В космосе никто не услышит твой крик ©

Глава 1. Тот самый грузовик

Если вы хоть раз читали истории про попаданцев — а вы читали, не отпирайтесь, — то знаете: рано или поздно там появляется грузовик. Это такой же обязательный элемент жанра, как дракон в фэнтези или крыса-мутант в постапокалипсисе. Автор может стесняться, может делать вид, что придумал что-то оригинальное — герой тонет, героя бьёт молнией, героя душит собственный кот, — но в девяноста процентах случаев в финале всё равно маячит грузовик. Читатель уже улыбается, узнавая штамп. Автор подмигивает читателю. Все довольны.

Так вот. Я не был читателем в тот момент. Я был грузовиком.

То есть нет, вру. Грузовиком был грузовик. Мной был человек, которого этот грузовик должен был переехать. Разница принципиальная, потому что чувство юмора у вселенной, как выяснилось, есть, а вот сочувствия — не особо.

Но обо всём по порядку, раз уж мне, судя по всему, придётся теперь пересказывать эту историю целиком, а не просто мысленно материться.

* * *

Меня зовут Максим Волков. Да, именно так, можете не переспрашивать фамилию — я тоже когда-то удивился, насколько она удобно ложится в жанр, где герою обязательно нужно быть чем-то хищным и опасным. Спасибо, что предупредили заранее, папа с мамой, очень помогло по жизни.

На момент всех этих событий мне было тридцать два года, я работал инженером по информационной безопасности в конторе, название которой вам ничего не скажет, потому что таких контор в стране штук пятьсот и все они делают одно и то же: продают клиентам ощущение защищённости чуть дороже, чем оно того стоит. Моя работа заключалась в том, чтобы ловить людей, которые пытаются проникнуть туда, куда их не звали, до того, как это заметит кто-то, кому за это платят больше, чем мне.

Работа, если честно, неплохая. В ней есть один навык, который потом оказался полезнее, чем весь остальной багаж моей никчёмной жизни вместе взятый: я умею читать логи. Не в смысле «умею открыть файл», а в смысле — вижу пятьсот строк однотипного технического мусора и через двадцать секунд нахожу ту единственную, которая говорит: сюда лезли. Это не магия и не какой-то особый дар. Это просто тысяча вечеров, проведённых за тем же самым занятием, пока не начинаешь видеть аномалию быстрее, чем успеваешь подумать словами «вот аномалия».

Запомните этот факт. Он ещё пригодится. Мне — в буквальном смысле для выживания, вам — чтобы через пару страниц не спрашивать, с чего это герой вдруг «сразу во всём разобрался». Не сразу. И не во всём. Просто у меня был десяток лет тренировки в одном очень специфическом навыке — отличать сигнал от шума в потоке данных, которые пытаются меня убить.

В тот четверг — последний рабочий день моей прошлой жизни, если уж считать до конца, — этот навык как раз пригодился в чистом виде, только тогда, конечно, никто не выдал мне справки, что это был последний экзамен перед совсем другим уровнем сложности.

Около полудня один из наших вендоров — компания, обслуживающая нам биллинг, с которой у нас был прямой доверенный канал доступа, потому что кто-то наверху когда-то решил, что удобство важнее сегментации сети, — прислал письмо с просьбой подтвердить очередное плановое обновление сертификата. Обычное, скучное, рутинное письмо, каких у меня в очереди на разбор лежало штук пятнадцать за смену. Юрист бы сказал, что оно выглядело абсолютно легитимно. Специалист по фишингу, впрочем, тоже.

Меня зацепила одна деталь, настолько мелкая, что девяносто девять человек из ста прошли бы мимо неё, даже если бы читали письмо трижды: время отправки. Три часа сорок минут ночи по нашему времени — то есть глубокий рабочий день по часовому поясу вендора, где-то на другом конце земного шара, куда мы, собственно, аутсорсили эту часть инфраструктуры. Люди, конечно, иногда работают ночами. Но не бухгалтерия среднего аутсорсера, которая присылает шаблонные письма о продлении сертификатов строго по расписанию, потому что у них это делает не человек, а скрипт, который никогда, ни разу за три года не отправлял писем в такое время.

Я не стал сразу бить тревогу — паникёров у нас не любят, а за ложный сигнал потом полгода припоминают на планёрках, — я просто открыл логи авторизации на портале вендора, к которому у нас был доступ только на чтение, и увидел то, что искал: попытку входа с IP-адреса, географически не совпадающего ни с одним из известных офисов компании, за сорок минут до этого письма. Одна попытка. Неудачная. А потом — письмо, идеально повторяющее формат настоящих, но с новой ссылкой на «подтверждение сертификата», которая на самом деле вела на форму, запрашивающую логин и пароль от нашей внутренней системы биллинга.

— Игорь Палыч, — сказал я, зайдя в кабинет начальника отдела без стука, потому что стучаться в подобной ситуации — это как включать поворотник, когда машина уже переворачивается, — у нас скомпрометирован вендор, идёт попытка фишинга через доверенный канал. Рекомендую рвать интеграцию прямо сейчас, разбираться потом.

Игорь Палыч, человек добрый, но склонный сначала звонить наверх и спрашивать разрешения даже на то, чтобы выдохнуть, потратил на согласование сорок минут — по счастью, оказавшихся не критичными, потому что письмо, судя по всему, разослали одному мне, тестово, прежде чем бить по всей адресной книге. Канал мы всё-таки перерубили. Расследование потом установило, что взломали действительно вендора, а не нас, что формально снимало с меня ответственность, но фактически означало, что спасибо мне никто особо не сказал: работа сделана штатно, инцидента не случилось, а за несостоявшиеся катастрофы премий не дают. Дают их за красивые презентации о том, как всё хорошо, — а инциденты, которые не произошли, потому что их вовремя заметили, по умолчанию считаются как будто никогда не существовавшими.

Собственно, вот вам вся моя суперспособность на тот момент, без прикрас: не магия, не пророческий дар, а привычка замечать, что время в заголовке письма не бьётся с профилем поведения отправителя. Скучно, буднично, совершенно не героично. Просто именно этот навык — умение доверять аномалии больше, чем внешнему правдоподобию картинки, — окажется потом единственной вещью, которая хоть немного отличала меня от идеального фарша для местной фауны.

Ещё один факт для протокола: за три года до всего этого я успел отслужить срочную. Связистом. Не спецназ, не десант, ничего геройского — сидел на радиостанции, тянул кабель, слушал, как сержант учит нас падать на землю и не поднимать головы, если рядом что-то громко бабахает. Тогда это казалось бессмысленной потерей года жизни. Как выяснилось позже — это был единственный год моей жизни, который хоть как-то готовил меня к тому, что случилось дальше. Судьба, видимо, шутница с очень длинным чувством юмора и никудышным чувством такта: сначала год мучает тебя строевой подготовкой, а результат предъявляет только пятнадцать лет спустя, без предупреждения и без права на апелляцию.

Жил я один. Не потому что мизантроп по призванию — так получилось. Жена ушла четыре года назад, без драмы, без битья посуды, просто в какой-то момент мы оба поняли, что живём в одной квартире, как два арендатора, которые случайно подписали один договор. Она сейчас, кажется, счастлива с человеком, который приходит домой вовремя. Я в это время как раз обычно разбирал очередной инцидент.

С матерью отношения были ровные, но прохладные — она звонила по воскресеньям, я отвечал односложно, она вздыхала, я обещал приехать, оба знали, что не приеду. Не потому что не любил. Просто было проще жить в режиме, где тебя никто ни в чём не разочаровывает, если ты заранее ничего не обещаешь всерьёз.

Ещё у меня был кот. Рыжий, наглый, звали Порт — потому что он появился в доме в тот же день, когда я закрывал в конторе двадцать тысяч открытых портов на периметре, и мне показалось забавным. Кот об этом ничего не знал и был этим полностью удовлетворён.

Вот, собственно, и весь список того, что я потерял в тот вечер, хотя тогда, конечно, я об этом не думал в форме «списка». Списки вообще штука постфактум. В моменте была только пятница, дождь, разряженный на сорок процентов телефон и звонок от матери, на который я не хотел отвечать, но всё равно ответил, потому что где-то на подкорке ещё теплилась совесть.

— Максим, ты обещал на дачу приехать в выходные.

— Мам, я помню. Просто на работе аврал.

— У тебя каждую неделю аврал.

— Такая профессия.

— Раньше не было такой профессии, — сказала она с той интонацией, с которой обычно готовятся зайти издалека, — раньше люди по выходным к родителям ездили, а не сидели в этих своих... логах.

— Мам, ну хватит.

— Я же не для себя прошу. Хотя бы иногда. Тебе не двадцать лет уже.

Я мог бы напомнить ей, что мне тридцать два, а не восемьдесят, и что ежедневник у меня расписан плотнее, чем у депутата в предвыборную неделю, но вместо этого просто сказал «хорошо, приеду», зная, что это, скорее всего, неправда, и она это тоже знала, но обеим сторонам было проще сделать вид, что нет.

Она помолчала — с той характерной материнской паузой, в которую вмещается пятнадцать лет упрёков без единого произнесённого слова, — и сказала что-то ещё, а я в этот момент как раз переходил дорогу возле остановки, глядя не на дорогу, а в экран, потому что мозг умеет держать в фокусе внимания ровно одну вещь, а я выбрал не ту.

Со стороны, я полагаю, всё выглядело банально до отвращения: человек с телефоном у уха, спешащий домой под дождём, не глядящий по сторонам на пешеходном переходе, на котором горел, вообще-то, красный. Я это прекрасно знал. Я сам видел десятки таких сцен и всегда думал одно и то же: ну кто же так делает, идиот же.

Идиотом в тот вечер был я.

Грузовик — я потом узнаю от свидетелей, что это была фура с пивом, которая не успевала на разгрузку и потому неслась чуть быстрее, чем позволяли приличия и правила, — вылетел из-за поворота в тот самый момент, когда я делал третий шаг по переходу. Я его увидел. Честно, увидел — краем глаза, фары, слишком яркие и слишком близкие для той скорости, с которой я мог хоть что-то предпринять.

И вот тут, отдавая себе должное, я хочу сказать: то, что случилось в следующие полторы секунды моей жизни, было не паникой. Это было ровно то, чему меня учили — сначала на срочной, потом десять лет за монитором, где счёт идёт на секунды между «заметил» и «прервал». Мозг мгновенно отбросил всё лишнее — телефон, мать на другом конце линии, дождь, — и попытался посчитать вектор, скорость, свою собственную инерцию и шанс успеть сделать шаг назад.

Шанса не было. Арифметика была предельно простой и предельно унизительной: расстояние меньше, чем нужно для торможения груженой фуры, и меньше, чем нужно для моего собственного прыжка. Тело среагировало на автомате — согнуло колени, начало разворот, — но у физики, в отличие у большинства читателей приключенческой литературы, отсутствует понятие драматической уместности. Она не притормаживает повествование ради красивого кадра.

Последней связной мыслью, которую я успел додумать до конца, было не «прощай, жестокий мир» и не что-то возвышенное про смысл жизни. Это было: ну вот, значит, грузовик — и в этой мысли было ровно столько сарказма, сколько мозг ещё успел произвести перед тем, как заняться более насущным вопросом собственного физического уничтожения.

Дальше был звук — не такой, как показывают в кино, а какой-то на удивление тихий, глухой, будто выключили басы, — и белый свет, который на самом деле, наверное, был просто фарами в упор, а не туннелем в рай, потому что рая, забегая вперёд, в моей истории не завезли.

А потом не было ничего.

* * *

Ничего длилось ровно до того момента, пока не начало быть очень много всего сразу, и это «всё сразу» причиняло боль в местах, которых у человека, теоретически, вообще быть не должно.

Первое, что я осознал — задолго до того, как смог хоть что-то увидеть или понять, — было ощущение, что меня со всех сторон обступает тепло. Не приятное, домашнее тепло, а влажное, липкое, почти телесное, как будто я лежу внутри чего-то, что само по себе живое и меня переваривает. Второе — звук, ровный низкий гул, похожий на биение огромного сердца где-то за много метров, который я скорее чувствовал грудной клеткой, чем слышал ушами.

Третье — боль в правом боку, такая конкретная и такая настойчивая, что заставила меня наконец открыть глаза, хотя каждая клетка тела активно советовала этого не делать.

Где-то на периферии сознания билась ещё одна мысль, тонкая и совершенно бесполезная в моменте: часть меня — та, что провела последние десять лет за монитором, тщательно раскладывая любую непонятную ситуацию на понятные категории, — судорожно пыталась подобрать хоть какое-то объяснение. Кома. Реанимация после аварии, где вентилятор искусственно нагоняет тепло, а гул — это просто аппаратура. Сон, вызванный шоком, из которого я вот-вот выплыву в белый потолок больничной палаты. Ни одна из версий не выдерживала критики дольше нескольких секунд, но мозг всё равно перебирал их одну за другой, как будто где-то в этом переборе спрятан выход, если только достаточно долго притворяться, что ситуация укладывается в рамки известного.

Свет был. Тусклый, синевато-зелёный, будто кто-то подсветил всё помещение гнилушками — источник я не видел, свечение как будто исходило прямо из стен. А стены... стены были неправильными. Не в смысле «кривыми», а в смысле — они были не стенами. Рёбристая, влажно поблёскивающая поверхность изгибалась надо мной сводом, напоминающим не то грудную клетку какого-то исполинского животного, не то арку, сделанную из костей и сухожилий и почему-то до сих пор живую. По этой поверхности временами пробегала едва заметная дрожь — как будто она дышала.

Я лежал на чём-то мягком, податливом, слегка пружинящем — на полу, если это можно было назвать полом, — и пока мозг судорожно пытался подобрать хоть одну гипотезу, которая объясняла бы происходящее без привлечения слова «галлюцинация», я скосил взгляд на источник боли в боку.

Там, где у нормального человека рёбра прикрыты кожей и, в лучшем случае, шрамом от аппендицита, у меня из тела торчала — вросшая, а не просто приложенная, именно вросшая, тонкими корневидными нитями уходящая под кожу, — пластина. Тёмная, полупрозрачная, с внутренним сетчатым узором, похожим на печатную плату, если бы плату выращивали, а не паяли. От неё в сторону тянулась пара тонких трубок, пульсирующих в такт с тем самым низким гулом, и уходила в стену рядом со мной, будто я был подключён к этому месту напрямую, как периферийное устройство.

Я хочу, чтобы вы поняли: в моменте я не подумал «ого, значит, я в другом мире, у меня будет система, сейчас пойдут левелы». В моменте я думал ровно одну вещь, снова и снова, по кругу, без всякого сарказма, потому что сарказм — это роскошь, доступная человеку, который хотя бы отчасти контролирует ситуацию: это не может быть по-настоящему, это не может быть по-настоящему, это не может быть по-настоящему.

Я попытался сесть. Получилось не с первого раза и не без звука, который я предпочту не описывать в деталях — скажем так, тело сообщило мне, что резкие движения ему сейчас категорически противопоказаны, а я предпочёл сообщение проигнорировать, потому что лежать посреди живой пещеры с трубкой в боку и ждать, что будет, показалось мне ещё худшей идеей.

И вот в этот самый момент, когда я сидел, зажимая бок ладонью и стараясь не думать о том, что под ладонью не совсем моя кожа, у меня перед глазами — не в пространстве комнаты, а прямо внутри поля зрения, будто на внутренней стороне век — что-то мигнуло.

Если бы вы спросили меня заранее, что я ожидаю увидеть в подобной ситуации — начитавшись, чего уж там скрывать, изрядного количества литературы о людях, которые просыпаются не в своём мире, — я бы, наверное, предположил нечто вроде синего полупрозрачного окна с крупной надписью «Добро пожаловать, Избранный» и мягкой, ободряющей мелодией. Может быть, ещё список стартовых бонусов и намёк на пророчество.

Вместо этого мне на сетчатку вывалился дамп ошибок.

[ОШИБКА: НЕСООТВЕТСТВИЕ ХОСТ-СИГНАТУРЫ] [ПОПЫТКА ИНИЦИАЛИЗАЦИИ ИНТЕРФЕЙСА... 07%...] [ИСКЛЮЧЕНИЕ: НЕИЗВЕСТНЫЙ ТИП НОСИТЕЛЯ] [ПОВТОРНАЯ ПОПЫТКА... 14%... 14%... 15%...] [ЦЕЛОСТНОСТЬ КАНАЛА: НЕСТАБИЛЬНА] [...]

Строчки ползли медленно, дёргано, иногда зависая на месте на несколько секунд, иногда откатываясь назад и повторяясь заново, как индикатор загрузки на убитом ноутбуке, который вот-вот окончательно откажет. Часть символов вообще не читалась — не потому что были на незнакомом языке, а потому что как будто рендерились не до конца, оставляя после себя рябь, похожую на бэд-сектора на старом жёстком диске.

Я хочу быть честным: несмотря на весь ужас положения, часть меня — та самая часть, которая десять лет зарабатывала на жизнь чтением чужих логов, — на автомате начала анализировать увиденное так, будто это была рабочая задача. Не «магическое послание судьбы», а барахлящий процесс инициализации. Кто-то — или что-то — пытался поднять некий интерфейс на носителе, для которого этот интерфейс не был предназначен. То есть на мне.

— Ну естественно, — пробормотал я вслух, и звук собственного голоса, хриплого и незнакомого, испугал меня едва ли не больше, чем пластина в боку. — Другие просыпаются с приветственным окном. Я просыпаюсь с segmentation fault.

Шутка была так себе. Но она сработала — не насмешила, а просто дала мозгу на секунду опору, за которую можно было зацепиться вместо паники. Небольшая, унизительная, но опора.

Строки продолжали ползти. Между вспышками ошибок иногда проступали обрывки чего-то более осмысленного — цифра, часть слова, силуэт таблицы с пустыми графами, — но всё это гасло раньше, чем я успевал прочитать целиком. Работал явно какой-то процесс, которому очень не нравилось то, во что он пытался встроиться. И я его прекрасно понимал: мне тоже не нравилось быть тем, во что встраиваются.

Я на пробу попытался — не знаю, как ещё это описать — мысленно «нажать» на одну из строчек, как тыкаешь пальцем в подвисшее диалоговое окно, чувствуя себя при этом полным идиотом. Ничего не произошло, кроме того, что вся конструкция мигнула ещё яростнее и выдала новую строку:

[ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН: НЕДОСТАТОЧНО ПРОПУСКНОЙ СПОСОБНОСТИ]

— Ну хоть по делу, — сказал я. — Уже прогресс.

Дальше заниматься отладкой галлюцинирующего интерфейса, встроенного мне в рёбра, было откровенно не время: телефон, который каким-то чудом всё ещё лежал у меня в кармане — не карман куртки, в которой я умер, а какой-то другой одежды, серой, грубой, точно не моей, которую на мне, судя по всему, кто-то сменил, — показал двадцать три процента заряда и полное отсутствие сети. Экран пошёл трещиной по диагонали, но фонарик работал, и в тот момент это было ценнее, чем весь остальной функционал смартфона вместе взятым.

Раз уж я всё равно проверял карманы, стоило разобраться, что вообще осталось при мне. Инвентаризация заняла секунд десять и вышла настолько унизительно короткой, что я на секунду позволил себе представить, как в углу зрения могло бы всплыть окошко «предметы» — и тут же порадовался, что интерфейс, судя по всему, слишком занят собственными ошибками, чтобы издеваться надо мной ещё и так. Телефон с треснувшим экраном. Смятая банковская карта — совершенно бесполезный кусок пластика в месте, где, кажется, отсутствовала не то что связь, а сама концепция терминалов оплаты. Ключи от квартиры, которую я, вероятно, больше никогда не увижу. Начатая пачка жвачки. Вот и весь стартовый набор попаданца — не меч, не амулет, не свиток с заклинанием, а квитанция о том, что моя прошлая жизнь была устроена ровно настолько предсказуемо и скучно, насколько это вообще возможно.

