кати там нет. Катя вовсе пропала — как будто и не было её. Если раньше он порой видел её возвращающейся с покупками из магазина или гуляющей во дворе, то после случая с ночёвкой — ни разу.

В один из дней, возвращаясь домой, Денис наткнулся на того волосатого. Он стоял у подъезда и с кем-то разговаривал по телефону. Дениса он не узнал.

— Почем не открываешь? Я приехал! Что значит «не хочешь»? У нас договор! Сама ты... — донеслось до Дениса.

Денис, не сбавляя шаг, прошёл мимо и сразу поднялся на технический этаж. В углу стоял пакет — Денис не решился в него заглянуть: ему было стыдно трогать чужие вещи. Он подошёл к окну и заглянул во двор. За окном шёл снег, но тут же таял, стоило ему коснуться земли. Было холодно, но недостаточно для того, чтобы лёг снежный покров. «В Тюмени, наверное, уже всё замело, и катки залили», — он улыбнулся этой мысли. Посмотрел на серое небо, заглянул вдаль – за дома. Зима вот-вот постучит в это самое окно. Он обернулся — в начале лестничного пролёта стояла Катя со скрученным спальным мешком в руках и смотрела на Дениса, не зная, что делать дальше.

— Твой? — Денис кивнул на пакет.

Катя кивком подтвердила догадку. Денис взял пакет и спустился на свой этаж, открыл дверь и, указав Кате на вход глазами, впустил её в квартиру. Та не сопротивлялась — вошла, держа перед собой свёрнутый мешок.

— Саш, у нас гости! — сказал он, закрывая дверь.

Из комнаты Саши доносились глухие щелчки и удары.

— Играет на фортепиано в наушниках, — пояснил Денис, — не слышит.

Он поставил пакет справа от двери, снял обувь, взял из рук Кати мешок и убрал его в чулан.

— Катя, я не знаю, как я должен поступить в этой ситуации, ты прости — я боюсь сделать хуже, но и ничего не делать тоже не могу. Ты в следующий раз просто поднимайся сразу к нам — здесь места хватит. Проходи.

Катя молча разулась, но продолжила стоять у порога.

— У нас есть торт — сейчас будем чай с тортом пить. Но сначала поедим. Ванна тут, туалет тут, — он указал рукой на закрытые двери.

Денис тоже продолжал стоять растирая руки. Неловко глядя то на Катю то на открытую дверь Сашкиной комнаты. Стук клавиш стих, и в дверном проёме появилась Сашка.

— Катя, привет! Вы очень вовремя — у меня картошка почти готова!

Она прошла на кухню, увлекая за собой Катю. Они вместе накрыли на стол, расставили тарелки. Сашка вытащила противень из духовки, Катя сняла с него картофель в общее блюдо, и они уселись за столом: Сашка — на своё место у стены, Денис — напротив окна, а Катя — напротив Сашки и слева от Дениса. Ели картошку с селёдкой, после пили чай с тортом. Чувство неловкости растворилось в воздухе.

— Ты подготовила домашнее задание к завтрашнему дню? — спросила Сашка.

— Не успела. Не всё успела. Начала уже.

— А чего осталось? Вам Наталья Александровна какие примеры задала? Такие же, как нам: 35, 37, 38?

— Надо посмотреть, у меня записано.

— Папуль, мы учиться. Уберёшь со стола? — заискивающе пропищала Сашка и улыбнулась.

— Идите, — махнул рукой Денис.

Девочки зарылись в комнате Саши. Весь вечер из-за двери доносился хохот и обрывки фраз.

— Нет, ну ты слышала, что она сказала на геометрии? «Достаньте двойные листочки»! А у меня одинарные! И я сижу и думаю: пополам его сложить или как?

— Ага, а она ещё так смотрит, как будто ты на урок с пустыми руками пришла.

— А я и пришла! Почти.

Смех. Тишина. Потом снова:

— На прошлой неделе физик сказал, что будет контрольная сегодня и забыл. Все сегодня молчали весь урок – боялись, что вспомнит, а он в конце урока такой: «Решили, что я забыл? Да мне просто лень ваши каракули на выходных разбирать.».

— А меня весь урок подмывало напомнить – еле сдержалась. Так-то я полночи готовилась.

— Ну одноклассники бы такого не оценили!

— Это да, но зато пятёрка это бы перевесила!

И снова смех — тише, спокойнее.

— Возьми вот эту пижаму с осьминожками – в ней будет удобнее. Мне велика – я в ней путаюсь во сне, а тебе будет в самый раз.

— А можно?

— Конечно!

Сашка раскрыла тетрадь Кати.

— Так у тебя же почти всё сделано!

— Да я немного не успела... – она не стала пояснять почему.

— Ничего, сейчас доделаем.

Ближе к ночи Сашка вышла из комнаты и деловито объявила отцу:

— Мы с Катей уместимся у меня — она будет спать на софе, а я на кровати.

Взяла комплект постельного белья и вновь скрылась за закрытой дверью. Они по очереди, всё так же смеясь, сходили в душ и затихли в комнате. Денис вышел в подъезд, спустился на один этаж и прислушался. Из-за двери бывшей квартиры бабы Вали доносились ритмичные звуки музыки и гул голосов. Он вернулся к себе и лёг спать. На душе стало спокойно, тихо и уютно, словно он наконец вышел из тёмного леса на солнечную поляну.

Глава 10. Там, где горит огонь

Всё чаще, возвращаясь с работы, Денис обнаруживал дома Сашу в компании Кати, либо она приходила ближе к вечеру, и они готовили домашнее задание вместе или просто хохотали под аккомпанемент фортепиано. Если Катя не приходила сама — Сашка звонила, и они непременно ужинали втроём. Иногда, чаще в выходные, Катя оставалась ночевать. В стакане с зубными щётками появилась третья — сначала эпизодически, а потом и вовсе на постоянной основе.

— В пятницу тебе надо будет сходить в школу — родительское собрание. Наверное, хвалить будут меня опять, — Сашка хитро прищурилась.

— Во, прям уж хвалить?

— А то!

— Классная не сказала, чему посвящено собрание? Кроме воспевания твоих достижений, естественно.

— Там какое-то большое собрание — родители всех восьмых классов будут. Не знаю, не сказала. Может, про Новый год или ещё чего?

— Во сколько?

— В пять.

— Хорошо, закончу на работе чуть раньше.

Денис вошёл в здание школы и пошёл известным маршрутом к кабинету классного руководителя 8 «А».

— Денис Владимирович, здравствуйте. Рада вас видеть.

— Добрый вечер. Собрание в классе будет?

— Нет, в актовом зале. Там всех родителей восьмых классов собрали — будем готовить план на следующий учебный год, всё-таки для некоторых он будет выпускным. Пойдёмте, я как раз туда.

Они пошли по коридорам школы. Денис был здесь второй раз: первый — когда устраивал Сашку, второй — сейчас. Он был в числе последних родителей, кто пришёл на собрание. Классный руководитель подбирала на пути всех запоздалых, и они вереницей тянулись за ней. Подходя к актовому залу, Денис увидел Катю, которая прошмыгнула в дверь следом за чьими-то родителями.

Зайдя в зал, он нашёл её за спинами чьих-то родителей, протиснулся на задние ряды и сел рядом.

— Ты чего здесь?

— Мама не смогла — я послушаю, о чём говорят, и передам ей потом.

Двери прикрыли — собрание началось.

— Добрый вечер. Спасибо всем, кто смог выкроить время и прийти, — начала завуч. — Сейчас мы проведём небольшую перекличку, чтобы понимать, какой процент родителей принял участие в обсуждении. Начнём по порядку: я буду называть фамилию ученика — родителей прошу дать знать о своём присутствии.

Завуч открыла журнал и начала перечислять фамилии. Из зала то там, то тут раздавались выкрики: «Я», «Здесь», «Мама», «Тут».

— Никитина, — завуч дошла до Саши.

— Я здесь, — выкрикнул Денис, приподнявшись и подняв руку.

Завуч сделала пометку в журнале и продолжила.

— Теперь «Б», — сказала она, раскрыв следующий журнал и начав перечислять фамилии.

Краем глаза Денис заметил, как Катя с каждой следующей фамилией всё сильнее вжималась в кресло, не отрываясь глядя на завуча.

— Малышева, — произнесла завуч.

— Здесь, — выкрикнул Денис, вновь приподнявшись с кресла и подняв руку.

На мгновение завуч задержала на нём взгляд, сделала пометку в журнале и продолжила. Денис повернулся к Кате — та сидела вполоборота к нему, опустив глаза и не глядя на него, держа согнутые в локтях руки за спиной.