Я хмыкнул, убирая всё обратно по карманам — не потому что это могло пригодиться, а потому что выбросить эти вещи прямо сейчас означало бы признать вслух, что прошлая жизнь закончилась окончательно, а к такому признанию я пока не был готов даже наедине с собой.

Двадцать три процента. Я включил фонарик и почти сразу об этом пожалел — не потому что увидел что-то ужасное, а потому что до этого действительно не отдавал себе отчёта, насколько велико помещение, в котором я оказался. Свет терялся, не долетая до дальних стен, вырывая из темноты только близкий изгиб рёбристой арки над головой да блестящую, будто смазанную маслом, поверхность пола.

Я заставил себя дышать по схеме, которую вбивали ещё на срочной: четыре секунды вдох, четыре — задержка, четыре — выдох. Помогало плохо, но хоть что-то. Тело болело в дюжине мест сразу, но, ощупав себя настолько аккуратно, насколько позволяла дрожь в руках, я не нашёл ничего похожего на открытые переломы — не считая, разумеется, инородной пластины в боку, которую я решил пока классифицировать как «не перелом» просто потому, что иначе бы окончательно сорвался.

Здравый смысл — тот, что ещё оставался, — подсказывал ровно одно: сидеть на месте и ждать, пока ситуация прояснится сама, было плохой стратегией что на серверном инциденте, что здесь. Нужно было двигаться, искать выход, искать хоть что-то, что можно было бы использовать как точку опоры для понимания происходящего.

Я поднялся — на этот раз медленнее, держась одной рукой за стену, которая под ладонью оказалась неприятно тёплой и слегка подавалась, как перезрелый фрукт, — и сделал первый шаг вглубь туннеля, потому что назад, туда, откуда я, судя по всему, прибыл, пути не было в принципе.

* * *

Тоннель, в который переходило помещение, оказался у́же и ниже, вынуждая идти, слегка пригибаясь, а стены здесь были ещё живее — покрыты сеткой тонких, почти капиллярных прожилок, светящихся бледно-голубым в такт всё тому же далёкому гулу-сердцебиению. Пахло химией и гнилью одновременно, с примесью чего-то кисловатого, от чего слезились глаза, если дышать слишком глубоко.

Метров через тридцать я начал слышать звук. Не гул — что-то другое, более локальное: скрежещущее, царапающее, с влажным прищёлкиванием, будто кто-то или что-то методично пробовало на прочность органический материал стен. Источник был впереди и чуть в стороне, в боковом ответвлении тоннеля, куда я, по идее, вообще не должен был соваться — но обходного пути видно не было, а стоять на месте с двадцатью процентами заряда фонарика казалось ещё менее разумной идеей, чем идти вперёд.

Я выключил фонарик. Темнота сомкнулась почти мгновенно, разбавленная только тем самым тусклым биолюминесцентным свечением стен — достаточным, чтобы не врезаться лбом в выступ, но недостаточным, чтобы разглядеть что-либо на расстоянии больше пары метров. Двигался я вдоль стены, стараясь ставить ногу мягко, пяткой сначала — привычка, вбитая ещё на срочной инструктором, который в красках объяснял, что делает с позицией группы один боец, топающий, как лось на болоте.

Существо, которое я увидел, свернув в боковой проход, было размером примерно с крупную собаку — если бы собаку кто-то слепил из хитина, сухожилий и явного недостатка симметрии. Оно двигалось на четырёх конечностях, но с лишним суставом там, где у нормального животного его быть не должно, и было полностью занято тем, что раздирало когтями участок стены, добираясь, судя по всему, до какой-то питательной прожилки внутри — увлечённо, шумно, спиной ко мне.

Вот тут я хочу сделать небольшое отступление, потому что если вы когда-нибудь читали, как герой в подобной ситуации выхватывает меч, произносит внутренний монолог о неизбежности судьбы и красиво разносит противника в первом же бою — забудьте. У меня не было меча. У меня не было вообще ничего, кроме телефона на двадцати трёх процентах, порванной куртки и очень большого желания не умереть второй раз за один вечер, что, признаться, звучит как достижение, которого лучше бы избежать в принципе.

План, если это можно было назвать планом, сложился не потому, что я гений тактики, а потому что альтернатива — стоять на месте и ждать, что тварь развернётся сама, — гарантированно заканчивалась хуже. У стены, вдоль которой я шёл, торчал обломок чего-то похожего на кость — не то естественный вырост, не то остаток чужой добычи, — примерно полметра длиной, с острым, зазубренным концом. Не бог весть какое оружие, но чем плохой лом лучше отсутствия лома вообще.

Я взял его медленно, стараясь не звякнуть — хотя звенеть тут было особо нечему, — и прикинул расстояние. Три метра. Тварь всё ещё была спиной ко мне, увлечённая стеной. Инструктор на срочной любил повторять одну вещь, которая тогда казалась банальностью, а сейчас вдруг обрела совершенно буквальный смысл: если у противника есть спина, а у тебя есть шанс до неё дотянуться раньше, чем он поймёт, что ты рядом, — это не подлость, это тактика.

Я сократил дистанцию за три шага, стараясь распределить вес на всю стопу, и на четвёртом всадил обломок кости твари в основание черепа — туда, где, по всем законам анатомии, которые я, конечно, не мог применить к существу без анатомического атласа, должна была находиться хоть какая-то концентрация нервных узлов.

Мне повезло. Существо дёрнулось, издало короткий, почти обиженный визг и осело, дёргая лапами ещё несколько секунд, прежде чем затихнуть окончательно. Я отступил на шаг, тяжело дыша, с руками, которые тряслись куда сильнее, чем мне хотелось бы признавать, и меня — очень не вовремя и очень не к месту — вырвало, потому что адреналин, как оказалось, не спрашивает разрешения на побочные эффекты.

Когда я, кое-как вытерев рот рукавом, снова смог сфокусироваться на реальности, перед глазами опять что-то мигнуло. На этот раз строки держались дольше — по-прежнему рваные, по-прежнему местами нечитаемые, но уже не тонущие в потоке чистых ошибок.

[СОБЫТИЕ ЗАФИКСИРОВАНО: УСТРАНЕНИЕ УГРОЗЫ] [НАЧИСЛЕНИЕ: НЕЙРОДАННЫЕ +1 (СТАБИЛЬНО)] [ПОРОГ УРОВНЯ ДОСТИГНУТ] [УРОВЕНЬ: 1] [ПРОПУСКНАЯ СПОСОБНОСТЬ КАНАЛА: 4%]

Я стоял, глядя на эти строчки, и чувствовал себя одновременно нелепо и очень, очень нехорошо. Нелепо — потому что часть моего мозга, воспитанная на десятках прочитанных когда-то историй про попаданцев, немедленно попыталась выдать что-то вроде торжества: о, у меня действительно есть уровень, действительно есть система, значит, всё не зря. Нехорошо — потому что другая часть, куда более трезвая, прекрасно понимала, что означает фраза «начисление: нейроданные» применительно к тому, что я только что убил живое существо и за это получил, выражаясь предельно прямо, очки опыта.

Это была не игра. Никаких «понарошку». Я только что убил что-то настоящее, и что-то настоящее — то же самое, что вживило мне в бок кусок платы, — вело этому учёт.

— Отлично, — сказал я вслух, просто чтобы услышать собственный голос и убедиться, что ещё способен говорить связно. — Просто отлично. Спасибо, что хотя бы не выскочило окно «поздравляем, вы избранный». Было бы совсем невыносимо.

Никто не ответил. Гул где-то в глубине тоннеля продолжал биться в своём ровном, безразличном ритме, будто вся эта органическая громада вообще не заметила, что где-то в её недрах только что кто-то умер, а кто-то другой — получил за это первый уровень.

Из чистого профессионального упрямства — того самого, из-за которого я всегда долистываю документацию до конца, даже когда там уже всё понятно, — я всё-таки попробовал разобраться, что мне открылось. Мысленно «потянул» за строку с уровнем, примерно как тянешь заголовок таблицы, чтобы развернуть скрытые столбцы. На этот раз конструкция не заругалась сразу, а выдала что-то новое, хоть и такое же рваное:

[ХАРАКТЕРИСТИКИ НОСИТЕЛЯ: ЧАСТИЧНЫЙ ДОСТУП] [ВЫНОСЛИВОСТЬ ТКАНЕЙ: ██░░░░░░░░] [РЕГЕНЕРАЦИЯ: ЗАБЛОКИРОВАНО (НЕДОСТАТОЧНО РЕСУРСА)] [НЕЙРОСВЯЗЬ: ██░░░░░░░░] [ДОСТУПНЫЕ НАВЫКИ: 0]

Пять строк, и каждая из них была маленькой пощёчиной по остаткам моего оптимизма. Никакого «Сила: 18, Ловкость: 22, вы прирождённый воин». Никакого магического инвентаря, в который можно засунуть весь этот тоннель и не заметить веса. Просто заполненная на двадцать процентов шкала выносливости тканей — моих тканей, надо полагать, — регенерация, которая честно писала, что заблокирована, потому что взять ресурс ей неоткуда, и ноль навыков, потому что навыки, судя по всему, не выдают просто так за факт существования, а нужно ещё заслужить право их иметь.

Я не удержался и хмыкнул — на этот раз почти искренне, без нервного надрыва. Кто бы ни спроектировал эту систему — а в том, что её именно спроектировали, а не она возникла сама по себе, я в тот момент уже почти не сомневался, — этот кто-то явно не читал те же книги, что читал я. Или читал, и решил в отместку сделать всё максимально контринтуитивно неудобным. В любом случае, приятно было осознавать хотя бы одно: раз есть шкалы, раз есть пороги и ресурсы, значит, есть и логика. А с логикой я худо-бедно умел работать. С произволом — куда хуже.

— Ладно, — сказал я тоннелю, стенам, гулу и вообще всей этой сюрреалистической декорации разом. — Будем считать это техническим заданием.

И в этом, как ни странно, было настоящее облегчение — не потому что ситуация стала менее пугающей, а потому что она наконец обрела форму, с которой я умел работать. Всю жизнь я разбирался с системами, которые кто-то спроектировал не для меня и не с моего разрешения, — чужой код, чужая инфраструктура, чужие допущения, зашитые в логику так глубоко, что их приходится откапывать месяцами. Разница была только в ставках: там на кону стояли деньги конторы и премия квартальная, здесь — моя не самая презентабельная, но пока ещё вполне работоспособная шкура. Правила игры я не выбирал. Но правила, в отличие от хаоса, хотя бы можно изучить.

* * *

Дальше я шёл ещё около часа — по крайней мере, так подсказывали мне внутренние ощущения, потому что часы на телефоне почему-то показывали одно и то же время, застряв, видимо, в момент удара, а батарея тем временем неумолимо ползла вниз: девятнадцать процентов, семнадцать, четырнадцать. Я включал фонарик короткими вспышками, по паре секунд за раз, стараясь запомнить как можно больше деталей маршрута между включениями, и в остальное время шёл в темноте, ориентируясь на слабое голубоватое свечение стен и на ставший уже привычным далёкий пульс где-то в глубине структуры.

Тоннель несколько раз разветвлялся, и каждый раз я выбирал направление по единственному доступному мне критерию — куда воздух казался чуть менее спёртым, куда гул становился чуть тише, а не громче, потому что двигаться в сторону источника этого биения желания не было никакого. Как показала практика буквально час назад, всё, что производит подобные звуки в достаточно большом количестве, лучше обходить стороной, пока не появится веская причина поступить иначе.

На одной из таких развилок мне пришлось единственный раз за весь путь останавливаться не для того, чтобы выбрать дорогу, а для того, чтобы вообще не быть замеченным.

Тоннель здесь расширялся в подобие галереи с высоким сводом, и я почувствовал это раньше, чем увидел — по тому, как изменился звук шагов, как перестали давить на плечи низкие своды. Я как раз потянулся было включить фонарик на секунду, чтобы сориентироваться, когда откуда-то сверху, с той стороны свода, которую я даже не рассматривал как потенциальный источник опасности, донёсся звук, от которого я застыл на середине движения, так и не донеся большой палец до кнопки.

Не скрежет. Не царапанье. Дыхание. Тяжёлое, влажное, с редкими металлическими нотками, будто воздух проходил через что-то полое внутри грудной клетки размером с холодильник. Оно двигалось — медленно, размеренно, явно не в панике и не в спешке, — где-то по потолку галереи, на высоте, недоступной моему фонарику даже на максимальной яркости.

Габариты я оценить не мог, но по одному только звуку шагов — тяжёлых, с характерным влажным щелчком в конце каждого, как будто когти цеплялись за поверхность и отрывались от неё с усилием, — было понятно: это не тот питомец, которого можно приголубить обломком кости. Существо, убитое мной раньше, было размером с крупную собаку. То, что двигалось сейчас надо мной, судя по интервалу между звуками шагов и общей тяжести поступи, было размером как минимум с человека в полный рост, а то и крупнее — и передвигалось при этом по потолку с той же непринуждённостью, с какой я бы шёл по ровному асфальту.

Я медленно, по сантиметру, опустился на корточки, прижимаясь спиной к стене, и постарался задержать дыхание настолько, насколько позволяли лёгкие. В голове крутилась одна и та же мысль, холодная и предельно прикладная: у меня нет ни единого шанса выиграть у этой твари честный бой, а значит, единственная стратегия — вообще не начинать. Не геройство. Не тактическое отступление с последующим контрударом. Просто — не быть замеченным, потому что быть замеченным означало, вероятнее всего, немедленно перестать быть кем бы то ни было вообще.

Существо прошло надо мной — я насчитал одиннадцать шагов, каждый из которых отдавался мелкой пылью, осыпающейся с потолка, — свернуло в боковой рукав галереи и удалилось, звук дыхания и щелчков когтей постепенно растворился в общем гуле структуры. Я просидел на корточках ещё не меньше минуты после того, как перестал что-либо слышать, потому что тишина в подобных местах, как выяснилось, обманчива ровно настолько же, насколько и звук.

Когда я наконец разогнулся — колени затекли, а руки тряслись уже не от адреналина атаки, а от банального холодного, липкого страха, который приходит после того, как опасность миновала, а не во время неё, — я отметил про себя вещь, показавшуюся мне важной: у меня не было ни малейшего желания шутить об этом моменте. Ни про себя, ни вслух. Первую тварь я убил и тут же отшутился, потому что мог себе это позволить — маленькая победа, купленная страхом, но купленная. С этой же историей ирония попросту не работала, потому что тут не было победы вообще, была только чистая, незаслуженная удача не оказаться замеченным. А над чистой удачей шутить не хочется даже мне.

Я подождал ещё немного, вслушиваясь в тишину, а затем как можно тише двинулся дальше — в сторону, противоположную той, куда ушло существо, хотя это, конечно, ничего не гарантировало, кроме одного: я хотя бы не шёл напрямую следом.

Веская причина появилась, но не та, которую я ожидал.

Пол под ногами постепенно менялся — из мягкого, органического, почти пружинящего покрытия он становился твёрже, суше, местами проступала настоящая порода, будто я выходил из зоны, которую эта живая структура успела полностью подмять под себя, к границе, где её рост ещё не завершился. И именно здесь, на границе этой сухой прогалины, освещённой чуть более ярким пятном биолюминесценции, я увидел то, что заставило меня опуститься на корточки и забыть на несколько секунд обо всём остальном.

Следы.

Не мои — я это понял сразу, потому что на мне не было обуви с таким характерным рифлёным рисунком подошвы, глубоким, тяжёлым, явно рассчитанным на то, чтобы держать вес человека в полной экипировке на скользкой поверхности. Военный или, по крайней мере, тактический протектор — тот самый, знакомый мне ещё по срочной, разве что рисунок был чуть более современным, чем то, что выдавали нам пятнадцать лет назад.

Следы были не единичные. Я насчитал минимум три разных набора — разного размера, разной глубины отпечатка, — и все вели в одном направлении, вглубь структуры, туда, откуда доносился всё тот же тяжёлый пульс.

Я долго сидел на корточках, разглядывая эти отпечатки в скудном синеватом свете, и внутри боролись сразу две одинаково сильные реакции. Первая — облегчение, почти до дрожи: значит, я не единственный человек в этом кошмаре, значит, где-то здесь есть люди, есть организация, есть шанс на что-то похожее на план и помощь.

Вторая реакция была куда менее приятной, и она тоже опиралась на десять лет чтения чужих логов: следы человека в тактической обуви, идущие вглубь враждебной структуры, полной существ вроде того, что я только что убил обломком кости, означали далеко не автоматически «спасение». Это означало ровно одно, без всяких скидок на надежду — где-то впереди была команда, которая либо знала, куда идёт и зачем, либо не знала и уже дорого за это заплатила.

Я поднялся, ощупал бок — пластина под кожей ощущалась чуть теплее, чем окружающая кожа, будто что-то внутри неё слабо гудело в такт с общим ритмом структуры, — и посмотрел на разряд телефона. Одиннадцать процентов.

— Ну, — сказал я тихо, не столько себе, сколько на пробу, чтобы услышать, как это прозвучит вслух, — значит, туда.

Я выключил фонарик в последний раз перед тем, как двинуться по следам, и в темноте, пропахшей кислотой и гнилью, мне на мгновение стало почти смешно — тем самым нездоровым, на грани истерики смехом, который приходит, когда мозг окончательно устаёт бояться в полную силу. Ирония ситуации была слишком хороша, чтобы её не оценить: я умер под грузовиком, потому что не смотрел по сторонам, а очнулся в аду, где первым делом пришлось учиться смотреть по сторонам заново — просто ставки немного выросли.

Где-то там, впереди, в темноте, полной чужого дыхания, меня ждали люди. Оставалось только не забыть, что «люди» в подобной обстановке — не синоним слова «безопасность». Это я тоже помнил слишком хорошо, чтобы обманываться на этот счёт.

Пока я шёл вдоль отпечатков, стараясь не потерять их в темноте между короткими вспышками фонарика, я поймал себя на том, что впервые с момента пробуждения в этом кошмаре мысленно вернулся не к боли в боку и не к строчкам глючного интерфейса, а к матери. К тому, что она так и не договорила ту фразу в трубке, а я так и не узнаю, какую именно. К тому, что в воскресенье она позвонит снова — а трубку никто не возьмёт, и она сначала решит, что я опять избегаю разговора, и обидится, а уже потом, гораздо позже, узнает, что обижаться было не на что, потому что обижаться было уже некому. К рыжему наглому Порту, который к вечеру привык требовать ужин ровно в одно и то же время и будет требовать его и завтра, не понимая, почему никто не идёт открывать банку.

Это было по-настоящему паршивое чувство — гораздо хуже, чем страх перед тварью на потолке галереи, потому что от страха можно было убежать или спрятаться, а вот от этого спрятаться было решительно некуда. Я позволил себе ровно тридцать секунд на то, чтобы это почувствовать в полную силу, глядя в темноту перед собой и стискивая зубы так, что заболела челюсть, — а потом сделал то же самое, что делал последние десять лет с любой информацией, которая мешала работать: убрал её в сторону, не потому что она перестала быть важной, а потому что прямо сейчас, посреди вражеской территории, с одиннадцатью процентами заряда и обломком кости вместо оружия, роскошь горевать могла стоить мне жизни в буквальном, а не переносном смысле.

Будет время погоревать позже. Если будет позже — тогда и погорюю. Сейчас нужно было идти.

Я поднял свой обломок кости повыше — жалкое, в общем-то, оружие, но единственное, что у меня было, — и пошёл вперёд, туда, где во тьме под чужим небом кто-то, судя по следам, всё ещё был жив.

Хотя бы пока.

Глава 2. Спасательная партия

Стратегия «иди на голоса и надейся на лучшее» звучит неплохо, пока не начинаешь продумывать её на пять шагов вперёд. А я, как назло, продумывать умею — профессиональная деформация: прежде чем нажать любую кнопку в чужой системе, сначала спрашиваешь себя, что случится, если это была не та кнопка.

Голоса — три разных, судя по тембру, — я услышал минут через двадцать после встречи с тварью на потолке, когда след ботинок вывел меня в очередной расширяющийся участок тоннеля. Не крики, не паника — обычная рабочая переговорка, приглушённая расстоянием и той акустикой, которую даёт органическая порода вместо привычного бетона. Один голос, женский, отдавал короткие, деловые фразы. Второй, мужской, что-то бурчал в ответ с интонацией человека, который не согласен, но уже давно смирился с тем, что его мнение факультативно. Третий, тоже мужской, звучал реже — и когда звучал, в нём было куда больше сосредоточенности, чем эмоций, как у человека, уткнувшегося в прибор и не отвлекающегося на разговор вокруг него.

Первым моим порывом было броситься на голоса бегом. Вторым, пришедшим секунды на три позже и оказавшимся, к счастью, сильнее первого, — вспомнить, что я стою в темноте посреди враждебной территории, безоружный, если не считать обломка кости, покрытый ранами неясного происхождения и с торчащей из бока непонятной технологической пластиной, и что люди, вооружённые и напуганные, в подобной обстановке крайне редко сперва задают вопросы, а потом стреляют. Обычно порядок обратный, и я его прекрасно понимал, потому что на их месте, вероятно, поступил бы так же.

Значит, нужно было думать не «как добраться», а «как не получить пулю за то, что добрался».

В голове у меня прокручивался знакомый по прошлой жизни алгоритм — только вместо чужого сервера объектом анализа сейчас была я сам, точнее, то, как меня воспримут со стороны. Одинокий мужчина, выходящий из темноты в месте, официально считающемся зоной карантина, с необъяснимым имплантом в теле и репутацией, которую ему ещё только предстоит заработать. Если бы кто-то описал мне подобную ситуацию в виде абстрактной задачи на собеседовании, я бы, не задумываясь, назвал самый безопасный вариант поведения: максимальная предсказуемость, минимум резких движений, немедленное и многократное обозначение себя как не-угрозы, прежде чем кто-либо успеет среагировать на инстинкте, а не на рассудке. Курс на предсказуемость. Никаких сюрпризов, даже приятных.

Я остановился примерно там, где голоса стали различимы как слова, а не просто как шум, и позволил себе тридцать секунд послушать, прежде чем предпринимать что-либо ещё.

— ...говорю тебе, надо было разворачиваться ещё на подлёте, — это был второй голос, тот, что бурчал. — Приоритетная эвакуация, ну конечно. Приоритетная братская могила, вот что это было.

— Гаррет, ты это уже говорил. Дважды, — женский голос, ровный, уставший, но не сорванный. — Элиас, что у тебя?

— Сигнал по-прежнему нестабилен, — третий голос, тот, что был сосредоточен на приборе. — Источник как будто размазан. То есть не один источник, а... не знаю, как это описать иначе — будто кто-то одновременно и передаёт, и не умеет передавать. Как ребёнок, который только учится говорить, но кричит на весь дом.

Я стоял, вцепившись пальцами в свой обломок кости, и внутри у меня похолодело — не от страха перед тварями, о них я как раз в эту секунду не думал вообще, — а от той самой фразы про сигнал, который «размазан», который похож на «того, кто одновременно и передаёт, и не умеет». Я вспомнил дамп ошибок у себя перед глазами. Инициализация интерфейса, семь процентов, четырнадцать, пятнадцать. Повторная попытка. Целостность канала нестабильна.

Я не знал наверняка. Но подозрение, возникшее в тот момент, засело так глубоко и так неприятно, что я ещё долго потом не мог от него избавиться: а что, если тот самый сигнал, который привёл этих троих сюда — сигнал, помеченный как приоритетная эвакуация, — это не чей-то крик о помощи. Это я. Мой собственный имплант, пытающийся достучаться до чего угодно, пока я валялся без сознания в биотоннеле, и случайно достучавшийся до корабля на орбите.

Если это было правдой, то формально я был не жертвой этой ситуации, а её причиной. Отличная новость, чтобы озвучить троим вооружённым незнакомцам сразу после знакомства. Взял на заметку — не говорить, пока не разберусь сам.

* * *

Обозначить себя нужно было заранее и максимально скучно — никаких резких движений, никаких «здрасьте» из темноты внезапно у кого-то за спиной. Я выбрал позицию, откуда меня будет видно издалека, положил обломок кости на пол — медленно, демонстративно, — поднял руки на уровень плеч, ладонями вперёд, и заговорил достаточно громко, чтобы голос не звучал как шёпот из засады, но и не настолько, чтобы это выглядело истерикой.

— Не стреляйте. Я человек, безоружен, иду один. Буду медленно выходить на свет.

Наступила пауза — та самая, короткая и предельно красноречивая, за которую в голове у троих людей произошла лихорадочная переоценка ситуации. Затем раздался щелчок — характерный, металлический, ни с чем не перепутаешь: сняли с предохранителя.

— Стоять там, где стоишь, — женский голос, тот самый, ровный. — Руки держи так, чтобы я их видела. Медленно на свет, я сказала.

Я подчинился, шаг за шагом, чувствуя себя одновременно до нелепости уязвимым и до странного спокойным — потому что, как ни крути, стоять под прицелом незнакомых людей было объективно менее страшно, чем то, что произошло со мной за последние несколько часов до этого.

Свет их фонарей ударил в лицо раньше, чем я успел разглядеть их самих, — три луча, скрестившиеся на мне одновременно, и я зажмурился, подняв руки чуть выше, чтобы прикрыть глаза, не опуская при этом ладони настолько, чтобы это читалось как угрожающий жест.

— Твою мать, — сказал мужской голос, тот, что бурчал. — Гаррет Хейнс, если что. И да, я вижу то же, что и все. У него что-то в боку.

— Вижу, — коротко ответил женский голос. — Не двигайся. Как тебя зовут?

— Максим. Максим Волков.

— Кэрол Марш, капитан «Гелиос-7». — Она произнесла это со сдержанной официальностью человека, который представляется по протоколу, даже наводя на собеседника ствол. — Откуда ты здесь взялся, Максим? Мы не фиксировали на планетоиде посадок, кроме своей.

Вот тут наступил тот самый момент, ради которого я успел прогнать в голове минимум три разных версии ответа, пока шёл на голоса. Правда — «я умер под грузовиком на Земле в двадцать первом веке и очнулся здесь с интерфейсом в боку» — звучала настолько неправдоподобно, что, произнеси я её вслух, меня бы, вероятно, застрелили из чистого милосердия, чтобы не мучился бредом до конца. Полуправда казалась разумнее.

— Не знаю точно, — сказал я, и в этом, по крайней мере, не было ни капли лжи. — Очнулся здесь без сознания, без снаряжения, без чётких воспоминаний о том, как сюда попал. Последнее, что помню отчётливо — это было совсем не здесь.

— Кораблекрушение? — спросил Гаррет, чуть опустив свой фонарь, хотя ствол по-прежнему держал направленным на меня.

— Возможно, — сказал я, потому что это звучало достаточно правдоподобно, чтобы за него зацепиться, и достаточно расплывчато, чтобы не пришлось выдумывать детали, в которых я неизбежно бы запутался. — Не помню деталей. Помню, что очнулся в биотоннеле неподалёку отсюда, ранен, что-то... — я на секунду замялся, — вживлено мне в бок. Не знаю, что это и как оно там оказалось.

Третий голос, тот, что был занят прибором, теперь наконец подал звук вблизи — и я впервые увидел его обладателя: худощавый мужчина с уставшим, но цепким взглядом, который держал в руках нечто среднее между планшетом и сканером, экран которого подсвечивал его лицо снизу мертвенным зелёным светом.

— Элиас Лем, — представился он, не отрывая взгляда от прибора. — Стой смирно секунду, пожалуйста. Хочу тебя просканировать.

— Это обязательно? — спросил я, не столько из страха, сколько потому что вопрос показался мне уместным для человека в моей легенде.

— Более чем, — сказала Кэрол, не опуская оружие. — У нас на этом планетоиде уже был случай, когда что-то похожее на человека оказалось совсем не тем, чем казалось. Так что — стой смирно, Максим Волков, и дай Элиасу закончить.

Стоять смирно, пока незнакомый инженер водит сканером туда-сюда в паре сантиметров от твоего тела, зная, что этот сканер, вполне возможно, покажет то, что тебе самому очень хотелось бы скрыть, — упражнение на выдержку, которое я никому не пожелаю. Я держал лицо максимально нейтральным, стараясь не думать о пластине в боку так интенсивно, будто мысли можно было засечь прибором наравне с тканями.

— Ну? — спросил Гаррет, не сводя с меня взгляда.

Элиас молчал секунд десять, что в подобной ситуации ощущается примерно как десять минут. Наконец он опустил прибор и посмотрел на меня — не враждебно, скорее с профессиональным любопытством, от которого мне не стало легче ни на грамм.

— Он человек, — сказал Элиас медленно, тщательно подбирая слова. — Базовые показатели в пределах нормы. Но есть аномалия в районе правого бока — инородная структура, органическая, интегрированная в ткани. Не похожа ни на один имплант из известных мне медицинских каталогов. И... — он замялся, — есть нейроактивность, которая коррелирует с частотами, зафиксированными в том самом сигнале, который нас сюда привёл.

Гаррет тут же вскинул оружие обратно на уровень моей груди.

— Отлично. Просто отлично. То есть мы шли спасать людей, а нашли ходячий маяк.

— Гаррет, — сказала Кэрол резко, но без паники, — опусти оружие. Он стоит перед нами, безоружный, раненый, и пока не сделал ничего, что оправдывало бы стрельбу.

— Он источник того самого сигнала, Кэрол! Того, что чуть не привёл нас прямиком в пасть этому улью!

— Или, — вмешался я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжалось при подтверждении собственной догадки, — этот сигнал — не приманка. Может быть, он просто побочный эффект того, что со мной сделали, кем бы это ни было. Я не собирался никого сюда заманивать. Я вообще не понимал, что происходит, пока минуту назад не услышал, как вы это обсуждаете.

Повисла пауза, в которой я почти физически чувствовал, как каждый из троих взвешивает варианты. Я решил не молчать — молчание в такой момент читается как либо вина, либо беспомощность, а мне нужно было, чтобы меня воспринимали как актив, а не как обузу или угрозу.

— Слушайте, — сказал я, — я понимаю, что выгляжу максимально подозрительно. Появился из ниоткуда, с непонятной штукой в боку, которая, возможно, действительно каким-то образом связана с сигналом. Но у меня для вас есть кое-что практическое взамен на то, что вы меня пока не пристрелили: я уже прошёл через часть этого места. Знаю, где минимум одна серьёзная тварь размером с человека передвигается по потолку тоннелей — да, по потолку, — и знаю, где минимум одна мелкая, но неприятная живёт в стенных прожилках. Это не решает вопрос доверия, но это данные, а данные, насколько я успел заметить, здесь на вес золота.

Кэрол посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом — тем самым, которым, наверное, оценивают не человека, а строчку в отчёте о рисках: сколько пользы, сколько угрозы, что перевешивает.

— Оружие ему не давать, — сказала она наконец, обращаясь не столько ко мне, сколько к своим. — Руки на виду. Идёт впереди нас, но не ведущим — рядом с Элиасом. Если попытается сделать что-то странное — Гаррет, стреляй первым, разбираться будем потом.

— Наконец-то разумное решение, — буркнул Гаррет, но оружие всё же опустил, хоть и не убрал полностью.

— Справедливо, — сказал я, потому что было бы глупо спорить с условиями, которые, откровенно говоря, были куда мягче, чем я рассчитывал в худшем сценарии.

* * *

Мы двинулись вместе — я между Элиасом и Кэрол, Гаррет чуть позади, явно чувствовавший себя комфортнее, имея возможность держать меня в поле зрения постоянно. Пока мы шли, Элиас, не в силах, видимо, сдержать профессиональное любопытство, засыпал меня вопросами — что я чувствую в области импланта, есть ли болевые ощущения при определённых движениях, не замечал ли я каких-либо визуальных или слуховых аномалий. Я отвечал избирательно, стараясь балансировать между «достаточно информации, чтобы не выглядеть подозрительно скрытным» и «недостаточно, чтобы он понял, насколько я на самом деле не в курсе происходящего».

Про глючный интерфейс перед глазами я не сказал ни слова. Некоторые вещи лучше проверить на себе ещё пару раз, прежде чем предъявлять их людям с оружием как факт своей биографии.

Пока шли, я разглядывал их снаряжение — не таясь, но и не слишком демонстративно, — и с каждой минутой это разглядывание давало мне всё больше поводов для тихой, скребущей тревоги совсем иного рода, чем та, что была связана с тварями. Карабины у Кэрол и Гаррета были определённо не тем, что я мог бы опознать по своей прошлой жизни — компактные, с матовым нечитаемым индикатором заряда сбоку вместо привычного магазина, издающие при выстреле не грохот пороха, а короткий сухой хлопок, будто что-то разгонялось внутренним полем, а не банальным взрывом. Комбинезоны сидели плотно, с вплетёнными в ткань тонкими светящимися нитями, а на предплечье у Элиаса поблёскивал браслет, явно являвшийся не украшением, а интерфейсом к чему-то — возможно, к тому же самому сканеру.

Ничего из этого не было тем будущим, которое рисовали в моей голове фантастические фильмы моей эпохи, — ни летающих машин, ни голографических панелей на каждом углу, — но и на привычную мне современность это тоже не было похоже совершенно ни капли. Это выглядело буднично для них и абсолютно чужеродно для меня, и именно эта будничность пугала сильнее всего: значит, для них весь этот набор технологий — рутина, а не чудо. Значит, между их «сейчас» и моим «раньше» пролегает дистанция, которую я пока не берусь даже приблизительно оценить.

— У вас ещё кто-то был в группе? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как обычное продолжение разговора, а не попытка нащупать хронологию. — Кэрол упомянула, что вы разделились.

Повисла короткая, неприятная пауза. Гаррет за спиной чуть сбился с шага.

— Четвёртый, — сказал Элиас тихо, не поднимая взгляда от прибора. — Дариус. Он остался прикрывать отход, когда двери начали закрываться в первый раз. Мы не знаем, жив он или нет. Радио молчит.

— Он жив, — жёстко бросил Гаррет, прежде чем я успел хоть что-то ответить. — И мы его найдём. Так что не надо этих сочувственных взглядов, мне они не нужны.

Я не стал ничего говорить в ответ — не то время и не то место, чтобы выяснять, чья скорбь настоящая, а чья наигранная, — но взял на заметку: у Гаррета была вполне конкретная, персональная причина ненавидеть всё, что связано с этим ульем, а не абстрактная нелюбовь к монстрам вообще. Это многое объясняло в его тоне с самого начала.

— Как вы вообще оказались здесь? — спросил я, воспользовавшись паузой в допросе, чтобы перевести разговор в другую сторону. — Слышал что-то про сигнал приоритетной эвакуации.

— Стандартная процедура, — ответила Кэрол, не оборачиваясь, продолжая сканировать взглядом проход впереди. — Исследовательский корабль, мы патрулировали сектор, поймали сигнал бедствия с этого планетоида. LV-426 официально в карантине уже много лет — после инцидента с «Ностромо» и нескольких пропавших экспедиций после него. Но сигнал был помечен приоритетным, и мы не могли просто развернуться и улететь.

— Хотя стоило, — вставил Гаррет.

— Хотя стоило, — согласилась Кэрол без всякой иронии. — Но не могли. Приземлились, нашли структуру — улей, судя по всему, гораздо более развитый, чем классифицированные ранее образцы. Спустились внутрь. Нашли... — она на секунду замолчала, подбирая слова, — нечто, что назвало себя разумом. Гибридом биологии Чужих и технологий. Оно говорило с нами. Предлагало «симбиоз».

Я почувствовал, как у меня по спине пробежал холодок, никак не связанный с температурой тоннеля.

— Оно говорило, — повторил я. — В смысле, буквально разговаривало?

— В голове, — мрачно сказал Гаррет. — Прямо в шлемах, прямо в мыслях. Очень приятный опыт, всем рекомендую.

— Мы отказались от предложения в той форме, в которой оно прозвучало, — продолжила Кэрол. — Оно не восприняло отказ спокойно. Мы разделились в суматохе, я потеряла связь с частью группы, и с тех пор мы ищем выход и заодно любые признаки того, что кто-то ещё здесь выжил. Твой сигнал — точнее, тот сигнал, который мы теперь связываем с тобой, — был последней зацепкой.

Элиас, шедший рядом со мной, тихо добавил, не отрываясь от своего сканера:

— Если хочешь знать моё мнение — а я понимаю, что не обязан его озвучивать, но всё же — я не думаю, что ты представляешь угрозу в том смысле, в каком её представляет королева. Твоя нейроактивность странная, но она... хаотичная. Незавершённая. Как будто система, которая пытается тебя к чему-то подключить, но у неё не выходит толком закрепиться. Совсем не похоже на слаженность, которую мы видели у остальных Чужих.

— Это должно меня успокаивать или пугать? — спросил я.

— И то, и другое, наверное, — честно ответил Элиас. — Смотря с какой стороны посмотреть.

Я невольно усмехнулся — впервые за последние несколько часов действительно искренне, а не в качестве психологической защиты. Хоть кто-то в этой компании формулировал вещи максимально по-инженерному честно, без попытки подсластить.

Пока мы шли дальше, я не мог отделаться от одной мысли, крутившейся на самом краю сознания, — неприятной именно своей аккуратной симметрией. Кэрол только что описала мне, как некий разум — гибрид Чужих и технологий — предложил её команде «симбиоз»: слияние, растворение отдельного в общем, под красивым словом вместо честного «поглощение». А буквально несколько часов назад нечто очень похожее, пусть и без единого произнесённого слова, попыталось сделать со мной — воткнуло мне в бок кусок платы и начало без спроса устанавливать себе доступ к тому, что происходит внутри моей головы.

Разница, доступная мне на тот момент, заключалась только в одном: экипаж «Гелиос-7» получил свою версию предложения в оформленном, вежливом виде, с правом отказаться хотя бы формально. Я получил свою версию в виде необъяснённого факта, поставленного перед фактом же — без переговоров, без права голоса, без даже видимости выбора. Стало быть, вопрос был не в том, одинаково ли нас пытаются использовать. Вопрос был в том, кто из нас, если разобраться до конца, ближе стоит к тому, что королева называет «своими».

Я решил не додумывать эту мысль дальше прямо сейчас. У неё был неприятный запах — тот самый, что бывает у гипотезы, которую не хочешь подтверждать, потому что подтверждение ничего хорошего не сулит.

Мы прошли ещё, наверное, метров триста, когда Элиас вдруг остановился, вскинув сканер повыше, и его лицо изменилось — с профессионального любопытства на плохо скрываемую тревогу.

— У нас проблема, — сказал он тихо.

— Какая именно из тех, что уже были, или новая? — уточнил Гаррет.

— Новая. Тепловые сигнатуры, множественные, приближаются с двух направлений сразу. Минимум шесть.

Кэрол мгновенно подобралась, вскидывая оружие на изготовку.

— Расстояние?

— Меньше сотни метров и сокращается. Быстро.

— Позиции, — коротко бросила Кэрол, и в этот момент я понял, что весь их предыдущий разговор со мной, все вопросы про имплант и легенду, отошли на второй план перед куда более насущной проблемой — той самой, ради которой, собственно, все мы здесь оказались.

* * *

Тоннель, в котором нас застало предупреждение Элиаса, по счастью, был не идеально прямым коридором смерти — метрах в десяти впереди он расширялся в небольшую камеру с несколькими выступами породы, а по обе стороны от нас торчали естественные — или, возможно, не совсем естественные, учитывая специфику места, — колонны, оставшиеся от какого-то более раннего этапа роста структуры. Не идеальная позиция, но достаточная, чтобы не стоять всей группой на открытом пространстве, как мишени в тире.