— Ты иди домой. Думаю, тут будет неимоверно скучно. Я всё, что нужно, послушаю.

Катя мельком взглянула на Дениса и, ничего не ответив, пригнувшись, прошмыгнула между рядами и исчезла за дверью.

На собрании обсудили учебный процесс, попробовали выяснить, кто планирует продолжить обучение в десятом классе, отметили успеваемость некоторых учеников. Ничего особенного — ничего, что нельзя было бы решить в общем чате.

Полтора часа спустя Денис вышел из школы и направился к дому. Декабрьский порывистый ветер стегал по спине, пытался сорвать шапку. До Нового года оставалось меньше двух недель, завтра — годовщина смерти Лилии — пять лет. «Пять лет. Столько всего произошло. Как там Андрей? Не забыл? Конечно, не забыл. Я уверен, что не забыл!» Денис плёлся по мокрому тротуару, погружённый в свои мысли и глядя себе под ноги. Вот и двор панельной пятиэтажки, в которой они с Сашкой прожили больше года. Он огляделся.

— Надо покупать собственное жильё, — сказал он вполголоса. — Время пришло.

Поджал губы и ускорил шаг.

***

— Может, съездим покататься на лыжах? — спросил Денис за ужином. — Что-то я соскучился по настоящей зиме и настоящему снегу.

— Было бы здорово! — оживилась Сашка.

— Мы же не выкинули свои зимние вещи?

— Ещё чего! Всё в кладовке! А куда?

— В Сочи, наверное, уже все отели забронированы, да и снег вряд ли настоящий. Давайте в Чегет. Кать, ты же с нами?

— У мамы надо спросить... И вещей таких у меня нет, чтобы прям зимние, — я же местная.

— Вещей в кладовке — на пятерых, — Сашка уже мысленно перебирала одежду, которую они привезли из Тюмени.

— Есть одна загвоздка! — улыбнулся Денис, оголив зубы.

— Нет! Только не говори, что ты пошутил! — возмутилась Сашка. — Я уже мысленно в горах!

— Боюсь, все вещи, которые мы привезли с собой, вам обеим будут малы!

— Да не такая уж я и жирная стала! — хохотнула Сашка и направилась к кладовке. — Проверим!

— Я поговорю с мамой, — сказал Денис, обращаясь к Кате.

Катя не ответила, смущённо опустив глаза в тарелку с пельменями.

На выходных Денис определил сумму, которую они могут потратить на поездку, померил свою старую зимнюю куртку — убедился, что всё ещё в самый раз, и направился к магазину, в котором работала Света. Девочки, исходя из озвученной Денисом суммы, принялись подбирать себе амуницию.

Денис сложил в корзину продукты и подошёл к кассе.

— Здравствуй, Свет.

— Привет, Денис. Давно не виделись, — она улыбнулась той своей обезоруживающей улыбкой.

— Да, давненько. Слушай, Свет, мы с Сашкой собираемся на каникулах съездить покататься на лыжах в Чегет — можем с собой Катю захватить. Ты как, не будешь против? Мы на неделю. Я два номера сниму — один себе, другой — им. Увезу, привезу в полном порядке.

— А от меня чего ты хочешь? Денег у меня нет на такие поездки.

— Да какие деньги? Мы на машине, номер так и так снимать для Сашки отдельный — взрослая она уже со мной в одном номере жить, ну а питание: возьму гостишку с завтраками и, может быть, с ужинами удастся найти, ну а обеды — едят они обе как птички, не разорюсь, — Денис попытался улыбнуться, надеясь, что шутка разрядит обстановку.

— Есть лишние деньги — бери, но у меня денег нет, — не отрываясь от кассы, ответила Света.

— Да я просто чтобы ты в курсе была, с кем и где твоя дочь.

— У неё есть паспорт — она взрослый человек, сама за себя отвечает.

— Какой «взрослый человек» — ей четырнадцать, — без злобы, но жёстко возразил Денис.

Света подняла глаза на него.

— Забрал бы ты её, Денис, совсем к себе, раз такой хороший.

Денис не ответил, лишь обвёл её красивое лицо, аккуратный тонкий нос, покатые плечи глазами, оставил продукты на кассе и вышел.

Придя домой, Денис забронировал два номера и позвонил риелтору.

— Я бы хотел выйти на сделку как можно скорее, — сказал он.

— Мы готовы, Денис Владимирович. Вы определились с квартирой из предложенных вариантов?

— Да, нужно три спальни. Та трёшка на Лермонтовской — идеально.

— Придётся оформить небольшой кредит — вываливаемся за ваш бюджет.

— Ничего страшного, оформим.

— Хорошо. Мы всё подготовим — после новогодних всё подпишем.

— Спасибо.

Денис положил трубку и, постучавшись, зашёл в комнату дочери.

— Ну чего? — вздохнул он.

— Мы готовы! Вот, осталось только оплатить, — Сашка подняла брови и прижала губы.

— Я вообще ни при чём, — улыбнулась Катя.

— Давай уже свою... Свои... Ваши пожелания. Посмотрим, что там лишнее.

— Там всё нужное! — Сашка вручила отцу телефон с открытой «корзиной» в маркетплейсе.

— Особенно гамаши в клетку — без них вообще никак!

— И шарфы в жёлтую полоску — это вообще база!

— Да-да, шапки без шарфов вообще ни с чем не будут сочетаться.

Денис, листая перечень товаров в «корзине», посмотрел на Сашку, потом на Катю — обе сидели на софе, еле сдерживая улыбки.

— Ну вот, наконец хоть что-то действительно нужное — пояс из собачьей шерсти. Это, полагаю, для меня? А ну да — в одном экземпляре — точно для меня.

— Видишь! Не говори потом, что мы только себе набрали вещей — о тебе не забываем.

И обе захохотали.

***

Каникулы пролетели быстро и весело. Девчонки в машине сидели на заднем сиденье, что-то бесконечно обсуждали, красили друг другу ногти, пели, смотрели в окно, листали фотки. Денис вёл машину — ему больше не надо было думать, чем занять Сашку, как сделать, чтобы она не «потерялась» среди людей, не осталась одна, не дарила себя тем, кто не способен оценить. Он мог просто вести машину. Они вернулись вечером, аккурат перед началом рабочей недели, втроём поднялись к себе, поужинали и разошлись по комнатам — Катя в квартиру матери не зашла. Почти все её вещи уже были здесь.

Утром следующей субботы Денис, приняв душ после пробежки, постучал в дверь спальни девочек.

— Ну пап! Ну суббота же! Семь часов только! Ты чего? — донеслось из-за двери.

Сизых снизила нагрузки составив для Саши отдельный план тренировок – теперь по субботам она отсыпалась.

— Нам надо кое-куда съездить. Собирайтесь. Омлет на столе.

В дверном проёме показалось заспанное лицо.

— Только не говори, что мы опаздываем.

— Опаздываем!

— Кать, мы опаздываем!

— Куда?

— Не знаю, не говорит.

— Господи! Вроде никуда не собирались, а уже опаздываем.

— Это старческое — он забыл, а теперь — опаздываем.

— Хорош язвить, собирайтесь, — улыбнулся Денис и ушёл на кухню.

Машина остановилась около двенадцатиэтажного дома. По высоким деревьям вокруг было понятно, что дом стоит здесь уже как минимум лет десять, но он был из относительно новой застройки. Они вошли в лифт и поднялись на девятый этаж. Денис под прицелом двух недоумевающих пар глаз достал из кармана ключ и открыл дверь квартиры слева от лифтовой площадки.

— Наша новая квартира. Выбирайте комнаты.

Глава 11. С Дона до Невы

Новая квартира была с хорошим ремонтом — лишь кое-где были потёрты обои, но Денис в течение первых двух недель их заменил. Дом в Тюмени продался прошлым летом — Денис с сентября начал листать объявления о продаже квартир, смотреть районы, но в конечном итоге решил довериться риелтору и не пожалел. Из окон квартиры открывался прекрасный вид, а спальни наполнялись светом восходящего солнца.

Девчонки быстро обстроились на новом месте, навели уют: повесили шторы по вкусу и разложили вещи по шкафам. Жар-птица, подарок Антона, перекочевала на кухню, под потолок. Только теперь она уже не была просто цвета дерева, с появлением Кати она получила свой окрас. Катя больше не прятала взгляд, не опускала глаза. Не сжималась вся, заходя на кухню. Она просто — жила. Как будто всегда здесь была. Переезд сделал её частью перемещённого маленького социума — ей не предложили приходить в гости, не предложили звонить «если что», её не взяли с собой как поклажу — они переехали все вместе, потому что по-другому быть не могло. Единственное, что выдавало её и отличало от Сашки, — к Денису она обращалась по имени.