— Туда, — сказал я, указывая на камеру с колоннами прежде, чем успел подумать, что вообще-то не мне тут командовать. — Колонны дадут укрытие и разобьют сектора обстрела на несколько узких проходов вместо одного широкого. Если будем стоять здесь, в прямом коридоре, они зайдут с двух сторон и возьмут нас в клещи.

Кэрол бросила на меня короткий, оценивающий взгляд — не враждебный, скорее удивлённый тем, что я вообще предлагаю тактику, а не просто панически ищу, куда бы спрятаться, — но кивнула.

— Двигаемся. Гаррет, левый фланг. Элиас, за мной, прикрывай центр. Максим — за колонну, не высовывайся, если у тебя нет оружия, ты нам живой нужнее, чем геройски мёртвый.

Я не стал спорить. Мы успели укрыться буквально за несколько секунд до того, как в поле зрения, в тусклом биолюминесцентном свете, начали появляться силуэты — сгорбленные, стремительные, с характерным для этих тварей сочетанием хищной грации и абсолютной чуждости в каждом движении сустава. Не такие мелкие, как та тварь, что я убил обломком кости несколько часов назад. Полноценные, взрослые, с той самой удлинённой, вытянутой головой без видимых глаз, которую я до этого видел только на старых кадрах хроники, засевших в памяти ещё с детства, — только теперь это не было хроникой, это было в пятнадцати метрах от меня и приближалось.

Гаррет открыл огонь первым — короткими, точными очередями, каждая из которых сопровождалась резким шипением кислоты, брызжущей из пробитых тел там, где полагалось быть крови. Кэрол стреляла экономнее, целясь, а не просто заливая пространство свинцом, и с каждым выстрелом одна из тварей на мгновение сбивалась с ритма атаки, получив попадание в сустав или в основание черепа.

Первая волна — три особи, шедшие плотной группой по центру коридора, — напоролась именно на такую расстановку сил, на которую я и рассчитывал, предлагая колонны: узкий проход не позволял им атаковать одновременно с нескольких сторон, вынуждая протискиваться почти в затылок друг другу, что превращало их в идеальную мишень для сосредоточенного огня. Одна тварь осела почти сразу, получив заряд в основание черепа от Кэрол. Вторая, раненая, но не остановленная, врезалась в мёртвое тело первой и на долю секунды замешкалась, разбирая, куда бежать дальше, — и этой доли секунды Гаррету хватило, чтобы всадить в неё вторую очередь, теперь уже в упор.

Но тройка с фронта была не единственной проблемой. Ещё трое, как и предупреждал Элиас, заходили со второго направления — с бокового ответвления тоннеля, которое мы не успели толком осмотреть перед тем, как укрыться, — и двигались вдоль стены камеры, используя её неровности как естественную маскировку от прямой линии огня.

— Фланг! — крикнул я, заметив движение раньше, чем оно попало в сектор обстрела Кэрол, и указал рукой в сторону тени, скользящей у дальней стены.

Кэрол среагировала мгновенно, разворачиваясь и посылая туда короткую очередь на опережение, не дожидаясь, пока тварь выйдет на открытое пространство полностью, — и, судя по короткому визгу и звуку падения, попала если не насмерть, то достаточно, чтобы сбить атаку с темпа.

Я вжался за колонну, наблюдая за происходящим с той специфической смесью ужаса и болезненного профессионального интереса, которая, видимо, теперь будет сопровождать меня в любой стрессовой ситуации до конца жизни, сколько бы её ни осталось. Мозг, несмотря на весь хаос, машинально считал: сколько тварей атакует с фланга, где Гаррет теряет позицию из-за перезарядки, куда сдвигается Элиас, чтобы не попасть под перекрёстный огонь собственной команды.

Одна из тварей — быстрее остальных, обошедшая линию огня по краю камеры, там, где колонны образовывали слепую зону, — вынырнула прямо на Элиаса, который в этот момент как раз менял магазин и физически не успевал среагировать.

Я не то чтобы принял решение в классическом смысле — обдумал варианты, взвесил риски. Тело среагировало раньше, чем я успел это осмыслить, сработала та же самая инерция, что заставила меня однажды упасть на землю, услышав команду сержанта на срочной службе за пятнадцать лет до этого момента. Я рванулся из-за укрытия, на ходу перехватывая свой обломок кости поудобнее, и врезался в тварь плечом за секунду до того, как она достигла Элиаса — сбив её с траектории, но и сам полетев на пол вместе с ней в клубке из хитина, боли и адреналина.

Дальше несколько секунд слились в одно смазанное пятно ощущений: тяжесть существа сверху, острый, кисловатый запах, исходящий от него, инстинктивное движение — воткнуть обломок кости туда, где, по моим прежним наблюдениям, должна быть хоть какая-то концентрация нервных узлов, — и звук, с которым тварь дёрнулась и застыла, чуть менее чем в полуметре от моего лица, а с её пасти на пол закапала кислота, прожигая небольшие лунки в органическом покрытии.

Кислота с мёртвой твари успела прожечь дыру в рукаве моей куртки — той самой серой, чужой одежды, в которую меня, судя по всему, переодели, пока я был без сознания, — и обожгла кожу на предплечье достаточно, чтобы я зашипел от боли, только сейчас, с запозданием, осознав этот факт в полную силу. Руки тряслись крупной дрожью, не хуже, чем после первой стычки в тоннеле, и в голове настойчиво билась одна простая, отрезвляющая мысль: два раза подряд выжить в ближнем бою с этими тварями — не показатель мастерства, а исключительно вопрос удачного стечения обстоятельств, и рано или поздно удача заканчивается у всех без исключения.

Я откатился в сторону, тяжело дыша, и увидел, что бой уже практически закончен — оставшиеся твари либо лежали неподвижно, либо отступили в темноту тоннеля, откуда пришли, не выдержав концентрированного огня. Гаррет тяжело привалился к одной из колонн, зажимая левое предплечье, из которого сквозь разорванный рукав сочилась кровь — не сильно, судя по всему, задело по касательной, но достаточно, чтобы это было заметно и болезненно.

— Живой? — крикнула Кэрол, обводя камеру взглядом в поисках новых угроз.

— Живой, — прохрипел Гаррет. — Задело, ерунда. Царапина.

— Элиас?

— В порядке, — сказал Элиас, всё ещё стоявший там, где его чуть не достала тварь, с лицом, на котором проступала запоздалая бледность осознания того, насколько близко это было. Он посмотрел на меня, всё ещё лежащего на полу рядом с трупом существа. — Ты меня прикрыл.

— У меня был не самый большой выбор, — сказал я, поднимаясь и морщась от свежей боли в плече, которую добавил к уже имевшемуся списку. — Ты бы тоже прикрыл, если бы стоял ближе.

— Может быть, — сказал Элиас, но по тому, как он это произнёс, было понятно, что для него это не пустая фраза, а действительно значимая переоценка.

Кэрол подошла ко мне, окинула взглядом сначала труп твари, потом меня, потом снова труп.

— Неплохо для человека без оружия и с непонятной штукой в боку, — сказала она без особой теплоты, но и без прежней подозрительности в голосе. — Ты и раньше дрался с ними?

— Один раз, — признался я. — Другая тварь, поменьше. Мне повезло больше, чем я того заслуживал.

— Значит, второй раз подряд везёт, — сказала Кэрол. — Либо у тебя есть скрытые таланты, либо ты один из самых удачливых людей, которых я встречала. Учитывая обстоятельства, я бы поставила на первое.

Гаррет, не переставая зажимать рану на предплечье, посмотрел на меня с выражением, в котором подозрительность боролась с чем-то, отдалённо напоминающим неохотное уважение — и явно проигрывала.

— Не обольщайся, — сказал он, ткнув в мою сторону подбородком. — Один удачный бросок костью не делает тебя своим. Но да. Спасибо, что не дал этой твари разодрать Элиаса, пока я возился с перезарядкой.

— Не за что, — сказал я. — Честно говоря, в тот момент я не столько спасал Элиаса, сколько спасал себя от перспективы разбираться с этим местом в одиночку. Так что не переоценивай мой альтруизм.

Это было не совсем правдой — в момент броска я вообще ни о чём подобном не думал, — но прозвучало ровно настолько цинично и прагматично, насколько, как мне казалось, могло понравиться человеку вроде Гаррета. Судя по короткому фырканью, которое можно было при желании принять за смешок, расчёт сработал.

Именно в этот момент — как назло, максимально не вовремя, — у меня перед глазами снова мигнуло знакомое рябящее пятно, и на этот раз строчки, вместо привычного дампа ошибок, сложились во что-то куда более осмысленное и куда более пугающее своей внезапной чёткостью:

[СОБЫТИЕ ЗАФИКСИРОВАНО: УСТРАНЕНИЕ УГРОЗЫ (КЛАСС: ВЗРОСЛАЯ ОСОБЬ)] [НАЧИСЛЕНИЕ: НЕЙРОДАННЫЕ +14 (СТАБИЛЬНО)] [ПОРОГ УРОВНЯ ДОСТИГНУТ] [УРОВЕНЬ: 2] [НАВЫК РАЗБЛОКИРОВАН: «БОЕВОЕ ЧУТЬЁ» (ПАССИВНЫЙ)] [ПРОПУСКНАЯ СПОСОБНОСТЬ КАНАЛА: 9%]

Я постарался, чтобы моё лицо не выдало ровным счётом ничего из того, что творилось у меня внутри головы, — задача, надо признать, крайне нетривиальная, когда прямо перед твоим взором висит подтверждение того, что несколько минут назад ты не просто спас человеку жизнь, а ещё и получил за это официальное системное вознаграждение, будто выполнил побочный квест. «Боевое чутьё». Пассивный навык. То самое ощущение, из-за которого я среагировал на угрозу Элиасу быстрее, чем успел её осознать, — оказывается, не было чистой удачей или остаточным рефлексом с срочной службы. Часть этого была системой, которая, судя по всему, только что официально «разблокировала» во мне что-то, чего раньше не было в таком виде.

Мысль о том, что моя реакция, спасшая жизнь Элиасу, была отчасти продуктом чужой, непонятной, встроенной в меня технологии, а не только моего собственного решения, оставила крайне неприятный осадок где-то в районе желудка. Я отогнал её — не время сейчас разбираться в философии свободы воли под прицелом гипотетических новых угроз — и заставил себя вернуться к разговору.

— Удача, — сказал я вслух Кэрол, пожимая плечами максимально небрежно, насколько это вообще было возможно с учётом только что пережитого. — Обычная, банальная удача.

Кэрол посмотрела на меня ещё секунду — достаточно долго, чтобы я почувствовал себя неуютно, — но не стала настаивать.

* * *

Пока Элиас перевязывал руку Гаррету — не бог весть какая рана, но кровить она не переставала, и здравый смысл требовал заняться этим сразу, а не откладывать на потом, — я отошёл на пару шагов в сторону, якобы чтобы дать им пространство для медицинских процедур, а на самом деле — чтобы перевести дух и хоть немного унять внутреннюю дрожь, которую не хотелось демонстрировать людям, чьё доверие я только-только начал зарабатывать.

Именно в этот момент я заметил то, что заставило меня замереть на месте гораздо сильнее, чем любая из тварей за последние несколько часов.

Стены камеры, в которой мы находились, — те самые органические, покрытые сеткой светящихся прожилок стены, к которым я уже успел привыкнуть настолько, что почти перестал их замечать, — вдруг едва заметно изменили ритм своего пульсирования. Не резко, не драматично, ничего похожего на то, что можно было бы описать словами «стены содрогнулись» или «раздался зловещий гул». Просто на долю секунды свечение прожилок вдоль всей камеры одновременно чуть померкло, а затем разгорелось снова, чуть ярче обычного, синхронно, как будто где-то очень далеко отсюда что-то — или кто-то — сделало короткий, внимательный вдох.

Я стоял, глядя на эту едва заметную рябь света, и всем своим существом ощущал абсолютно иррациональную, но от этого не менее твёрдую уверенность: это была не случайность. Это было что-то вроде взгляда, брошенного в мою сторону из очень далёкого, очень чуждого источника внимания — короткого, оценивающего, лишённого враждебности ровно в той же степени, в какой лишён враждебности человек, разглядывающий что-то интересное под микроскопом.

— Ты это видел? — тихо спросил я, обернувшись к Элиасу, который как раз закончил с перевязкой и тоже поднял взгляд на стены, хмурясь.

— Свечение? — переспросил он. — Да. Мгновенное колебание амплитуды. Могу списать на естественную флуктуацию биолюминесцентной сети... — Он замолчал, глядя на свой сканер, экран которого в этот момент выдал что-то, заставившее его нахмуриться ещё сильнее. — Но не спишу. Потому что колебание синхронизировано с всплеском в той же самой частоте, на которой работает твой имплант, Максим. Прямо сейчас, в момент, когда это произошло, твоя нейроактивность подскочила на короткий пик, а потом снова стабилизировалась.

Кэрол резко обернулась к нам обоим, забыв на мгновение про рану Гаррета.

— Объясни, — коротко потребовала она.

— Я не уверен, что могу, — честно ответил Элиас, глядя то на меня, то на свой прибор. — Но у меня стойкое ощущение, что оно — что бы это ни было, тот самый разум, с которым мы уже разговаривали, — только что заметило его. Не нас всех. Именно его.

В повисшей после этих слов тишине я отчётливо расслышал собственный пульс, стучащий в ушах громче, чем мне бы хотелось признавать вслух, и подумал, что, возможно, самым честным ответом на вопрос, который никто из них ещё не задал напрямую, было бы простое: да, кажется, вы правы, и мне тоже страшно от того, что это значит.

Но вслух я этого не сказал. Вместо этого я просто посмотрел на угасающее свечение стен и мысленно добавил этот факт в и без того уже переполненный список вещей, с которыми придётся как-то разбираться — желательно до того, как разбираться станет уже не с кем.

— Ладно, — сказала Кэрол после паузы, которая явно потребовалась ей, чтобы отложить эту новую проблему в сторону и вернуться к более насущным решениям. — С этим будем разбираться позже. Сейчас у нас три вопроса, и надо расставить приоритеты. Первый — Дариус, если он ещё жив, где-то в этой структуре, и с каждым часом шансы на это ниже. Второй — выход, потому что если мы не найдём его в ближайшее время, у нас закончится всё: боезапас, вода, время. Третий... — она посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то среднее между настороженностью и голым расчётом, — третий вопрос — это ты, Максим, и то, что, судя по всему, только что произошло со стенами этого места.

— Я бы предпочёл, чтобы третий вопрос не оказался приоритетнее первых двух, — сказал я. — Но понимаю, почему он в списке.

— Он в списке, потому что если королева действительно тебя заметила, — сказал Гаррет мрачно, — то либо она попробует до тебя снова дотянуться, либо пошлёт что-нибудь покрупнее того, что мы только что положили, чтобы притащить тебя к себе. И я предпочёл бы узнать об этом заранее, а не когда это «что-то покрупнее» будет уже на нас.

— Логично, — признал я, потому что спорить с этим было попросту нечем.

— Значит, идём в сторону последнего известного положения Дариуса, — решила Кэрол. — Заодно это уводит нас дальше от центра структуры, где мы разговаривали с... с ней. Максим, ты говорил, что уже видел часть тоннелей впереди по этому направлению?

— Частично, — сказал я. — Достаточно, чтобы не гарантировать вам безопасный путь, но недостаточно, чтобы вести вслепую. Идти вместе явно надёжнее, чем поодиночке — это я уже успел прочувствовать на собственной шкуре.

Элиас, убирая сканер обратно на пояс, посмотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинал у него узнавать — смесь тревоги и профессионального азарта человека, привыкшего решать головоломки, у которого эта конкретная головоломка вживлена в бок кому-то другому.

— Когда доберёмся до относительно безопасного места, — сказал он, — я бы хотел поговорить подробнее. Про твой имплант, про то, что ты видишь и чувствуешь, когда он активируется. Если то, что королева тебя заметила, значит то, что я думаю, это может быть важно для всех нас, а не только для тебя.

— Заманчивое предложение, — сказал я, стараясь, чтобы в голосе прозвучала хоть капля лёгкости, хотя внутри у меня всё сжалось при мысли о том, насколько подробным окажется этот будущий разговор и сколько из того, что я узнаю сам о себе, мне придётся произносить вслух впервые. — Договорились. При первой же возможности.

Кэрол коротко кивнула, давая понять, что вопрос решён, и первой двинулась вперёд, в темноту следующего тоннеля. Я поднял свой обломок кости с пола — успевший стать за эти несколько часов на удивление привычным продолжением руки — и пошёл следом, стараясь не думать слишком много о том, что где-то там, в глубине этой живой, дышащей структуры, нечто уже знает моё имя, даже если сам я его никогда не произносил вслух там, где оно могло бы услышать.

Глава 3. Патч-нот вместо бога

Обещание «поговорить при первой же возможности» имеет свойство откладываться ровно до того момента, пока возможность не появится сама, без спроса и совершенно не вовремя — что, собственно, и произошло примерно через час после боя у колонн, когда Кэрол наконец объявила короткий привал в относительно узкой, легко простреливаемой в обе стороны нише, которую она сочла достаточно безопасной для пятнадцати минут отдыха.

Пятнадцать минут — не бог весть какая роскошь, но после суток, вместивших в себя смерть под грузовиком, воскрешение в биотоннеле и два боя подряд, даже пятнадцать минут сидения на твёрдой, но хотя бы неподвижной поверхности ощущались почти как отпуск.

Элиас, разумеется, не позволил мне провести их в тишине.

— Ну, — сказал он, усаживаясь напротив меня и доставая свой сканер с видом человека, откладывавшего любимое хобби ради приличий и наконец получившего право им заняться. — Ты обещал.

— Я обещал поговорить, — уточнил я. — Не обещал, что у меня есть внятные ответы.

— Меня устроят и невнятные. Начни с того, что ты видишь, когда это происходит.

Я привалился спиной к стене ниши — на удивление сухой и относительно твёрдой в этом конкретном месте, будто структура здесь ещё не успела полностью прорасти во всё, до чего дотягивалась, — и позволил себе на секунду прикрыть глаза, собираясь с мыслями. Тело гудело от усталости настолько ровным, монотонным гулом, что казалось почти фоновым шумом, отдельным от всего остального. Раны на предплечье и в боку саднили каждая на свой лад, а мышцы, которые я, вероятно, никогда прежде не нагружал настолько интенсивно за последние лет десять сидячей офисной жизни, ныли с той специфической тупой болью, которая наступает не сразу, а спустя несколько часов после нагрузки.

Если бы это действительно была одна из тех историй, о которых Гаррет отзывался с таким презрением, я бы, наверное, сейчас удобно расположился на чём-нибудь мягком, а вокруг меня уже начала бы формироваться пёстрая компания спутников, каждый из которых по необъяснимой причине проникся бы ко мне симпатией через пятнадцать минут знакомства. Вместо этого напротив меня сидел усталый инженер с плохо скрываемой тревогой в глазах, неподалёку скорбно молчал человек, только что переживший потерю друга, а третий член компании держал меня на прицеле собственного недоверия ничуть не менее внимательно, чем держала бы прицел оружия. Никакой пёстрой компании. Никакого мгновенного доверия. Просто трое людей, которым я пока не дал ни единого настоящего повода мне верить — и был этому, как ни странно, рад, потому что доверие, заработанное слишком легко, обычно стоит немногим больше, чем полное его отсутствие.

* * *

Вот тут я оказался перед довольно занятным выбором — тем самым, который, подозреваю, случается с каждым, кто когда-либо пытался объяснить постороннему человеку что-то, для чего у языка попросту нет готовых слов. Можно было врать дальше, наращивая ком полуправд, который рано или поздно рухнет мне же на голову в самый неподходящий момент. А можно было сказать как есть — и посмотреть, что из этого выйдет, потому что скрывать очевидные физические аномалии от человека, который уже успел просканировать меня дважды, было занятием с явно ограниченным сроком годности.

Я выбрал второе. Отчасти потому, что усталость снижает порог сопротивления вранью сильнее, чем принято думать. Отчасти — потому что часть меня, та самая, что десять лет объясняла руководству технические проблемы человеческим языком, соскучилась по возможности просто разложить непонятную систему по полочкам вслух, вместо того чтобы носить это знание одному внутри головы, как гранату без чеки.

— Хорошо, — сказал я. — Но предупреждаю сразу: то, что я сейчас опишу, прозвучит как бред сумасшедшего. Просто выслушай до конца, прежде чем делать выводы.

И я рассказал. Про дамп ошибок вместо приветствия. Про уровни, про «нейроданные», про пассивный навык, который вылез из ниоткуда сразу после того, как я оттолкнул тварь от Элиаса. Про пластину в боку, срощенную с моими собственными тканями настолько, что вопрос «снять» уже, кажется, звучал не менее абсурдно, чем «снять почку».

Элиас слушал, не перебивая, лишь изредка делая пометки на своём приборе — и я видел по его лицу, как он последовательно проходит через все стадии, которые я сам прошёл за последние сутки: недоверие, попытка найти рациональное альтернативное объяснение, осознание, что альтернативного объяснения не находится, и, наконец, неохотное принятие факта просто потому, что факт уже стоит перед тобой и рассказывает о себе сам.

— Хочешь сказать, — медленно произнёс он, когда я закончил, — что у тебя в буквальном смысле есть игровая механика. Уровни. Характеристики. Навыки.

— Хочу сказать, что у меня в буквальном смысле есть интерфейс, который мой собственный мозг рендерит именно в такой форме, — поправил я. — Это не одно и то же, и разница здесь принципиальна.

— Поясни.

Вот тут и начался тот самый разговор, ради которого, подозреваю, эта глава вообще заслуживает отдельного названия — потому что мне пришлось не просто описать симптомы, а честно, по пунктам, разложить, что из штампов, которые, вероятно, крутились в голове у Элиаса — а заодно, чего уж скрывать, крутятся в голове у любого, кто хоть раз сталкивался с подобными историями, — является чушью применительно к моей конкретной ситуации, а что — рабочей моделью.

— Смотри, — сказал я. — Если бы это была стандартная магическая система из тех историй, которые я успел прочитать за жизнь до всего этого, то у меня уже был бы условный инвентарь, в который можно засунуть весь этот тоннель и не почувствовать веса. У меня его нет. Всё, что я несу физически, я несу физически — вот эта кость, вот эта разодранная куртка, вот этот телефон с двумя процентами заряда. Никакого кармана в никуда.

— Логично, — сказал Элиас. — Дальше.

— Если бы это была стандартная система, у меня бы начислялись очки за красивую мысль, за проявленное мужество, за какую-нибудь абстрактную «доброту». У меня начисляются нейроданные исключительно за конкретные, измеримые события: устранение угроз определённого класса. Ничего не начислилось за то, что я тебя оттолкнул от твари — начислилось за то, что тварь после этого умерла. Разница тонкая, но принципиальная: систему интересует результат, а не мотивация.

— То есть если бы ты столкнул меня под тварь, чтобы спасти себя, а тварь всё равно умерла бы позже от рук Кэрол, ты бы получил те же очки?

— Подозреваю, что да, — признал я, и от этого признания стало неуютно нам обоим. — Что меня, честно говоря, пугает больше всего остального. Потому что это значит, что мораль сюда никак не встроена. Встроена исключительно бухгалтерия.

Элиас помолчал, обдумывая это, и я видел, как в его глазах проступает та самая смесь ужаса и восторга, которая, вероятно, читалась на моём собственном лице несколько часов назад, когда я впервые увидел дамп ошибок.

— А характеристики? — спросил он наконец. — Ты сказал, есть выносливость, регенерация...

— И тут тоже никакой магии, — сказал я. — Насколько я успел понять по обрывкам, которые мне показывает эта штука, характеристики — это не абстрактные циферки в вакууме, а буквальное описание состояния моих тканей. Регенерация заблокирована не потому, что я не выполнил какой-то квест, а потому что организму физически не из чего восстанавливаться — ресурса нет. Выносливость на двадцать процентов не потому, что я недостаточно круто выгляжу в глазах системы, а потому что моё тело в реальном, физическом смысле повреждено и истощено. Это не игра, Элиас. Это интерфейс поверх настоящей биологии, просто настолько чуждой моему прежнему опыту, что мозг компенсирует непонятное единственным доступным способом — рисует мне меню, потому что меню я хотя бы умею читать.

— А навыки?

— Навыки, кажется, нужно заслужить в буквальном смысле. Не выбрать из списка за очки, а пережить конкретную ситуацию, которая их порождает. «Боевое чутьё» не появилось у меня просто так — оно появилось после того, как я среагировал на угрозу быстрее сознательной мысли. Полагаю, если я и дальше буду выживать в подобных ситуациях, система будет фиксировать закономерности в моём поведении и... кристаллизовать их во что-то более постоянное. Хотя это, конечно, теория, а не факт. У меня было слишком мало данных для нормальной выборки.

— Ты сейчас говоришь об этом ровно так, как я говорю о результатах эксперимента, — заметил Элиас с чем-то похожим на нервный смешок.

— Потому что для меня это и есть эксперимент, — сказал я. — Просто испытуемый — я сам, а отказаться от участия почему-то не предложили.

— Погоди, — вмешался Гаррет, всё же не выдержав роли молчаливого охранника периметра и развернувшись к нам. — Ты вот так спокойно рассуждаешь о том, что тебя, по сути, использует какая-то инопланетная железяка, будто обсуждаешь настройки принтера. Тебя это вообще не пугает?

— Пугает, — сказал я честно. — Очень. Но паника мне сейчас ничем не поможет, а вот понимание правил игры — вполне может. Я всю жизнь имел дело с системами, которые пугали людей исключительно потому, что они их не понимали. Стоило разобраться, как они устроены, — и страх никуда не девался полностью, но становился управляемым. Рабочим. С этим я примерно так же пытаюсь поступить сейчас, просто на кону не чей-то сервер, а моё тело.

Гаррет фыркнул, но промолчал — и по тому, как он снова отвернулся к проходу, было ясно, что аргумент его не убедил до конца, но и не вызвал немедленного возражения, что для Гаррета, судя по всему, уже было своеобразным комплиментом.

— У меня ещё один вопрос, — сказал Элиас, и в его голосе прорезалось что-то похожее на профессиональную ревность, которую он явно старался, но не до конца успевал скрыть. — Я инженер по нейросетям. Я всю карьеру занимался тем, что пытался понять, как биологические структуры Чужих обрабатывают информацию — строил модели, писал алгоритмы, пытался предсказать поведение улья через призму архитектуры, которую я мог хотя бы частично формализовать. А ты просто... смотришь на нечто подобное и читаешь его напрямую, как лог.

— Не совсем напрямую, — уточнил я. — Скорее как очень плохо документированный API, который я вынужден реверс-инжинирить методом проб и ошибок, без доступа к исходному коду и с реальным риском смерти при каждой неудачной попытке. Твоя работа была построена на моделировании снаружи, через наблюдение. Моя, получается, идёт изнутри, потому что я теперь физически являюсь частью инфраструктуры, которую пытаюсь понять. У нас с тобой на самом деле похожая профессия, просто разный уровень доступа.

— Это, — медленно сказал Элиас, — и обнадёживает, и откровенно бесит меня одновременно. Годы исследований, и тут приходит человек, у которого просто есть порт для прямого подключения.

— Порт, который чуть не убил меня в процессе установки, — напомнил я. — Так что не завидуй слишком сильно.

Он невесело усмехнулся, но кивнул, признавая справедливость сказанного — и я в этот момент подумал, что, возможно, из всех троих именно с Элиасом у меня со временем сложится что-то похожее на настоящее взаимопонимание: не потому что он мне доверяет больше остальных, а потому что мы оба, по-своему, одержимы одной и той же задачей — разобраться в системе, которая гораздо больше и гораздо чужероднее нас обоих.

* * *

К этому моменту к нашему разговору успела прислушаться и Кэрол, устроившаяся неподалёку с оружием на коленях, готовая среагировать на любой шум, но, судя по выражению лица, вслушивавшаяся в каждое произнесённое слово. Гаррет держался чуть в стороне, демонстративно осматривая подходы к нише, — но я видел, как напряжена его спина, и понимал, что он тоже не пропускает ни звука.

— Значит, — сказала Кэрол, когда я закончил, — если я правильно понимаю, эта штука в твоём боку — не благословение и не проклятие в чистом виде. Это инструмент. Работающий по определённым правилам, которые ты только начинаешь изучать.

— Именно, — сказал я, испытывая необъяснимое облегчение от того, что хоть кто-то сформулировал это настолько же трезво, насколько сам я пытался думать всё это время. — И, если уж совсем откровенно, инструмент, у которого явно есть цена. Регенерация не активируется бесплатно. Уровень не растёт бесплатно. Я пока не знаю точно, что придётся платить, но готов поставить что угодно на то, что бесплатных апгрейдов тут не предусмотрено в принципе.

— Утешительно, — сухо заметил Гаррет, не оборачиваясь. — Обожаю истории про волшебные системы с обязательным ценником в конце.

— Тогда у нас с тобой отличный повод сдружиться, — сказал я. — Я тоже их не особо люблю. Просто, в отличие от тебя, я в такой оказался.

— Раз уж мы заговорили о том, что я люблю и не люблю, — добавил я, обращаясь уже не столько к Гаррету, сколько в пространство, потому что эту мысль хотелось выговорить вслух хотя бы раз, пока была такая возможность, — хочу сразу закрыть пару моментов, чтобы никто из вас не ждал от меня определённого сценария. Я не собираюсь в какой-то момент внезапно понять, что мне суждено спасти этот улей, эту планету или галактику целиком, просто потому что так полагается по законам жанра. Мне вполне хватит задачи выжить самому и, желательно, не подставить вас в процессе. Я не собираюсь ныть о несправедливости произошедшего до бесконечности — один раз, вон там, в темноте, когда никто не видел, я своё уже отныл, и на этом лимит закрыт. И если кто-то из вас ожидает, что рано или поздно я начну собирать вокруг себя восторженный цветник поклонниц просто по факту существования главного героя истории — соболезную, но у меня в графике для этого попросту нет места, да и желания, честно говоря, тоже.

— Очень своевременное уточнение, — с явным сарказмом заметила Кэрол, впрочем, без всякой враждебности в голосе, — учитывая, что здесь из женщин присутствую только я, а мне подобные перспективы не сулят ничего, кроме дополнительной головной боли.

— Именно поэтому я и решил сразу всё проговорить, — сказал я. — Меньше недопонимания — меньше поводов для Гаррета лишний раз хвататься за оружие.

Гаррет фыркнул, но на этот раз в звуке отчётливо читалось что-то похожее на одобрение.

Гаррет издал звук, который при большом желании можно было бы принять за смешок, а можно было бы и не принять — я решил не уточнять, что из этого было ближе к истине.

Кэрол поднялась, давая понять, что привал закончен.

— Хорошо, — сказала она. — Информация принята к сведению. Пока эта штука делает тебя полезнее, а не опаснее, я не вижу причин что-либо менять в нашем плане. Но, Максим, — она посмотрела на меня прямо, без враждебности, но и без всякой мягкости, — если в какой-то момент баланс сместится в другую сторону, я приму решение быстро. Без долгих обсуждений. Ты понимаешь, о чём я.

— Понимаю, — сказал я, и это было чистой правдой. На её месте я бы, вероятно, сформулировал условия ровно так же.

* * *

Мы двинулись дальше по маршруту, который Элиас проложил на основе последнего зафиксированного сигнала с маячка Дариуса — слабого, прерывистого, но всё же различимого на фоне общего шума структуры. С каждым пройденным метром Гаррет становился всё молчаливее, и я, глядя на его напряжённые плечи, всё отчётливее понимал, что он готовится к худшему гораздо тщательнее, чем позволял себе показать вслух.

Пока мы шли, Кэрол коротко, без лишних эмоций — той специфической манерой человека, который рассказывает о подчинённом не для того, чтобы разговорить себя, а потому что молчание в такой момент было бы хуже, — рассказала мне немного о том, кем был Дариус. Техник-универсал, отвечавший на «Гелиос-7» за системы жизнеобеспечения и, по совместительству, за неофициальную должность корабельного оптимиста — человек, который в любой, даже самой безнадёжной ситуации, находил повод сказать, что могло быть хуже. Три года на борту вместе. Не друг в том смысле, в каком это слово употребляют легко, а то, что вырастает только после достаточного количества совместно пережитых кризисов, — что-то более прочное и менее сентиментальное, но от этого не менее болезненное для потери.

— Он вызвался прикрывать отход, — сказала Кэрол, глядя перед собой в темноту тоннеля. — Не потому что был героем без страха. Просто кто-то должен был, а он посчитал, что справится лучше остальных. Он ошибся. Или не ошибся, а просто ему не повезло — я до сих пор не знаю, какая из этих формулировок мне менее ненавистна.

Гаррет, шедший чуть впереди, не проронил ни слова, но по тому, как напряглась его спина при этих словах, было ясно, что он слышит каждый звук.

Тоннели в этой части структуры отличались от тех, через которые я пробирался в одиночку несколькими часами ранее, — не так очевидно, чтобы это можно было описать одним словом, но достаточно, чтобы почувствовать разницу кожей. Свечение стен здесь было более резким, менее равномерным, будто структура росла быстрее и небрежнее, подстраиваясь не под собственную органическую логику, а под что-то извне — обломки корабля, вплавленные в породу через каждые несколько десятков метров, сплетение металла и живой ткани, настолько неаккуратное, что временами напоминало рану, которая заживает неправильно, оставляя после себя уродливый рубец вместо гладкой кожи.

Элиас, шагая рядом, водил сканером по стенам почти беспрерывно, и я видел, как его лицо мрачнеет с каждым новым показанием.

— Плотность нейронной сети здесь выше, чем в участках, которые мы проходили раньше, — сказал он тихо, будто не желая, чтобы это слышал Гаррет. — Заметно выше. Как будто улей намеренно нарастил себя именно в этом направлении.

— В направлении Дариуса, — уточнил я, хотя ответ был очевиден ещё до того, как я договорил.

— В направлении Дариуса, — подтвердил Элиас. — Я не хочу делать поспешных выводов, но это выглядит так, будто она — королева — знала, где он, задолго до того, как мы сами это узнали. И, возможно, использовала это знание не просто чтобы избавиться от угрозы.

Я не стал спрашивать, что он имеет в виду под словом «использовала» — часть меня уже подозревала ответ, и эта часть предпочла бы ошибиться.

Худшее нашло нас примерно через сорок минут, в камере, которая когда-то, судя по остаткам обшивки на полу, служила частью того самого модифицированного грузового челнока, о котором Кэрол упоминала при первой посадке. Здесь стены структуры переплетались с искорёженным металлом обшивки, будто улей прорастал сквозь корабль, поглощая его постепенно, деталь за деталью, — и в центре этого противоестественного сращения, наполовину вплавленный в стену, наполовину всё ещё узнаваемый как человек, висел Дариус.

Кокон — тонкая, полупрозрачная плёнка вязкого вещества, обмотавшая его тело от груди до колен, — давно перестал быть тем, чем предназначался изначально. Тело внутри было неподвижным слишком долго, чтобы оставлять надежду; кожа, там, где она виднелась сквозь плёнку, приобрела тот характерный сероватый оттенок, который я уже, к своему ужасу, успел научиться распознавать за одни сутки в этом месте.

— Нет, — тихо, почти беззвучно произнёс Гаррет, делая шаг вперёд прежде, чем Кэрол успела его остановить. — Нет, нет, нет...

Кэрол не пыталась его удерживать физически — просто пошла рядом, положив руку ему на плечо, не произнося ничего, потому что в такой момент любые слова были бы либо ложью, либо оскорблением. Элиас застыл на месте, глядя на кокон с выражением человека, который профессионально обязан анализировать происходящее, но в эту конкретную секунду не может себя заставить.

Я держался чуть позади, не потому что мне было всё равно — совсем наоборот, — а потому что прекрасно понимал: моё присутствие рядом с телом их погибшего товарища в этот момент было бы неуместным вторжением, а не поддержкой. И именно в этот самый момент, когда я стоял в стороне, стараясь дать пространство чужому горю, у меня перед глазами — совершенно не вовремя, совершенно бесчувственно, будто вселенная специально выбирала самые отвратительные моменты для подобных откровений, — мигнула знакомая рябь.

[ОБНАРУЖЕН ИСТОЧНИК РЕСУРСА: ОРГАНИЧЕСКАЯ ТКАНЬ (СОСТОЯНИЕ: НЕЖИЗНЕСПОСОБНОЕ)] [ДОСТУПНО К ИЗВЛЕЧЕНИЮ: НЕЙРОДАННЫЕ (ОЦЕНКА: ЗНАЧИТЕЛЬНО)] [ПОДТВЕРДИТЬ ИЗВЛЕЧЕНИЕ?]

Меня, дословно, замутило — и не от вида кокона, к которому я успел за последние сутки выработать хоть какую-то устойчивость, а от абсолютной, ледяной прагматичности этих строк, вывалившихся мне на сетчатку в тот самый момент, когда в нескольких метрах от меня человек оплакивал друга. Система не спрашивала, чей это труп. Система не делала разницы между враждебной тварью, которую я убил в целях самообороны, и телом человека, который двадцать минут назад был для этих троих частью семьи. Для неё это была просто органическая ткань с определённой оценочной стоимостью.

Я мог бы соврать себе, что даже не рассматривал вариант подтвердить запрос. Но это было бы неправдой, и, раз уж я взялся рассказывать эту историю честно, глупо начинать врать именно в этом месте. Я рассматривал. Долю секунды, но рассматривал — потому что часть меня, та самая холодная, расчётливая часть, которая помогла мне выжить последние сутки, машинально взвесила выгоду: больше нейроданных, выше уровень, лучше шансы дожить до завтра. Это была отвратительная мысль. Но она была настоящей, и притворяться, что её не было, означало бы врать не столько вам, сколько самому себе.

Я отклонил запрос. Не потому что система заставила меня передумать, а потому что где-то на более глубоком уровне, чем расчёт выгоды, у меня всё-таки существовала черта, за которую я не готов был переступать ради нескольких процентов пропускной способности канала — по крайней мере, не сегодня, не над телом человека, которого эти трое любили.

[ЗАПРОС ОТКЛОНЁН] [ПРИМЕЧАНИЕ: РЕСУРС ОСТАЁТСЯ ДОСТУПНЫМ]

Последняя строка неприятно царапнула — «остаётся доступным», будто система терпеливо напоминала, что предложение не имеет срока годности, что я всегда могу передумать. Я моргнул, отгоняя интерфейс усилием воли, и постарался, чтобы лицо не выдавало ничего из того, что происходило у меня внутри головы за последние несколько секунд.

Я вдруг очень остро осознал, насколько дешёвыми и трусливыми были все мои рассуждения о «цене апгрейда», которые я произносил Кэрол буквально час назад в чисто абстрактном, философском ключе. Абстракция закончилась ровно в тот момент, когда цена обрела форму конкретного мёртвого человека, которого я никогда не встречал живым, но чью потерю сейчас, в паре метров от меня, беззвучно переживали трое единственных людей, готовых терпеть моё присутствие в этом кошмаре. Легко рассуждать о неизбежности расплаты, когда расплата ещё абстрактна. Куда сложнее — когда система вежливо интересуется, не хочешь ли ты обналичить чужое горе прямо здесь и сейчас, безо всякого осуждения в формулировке, будто спрашивает, не желаешь ли ты сахара к кофе.