— Море, — сказала как-то Сашка. — Второе лето здесь, а на море мы ещё не были. Я хочу море. Чтоб соль и чайки, и чтобы пахло водорослями.

Денис отложил телефон.

— Может, съездим на майских — рыбу половим, — продолжила она, заглядывая отцу в глаза. — Тебя как, не тянет ещё на рыбалку? Посидеть, поглядеть вдаль? Так-то в интернете говорят, что всех мужчин рано или поздно начинает тянуть на рыбалку.

— Снова меня подбиваешь на какую-то... авантюру!

— И в мыслях не было! О твоём ментальном здоровье заботимся с Катькой!

— Едем! — Катя соскочила с подоконника, на котором сидела.

Денис кивнул. И уже на следующий день они грузили в автомобиль палатку, спальники, удочки, пять литров воды и огромный пакет с едой, который собрали Саша и Катя.

— Картошку положили? — спросил Денис.

— Положила, — ответила Катя.

— А хлеб?

— За хлеб отвечала Сашка.

— Хлеб у тебя в рюкзаке, — ответила Сашка.

Катя заглянула в рюкзак — вытащила наружу две булки хлеба.

— Когда только успела? — театрально возмутилась Катя и показала язык.

— Я пуля, — Сашка показала язык в ответ.

Вечером, в канун выходных, они погрузились в машину и выехали из города. Азовское море встретило их запахом рыбы и водорослей.

Сашка выскочила из машины, как только они остановились. Ветер трепал волосы и одежду. Катя вылезла следом, зажмурилась от ветра.

— Дует сильно, — сказала она.

— Это ветер свободы, — фыркнула Сашка и раскинула руки.

— Это ветер, который сдует нам палатку, — отозвался Денис.

Через полчаса возни с палаткой Денис всё-таки сообразил, как её установить. Палатка стояла, издавая шум на ветру. Криво, неумело, но стояла.

Все припасы, которые собрали девчонки и которые они привезли с собой, закончились в первый же вечер.

— Придётся питаться тем, что поймаю, — резюмировал он утром следующего дня.

— Ну вот и всё, вот и смертушка пришла, помрём голодной смертью, — хохотнула Катя.

Денис улыбнулся, взял удочку и отошёл метров на двадцать в надежде, что этого будет достаточно, чтобы хохот девчонок не распугивал рыбу.

Но это не помогло — он слышал их смех, даже когда отошёл ещё дальше. Он слышал, как они спорят, кто первый зайдёт в воду, кто больше соберёт ракушек, кто громче споёт песню.

Иногда они подбегали к нему.

— Пап, смотри, какая ракушка! — Сашка тыкала ему в лицо мокрой перламутровой створкой.

— У тебя клюёт? — Катя заглядывала в ведро, где плавали три маленьких бычка.

— Не клюёт, — вздыхал он.

— Так мы без ужина останемся, — заявляла Сашка.

— Хлеб и вода есть — до завтра продержимся, — вздыхал он ещё громче.

И они убегали.

Четыре дня. Четыре ночи в палатке.

Каким-то чудом Денису удавалось-таки наловить достаточно для обеда и ужина, и им не пришлось срываться с места раньше задуманного.

По вечерам они жарили рыбу на костре — ту самую, которую Денис всё-таки поймал, когда девочки наконец растянулись на полотенцах и заснули. Ели прямо руками, пачкались в золе, смеялись.

Он смотрел на них — на Сашку, у которой отросли волосы и начали скручиваться в тугие кудри, и на Катю, которая больше не прятала глаза. Ему казалось, что так было всегда, что их всегда было трое.

Потом они ложились в палатку и слушали, как шумит море.

В эту поездку Денис понял, что пришло время менять и машину — она слишком мала для них всех. В неё невозможно всунуть три рюкзака, палатку, три спальника и мешок картошки одновременно.

***

— Надо бы вас в эту школу перевести, — сказал Денис, подразумевая школу, которая находилась вблизи их новой квартиры. — Вы же не против?

— Да, можно — туда теперь далеко, зато музыкалка теперь рядом, — отозвалась Саша.

Денис подготовил заявление на перевод Сашки и, от имени Светы, на перевод Кати. В один из дней зашёл к ней на работу и, убедившись, что её там нет – поднялся к ней в квартиру. Она встретила его своей обворожительной улыбкой, в лёгком домашнем халате, который слабо скрывал её тугое тело. Денису было неловко идти к ней, неловко звонить в дверь, неловко проходить вглубь квартиры, неловко говорить. Они прошли на кухню. Света села за стол.

— Свет, мы переехали — вот новый адрес, — он протянул ей небольшой листок, вырванный из карманного блокнота, — чтобы ты знала. Вдруг что.

Света сунула листок под сахарницу.

— Я хочу, чтобы девчонки учились в одном классе. Они сдружились. И, быть может, перевести их в другую школу — там рядом с домом. Если ты не против. Чтобы оформить — нужно заявление от тебя.

Света пристально посмотрела Денису в глаза.

— Я всё подготовил — нужно лишь подписать. Остальное я сделаю сам.

Денис положил перед Светой на стол листок бумаги и ручку. Света взяла ручку обеими руками и начала её рассматривать, вращая вдоль оси, словно никогда не видела подобных вещей. В квартире на несколько минут воцарилась тишина. Денис боялся её прервать — боялся, что Света не подпишет, что сейчас вскочит, разорвёт заявление и швырнёт ему в лицо. Или именно на это и надеялся — он не понимал.

— Ты думаешь, я плохая мать? Да, плохая. Я родила её, когда мне было всего восемнадцать, — аборт побоялась делать. Как звали её отца, я даже не помню, — познакомились на вечеринке. Один вечер, и я больше его не видела. И всё — жизнь закончилась. Учиться не смогла — младенец на руках. Мать с отцом только шпыняли и упрекали, что лишний рот в дом принесла. Мне бы её полюбить — говорили, что так будет, что я найду в ней покой. Думаешь, я не пыталась? — она усмехнулась, но невесело. — Не смогла я. Подружки с кавалерами в обнимку, а я с коляской. У одноклассниц фотки в инстаграме из Турции, Египта, а я в поликлинике детской в очереди. Пошла работать — за кассой с девятнадцати лет. Что я видела в жизни? Утром на работу, вечером ползунки да памперсы. Помощи никакой. Так и прошла молодость — думала, так и помру. А тут оказалось, что я нравлюсь. Да только не тем нравлюсь. Все какие-то... И я такая же.

Света, не поднимая глаз, подвинула лист бумаги ближе.

— Она всегда такая тихая была. Слишком тихая. Смотрит — и всё. Словно прожигает взглядом. Мне от этого взгляда бежать охота. Да, я плохая мать. Она здесь со мной как тень — и я ей чужая, и она мне. А с тобой, я же видела, как... Как с настоящим отцом. Аж самой завидно до тошноты. У меня не было настоящего отца — так пусть хоть у неё будет.

Она повернула лежащий перед ней листок так, чтобы удобнее было писать. Денис тут же пальцем указал, где ей необходимо поставить подпись. Света расписалась и протянула ручку.

— А ты бы смог меня полюбить вот такую, какая есть? Без образования, без будущего, без гроша за душой. Ладно хоть ума хватило в администрацию обратиться — квартиру эту дали, а то так и сидели бы в Богатяновке в бараке.

Денис взял из её рук ручку, стянул со стола листок бумаги с заявлением о переводе Кати в другую школу.

— Знаю, что красивая. А что с того? Что мне эта красота дала? Красота не вечна — вот и пользуюсь пока. Вы на красоту клюёте, а потом видите — с ребёнком, на кассе сидит, Париж только по телевизору видела, и на море только на нашем, на Азовском, и была — да и сбегаете.

— Я бы не сбежал. Прости, Свет, мне пора. Адрес я тебе записал, — Денис кивнул на сахарницу, — телефон там мой тоже есть.

Отчего-то Денису стало жаль Свету — потерялась она в юности, но так и не нашла ни себя, ни достойных людей. Он огляделся — всё та же мебель, что и при бабе Вале, но в целом чистенько. Развернулся и вышел в прихожую. Обулся, надел куртку и вышел. Света проводить его не вышла.

В девятый класс девочки пошли в новую школу, в один класс.

***

Летом их ждал Питер. Они договорились об этом по дороге с моря — у Дениса выпадал отпуск на конец июня — начало июля.

— Хотите в Питер? — спросил он.

— На самолёте? — спросила Катя.

— На машине, — ответил он.

Саша отложила учебник по истории — готовилась к докладу на следующей неделе.

— Пап, это две тысячи километров, почти.

— Ну и что? Мы люди бывалые. Вон как мы на подножном корме лихо три дня продержались!

— Продержаться-то продержались, только есть охота, — хохотнула Катя.

— Это оздоровительное голодание, — парировал Денис. — Едем после экзаменов.

Девчонки прекрасно закончили восьмой класс: Сашка, как всегда, — всё на отлично, Катя — гораздо лучше, чем в предыдущие годы, — лишь две четвёрки, по физике и математике.

Они загрузились в новый «старенький» минивэн — места теперь было достаточно и для рюкзаков, и для мешков — и отправились в путь. Выехали в ночь. Сашка сразу заснула. Катя сидела с наушником в одном ухе, слушала лекцию про архитектуру — нашла какой-то подкаст, запоем.

— Ты правда хочешь быть архитектором? — спросил Денис.

— Хочу, — ответила она, не глядя на Дениса. — И дизайнером. И художником.

— Сразу всеми?

— Сразу всеми.

— Одна хочет и боксёром, и музыкантом, вторая — и художником, и архитектором, — он усмехнулся.

В зеркало заднего вида увидел, как Катя улыбается — той улыбкой, которая появилась у неё за последние полгода. Спокойная, чуть насмешливая, домашняя.

Вновь указатели населённых пунктов замелькали на их совместных фотках: Шахты, Глубокий, Богучар, Павловск, Воронеж, Елец, Тула, Москва, Тверь, Великий Новгород. Только теперь их было трое. Денис ехал не спеша. Заезжали в придорожные кафе, ночевали в мотелях, гуляли по незнакомым городам, снимали рилсы из неизвестных мест. «С Дона до Невы» — так назвали они свой дневник поездки, разбитый на несколько десятков коротких видео.

— Сто двадцать восемь! — объявили они в один голос Денису, когда подъезжали к Москве. — Сто двадцать восемь постоянных зрителей!

— Даже не знаю, радоваться этому или огорчаться, — усмехнулся Денис, не отрываясь от дороги.

— Это прорыв — мы почти знамениты! Надо начинать вести блог о путешествиях на машине!

— Подождите — надо сначала хоть куда-то доехать.

Питер встретил их дождём. Денис остановил машину около одной из Ростральных колонн на Стрелке Васильевского острова — девчонки выскочили под дождь. Ливень был такой силы, что здания на противоположном берегу Невы были еле различимы, но Сашка с Катей так и стояли под ним, раскинув руки. Потом отжимали одежду, сидя в машине, и радовались шуму капель по крыше. Денис пил кофе из термоса — более подходящей погоды для первого дня он представить не мог. «Не простыла бы», – мелькнуло в голове, но портить момент отцовским брюзжанием он не стал.

— Не наврали в интернете, — сказала Сашка, натягивая сухую одежду. — Дождь. За всю дорогу от Ростова ни разу под дождь не попали, а тут — на тебе. Красота!

— Ага, — улыбнулась Катя, — как по заказу. Только ветра не хватает.

— Думаю, с ветром тоже не подведут, — включился в разговор Денис.

— Это ж романтика, — Сашка раскинула руки. — Нева. Белые ночи. Разводные мосты. Дождь. Глядите! — Сашка указала пальцем куда-то в окно. — Радуга!

Дождь затих, и два берега соединила радуга, на которой были явно различимы все семь цветов.

Глава 12. Коридоры

Денис вышел из кабинета онколога и сел в коридоре, крутя в голове диалог, который был у него с врачом пару минут назад.

— Разве ничего нельзя сделать? Назначьте какое-то лечение! Таблетки или уколы — чем сейчас лечат?

— Денис Владимирович, мы можем попробовать провести курс химиотерапии. Быть может, организм отреагирует положительно, но шанс мал. Прошлая химия дала результат, но, как мы видим, организм тоже ослаб — в этот раз я не рассчитываю на такой хороший отклик.

— Мы будем пробовать! Организм молодой, сильный. Справится!

— Я должен проговорить побочные эффекты от подобного лечения. Прежде всего, это слабость — порой сонливость до шестнадцати часов в сутки. Естественно, никакой физической нагрузки. Может пропасть аппетит — питаться придётся легкоусвояемыми супами и пюре. Ну и, что самое неприятное для девочки, — выпадение волос.

— Ну, они же потом отрастут? В прошлый раз же отросли.

— Да, после курса — отрастут. Не сразу, но постепенно волосы вернутся.

***

Весной прошлого года Сашка начала обнаруживать у себя на теле синяки — списала на бокс. Ну правда — кто не получал по ногам на тренировке? Обычное дело. Денис ворчал, но тоже не придал значения — подумаешь, пара пятен на бедре. Да и Сизых внушила уверенность, что так бывает и всё безопасно. Но синяки не проходили. Складывалось впечатление, что они появлялись без ударов — просто так. Вечером ложилась спать с чистой кожей, а утром на руке расцветало лиловое пятно.

— Опять кто-то приложил? — спросил Денис, кивнув на её предплечье.

— Ну, было там... спарринг, — неловко соврала Сашка, хотя сама не понимала, откуда это взялось.

Она быстро уставала. Раньше после тренировки могла ещё часами болтать, читать, снимать влоги о прочитанном. Но весной её словно подменили — приходила, падала на диван и засыпала.

— Саш, ты какая-то бледная, — говорил Денис. — Я купил витаминки — пропей месяц.

— Переутомилась. Школа, музыкалка, бокс. Не переживай. Витамины выпью.

Но Денис чувствовал, что что-то не так. Если раньше она влетала на их пятый этаж, то теперь держалась за перила, когда поднималась по лестнице. Видел, как трёт виски, как морщится, когда думает, что он не видит. Денис гнал от себя дурные мысли — только-только всё наладилось. «Надо думать позитивно», — уверял он себя.

А потом была тренировка. Сашка пропустила лёгкий удар по корпусу — и потеряла сознание. Сизых позвонила и попросила Дениса забрать Сашку после тренировки. Рассказала, что та потеряла сознание лишь на пару секунд, лишь на мгновение, что такое бывает у девочек, которые изнуряют себя диетами, но Сашка в этом замечена не была, поэтому Сизых боится, что это что-то серьёзнее простого снижения гемоглобина в крови. Сашка же уже сидела на лавочке, пила воду и улыбалась — словно ничего и не было.

— Голова закружилась. Недосып, — отмахнулась она.

Но Денис не отмахнулся. Ещё в марте он хотел показать её врачу, но никак не мог решиться поставить под сомнение выстраданный идеальный мир.

В поликлинике на него сначала смотрели как на ипохондрика. Ну у ребёнка синяки, ну устаёт. Подростковый возраст. Авитаминоз. Нужно больше гулять, а не в гаджетах сидеть. Но анализы вернулись тревожные. Терапевт направил к гематологу, а следом — и к онкологу. Денис до последнего повторял себе: «Это не то. Это не к нам. Это какая-то ошибка». Но ошибки не было.

— Саркома Юинга, — сказал врач, когда Сашка вышла за дверь.

Денис сидел напротив и не мог понять, почему слова такие короткие, а пауза между ними такая долгая.

— Это злокачественная опухоль кости. Хорошо, что вы не стали затягивать с визитом, — есть хорошие шансы. Нам нужно срочно начинать лечение.

Он кивнул. Как будто речь шла о каком-то пустяке. О рецепте на антибиотики.

— Это серьёзно? — спросил он глухо.

Врач не отвёл глаза. И это было страшнее, чем ответ.

— Мы сделаем всё возможное. Повторюсь: хорошо, что вы не стали тянуть с визитом.

Денис вышел в коридор. Сашка сидела на кушетке, скролля ленту в телефоне. Увидев отца, она улыбнулась:

— Ну что, сказали есть больше мяса? Чего там не хватает? Железа или магния?

Денис открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Да. Что-то вроде того.

Он сел рядом и взял её за руку.

— Тебе придётся какое-то время полежать в больнице.

— А как же школа? А бокс? Ну па-а-а-п?!

— Что-нибудь придумаем.

Сашке назначили агрессивную химиотерапию. Она пролежала в больнице весь май и большую часть июня, но это не помешало ей, как всегда, на отлично закончить учебный год. Денис организовал дистанционную сдачу экзаменов. Школа пошла навстречу: ей приносили тестовые задания в запечатанном конверте, наблюдатель сидел в палате, пока Сашка выполняла задание, запечатывал её экзаменационный лист в другой конверт и уходил. Сашка валилась без сил, но о том, чтобы «остаться на второй год», и слышать не хотела.