Я мысленно вернулся к тому, что говорил Гаррету про баланс выгоды и морали, про холодную логику выживания — и с неприятной ясностью понял, что холодная логика без единой красной черты — это не прагматизм, а просто более вежливое название для того, чтобы в какой-то момент стать чем-то, чему я сам сейчас противостоял. Королева, судя по всему, тоже когда-то начинала с рационального расчёта пользы. Показательный пример того, куда ведёт подобная арифметика, если довести её до логического финала, лежал прямо передо мной, вплавленный в стену.

* * *

— Мы не можем взять его с собой, — сказала наконец Кэрол, и голос её звучал ровно, хотя я видел, каких усилий ей это стоило. — Не в таком виде. Не через то, что нас ждёт впереди.

— Я не оставлю его здесь, — глухо отозвался Гаррет.

— Мы вернёмся, — сказала Кэрол. — Когда выберемся и приведём подкрепление. Я обещаю тебе это, Гаррет, но сейчас, если мы задержимся, рискуем присоединиться к нему, а это точно не то, чего он хотел бы для нас.

Гаррет долго молчал, глядя на кокон, а затем медленно кивнул — не потому что согласился в душе, а потому что разум, даже придавленный горем, признавал правоту сказанного.

Он подошёл на шаг ближе — настолько, насколько позволяла вязкая плёнка, покрывавшая тело, — и, не глядя ни на кого из нас, тихо произнёс что-то, чего я не расслышал полностью, кроме последних слов: «...обещал же, что могло быть хуже, скотина такая». Затем он отступил, вытер лицо тыльной стороной ладони резким, злым движением, будто сердился на самого себя за проявленную слабость, и снова стал тем самым сумрачным, ощетинившимся человеком, которого я успел узнать за последние несколько часов.

Кэрол сняла с пояса небольшой жетон — судя по всему, стандартную часть снаряжения, предназначенную именно для подобных случаев, — и закрепила его на краю плёнки кокона, туда, где его можно было бы легко найти при возвращении.

— Координаты зафиксированы, — сказала она тихо, не столько нам, сколько себе, будто произнесение этого вслух делало обещание вернуться более реальным. — Мы вернёмся, Дариус. Обещаю.

Именно в эту тяжёлую, неловкую тишину ворвался голос Элиаса — не то чтобы неуместно, но с той резкой сменой тона, которая бывает у человека, хватающегося за рабочую задачу, лишь бы не тонуть в горе беспомощно.

— У меня новые данные, — сказал он, глядя в свой сканер с плохо скрываемой тревогой. — Засёк всплеск в верхнем диапазоне частот — похоже на перехваченную передачу с орбиты. Не наша частота. Кодировка... — он помолчал, вглядываясь в показания, — кодировка корпоративная. Weyland-Yutani, судя по протоколу шифрования.

Кэрол резко обернулась.

— Насколько уверен?

— Достаточно уверен. И это не просто мониторинг, Кэрол. Это входящий борт. Судя по параметрам сигнала — спасательная или зачистная миссия, точнее сказать не могу без более полного пакета данных. Расчётное время до посадки — что-то около суток, плюс-минус несколько часов в зависимости от их маршрута захода.

— Отлично, — с горькой иронией произнёс Гаррет. — То есть теперь у нас, помимо говорящего улья и его новой ручной зверушки, — он мотнул подбородком в мою сторону, не сумев до конца скрыть, что старая подозрительность никуда не делась, просто временно отступила перед горем, — будет ещё и корпорация на подходе. Просто отличный день.

— Weyland-Yutani не присылает спасательные миссии из чистого альтруизма, — тихо сказал я, вспоминая всё, что успел за свою прошлую жизнь узнать о логике крупных корпораций — принципы, судя по всему, не сильно менялись что в моём мире, что в этом. — Если они шлют борт на официально карантинную территорию, значит, у них есть конкретный интерес, который перевешивает риск. И этот интерес — либо технология улья, либо источник того самого сигнала, который сюда всех привёл. Возможно, и то, и другое сразу.

— То есть либо улей, либо ты, — подытожила Кэрол мрачно.

— Возможно, оба варианта — это буквально я, — сказал я, потому что скрывать очевидное умозаключение сейчас было бы глупее, чем произнести его вслух. — Если сигнал действительно исходит от меня, а его перехватили не только вы.

Повисла пауза, в которой каждый, кажется, одновременно пересчитывал последствия этой мысли — Кэрол с позиции командира, которому только что резко сократили и без того скудный запас времени; Элиас с позиции человека, для которого я только что превратился из любопытной аномалии в потенциальный casus belli; и Гаррет — с позиции человека, у которого теперь было целых три причины меня не любить вместо двух.

— Сутки, — повторила Кэрол, обрывая молчание. — У нас есть сутки, чтобы найти выход, разобраться с тем, что происходит с королевой, и решить, что делать с Максимом, прежде чем это решат за нас корпоративные костюмы с оружием получше нашего. Идём. Разговоры на ходу.

Мы двинулись дальше, и по пути Кэрол принялась вслух раскладывать варианты — не столько советуясь с нами, сколько проговаривая ход мысли, как человек, привыкший принимать решения в одиночку, но не видящий вреда в том, чтобы озвучить логику подчинённым.

— Первый вариант, — говорила она, не сбавляя шага, — идём напрямую к точке высадки нашего шаттла, пробиваемся к «Гелиос-7» на орбите и улетаем до того, как сядет корпоративный борт. Плюс — минимум контакта с королевой. Минус — мы уходим, ничего не решив, и оставляем и улей, и Максима на волю того, кто прилетит следующим.

— Меня как проблему для утилизации, ты имеешь в виду, — уточнил я.

— Именно это я и имею в виду, — не стала спорить Кэрол. — Второй вариант — идём к центру структуры, пытаемся сами разобраться с королевой до прибытия корпорации. Плюс — если получится, мы решаем угрозу своими силами и не отдаём технологию в чужие руки. Минус — очевиден: в прошлый раз это чуть не стоило нам всей команды, а теперь с нами человек, чьё присутствие эта королева, судя по всему, воспринимает как что-то принципиально важное.

— А третий вариант? — спросил Элиас.

— Третьего варианта у меня пока нет, — призналась Кэрол. — Именно поэтому я думаю вслух, а не отдаю приказ.

— Могу предложить не совсем вариант, а скорее уточнение, — сказал я, обдумывая сказанное. — Мы не обязаны выбирать между «бежать» и «драться» прямо сейчас. У нас есть сутки. Если мы будем двигаться в сторону вашего шаттла, но по пути собирать больше информации о структуре улья и о том, что конкретно нужно королеве от меня, — а я подозреваю, что это не абстрактная прихоть, а нечто вполне конкретное, — то к моменту, когда придётся принимать окончательное решение, оно хотя бы будет основано на фактах, а не на панике.

Кэрол посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом — тем самым, каким смотрела в первые минуты нашего знакомства, только теперь в нём было куда меньше подозрительности и куда больше усталого расчёта.

— Собирать информацию, двигаясь к эвакуации, — повторила она. — Разумно. И достаточно осторожно, чтобы не понравиться Гаррету.

— Мне уже ничего не нравится в этом дне, — буркнул Гаррет откуда-то спереди, не оборачиваясь. — Так что один пункт больше, один меньше — уже не считается.

— Тогда решено, — сказала Кэрол. — Двигаемся к шаттлу, собираем всё, что можем, по дороге. Если ситуация станет однозначно критической — уходим немедленно, без голосований и без сантиментов. Всем ясно?

Ответом ей было молчаливое согласие — Элиас коротко кивнул, Гаррет буркнул что-то утвердительное, а я просто сказал «ясно», понимая, что только что фактически стал полноправным участником планирования операции, в которой сам являлся одной из главных переменных риска. Ирония этого факта не ускользнула от меня, но озвучивать её вслух в подобный момент я счёл дурным тоном.

* * *

Мы снова двинулись — теперь ещё быстрее, подгоняемые новым, куда более конкретным дедлайном, чем расплывчатая необходимость просто выжить. Я шёл рядом с Элиасом, всё ещё пытаясь унять внутреннюю дрожь после сцены с коконом, когда он вдруг остановился, вглядываясь в моё лицо с тем самым выражением, которое обычно предшествует неприятным новостям.

— Что? — спросил я, невольно поднимая руку к лицу, будто мог на ощупь определить, что не так.

— Твои глаза, — тихо сказал Элиас. — Радужка. Она... на пару тонов темнее, чем была час назад, когда я тебя сканировал в первый раз. И вот здесь, на шее, — он указал пальцем, не касаясь, — проступает узор вен, которого я раньше не видел. Тонкий, но заметный, если приглядеться.

Я невольно поднёс руку к шее, ощупывая кожу, которая на ощупь была абсолютно обычной, — но, разумеется, у меня не было при себе зеркала, чтобы проверить сказанное самостоятельно, а верить на слово в подобной ситуации было ровно так же тревожно, как и не верить.

Гаррет, услышавший разговор даже сквозь собственное горе, обернулся и посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом — тем самым, каким смотрят не на союзника, а на бомбу с неизвестным таймером.

— Замечательно, — сказал он тихо. — Просто замечательно.

Я ничего не ответил, потому что ответить мне было решительно нечего. Где-то в глубине сознания, там, куда я старательно не заглядывал последние несколько часов, зашевелилось подозрение, что «цена», о которой я так уверенно рассуждал Кэрол несколько десятков минут назад в чисто теоретическом ключе, уже начала выставляться мне к оплате — просто пока что мелкими, почти незаметными частями, недостаточными, чтобы напугать по-настоящему, но вполне достаточными, чтобы дать понять: счёт открыт, и закрывать его никто не спешит.

Я отступил на пару шагов в сторону, туда, где тусклый свет стен позволял хоть немного разглядеть собственное отражение в уцелевшем осколке металлической обшивки, вплавленной в породу неподалёку. Отражение было мутным, искажённым, но кое-что разглядеть всё же удалось: тонкая сеть тёмных прожилок на шее, действительно едва заметная, если не приглядываться специально, но безошибочно реальная. Глаза — да, темнее, чем должны были быть, хотя, возможно, я просто никогда раньше не рассматривал их настолько пристально при подобном освещении.

Я мысленно потянулся к интерфейсу, пытаясь вызвать ту самую панель характеристик, которую видел раньше в тоннеле, — и на этот раз она откликнулась быстрее, без прежних сбоев, будто канал связи с каждым часом становился чуть стабильнее.

[ХАРАКТЕРИСТИКИ НОСИТЕЛЯ: ЧАСТИЧНЫЙ ДОСТУП] [ВЫНОСЛИВОСТЬ ТКАНЕЙ: ███░░░░░░░] [РЕГЕНЕРАЦИЯ: ██░░░░░░░░ (АКТИВНО, НИЗКАЯ СКОРОСТЬ)] [НЕЙРОСВЯЗЬ: ███░░░░░░░] [МОРФОЛОГИЧЕСКИЙ ДРЕЙФ: ОБНАРУЖЕН (НЕЗНАЧИТЕЛЬНЫЙ)]

«Морфологический дрейф». Сухая, безобидная на вид техническая формулировка для того, чтобы сказать вслух простую вещь: я меняюсь, и не в ту сторону, которую выбрал бы сам, будь у меня хоть какой-то выбор в этом вопросе. Регенерация, которая ещё несколько часов назад была полностью заблокирована из-за нехватки ресурса, теперь как-то заработала — а единственным доступным для организма ресурсом за последние часы были убитые твари и, вероятно, что-то ещё, чего я предпочитал пока не додумывать до конца.

Я убрал интерфейс и повернулся обратно к группе, стараясь, чтобы лицо снова стало нейтральным маской, за которой можно было спрятать что угодно. Гаррет всё ещё смотрел на меня с той самой настороженностью, а Кэрол уже отвернулась, снова сосредоточившись на маршруте, — но я знал, что этот разговор, отложенный сейчас ради более насущных проблем, ещё вернётся, и, вероятно, в куда менее удобной для меня форме.

Сутки назад — по крайней мере, по ощущениям, потому что часы на мёртвом телефоне давно перестали быть надёжным свидетелем времени, — я думал, что самое страшное, что может со мной случиться, это грузовик на пешеходном переходе под дождём. Сейчас я шёл по внутренностям живого кошмара, с чужими венами на собственной шее, с ценником на голову от корпорации, которая ещё не знала моего имени, и с командой из трёх едва знакомых людей, один из которых до сих пор не был до конца уверен, что не придётся стрелять в меня раньше, чем в очередную тварь.

И самым странным во всей этой ситуации было не то, что она случилась. Странным было то, что где-то на самом дне усталости, страха и вины я находил в ней подобие азарта — того самого, что заставлял меня когда-то не спать до утра, распутывая очередную чужую атаку в логах чужого сервера. Только ставки здесь были куда честнее прежних. Там, в прошлой жизни, я защищал чужие деньги за чужую зарплату. Здесь я защищал ровно то единственное, что у меня осталось в буквальном, а не переносном смысле, — самого себя, и, кажется, потихоньку, вопреки всем своим правилам, ещё троих людей заодно.

Глава 4. Улей отвечает

Первый час после ниши прошёл достаточно спокойно, чтобы я успел заподозрить неладное — не потому что спокойствие само по себе плохой знак, а потому что за минувшие сутки я уже успел вывести для себя простое эмпирическое правило: любой участок пути, на котором ничего не пытается меня убить дольше сорока минут подряд, это не передышка, а подготовка к чему-то худшему. Системы безопасности, что цифровые, что, как выяснилось, биологические, редко бывают милосердны просто так.

Маршрут, который Элиас проложил к точке, где, по расчётам Кэрол, должен был находиться их шаттл, вёл через участок структуры, обозначенный на его схеме крупным вопросительным знаком — не потому что там было что-то заведомо опасное, а потому что команда «Гелиос-7» просто не успела разведать это направление в прошлый раз, разделившись до того, как до него добралась.

— Альтернативы нет? — спросила Кэрол, разглядывая проекцию маршрута на экране сканера через плечо Элиаса.

— Есть, — сказал он. — В обход, через участок, который мы уже проходили. Но это плюс три часа минимум, а у нас сутки на всё сразу, включая сам путь до шаттла. Я бы рискнул срезать.

— Хорошо, — сказала Кэрол после короткой паузы. — Срезаем. Но идём предельно осторожно.

Мы двинулись в сторону вопросительного знака на карте, и я, признаться, надеялся, что окажусь неправ насчёт своего правила про подозрительное спокойствие. Не оказался.

Первые сорок минут этого пути прошли в относительной тишине — не считая короткой остановки, когда Гаррет замер, вслушиваясь в звук, который так и не повторился, и ложной тревоги, поднятой Элиасом из-за скачка показаний, оказавшегося обычным перепадом влажности в воздухе. За это время я успел, наконец, немного прийти в себя после утреннего — хотя, если подумать, слово «утро» здесь не имело никакого практического смысла, в этом месте не было ни рассвета, ни заката, только один и тот же тусклый биолюминесцентный полумрак, растянутый на неопределённое количество часов, — успел прийти в себя после всего пережитого и позволить себе несколько минут почти нормального разговора.

— Как твоя семья узнает, что случилось? — вдруг спросил меня Элиас, шагая рядом и, судя по всему, тоже пытаясь заполнить тишину чем-то менее гнетущим, чем постоянное ожидание новой атаки. — Ну, если ты... если мы не выберемся.

Вопрос застал меня врасплох сильнее, чем стоило бы. Я не думал об этом — не потому что мне было всё равно, а потому что мозг, судя по всему, выработал за последние сутки эффективный механизм откладывания подобных мыслей на потом, туда, где до них можно будет добраться, когда закончатся более неотложные проблемы.

— Никак, — сказал я после паузы. — Формально я уже мёртв, Элиас. Там, откуда я родом. Меня уже похоронили, наверное, или ещё хоронят прямо сейчас, пока мы тут разговариваем. Так что моя семья не столько не узнает о том, что случилось, сколько уже давно знает — просто неправильную версию.

— Это, наверное, странно, — тихо сказал он. — Быть одновременно живым и официально мёртвым.

— Странно — это мягко сказано, — согласился я. — Но, если уж совсем честно, есть в этом и своеобразное, довольно циничное преимущество: мне больше не о ком беспокоиться, кроме себя самого и, как ни удивительно, вас троих. Список забот резко сократился. Не то чтобы я рекомендовал этот метод оптимизации жизни кому бы то ни было, но статистически он работает.

Элиас невесело усмехнулся, и мы прошли ещё какое-то время молча, каждый погружённый в собственные мысли, пока тишина структуры вокруг нас — та самая, что должна была насторожить меня раньше — не начала сгущаться в нечто куда более осязаемое.

* * *

Первым сигналом, что что-то не так, стал не звук и не движение, а тишина — резкая, неестественная, слишком полная. Гул структуры, тот самый низкий пульс, к которому я успел привыкнуть настолько, что перестал его сознательно замечать, вдруг стих почти до нуля, будто кто-то одним движением приглушил громкость всего окружающего мира.

— Стоп, — тихо скомандовала Кэрол, вскидывая руку, и мы все замерли одновременно, инстинктивно почувствовав то же самое, что почувствовал я секундой раньше.

Элиас поднял сканер, и я увидел, как его лицо вытягивается по мере того, как он читает показания.

— Активность резко упала по всему периметру, — сказал он, понижая голос до шёпота. — Но не потому что здесь пусто. Показатели говорят, что сеть... концентрируется. Как будто вся структура вокруг нас сейчас направляет ресурс в одну точку.

— В какую? — спросил Гаррет, уже вскидывая оружие.

Элиас помедлил с ответом на долю секунды дольше, чем мне бы хотелось, а затем посмотрел прямо на меня.

— В нас, — сказал он. — Точнее — в Максима.

Я не успел ничего ответить. У меня перед глазами — без предупреждения, без привычного постепенного нарастания помех, к которому я уже начал привыкать, — вспыхнуло нечто, чего раньше не было ни разу: не рябящий дамп ошибок, а чёткое, слишком чёткое для комфорта уведомление, будто кто-то на другом конце провода наконец перестал стесняться и решил постучаться напрямую, без церемоний.

[ВХОДЯЩИЙ ЗАПРОС НА ПОДКЛЮЧЕНИЕ] [ИСТОЧНИК: ЦЕНТРАЛЬНЫЙ УЗЕЛ (ПРИОРИТЕТ: МАКСИМАЛЬНЫЙ)] [ЗАПРАШИВАЕМЫЙ УРОВЕНЬ ДОСТУПА: ПОЛНЫЙ] [ВНИМАНИЕ: ПРОПУСКНАЯ СПОСОБНОСТЬ КАНАЛА НЕДОСТАТОЧНА ДЛЯ БЕЗОПАСНОЙ ОБРАБОТКИ ЗАПРОСА] [ПОДКЛЮЧЕНИЕ БУДЕТ ФОРСИРОВАНО ЧЕРЕЗ: 00:00:14]

— Она снова хочет подключиться, — выдавил я сквозь зубы, чувствуя, как по вискам расползается тупая, нарастающая боль, будто кто-то методично закручивает пресс вокруг черепа изнутри. — Не просто говорить. Подключиться. Напрямую. И она не спрашивает разрешения.

— Что это значит? — резко спросила Кэрол.

— Значит, что через... — я взглянул на неумолимо убывающий таймер, — тринадцать секунд она попробует форсировать соединение, для которого у меня физически нет достаточной пропускной способности. Не знаю, что это будет означать практически. Подозреваю, ничего хорошего.

— Отключи это! — рявкнул Гаррет.

— Я не знаю как! — рявкнул я в ответ, и это была чистая, неприкрытая правда, от которой мне самому стало физически тошно. Одиннадцать секунд. Десять.