Молодой и сильный организм охотно реагировал на лечение. В начале июня начали выпадать волосы — сначала клочками, а потом и вовсе Сашка стала лысой. Цвет кожи стал прозрачным. Но анализы говорили, что лечение проходит успешно. Когда наконец Сашку перестало тошнить от запаха свежих фруктов, Денис окончательно поверил, что всё позади. В июле он забрал похудевшую и побелевшую дочь домой. Через неделю на её голове появилась еле заметная щетина.

— Очень удобно чесать ладошку, — сказала она как-то, улыбаясь Денису и гладя себя по голове. — С ними как-то повеселее. Может, теперь не кудрявые полезут. Может такое быть, а?

— Проверим через пару месяцев.

«Полезли» всё равно кудрявые. Денис всеми силами постарался забыть об этой весне и лете, об этих четырёх месяцах без сна. Глубоко внутри он решил, что это был сон. Кошмар. Что этого никогда не было. Не было капельниц, не было ночей в полудрёме у больничной койки, не было Петра Яковлевича — врача, который лечил Сашку, — не было медсестёр Натальи и Яны, которые хохотали вместе с Сашкой в палате, словно они не в больничном комплексе, а на пижамной вечеринке. Всё это он постарался вычеркнуть из своей памяти. Всё это лишь ужасный сон.

Волосы отросли быстро — у стрижки под мальчика нашёлся ещё один плюс. Начался новый учебный год. Сашка продолжила посещать секцию Сизых, но та снизила ей нагрузку и перестала ставить в спарринг, на что Сашка поначалу реагировала с юношеским максимализмом, но после откровенного разговора с тренером приняла особый подход к своей тренировочной программе. Всё пошло своим чередом. Потом появилась Катя, и было ощущение, что вот теперь-то уж точно всё наладилось — теперь-то и началась новая жизнь, за которой Денис приехал: новый коллектив, новые знакомые, новая квартира, новый член их маленькой семьи, редкие, но всё же свидания с женщинами, с некоторыми из которых Денис видел возможное будущее. И вот новый удар — рецидив.

***

Денис поднялся с пластикового кресла и направился к лифту. Нажал кнопку вызова — двери открылись. К горлу подступил рвотный комок — стало дурно, что-то сдавило грудь и скрутило живот. Лифт — эта коробка — явственно напомнил ему гроб. Он отшагнул в сторону и пошёл в направлении лестницы. Спустился на этаж ниже, вновь вышел в длинный коридор и пошёл вдоль окон. Дошёл до следующей двери, ведущей на лестницу, и спустился ещё на один этаж. Вышел в коридор, повернул направо и, совершенно не понимая, в какой стороне находится выход, просто пошёл вперёд, потому что стоять на месте было невозможно — невозможно было бездействовать. Он шёл вперёд, пока не упёрся в стену. Развернулся и пошёл в обратную сторону. На пути попалась дверь, ведущая к лестнице, — он вышел на неё и поднялся вверх на три этажа, вышел в коридор и пошёл налево, следом ещё налево и ещё. Спустился по лестнице вниз и замер перед закрытой дверью. Он дёрнул за ручку — дверь не поддалась. Заперто. Только сейчас он понял, что стоит перед дверью, ведущей в подвал. Денис размахнулся и со всей силы ударил тыльной стороной кулака по двери.

— Сука! — вырвался у него сдавленный крик. — Сука!

Он ударил в дверь двумя руками.

— Сука! Сука! — каждый выкрик сопроводил ударами в дверь.

Развернулся, облокотился спиной на дверь и сполз вниз. Сунул правую руку в левый рукав куртки, задрал рукав кофты и нащупал шрам от пореза — он жутко зудил. Сосредоточившись на нём, Денис немного отвлёкся. Так он просидел, глядя в одну точку и расчёсывая шрам, с полчаса. Мыслей не было — только злость. За дверью послышались звуки — какой-то скрип. Денис встал, поднялся по лестнице на первый этаж и вышел из здания.

— Ничего, с-с-сука, ничего! В тот раз справились и в этот справимся! Сука! — шипел он от злости, пока шёл к машине. — Врёшь, с-с-сука, не возьмёшь!

Глава 13. Пустота за окном

Сашка заметила сама. Усталость. Которая не проходила после выходных. Синяки под глазами — такие глубокие, что тональный крем не спасал. И боль в костях — ровная, ноющая, как зубная, только везде. Она молчала две недели. Думала — показалось. Так хотелось, чтобы показалось, но боль не уходила. И однажды утром, зайдя на кухню, она сказала:

— Пап, мне кажется, оно вернулось.

Денис отвёз её в ту же клинику, где полтора года назад сказали «саркома». Катя хотела ехать с ними, но Сашка попросила пойти на уроки, чтобы потом объяснить материал ей: «Ты лучше в школу сходи — а то обе отстанем».

Катя выполнила поручение — всё основательно запомнила, весь день аккуратно выводила буквы и символы в тетрадях, чтобы Сашка легко могла разобрать написанное. Она вернулась из школы, а Дениса с Сашкой всё ещё не было. Походив из угла в угол по своей комнате и так и не найдя себе места, она зашла на кухню и взялась за выпечку торта. «Медовик» остывал на столе, когда они вернулись.

Денис вошёл первым. Сел на стул. Следом вошла Сашка.

— Ну что? — спросила Катя.

— Придётся повторить лечение, — сказал Денис, не отрывая взгляд от стола.

— Только-только волосы отросли, — вздохнула Сашка.

— Так это у тебя из-за этого такие короткие? Я думала, ты специально так режешь их, — удивилась Катя.

— Не-е, режу специально, но обычно они чуть длиннее, хотя разницы всё равно не видно. От химии выпали летом в прошлом году — тебя ещё не было — сначала клочьями вываливаются, как тифозная ходишь с проплешинами, а потом и вовсе как бильярдный шар — ни бант прицепить, ни заколку.

Она улыбнулась — той улыбкой, которую Катя выучила наизусть. Той, которая ничего не значила.

— На скотч? — подхватила шутку Катя.

— В этот раз попробую!

Сашка отломила ложкой небольшой кусок торта и отправила его в рот.

— М-м-м! Здорово получилось!

Больше торт никто не ел. Утром Денис отвёз дочь в больницу. В квартире стало тихо. Они с Катей завтракали и разбредались: он — на работу, она — в школу, потом в кружок живописи. Вечером ужинали, пили чай — всё в основном молча, обоих интересовало только, как там Сашка, но разговаривать об этом было страшно.

Вечером Денис заезжал в больницу. Завозить какие-то продукты было бессмысленно — Сашку почти от всего тошнило. Но он всё равно приносил — то фрукты, то сладости — и просто раздавал их по соседним палатам. Сашка была так слаба, что не могла встать, а чаще всего уже спала. Денис садился рядом и брал её за руку, за ту, из которой не торчал катетер, и что-то говорил — о погоде, о школе. Сашка попросила не приводить с собой Катю — не хотела её пугать. «Да и место тяжёлое — не нужно здесь бывать», — сказала она ей. Но Катя, всякий раз, когда Денис приходил в часы посещения, ждала его перед входом в приёмный покой. Сашка ворчала, но улыбалась, видя её. Катя обновляла ей лак на ногтях, помогала избавиться от остатков волос. Домой они возвращались молча, но молчание не было тягостным — оно было успокаивающим, такое, какое бывает с человеком, который и так всё понимает без слов.

Перед Новым годом Денис забрал Сашку домой. Сквозь белёсую кожу можно было разглядеть вены, а синяки под глазами были настолько глубоки, что казалось, их намеренно нарисовали.

— Полгода, — сказала Сашка. — Максимум.

Она отрезала себе кусок торта, который Катя испекла по случаю возвращения Саши, села за стол и начала есть. Спокойно, почти буднично.

Катя смотрела на неё.

Денис сидел, уставившись в стену.

— Сказали, уже ничего не поможет, — продолжила Сашка. — Можно чуть продлить — для этого надо всё время лежать под капельницей, но болезнь всё равно не уйдёт. Не могу я больше.

— Саш, — начала Катя.

— Не говори ничего, — перебила она. — Пожалуйста. Я всё решила. Я не хочу больше больниц. Не хочу капельниц. Не хочу, чтобы меня засовывали в трубу и светили, как котлету. Не могу больше. Честное слово — не могу. Сколько я там пробыла? Почти месяц, а по ощущениям — пара дней. Мозг в постоянном тумане от этих процедур. Скоро имя своё забуду. Не могу больше!

Катя села рядом. Взяла её за руку. Тонкую и сухую, как палка.

— Мы поедем к знахарю, — жёстко сказал Денис. — Тут недалеко, в Элисте, сказали, есть один — травами отпаивает. Завтра поедем — неделю там побудем, а потом — в Кисловодск, водичку их попьёшь и заодно к экстрасенсу сходим — в интернете пишут, что может помочь.

— Пап, — Саша посмотрела на отца, — не надо.

— Нельзя сдаваться! В прошлом году всё получилось — ты даже в бокс вернулась!

— В этот раз — я чувствую — всё совсем по-другому. Сил совсем нет.

— Мы купим витаминов, и питание надо сбалансировать — на одних чипсах сидите!

— Па-а-а-п, — умоляюще протянула Сашка, — пожалуйста. Я не хочу тратить время на каких-то непонятных людей. У меня его нет.

— Я не могу сдаться, я не могу! — чуть не сорвавшись на крик, произнёс Денис.

— Просто будь со мной, пап. До самого конца. Просто будь со мной.

Денис опустил голову, обхватил левой рукой пальцы правой руки и сжал до хруста.

— Мы не можем сдаться, — проговорил он спокойным голосом. — Не можем.

— Мы не сдаёмся — мы попробовали. Я старалась — делала всё, что говорил Пётр Яковлевич. Ничего не помогает.

— Мы попробуем ещё раз, — ответил Денис. Голос был твёрдым. — Ты будешь лечиться.

— Пап, — Сашка посмотрела на него. — Лечиться уже нечем. Ты слышал врача.

— Я слышал. И я не согласен.

— Ты не можешь быть не согласен. Посмотри на меня — я даже сама себя не узнаю.

Денис не смог заставить себя поднять глаза на дочь. Он прошёл по кухне и встал у окна, спиной к ним.

Катя и Саша смотрели на него.

— Пап, — позвала Сашка.

Он молчал.

— Пап, пожалуйста. Я не хочу умирать в больнице. Я хочу увидеть что-то красивое, что-то, ради чего стоит потерпеть ещё. Ты можешь мне это дать? Последнее приключение.

Он стоял, глядя в стекло. На серое небо. На голые деревья. На чужую жизнь, которая текла за окном, не замечая их горя.

Потом развернулся.

— Могу, — сказал он, глядя на исхудалое лицо дочери. — Обещаешь, что дождёшься конца поездки?

Сашка улыбнулась. В её глазах не было страха, не было смирения. Было что-то другое — то, что Денис не мог назвать.

— Обещаю! Изо всех сил буду стараться!

— Тогда мы поедем в Индию! — решительно сказал Денис.

— А почему Индия? — спросила Катя.

Денис не ответил. Только сел за стол и придвинул кружку.

— Потому что это далеко, — тихо сказала Сашка. И улыбнулась. — Когда едем?

— Как соберётесь, — ответил он.

Глава 14. Катя

Катя рано поняла, что она не нужна. Наверное, ещё в детском саду, из которого её забирали самой последней. Помнила она, как сидела в пустой комнате на огромном мягком кубике и смотрела на дверь в надежде, что сейчас придут и за ней. Помнила, как воспитатели, так же как она, уныло смотрели в окно, ожидая того же самого. Иногда ей казалось, что она видит себя со стороны — маленькую девочку в сандаликах и белых носочках, с наспех заплетёнными косами, в нетерпении стучащую каблуками по мягкой стенке куба. Частота ударов о куб со временем уменьшалась, и в итоге через пару месяцев, ближе к зиме, Катя и вовсе перестала издавать хоть какой-то звук, сидя на своём кубе и глядя на дверь. Света забирала её последней — когда сад уже закрывался. Если воспитатели в соседних группах расходились по домам уже в пять, а некоторые — в четыре, то воспитателям из группы Кати приходилось быть в саду до семи, а порой и дольше. Света делала вид, что не понимает тонких намёков воспитателей, или действительно их не замечала. Осознанно или нет, воспитатели вымещали своё недовольство на этом маленьком молчаливом ребёнке — взглядом упрекая её за их вынужденные задержки на работе. Катя чувствовала этот взгляд, чувствовала, что даже воспитатели тяготятся ею, поэтому никогда ни о чём не просила и всё научилась делать сама: завязывать шнурки, натягивать колготки, есть кашу. Всё это она делала молча. Молча аккуратно складывала одежду на стульчик и ложилась на кровать в тихий час, после так же молча одевалась, приводила кровать в порядок, садилась на стульчик и так могла сидеть до самого конца дня. Дети, словно сговорившись с воспитателями, также избегали её — в её огромных, почти чёрных глазах не было детскости — она сверлила ими окружающих насквозь, и всем становилось как-то не по себе, словно она видела их мысли.

Бабушку и дедушку она и вовсе не помнила — было пара смутных воспоминаний, как её сажают за стол, а потом отчитывают за то, что она пролила воду и испачкала кофточку. Но и эти скудные воспоминания были без их лиц.

Катя быстро научилась заботиться о себе — через неделю после первого в своей жизни Первого сентября уже самостоятельно добиралась до школы и возвращалась домой, ходила в магазин во дворе дома за покупками по поручению матери, ещё даже не учась в школе. Считать она научилась сама — неизвестно как, но в шесть лет она умела прибавлять и вычитать, иногда прибегая к помощи пальцев. Светы не бывало дома порой до самой ночи — она готовила что-то на неделю вперёд, и это что-то стояло в сковороде в холодильнике. Катя ставила табурет. Доставала тяжеленную чугунную сковороду из холодильника, сначала ставя её на этот табурет, потом на стол, иногда опуская на пол, если она была слишком тяжёлой. Грела себе порцию в микроволновке и вновь через табурет убирала сковороду в холодильник. Обнимала ли её мать хоть раз, Катя не помнила.

В школьной библиотеке Катя наконец нашла себе место — стол в углу у окна, за которым она проводила время после уроков, читая или выполняя домашнее задание. Библиотекарь — старушка, которая раньше была учителем, а по выходу на пенсию не смогла сидеть дома — устроилась на полставки библиотекарем. Её рабочий день начинался ближе к обеду и заканчивался уже в три, но что-то ёкнуло в её сердце под прицелом бездонных чёрных глаз, и у Кати появился свой ключ от библиотеки. Она тихонечко пробиралась в неё так, чтобы никем не быть замеченной, запирала изнутри и так же незаметно для всех сидела на своём месте у окна. Учёба не давалась ей просто, но упорство с лихвой покрывало отсутствие способностей. Так и тянулась её жизнь, так и тянулись годы, пока, в силу возраста, она не начала понимать, почему иногда в гости к маме приходят разные мужчины, которые не становятся ей отцами. Она всячески избегала встреч с ними: засиживалась допоздна в библиотеке, уходила гулять, если было тепло, или просто сидела под лестницей в подъезде.

После того как они втроём с Денисом и Сашкой переехали в ту трёшку, она продолжала ходить к матери. Один-два раза в две недели, утром в субботу или воскресенье. Никто её не просил. Денис после переезда ни разу не упомянул Свету, а Сашка, однажды спросив про их жизнь вместе и в ответ получив лишь неопределённое пожатие плеч, больше не возвращалась к этому. Катя ходила сама — из привычки, из чувства, которое уже нельзя было назвать любовью или долгом. Просто так было надо. Чтобы не свербило в груди. Чтобы потом сказать себе: я делала всё, что могла.

Сашка несколько раз порывалась пойти с ней, но Катя наотрез отказывалась.

— Кать, давай я с тобой.

— Не надо.

— Ну почему? Я помогу.

— Не надо, Саш, пожалуйста, — отвечала она, опустив глаза.

Катя не объясняла. Не могла. Как объяснить, что она стыдится? Стыдится запаха, который не выветривается. Стыдится матери в халате, который ничего не прикрывает. Сашка чувствовала этот стыд и не настаивала.

Приходила, выносила груду пустых бутылок, прибиралась, мыла полы, посуду и уходила. Порой не обмолвившись с матерью ни словом.

Был праздничный весенний день, выпавший на пятницу, — выходной. Катя рано утром поднялась по лестнице на четвёртый этаж и вставила ключ в замочную скважину. Попыталась провернуть, но замок не поддался. Повертела туда-сюда. Нет. Ключ не подошёл.

— Заменила, — сказала она вслух. Спокойно. Как констатируют факт.

Позвонила в дверь. Тишина. Позвонила ещё раз.

За дверью послышались шаги — тяжёлые. Дверь открыл мужчина. Лысый, в майке, с цепочкой на шее.