* * *

В подобной ситуации, окажись я перед аналогичной атакой на серверную инфраструктуру в своей прошлой жизни, у меня был бы под рукой десяток отработанных, стандартных инструментов: файрвол с чётко прописанными правилами, возможность физически оборвать соединение на уровне кабеля, команда безопасности на подхвате, чтобы разгребать последствия. Здесь у меня не было ничего из этого списка — только собственная голова, тринадцать, простите, уже семь секунд, и абсолютно интуитивное, ничем не подкреплённое ощущение, что паниковать сейчас — это то же самое, что подписать себе приговор добровольно.

Я закрыл глаза — не потому что это должно было как-то помочь технически, а потому что зрительный шум сейчас только мешал сосредоточиться, — и попытался сделать единственную вещь, которую умел делать хорошо задолго до того, как оказался в этом кошмаре: думать о проблеме как об инженерной задаче, а не как об экзистенциальной катастрофе.

Полная пропускная способность недоступна — это было ключевой строкой. Не «соединение невозможно», а «недостаточно для безопасной обработки». Значит, канал в принципе существовал, просто был слишком узким для того объёма, который пытались через него продавить. А узкий канал, перегруженный чрезмерным трафиком, в моей прошлой профессии решался одним из очень небольшого числа способов: либо расширить пропускную способность — вариант, недоступный мне физически за оставшиеся секунды, — либо агрессивно ограничить, throttle-нуть входящий поток до объёма, который канал способен выдержать, отбрасывая всё, что не помещается.

Я не знал, можно ли в принципе «отбросить лишний трафик» у структуры, буквально вросшей мне в тело. Но альтернативой было стоять и надеяться, что чужой разум, уже продемонстрировавший готовность действовать без спроса, вдруг решит проявить деликатность. Ставку на чужую деликатность я делать не собирался.

Пять секунд. Четыре.

Я мысленно вцепился в тот самый образ, который интуитивно казался мне правильным, — представил себе не абстрактную «защиту», а предельно конкретное действие, отработанное годами: обрубить избыточные пакеты на входе, сузить окно приёма до предела, впустить лишь минимум, необходимый для того, чтобы канал не разорвало полностью, отбрасывая всё, что превышает эту планку, безжалостно и без разбора.

Три. Два.

Боль в голове взорвалась таким пиком, что я, кажется, закричал вслух — точно не помню, потому что в следующую секунду весь остальной мир схлопнулся до единственного ощущения: будто через узкую соломинку внезапно попытались продавить целый океан, а я всеми силами пытался удержать эту соломинку от того, чтобы её разорвало напрочь.

Где-то на периферии этого схлопнувшегося мира — далеко, как сквозь толщу воды, — я всё ещё слышал голоса. Кэрол, кричащую моё имя. Гаррета, требующего у Элиаса объяснений, которых у того явно не находилось. Но эти звуки существовали в какой-то другой реальности, куда мне было не пробиться, — вся моя воля, всё, что оставалось от моего «я» в тот момент, было сосредоточено в единственной точке, размером не больше игольного ушка, через которую я удерживал границу между собой и тем, что рвалось внутрь.

А внутри этого напора было не просто давление. Были обрывки — фрагменты чего-то настолько плотного и настолько чуждого, что человеческий мозг попросту не был приспособлен обрабатывать подобное без искажения в что-то более привычное: образы ульев, тянущихся один за другим в темноте, без счёта, без конца; ощущение множественности, будто «я» на том конце канала было не единственным числом, а какой-то распределённой, рассеянной по тысячам узлов величиной, для которой отдельное сознание — редкость, почти диковинка; и сквозь всё это — не ярость, что было бы, как ни странно, куда привычнее и понятнее, а нечто похожее на голод. Не физический. Структурный. Голод системы, которой чего-то фундаментально не хватает для завершения, и это «что-то» она, кажется, разглядела именно во мне.

Я вцепился в этот образ голода — не потому что понимал его до конца, а потому что интуиция подсказывала: понимание, даже частичное, это единственное оружие, которое у меня было. Голодная система — предсказуема. Голодная система будет давить в точку наибольшего сопротивления, потому что её логика проста и прямолинейна: где тоньше, там и рвать. Значит, задача была не в том, чтобы быть сильнее давления целиком, а в том, чтобы постоянно, миллисекунда за миллисекундой, смещать эту точку наибольшего сопротивления туда, куда мне было удобнее её держать.

* * *

Со стороны, как мне потом рассказали, это выглядело так: я упал на колени, вцепившись обеими руками в голову, изо рта пошла кровь — прикусил язык, сам того не заметив, — а тело выгнулось в судороге, которая, по словам Элиаса, больше всего напоминала эпилептический приступ, наложенный на что-то ещё, чему у него не нашлось медицинского термина. Кэрол пыталась удержать меня, чтобы я не разбил голову о выступ породы. Гаррет, по его собственному признанию позже, уже держал палец на спусковом крючке, готовый в любую секунду принять решение, которое, откровенно говоря, я бы на его месте, возможно, тоже принял.

Изнутри всё выглядело совершенно иначе, и словами это описать нормально до сих пор не получается, но я попробую. Представьте, что вы держите дверь, которую с другой стороны пытается выломать нечто, многократно превосходящее вас по массе, — не яростно, а методично, терпеливо, с абсолютной уверенностью, что рано или поздно дверь просто сдастся сама, потому что иначе и быть не может. Я держал эту дверь. Не силой — у меня банально не хватило бы сил на подобное противостояние в честном соревновании, — а расчётом: постоянно перераспределяя ту крохотную полосу пропускания, что у меня была, туда, где давление становилось критическим в данную конкретную миллисекунду, отбрасывая всё остальное, жертвуя полнотой ради простого физического выживания канала.

[ПОПЫТКА ФОРСИРОВАННОГО ПОДКЛЮЧЕНИЯ: ОТКЛОНЕНА] [ПРИЧИНА: АКТИВНОЕ ОГРАНИЧЕНИЕ ПОТОКА СО СТОРОНЫ НОСИТЕЛЯ] [...] [ПОВТОРНАЯ ПОПЫТКА] [ПОПЫТКА ФОРСИРОВАННОГО ПОДКЛЮЧЕНИЯ: ОТКЛОНЕНА] [...]

Строки мелькали одна за другой, снова и снова, будто с той стороны кто-то раз за разом пробовал разные углы атаки, находя каждый раз ту же самую упрямую, узкую, но не поддающуюся щель. Я не знаю, сколько это продолжалось объективно — субъективно это ощущалось как минимум как несколько часов беспрерывной боли, хотя, судя по рассказам остальных, прошло чуть больше минуты.

А потом всё прекратилось так же резко, как началось.

[ПОПЫТКА ПОДКЛЮЧЕНИЯ ПРЕРВАНА СО СТОРОНЫ ИСТОЧНИКА] [СОЕДИНЕНИЕ ЗАКРЫТО] [НАЧИСЛЕНИЕ: НЕЙРОДАННЫЕ +40 (СТАБИЛЬНО)] [ПОРОГ УРОВНЯ ДОСТИГНУТ] [УРОВЕНЬ: 4] [ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: КРИТИЧЕСКАЯ ПЕРЕГРУЗКА НЕЙРОСВЯЗИ] [РЕКОМЕНДОВАНО: НЕМЕДЛЕННЫЙ ПОКОЙ]

Скачок с двух уровней сразу до четвёртого одновременно с сообщением о критической перегрузке — вот, подумал я в те несколько секунд, что ещё оставался способен формулировать связные мысли, вот она, вероятно, и есть та самая цена, о которой я так уверенно теоретизировал совсем недавно. Оказывается, за возможность вырасти достаточно сильно, чтобы отбить подобную атаку, приходится платить не абстрактным будущим дискомфортом, а вот этим — прямо здесь, прямо сейчас, полной, отвратительной по ощущениям монетой.

А затем сознание просто выключилось, будто кто-то одним движением обрезал провод.

* * *

Я не помню, что происходило дальше. Не потому что это стёрлось из памяти, а потому что, по всей видимости, память об этом попросту не сформировалась — тело, судя по тому, что мне рассказали позже, продолжало действовать, но я в этом процессе не участвовал никаким осознанным образом.

— Ты встал, — сказала Кэрол потом, когда я наконец пришёл в себя и смог задавать вопросы. — Сам, без посторонней помощи, хотя мгновением раньше бился в судорогах на полу. Глаза были открыты, но... неправильные. Слишком тёмные, без узнавания. Ты не отвечал, когда я звала тебя по имени.

— Что я делал? — спросил я, чувствуя, как внутри разрастается новый, отдельный от физической боли ужас.

— Ничего опасного, — быстро сказал Элиас, явно заметив, к чему клонится мой вопрос. — Ты просто стоял. Смотрел на стену — точнее, на определённый участок стены, тот самый, где сходилось больше всего прожилок. Секунд тридцать, может, чуть больше. А потом моргнул, и глаза снова стали твоими.

— А потом ты рухнул, — мрачно добавил Гаррет, — и я почти решил, что пора действовать, пока ты не рухнул кому-нибудь из нас на шею и не откусил чего-нибудь важного.

Он произнёс это с претензией на чёрный юмор, но по тому, как напряжённо сжимались его пальцы на оружии всё то время, что он это рассказывал, было очевидно: пару секунд назад это не было шуткой вообще. Это было предельно серьёзным, реальным решением, которое он всерьёз обдумывал, глядя на меня, стоящего с чужими, тёмными глазами посреди коридора.

Тридцать секунд, в течение которых моё тело действовало без моего ведома, оказались, пожалуй, самой пугающей информацией за весь этот безумный день — куда страшнее самой боли, куда страшнее тварей, куда страшнее корпоративного дедлайна. Потому что боль я хотя бы мог как-то концептуализировать, привязать к знакомой модели атаки и защиты. А вот тридцать секунд, вычеркнутых из собственной жизни, в течение которых кто-то другой, пусть даже ненадолго, пользовался моим телом как марионеткой, — этому у меня в голове попросту не было полки для хранения.

— Максим, — тихо позвал меня Элиас, видя, что я замолчал слишком надолго и слишком глубоко ушёл в собственные мысли. — Ты сейчас здесь? С нами?

— Здесь, — сказал я, заставляя себя вернуться в настоящий момент усилием воли. — Просто пытаюсь понять, что мне с этим фактом делать. Пока безуспешно.

— Есть предложение, — сказал он осторожно, явно выбирая слова так, чтобы не прозвучать бестактно в подобной ситуации. — Может быть, стоит рассматривать эти тридцать секунд не как полную потерю контроля, а как... частичную. Ты стоял. Не атаковал. Не пытался причинить вред кому-либо из нас, хотя, если верить показаниям, доступ к твоей моторике на тот момент был практически полным. Возможно, что-то в тебе — не то, что пыталось подключиться, а именно то, что ты называешь собой, — продолжало удерживать контроль хотя бы над самым важным.

— Или мне просто повезло, — сказал я. — Или у неё банально не было причины заставлять меня на кого-то бросаться прямо в тот момент — не вижу, зачем ей это было нужно, если её целью было подключение, а не резня.

— Может быть, — не стал спорить Элиас. — Но лично я предпочитаю рабочую гипотезу, при которой у тебя есть некий базовый уровень сопротивления, а не гипотезу, при которой в следующий раз ты можешь наброситься на кого-нибудь из нас без предупреждения. Первая гипотеза позволяет мне спать спокойнее. Вторая — нет.

— Честно говоря, — сказал я, — мне тоже больше нравится первая. Вопрос только в том, что мои личные предпочтения в этом вопросе имеют примерно ноль веса на объективную реальность.

Элиас не нашёл, что на это ответить, и мы оба замолчали, погружённые каждый в свою версию одного и того же беспокойства.

* * *

Додумать эту мысль до конца мне не дали. Гаррет, всё ещё стоявший вполоборота к коридору, вдруг напрягся, вскидывая оружие.

— У нас проблема, — сказал он. — Причём буквально в физическом смысле.

Я обернулся, всё ещё пошатываясь, держась за плечо Элиаса, и увидел то, на что он смотрел: тоннель позади нас, тот самый, по которому мы только что прошли, медленно, но неотвратимо затягивался — стены смыкались, будто рана, зарастающая на глазах слишком ускоренным темпом, органическая ткань наползала друг на друга, оставляя всё меньше и меньше пространства для прохода.

— И впереди то же самое, — тихо сказала Кэрол, разворачиваясь. Дальний конец коридора, тот, куда мы направлялись, точно так же начинал схлопываться, будто гигантское существо медленно смыкало челюсти вокруг нас, никуда особо не торопясь, потому что торопиться ему было решительно некуда.

— Она нас запирает, — сказал Элиас упавшим голосом. — Не убивает. Именно запирает. Как в прошлый раз.

Я почувствовал, как к горлу подкатывает что-то среднее между паникой и мрачным, почти истерическим весельем — потому что если бы кто-то полчаса назад спросил меня, что может быть хуже прямой атаки на мой имплант, я бы вряд ли сразу назвал вариант «оказаться заживо замурованным в живой пещере вместе с тремя людьми, один из которых буквально только что раздумывал, не пристрелить ли меня из соображений безопасности».

— У нас есть минуты, максимум, — сказала Кэрол, окидывая быстрым взглядом сужающееся пространство. — Идеи?

Она смотрела не на Элиаса и не на Гаррета. Она смотрела на меня.

Гаррет тем временем уже проверял, сколько у нас патронов и есть ли в принципе смысл пытаться прострелить смыкающуюся органическую массу — судя по тому, как он выругался вполголоса, ответ был неутешительным. Элиас лихорадочно водил сканером по стенам, пытаясь найти хоть какую-то закономерность, хоть какую-то трещину в этой методичной, лишённой ярости осаде.

— Плотность растёт неравномерно, — сказал он, не поднимая взгляда от прибора. — Где-то структура смыкается быстрее, где-то медленнее. Если бы у меня было больше времени, я мог бы вычислить закономерность, но времени у нас нет вообще.

— У меня, кажется, есть кое-что получше вычислений, — сказал я, хотя сам ещё не был уверен до конца, что имею в виду под этими словами, — если, конечно, оно не рассеется прежде, чем я успею его ухватить.

* * *

И вот тут, как ни странно, случилось единственное по-настоящему полезное последствие тех тридцати украденных секунд, о которых я до сих пор старательно старался не думать слишком много. Пока моё тело действовало без меня, что-то — сознание, инстинкт, а может быть, крохотный, случайно уцелевший фрагмент того самого форсированного соединения, которое я почти полностью отразил, но не абсолютно без следа, — успело зацепить обрывок информации. Не голос, не образ. Скорее ощущение, засевшее где-то на границе памяти, как недосмотренный сон: определённая точка на стене, к которой я, если верить Кэрол, стоял и присматривался эти самые тридцать секунд, была не такой же, как остальные.

Я закрыл глаза, пытаясь ухватить это ощущение прежде, чем оно окончательно рассеется, — и, к своему удивлению, у меня получилось: не чёткая картинка, а нечто вроде смутного знания, будто я когда-то давно читал документацию к этому месту и почти всё забыл, кроме одной строчки.

— Там, — сказал я, указывая на участок стены неподалёку от нас, покрытый, на первый взгляд, точно такой же вязкой органической массой, что и всё остальное. — Не знаю, откуда я это знаю, и мне самому от этого крайне не по себе, но это место — тоньше. Слабее. Как будто структура там моложе, ещё не успела до конца окрепнуть.

— Тоньше настолько, чтобы через неё пройти? — уточнил Элиас, тут же вскидывая сканер в указанном направлении и всматриваясь в показания.

— Не знаю. Может быть, тоньше настолько, чтобы её проломить.

Элиас, изучая экран ещё несколько секунд, медленно кивнул.

— Плотность материала здесь действительно значительно ниже, — сказал он. — Это может сработать. Но нам понадобится что-то, чтобы пробить достаточно быстро — вручную мы провозимся дольше, чем у нас есть времени.

— У меня есть заряды, — сказала Кэрол, уже доставая что-то с пояса — компактные, но, судя по её уверенному тону, достаточно эффективные подрывные модули. — Рассчитаны на разрушение конструкций, не на органику, но выбирать не приходится. Гаррет, время?

— Минуты полторы, может, две, — отозвался Гаррет, не отрывая взгляда от неумолимо сужающегося прохода позади нас.

Кэрол быстро закрепила заряд на указанном мной участке стены, отступила на безопасное расстояние, и все мы прижались к противоположной стороне камеры, насколько позволяло уже угрожающе сократившееся пространство.

— Всем закрыть головы, — скомандовала она, и в её голосе не было и намёка на панику — только холодная, отработанная годами эффективность человека, для которого подобные решения давно стали частью профессии.

Взрыв ударил по ушам куда сильнее, чем я ожидал в замкнутом пространстве, — камеру заволокло дымом и мелкими ошмётками органической ткани, а в стене, там, где мгновение назад была сплошная масса, зияла неровная, но вполне проходимая брешь, за которой виднелась темнота нового прохода.

— Пошли! — крикнула Кэрол, и мы бросились в этот пролом один за другим, протискиваясь сквозь ещё дымящиеся, местами тлеющие края, в тот самый момент, когда стены позади нас, будто оскорблённые самим фактом нашего побега, схлопнулись окончательно с влажным, тяжёлым звуком, отрезав путь назад так, что об этом уже не приходилось жалеть.

Новый проход, в который мы вывалились один за другим, кашляя от дыма и органической гари, оказался не пустым. Метрах в десяти впереди, в тусклом свете, среагировавшем на грохот взрыва, уже разворачивалась пара силуэтов — судя по размеру, из тех же рядовых особей, что атаковали нас в камере с колоннами, только теперь у нас не было ни колонн, ни времени на подготовку позиции.

— Вперёд, не останавливаясь! — крикнула Кэрол, открывая огонь на ходу, не сбавляя темпа бега, и её выстрелы, пусть менее точные, чем в спокойной обстановке, всё же заставили ближайшую тварь отшатнуться в сторону, освобождая узкий, но проходимый коридор вдоль стены.

Гаррет, тяжело дышащий, но не сбившийся с шага, добил вторую короткой очередью почти в упор, когда та попыталась перехватить нас сбоку, — и в этом не было ни изящества, ни тактики, только чистая, грубая необходимость прорваться, потому что останавливаться сейчас означало снова оказаться в ловушке, только на этот раз без запасного пролома в стене.

Я бежал последним, тяжело хватая ртом воздух, пропахший гарью и кислотой, чувствуя, как каждый шаг отдаётся тупой болью во всём теле разом — и именно в этот момент, наконец, начал понимать, что означала строка «немедленный покой» в моём последнем системном уведомлении: тело выполняло команды, но с каждой секундой всё менее охотно, будто резерв, за счёт которого я держался последние несколько минут, иссякал буквально на глазах.

Мы бежали — не с каким-то определённым планом, а просто прочь, вперёд, куда угодно, лишь бы подальше от того места, где стены только что пытались нас сожрать заживо, — пока лёгкие не начали гореть, а Кэрол наконец не скомандовала остановиться в относительно широком, свободном от явных признаков активности участке тоннеля.

* * *

Мы стояли, тяжело дыша, оглядывая друг друга — грязные, окровавленные, потрёпанные, но, что немаловажно, все ещё живые, все четверо, — и несколько долгих секунд никто не произносил ни слова, будто само по себе молчание было единственным доступным способом отпраздновать этот факт.

— Ладно, — сказала наконец Кэрол, переводя дыхание. — Мы выбрались. Это уже кое-что.

— Мы выбрались, потому что он, — Гаррет мотнул подбородком в мою сторону, — каким-то образом узнал, где именно ломать стену, стоя пятнадцать минут назад с пустыми глазами и чужим лицом. Простите, если я не спешу записывать это в графу однозначно хороших новостей.