— Ты кто?

— Я дочь.

— Твоя дочь, — бросил он через плечо.

Из-за его спины высунулась Света. В халате, с сигаретой. Посмотрела на Катю — долго, будто узнавала.

— А, Катька, — сказала она. — Ты это… не приходи больше. Ладно? Нам с дядей Витей надо пожить спокойно. Вдвоём.

Катя смотрела на неё, в её потухшие, такие же чёрные, как у неё самой, глаза. На мать, которая родила её. Которая иногда кормила, чаще забывала, никогда — никогда — не жалела.

— Иди, Кать, — сказала Света. — Не мучай ни меня, ни себя. У тебя своя семья. У меня — своя.

Дверь закрылась. Катя постояла секунду. Потом развернулась и пошла вниз. Без слёз. Ей не было грустно. Её как будто отпустили, словно отвязали с привязи, которую она сама себе завязала. Она вышла из подъезда. Опустила ключ в мусорное ведро и выдохнула. На душе было легко.

Мать умерла давно. Не сегодня, не вчера — годы назад. Осталась чужая женщина, о которой у Кати не было ни одного тёплого воспоминания. Ни одного.

Она села в автобус, доехала до дома. Поднялась на лифте на девятый этаж. Открыла дверь своим ключом, зашла в квартиру, посмотрела на ключ на ладони и заплакала. Бесшумно.

Сашка возилась на кухне, пахло выпечкой. Денис сидел в комнате на диване и читал новости с телефона.

— Я дома, — сказала Катя, стараясь сделать голос как можно более обычным.

Она скинула обувь и, чтобы никто не видел её слёз, не снимая куртки зашла в ванную, но не успела повернуть замок — дверь кто-то потянул, и в ванную зашла Сашка. Не говоря ни слова, она притянула Катю к себе и обняла. Слёзы всё так же беззвучно текли у Кати по щекам.

— Больше у меня никого нет, Саш, — сказала Катя, утирая слёзы. — Кроме вас, никого.

— Теперь мы все вместе, — ответила Сашка. — Чайник только вскипел.

После обеда Катя зашла в свою комнату — туда, куда она сложила свой плед, свои тетради и свою жизнь, залезла с ногами на кресло, свернулась на нём, как кошка, и заснула.

После этого дня свою мать Катя видела лишь однажды.

Глава 15. Сашка

— Я не могу обсуждать с тобой это без твоего отца, — сказал Пётр Яковлевич, наконец оторвавшись от компьютера.

Сашка сидела у него в кабинете уже почти час. Она дождалась дня его ночного дежурства и после ужина села в кресло возле его кабинета и принялась ждать.

— Что-то случилось? — спросил он, выйдя из лифта и увидев Сашку.

— Я хотела бы поговорить с вами.

Пётр Яковлевич открыл дверь и пропустил Сашку вперёд. Она, не спрашивая, уселась на кушетку.

— Какие у меня шансы? — с ходу спросила она.

— Ну, лечение идёт. Не так, как бы мне хотелось, но мы делаем, что можем.

— Я не про это.

— Ну, Саш, надо набраться терпения — рано делать выводы, курс химии ещё не завершён.

— В интернете пишут... — начала она.

— Надо у вас у всех отобрать телефоны! — перебил он.

— Но я и сама чувствую, что всё не так, как в прошлый раз, что всё по-другому.

— Саш, мы с тобой говорили об этом — у тебя рецидив случился раньше, чем мы ожидали, организм был уже ослаблен, поэтому в этот раз всё ощущается сильнее — и боли, и усталость.

— Да при чём тут боли и усталость — меня словно через мясорубку пропустили — единственное, что я хочу после того, как проснулась, — это спать.

— Это нормальная реакция организма — он пытается восстановиться, а сон — это восстановление.

— Я не чувствую улучшений. Всё становится только хуже. Пётр Яковлевич, ответьте мне честно: улучшения есть?

Пётр Яковлевич Невзоров пришёл в онкологию сразу после ординатуры и остался в ней навсегда. Всякий раз, когда ему удавалось подобрать лечение и пациент побеждал болезнь, он шёл в церковь и ставил свечку «за здравие», хотя по-прежнему не мог отнести себя к числу верующих, видимо, из-за того, что не всегда его старания, его молитвы, его бессонные ночи давали ожидаемый результат.

— Явных нет, но это ожидаемо — рецидив. Сейчас главное — подобрать нужное лечение.

— Сколько мне осталось? — Сашка не сдавалась.

Вопрос застал Петра Яковлевича врасплох. У него был заготовлен ответ на подобные вопросы: «Только Богу известно, сколько кому осталось», но язык не повернулся это сказать — онемел. Пётр Яковлевич лишь сглотнул слюну и демонстративно уткнулся в истории болезней других пациентов. Сашка продолжала сидеть на кушетке, пристально глядя на своего лечащего врача.

Пётр Яковлевич чувствовал этот взгляд, но делал всё, чтобы не отвечать на него — листал бумаги, скроллил документы в компьютере. Но Сашка не уходила.

— Я не могу обсуждать с тобой вопросы твоего лечения без твоего отца, — повторил он.

— Значит, всё плохо, — сделала вывод Сашка.

— Мы обсудим с твоим отцом изменения в твоём лечении...

— Папа заговорённый браслет принёс вчера. Вот. — Сашка подняла правую руку, на запястье которой висел нелепый разноцветный браслет то ли из ракушек, то ли из стекла. — Он согласится и на обкуривание, если кто-то скажет, что это поможет.

— Он просто переживает.

— Я знаю, но если шансов нет, то и браслет не поможет.

Пётр Яковлевич замолчал — улучшений не было, последние анализы пришли совсем плохие.

— Если шансов нет, я бы лучше провела оставшееся время с отцом и сестрой. Папа не сможет принять решение — я не могу взвалить на него это. Смерть мамы его и так сломала — необходимость решать, что делать со мной, окончательно его добьёт. Он хороший — он не сможет сдаться. Не сможет остановиться. Не сможет просто принять всё как есть.

Пётр Яковлевич ждал планового визита Дениса, чтобы сообщить об отсутствии положительных результатов лечения, но слова он ещё не подобрал. Он молчал, то сжимая воздух в кулаке, то разжимая его. Сашка тоже притихла. Лишь настенные часы продолжали шумно отсчитывать секунды.

— Я подготовлю бумаги для выписки, — наконец сказал он. — Прости меня, Саш. Результата нет. Мы можем пробовать дальше, но это даже не продлит...

Он осёкся.

— К сожалению, я не знаю, что ещё можно сделать. Ты молодец — ты долго...

Он снова остановился на середине предложения.

— Я попрошу папу завтра забрать меня — просто подтвердите выписку.

— Да, хорошо.

Сашка вышла из кабинета и пошла в свою палату. Не дойдя до неё, села в попавшееся на пути кресло, стоящее у окна, и запрокинула голову на подоконник. Три последние ночи её терзали кошмары, и ей не хотелось снова ложиться спать. Снилась ей зима, мама, Тюмень. Снилось ей, как они катаются с мамой на катке. Но почему-то ей не девять, а пятнадцать — как сейчас, и маме тоже пятнадцать. И они хохочут, падают, делают пируэты, снова падают и снова хохочут, и где-то далеко-далеко за бортиком стоит папа с тремя стаканами какао. Но бортик так далеко, что папы почти не видно. Не видно цвета его куртки, не видно, в шапке ли он, да и лица его не видно — лишь понятно, что это он — папа. Она кричит: «Папа, папа! Давай к нам!», а он лишь машет им издали. Что-то кричит в ответ, но Сашка его не слышит. Она катится к нему, но бортик не приближается, а так хочется какао. Так хочется прыгнуть к нему — в его руки, так чтобы он подхватил и поднял над головой и закружил, как в детстве, — ведь она же «в детстве», вот и мама рядом, и всё как раньше. Но бортик не приближается, а папа что-то кричит и машет, и машет рукой.

«Может, это и не какао было», — поймала она себя на мысли и улыбнулась.

***

Несколькими ночами ранее, после процедур, Саша пошла в туалет. Её мутило, голова кружилась. Держась за стенку, она еле перебирала ногами, дошла до двери, схватилась за ручку и навалилась на неё всем телом — сил надавить на неё не было. Проходя мимо раковины, краем глаза в зеркале она увидела незнакомую девочку с впалыми глазами. Её вырвало в унитаз. Она вытерла рот туалетной бумагой, постаралась сплюнуть, но слюны не было. Вышла из кабинки и облокотилась на раковину, схватившись за неё, пытаясь отдышаться. Когда ноги перестали дрожать, она открыла кран. Шум воды разрезал гробовую больничную тишину. Умылась и сполоснула рот. Всё это время она смотрела вниз, боясь поднять глаза на зеркало. Наконец она отдышалась — эта бытовая потребность сходить в туалет далась ей как многочасовой поход в горы — и посмотрела на своё отражение. Впалые глаза с мешками цвета напольной плитки смотрели на неё. Сашка задрала футболку — белёсая кожа просвечивала венами, рёбра можно было считать, проводя по ним пальцем; от былого пресса не осталось и следа. Слева на боку синяк. Надавила на него — привычной боли, как при надавливании на гематому, не появилось. Она опустила футболку и посмотрела на свои пальцы, которыми мгновение назад ощупывала синяк — сжала их в кулак. Разжала. Она не заметила, когда по щекам потекли слёзы — она их увидела в зеркале.

— За что?! — прошептала она. — Что я делала не так?

Она вновь положила обе руки на края раковины, перенеся на неё вес своего исхудалого тела.

— Что я делала не так?! — повторила она громче. — Что!

Слёзы текли по щекам и капали с подбородка на раковину.

— Я училась, занималась спортом! Я ещё ничего не успела! Ничего! Это нечестно!

В тот первый раз, год назад, Сашка не успела испугаться — болезнь быстро отступила. Не было таких болей, не было такой слабости, не было таких спазмов при рвоте, не кружилась голова при ходьбе, не звенело в ушах. В тот первый раз она решила, что это что-то такое же, как грипп — поболеешь и пройдёт. Не прошло.

Сашка вновь подняла глаза на своё отражение, сделала глубокий вдох и шумно выдохнула через рот.

— Раз — вдох, — произнесла она и втянула воздух носом.

«Два, три», — посчитала про себя.

— Четыре, — шумно выдохнула через рот.

Повторила ещё и ещё раз. Так советовала местный психолог, время от времени заходившая к пациентам клиники и помогавшая справиться с внутренними сомнениями. Постепенно сердечный ритм пришёл в норму, и оно перестало отбивать галоп.

— Нет, я не буду умолять и биться в истерике! Нет, я не буду барахтаться в собственных слезах и слюнях, выпрашивая ещё один год, ещё один месяц, ещё один день! Нет — не на ту напали!

Она умылась и вышла из туалета.

***

После смерти матери Саша, чтобы не оставалось времени на грусть, погрузилась в чтение и учёбу. Читала она всё подряд — книги из шкафа по очереди, слева направо, пока полка не заканчивалась. Когда книги закончились в шкафу — записалась в библиотеку и, начав с буквы «Н» (по первой букве фамилии), по этому же принципу начала перебирать книги там. Информации в голове становилось так много, что она, переполняя её, вырывалась наружу бесконечным словесным потоком. Шум этого бурлящего потока заглушал боль утраты, заполнял образовавшуюся пустоту.

«Папу жалко — мама, теперь я», — подумала она, всё так же сидя с запрокинутой головой и глядя в потолок. — «Так страшно! Так не охота умирать! И даже кубок никакой не успела завоевать! А я бы смогла! Я бы обязательно завоевала кубок. И Сизых говорила, что я бы смогла. Вышла бы на ринг в розовых шортах и перчатках, фанаты бы взвыли: „Пурпурная невидимка!“ „Невидимка“ — потому что удары мои такие быстрые, что их не видно, а только слышно: бац, бум. Или лучше — „Фурия в повязке“. Почему „в повязке“? Какой повязке? С чего вдруг? Я разве ношу повязки?! Придёт же такое в голову!» — и Сашка улыбнулась. — «Я бы обязательно завоевала кубок. Или два. Или даже пояс! А потом музыкантом бы стала. Только гитара эта бесячая — не слишком ли много струн для одного инструмента? Аж шесть! Чего семиструнной никто не пользуется? Правильно — струн слишком много. А шесть — что? Нормально? Не нормально! Сделали бы три — в самый раз. Куда больше!? Ах, ну да — тогда бы балалайка получилась. А если четыре — то виолончель. Ну хорошо — пять! Пять в самый раз!».

Сашка повернула голову — коридор был пуст.

«Домой хочу — чтобы торт и Катька была», — мелькнуло в мыслях. — «Как же здорово, когда есть сестра! Когда никому не мешает твоя болтовня, никто не убегает, не косится, не считает занудой. Домой хочу — чтобы папа ворчал и чтобы чайник кипел. Чтобы говорил: „Опаздываем“». — Сашка, стараясь повторить интонацию отца, намеренно театрально проговорила вслух: «Опаздываем» — и снова улыбнулась. — «Чтобы хмурился и улыбался одновременно, как он это умеет. Никогда не поймёшь — то ли сердится, то ли шутит».

Вдруг мимо неё на каталке в сторону операционной увезли пациентку из соседнего отделения. Сашка видела её пару раз — она уже даже не могла ходить — только лишь лежала и смотрела в потолок. Каталку сопровождали три медсестры, в руках одной из которых была капельница, а вторая при помощи мешка Амбу вентилировала лёгкие. Следом шёл Пётр Яковлевич. Он был погружён в свои мысли — видимо, настраивался на операцию — и не обратил внимания на Сашу.

«Не хочу так!» — Сашка проводила глазами каталку. — «Не хочу этих шлангов и катетеров. Этих пилюль, которые туманят мозг! Лучше дома или в поле — там, где свежо, где свои, где просторно. Чтобы папа держал за руку, чтобы небо».

Глава 16. Чуть южнее и на восток

В последних числах апреля всё было готово: пришли деньги от продажи квартиры, Катя сдала экзамены, Денис собрал все необходимые документы, и у Сашки появились волосы - только теперь они были светлее — будто солнце выжгло. И завивались не так сильно.

На пароме, идущем из Сочи в Трабзон на верхней палубе, прижатый к левому борту, среди таких же старых, таких же потрёпанных машин, стоял их минивэн. Ветер тянул с моря, солёный и холодный. Денис не спал. Он сидел за рулём, хотя двигатель был заглушён уже пять часов. Так было привычнее. Кресло помнило его спину, рычаг коробки чувствовал ладонь. Здесь, за рулём, на водительском кресле, он ещё мог что-то контролировать. Здесь ему было всё понятно, здесь всё было знакомое, родное. В машине он был уверен. Она выдержала поездку в Питер и ни разу не подвела после. Да салон был уже потрёпан и кое-где коррозия точила кузов – но двигатель, коробка и ходовая были в с состоянии почти идеальном. Денис следил за этим очень внимательно – загонял на обслуживание к официальным дилерам строго по регламенту и при любом малейшем сомнении в исправности автомобиля, а в промежуток или, когда с визита к официальным дилерам прошло всего пара недель и ехать к ним было неловко – в гараж к приятелю, который ещё раз всё перепроверял – так он успокаивал себя не позволяя своей тревожности лишать девчонок поездок и путешествий.

Сзади, на откинутых сиденьях, спала Саша.

Она укрылась пледом, вытянув ноги и выглядела обычным пятнадцатилетним ребёнком если бы не бледное лицо и короткая щетина на черепе, отросшая за последнюю неделю. Химия откатилась, и волосы начали возвращаться, но она уже не радовалась - знала: ещё одной ремиссии не будет.

На откинутом переднем пассажирском сиденье, свернувшись калачиком, лежала Катя. Она спала иначе — напряжённо, сжав кулаки, готовая проснуться от любого звука. Так спят в подъездах. Так спят, когда привыкли, что безопасность — это иллюзия.

Денис перевёл взгляд на лобовое стекло. Чёрная вода, редкие огни далёких судов. Где-то там, за горизонтом, Турция. Потом Иран. Пакистан. Индия.

Он не хотел думать о том, что дальше, что там за Индией – он знал — пока они в дороге, пока колёса крутятся, пока за окном движется берег, ещё ничего не кончено, и это «ещё» было единственным, что держало его в этом кресле, сжимающим руль пусть даже заглушённой машины, потому что если он разожмёт пальцы — рухнет всё.

На паром они заехали в семь вечера. Восемь часов ожидания в очереди, пятнадцать минут оформления, и вот — Чёрное море, звёзды, редкие огни. В салоне тихо. Только дыхание девочек и вой ветра за стёклами.

Денис закрыл глаза. Всего на минуту. Чтобы представить, что будет дальше, но так ничего и не представил.

— Время… — прошептал он, снова прокручивая в голове последний разговор с Петром Яковлевичем, – Всё что мне нужно - время.

Время было. И он собирался провести его так, чтобы ни о чём не жалеть.