— Я тоже не спешу, — тихо сказал я, и это было чистой правдой. — Поверь, из всех присутствующих я меньше всего рад тому, что произошло. Но лучше уж я использую то немногое, что она мне случайно оставила, чтобы вытащить всех нас, чем мы просидим здесь и будем ждать, пока она решит закончить начатое.

Кэрол посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом — тем самым, которым, как я уже начал замечать, она смотрела всякий раз, когда взвешивала риск и пользу заново, пересчитывая баланс после каждого нового события.

— Уровень вырос, я так понимаю, — сказала она, кивнув на моё лицо, будто могла прочитать это прямо по нему.

— Заметно, — признал я. — Настолько заметно, что мне самому не по себе от того, какой ценой.

— Тогда вот что я тебе скажу, Максим, — произнесла она медленно, тщательно подбирая слова. — Ты только что доказал две вещи одновременно, и обе неприятные. Первая — ты действительно нужен ей больше, чем кто-либо из нас предполагал, раз она готова была рискнуть настолько агрессивным подключением, лишь бы дотянуться до тебя. Вторая — что бы она ни пыталась с тобой сделать, у тебя хватило то ли характера, то ли простого упрямства, чтобы её остановить, пусть и не бесплатно. И вот эта вторая вещь — единственная причина, по которой я до сих пор не поддержала предложение Гаррета, которое он не озвучивал вслух, но всем нам совершенно очевидно.

Гаррет промолчал, что само по себе было красноречивее любых слов.

— Спасибо, — сказал я, и в этот раз в голосе не было ни капли привычной иронии — только усталая, совершенно искренняя благодарность человеку, который только что вслух отказался от самого простого и, вероятно, самого безопасного для её команды решения.

— Не благодари, — сухо ответила Кэрол. — Я не делаю тебе одолжение. Я просто пока считаю, что живой и полезный ты нам выгоднее, чем мёртвый и безопасный. В тот момент, когда расчёт изменится, я скажу тебе первому.

Это было настолько честно и настолько лишено какого бы то ни было утешительного тона, что я, как ни странно, почувствовал себя от этих слов спокойнее, чем от любых заверений в доверии, которые она могла бы произнести вместо этого. Расчёт я, по крайней мере, понимал. С расчётом я умел работать.

Пока Кэрол давала команде пять минут на то, чтобы перевести дух и обработать самые срочные раны, Элиас, воспользовавшись паузой, снова достал свой сканер — на этот раз не для того, чтобы искать угрозы, а чтобы проверить меня. Я не стал сопротивляться; после всего произошедшего скрытность казалась уже почти нелепой роскошью.

— Уровень четыре, — сказал он, изучая показания. — Пропускная способность канала выросла почти вдвое по сравнению с тем, что было утром. И регенерация теперь работает активнее — рана на предплечье, та, что от кислоты, уже наполовину затянулась, хотя должна была бы гноиться ещё сутки как минимум при таком повреждении тканей.

— Замечательно, — сказал я без энтузиазма. — Быстрее заживаю. Быстрее меняюсь. Прогресс по всем фронтам сразу.

— Есть и другие изменения, — осторожно добавил Элиас, всматриваясь в мой лицо с тем самым выражением человека, готовящегося сообщить неприятную новость. — Прожилки на шее стали заметнее. И появилась новая — вот здесь, на виске. Раньше её не было.

Я невольно коснулся виска пальцами, хотя, разумеется, ничего не почувствовал на ощупь, кроме собственной кожи — очередное напоминание о том, что происходящие со мной изменения были видны всем, кроме меня самого, и это ощущалось особенно унизительно, будто я был последним, кому сообщают о собственной судьбе.

— Насколько плохо это будет выглядеть через сутки такими темпами? — спросил я.

— Не знаю, — честно ответил Элиас. — У меня нет данных для экстраполяции. Может быть, процесс стабилизируется на достигнутом уровне. Может быть, нет. Я бы предпочёл не гадать вслух, потому что оба сценария звучат достаточно тревожно, чтобы не облегчать тебе жизнь домыслами.

— Ценю честность, — сказал я, и это было правдой, пусть от этой правды спокойнее мне не стало ни на грамм.

Гаррет, слышавший весь разговор со своего места у стены, коротко произнёс, не глядя на меня прямо:

— Если в какой-то момент это зайдёт слишком далеко — а мы оба знаем, о чём я, — я хочу, чтобы ты сам сказал нам об этом раньше, чем мы заметим сами. Это не угроза. Это просьба.

Я обдумал это несколько секунд, прежде чем ответить, потому что вопрос заслуживал честного, а не рефлекторного ответа.

— Если я замечу, что теряю контроль настолько, что это станет угрозой для вас, — сказал я наконец, — я скажу. Не обещаю, что успею это заметить вовремя каждый раз. Но обещаю, что не буду скрывать это ради собственной выгоды, если пойму, что происходит.

Гаррет коротко кивнул, и, судя по тому, что он ничего не добавил, этого ответа ему оказалось достаточно — по крайней мере, на сегодня.

Мы двинулись дальше, оставляя позади себя запертый, дымящийся коридор и ту версию меня, что простояла тридцать секунд с чужими глазами, — но я знал, столь же твёрдо, как знал собственное имя, что это была не последняя цена, которую с меня спросят за право оставаться живым в этом месте, и что рано или поздно кто-то из идущих рядом со мной людей окажется вынужден принять решение, которое Кэрол только что, вопреки всякой логике осторожности, отложила лишь на время.

Элиас, сверившись напоследок с показаниями таймера обратного отсчёта до предполагаемой посадки корпоративного борта, коротко сообщил, что у нас осталось чуть больше восемнадцати часов — на дорогу до шаттла, на разбор того, что вообще произошло за последний час, и, по всей видимости, ещё на дюжину подобных сюрпризов, которые я, откровенно говоря, предпочёл бы пропустить.

Если бы кто-то попросил меня в тот момент подвести промежуточный итог первых суток моей новой, непрошеной жизни, я бы, наверное, сказал что-то вроде: начал с грузовика, продолжил живым ульем, который пытался влезть мне в голову буквально, а не фигурально, и закончил тем, что человек, ещё вчера державший меня на прицеле как потенциальную угрозу, всерьёз просит меня самому предупредить, если я начну превращаться в монстра. Не самая типичная арка развития персонажа, если сравнивать с тем, что я успел прочитать в прошлой жизни. Но, по крайней мере, честная — и, что куда важнее любой честности, я всё ещё был жив, чтобы её проживать дальше, шаг за шагом, вместе с тремя людьми, которые с каждым часом становились для меня чуть менее чужими, чем королева, попытавшаяся минуту назад буквально въехать мне в голову без стука.

Глава 5. Корпоративный интерес

Оставшиеся до шаттла часы прошли в том специфическом ритме, который, подозреваю, хорошо знаком любому, кто когда-либо работал над проектом с жёстким дедлайном: короткие рывки лихорадочной активности, перемежающиеся вымученными паузами, в которых тело требует отдыха, а часы на таймере продолжают идти вне зависимости от того, отдыхаешь ты или нет.

Мы шли, останавливались, снова шли. Элиас периодически сверялся с картой, вычерченной по обрывочным данным сканера и не менее обрывочным воспоминаниям Кэрол о маршруте первой высадки. Гаррет держался чуть позади, как обычно, но за прошедшие часы его настороженность в мой адрес — та, что читалась в каждом движении, — приобрела другой оттенок: не «этот человек может быть опасен», а «этот человек может стать опасен, и мне нужно быть готовым к обоим вариантам сразу». Небольшая, но ощутимая разница, и я, как ни странно, был ей рад.

К исходу двенадцатого часа с момента моего пробуждения в биотоннеле — я вёл этот счёт мысленно, потому что телефон давно превратился в бесполезный кусок пластика с нулевым зарядом, — структура вокруг нас начала меняться: своды становились ниже, стены суше, органика уступала место всё большим вкраплениям обычной, немодифицированной породы. Мы приближались к периметру, туда, где улей ещё не успел прорасти в полную силу.

— Ещё немного, — сказала Кэрол, и в её голосе впервые за долгое время прозвучало что-то похожее на осторожный оптимизм. — Шаттл был закреплён примерно в километре отсюда, на поверхности. Если конструкция там не разрослась так же, как везде...

Договорить она не успела. Гаррет, шедший на несколько шагов впереди, резко остановился, вскидывая руку.

— Двигатели, — сказал он тихо. — Слышите? Это не гул улья. Это чей-то заход на посадку.

* * *

Мы выбрались на поверхность через полуразрушенный естественный разлом породы — не через тот вход, которым Кэрол с командой заходили изначально, а через боковой, найденный уже по пути, — и я впервые за прошедшие сутки увидел небо LV-426: тяжёлое, серое, затянутое кислотной дымкой, но всё-таки настоящее небо, а не биолюминесцентный полумрак подземелий. Ощущение было настолько неожиданно сильным, что я на секунду забыл даже про звук двигателей, который с каждой секундой становился всё отчётливее.

Корабль, заходящий на посадку в паре сотен метров от нас, был крупнее и агрессивнее по силуэту, чем всё, что я успел себе представить на основе куда более скромного «Гелиос-7»: угловатый, тёмно-серый с корпоративной маркировкой на боку — не буквы, которые я мог бы прочитать, а стилизованный логотип, но по одному его виду становилось ясно, что перед нами не спасательная миссия доброй воли.

— Это они, — сказал Элиас, глядя на корабль сквозь бинокулярную насадку своего сканера. — Раньше расчётного времени. Минимум на несколько часов.

— Замечательно, — процедила Кэрол. — Просто замечательно. У нас даже не было шанса выработать нормальный план действий.

Корабль сел, подняв облако пыли и мелких обломков породы, и почти сразу же его борт открылся, выпуская наружу отряд — семь или восемь фигур в тяжёлой броне, двигавшихся с той отработанной слаженностью, которая выдаёт профессионалов, а не наспех собранное ополчение. Впереди отряда шёл человек без брони, в более лёгком, но явно дорогом костюме, защищённом лишь тонким силовым полем, — и что-то в его осанке, в неторопливой уверенности походки сразу подсказало мне, кто здесь главный, задолго до того, как он произнёс хоть слово.

— Прячемся или выходим на контакт? — тихо спросил я у Кэрол.

— Ни то, ни другое пока, — ответила она, не сводя взгляда с отряда. — Наблюдаем. Если они нас засекли — а с их техникой это вполне возможно, — прятаться уже поздно и только вызовет лишние подозрения. Но и бежать навстречу я не собираюсь.

Ответ пришёл быстрее, чем мы успели решить, — один из бронированных фигур поднял руку, указывая ровно в нашу сторону, и весь отряд синхронно развернулся, вскидывая оружие в нашем направлении, но не открывая огня.

— Поздно наблюдать, — пробормотал Гаррет. — Судя по всему, решение приняли за нас.

* * *

— Не двигайтесь! — раздался голос, усиленный, по всей видимости, каким-то встроенным в снаряжение динамиком — резкий, металлический, лишённый той человечности, которую я слышал в первый день от Кэрол, когда она задерживала меня на прицеле. — Оружие на землю. Медленно.

Кэрол не спешила выполнять требование, оценивая ситуацию долгим, цепким взглядом, — но, судя по расстановке отряда, у нас попросту не было варианта, который заканчивался бы иначе, чем перестрелкой, которую мы гарантированно проигрывали при таком численном и техническом перевесе.

— Делаем, как говорят, — тихо скомандовала она своим. — Пока.

Мы медленно опустили оружие — у меня, разумеется, оружия и не было, если не считать давно ставшего привычным обломка кости, который я тоже отложил в сторону, чувствуя себя при этом отчего-то более голым, чем ожидал, — и подняли руки.

Человек в лёгком костюме подошёл ближе, пока его отряд держал нас на прицеле полукругом, и остановился в паре метров, разглядывая нас с тем же клиническим, лишённым эмоций интересом, с каким Элиас разглядывал показания своего сканера.

— Капитан Марш, я полагаю, — сказал он, и в его тоне не было ни враждебности, ни особого тепла — только предельная, отработанная годами деловая вежливость. — «Гелиос-7». Мы получили ваш сигнал бедствия ещё три дня назад, а затем — куда более интересный сигнал, отправленный уже после высадки. Меня зовут Виктор Дрейк, представитель специального отдела биотехнологических исследований Weyland-Yutani. Рад видеть, что хотя бы часть вашей команды всё ещё жива.

— Приятно, что вас это радует, — сухо ответила Кэрол. — Хотя, признаться, я удивлена скоростью вашей радости. Стандартная процедура спасательной операции обычно предполагает предварительный контакт, а не высадку боевого отряда без предупреждения.

— Это не спасательная операция в классическом смысле, капитан, — сказал Дрейк, и что-то в том, как ровно и буднично он это произнёс, обеспокоило меня сильнее, чем любая явная угроза. — LV-426 официально в карантине. Мы здесь по научному интересу компании, санкционированному на самом высоком уровне. Спасение выживших — приятный побочный эффект, но не основная задача миссии.

Его взгляд, до этого скользивший по Кэрол, Гаррету и Элиасу с равным вниманием, остановился на мне — и задержался куда дольше, чем на остальных.

— А вот вы, — сказал он медленно, — не значитесь в списке экипажа «Гелиос-7».

* * *

Повисла та самая пауза, за время которой я успел прогнать в голове с десяток вариантов ответа, ни один из которых не казался достаточно надёжным. Правда была слишком абсурдной, чтобы её произносить перед незнакомцем с вооружённым отрядом за спиной. Полуправда, которой я пользовался с Кэрол и её командой, здесь могла не сработать — судя по спокойной уверенности Дрейка, у него уже имелись данные поточнее, чем моя легенда о потере памяти.

— Выживший, — сказала Кэрол прежде, чем я успел открыть рот, вставая между мной и Дрейком с той же уверенностью, с какой командовала своими людьми в бою. — Обнаружен нами в структуре улья. Обстоятельства его появления там нам неизвестны, но за последние сутки он неоднократно доказал свою полезность и не представляет угрозы для нашей команды.

— Полезность, — повторил Дрейк, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на настоящий интерес, а не отработанную вежливость. — Любопытная формулировка, капитан. У меня на борту есть аналитик, который последние три дня пытается разобраться в природе сигнала, поймавшего внимание сразу двух наших орбитальных станций слежения. Сигнал этот, — он снова посмотрел на меня, — судя по частотным характеристикам, поразительно похож на нейроактивность одного конкретного человека, стоящего сейчас передо мной.

Я почувствовал, как у меня внутри всё похолодело — не от страха как такового, а от осознания того, насколько плохо, оказывается, я оценил масштаб собственной неосторожности. Мой имплант не просто «шумел» в присутствии «Гелиос-7». Он шумел настолько заметно, что его выцепили орбитальные станции слежения крупнейшей корпорации в известном мне — точнее, в этом — космосе.

— Меня зовут Максим Волков, — сказал я, решив, что молчание в этой ситуации будет красноречивее любых слов, а слова хотя бы позволят мне взять инициативу в свои руки, вместо того чтобы позволить Кэрол в одиночку разбираться с последствиями моего существования. — Я не знаю, что именно фиксируют ваши станции и почему. Знаю только, что очнулся в этом месте без объяснений, с непонятным имплантом в теле, и с тех пор пытаюсь понять происходящее не хуже вашего аналитика.

— Похвальная откровенность, — сказал Дрейк, и я не мог понять, было ли это искренним одобрением или тонкой издёвкой. — Мистер Волков, у меня к вам предложение. Компания заинтересована в изучении источника подобной аномалии — научно, а не как в угрозе. Добровольное сотрудничество избавит всех нас от неприятной альтернативы.

— А альтернатива? — спросил я, хотя догадывался об ответе заранее.

— Принудительное изучение, — сказал Дрейк без малейшего смущения в голосе, будто произносил строчку из стандартного корпоративного протокола, а не угрозу человеку. — Которое, поверьте, для вас будет значительно менее комфортным.

* * *

— При всём уважении, мистер Дрейк, — вмешалась Кэрол, и в её голосе прорезалась сталь, которую я слышал впервые с момента нашего знакомства, — вы находитесь не на территории, подконтрольной вашей компании безраздельно. Мы — государственный исследовательский экипаж, и любые попытки принудительного изъятия гражданина у нас на глазах будут расценены как акт агрессии, о котором я лично доложу в первую же секунду, когда у нас снова появится связь.

Дрейк посмотрел на неё с той же ровной, ничем не поколебленной вежливостью.

— Ценю вашу принципиальность, капитан, — сказал он. — Но позвольте предложить компромисс, прежде чем мы дойдём до формулировок вроде «акт агрессии», которые, поверьте, ни одной из сторон не принесут пользы. У нас с вами, как ни странно, общий интерес: этот планетоид кишит враждебной фауной, серьёзно осложняющей любые исследовательские мероприятия. Мой отряд — профессионалы, но профессионалы, не обладающие вашим опытом непосредственного контакта с центральным разумом улья. Ваша команда этот опыт имеет. Предлагаю временное сотрудничество: вы делитесь разведданными и содействуете в операциях по обеспечению безопасности периметра, а мистер Волков остаётся под совместным наблюдением, но не изымается принудительно — по крайней мере, пока сотрудничество продолжается к обоюдной выгоде.

Это было ровно тем предложением, от которого сложно отказаться, не выглядя при этом откровенно враждебно настроенным, — и, что хуже, я понимал: Дрейк это тоже прекрасно осознавал, формулируя условия именно таким образом.

Кэрол коротко переглянулась с Гарретом, затем с Элиасом — безмолвный обмен взглядами, вмещавший, вероятно, куда больше информации, чем я мог считать со стороны, — и снова повернулась к Дрейку.

— Временное сотрудничество, — повторила она. — С правом выхода в любой момент для нашей команды и без принудительных мер в отношении Максима, пока условия соблюдаются с обеих сторон.

— Разумно, — сказал Дрейк с лёгким кивком, который, при желании, можно было бы принять за подобие уважения. — Договорились, капитан. Мои люди проводят вас к временному лагерю, где мы сможем обсудить детали в более комфортной обстановке, чем открытая поверхность враждебного планетоида.

— Ещё один момент, — сказала Кэрол, не двигаясь с места. — Один из членов моей команды пропал без вести в структуре улья. Мёртв, если быть точной, но тело осталось внутри. Я рассчитываю на содействие вашего отряда, когда придёт время его забрать.

Дрейк выслушал это с той же ровной вежливостью, но на этот раз в его взгляде мелькнуло что-то похожее на подлинное, а не наигранное сочувствие — или, по крайней мере, достаточно убедительная его имитация.

— Соболезную вашей потере, капитан, — сказал он. — Обещаю: как только позволит оперативная обстановка, мы окажем содействие. Это не пустые слова — тела погибших сотрудников имеют для компании значение, пусть и по причинам, которые вам, возможно, не понравятся: юридическая ответственность, страховые выплаты семьям, отчётность перед советом директоров. Но результат для вас один и тот же — мы поможем.

— Ценю честность формулировки больше, чем ценила бы фальшивое сострадание, — сухо ответила Кэрол.

— Взаимно, капитан, — сказал Дрейк, и, судя по короткой, почти незаметной паузе перед этими словами, в этот момент между ними произошло что-то вроде первого проблеска настоящего, пусть и сугубо прагматичного взаимопонимания.

Он развернулся к своему отряду, коротко кивнул, и один из бойцов, опустив оружие, направился к нам, чтобы проводить к лагерю. Я поймал себя на мысли, что весь этот обмен репликами, при всей его холодной деловитости, содержал больше подлинной человечности, чем я ожидал от представителя корпорации, которая, если верить моим смутным довоенным знаниям о подобных структурах, обычно не славилась сентиментальностью в вопросах прибыли и убытков.

Он развернулся, давая знак своему отряду опустить оружие, — и я, наблюдая за этим слаженным, отработанным движением профессиональных солдат, поймал себя на мысли, что угроза от них не стала меньше ни на йоту просто потому, что стволы больше не смотрели в мою сторону. Она просто сменила форму — с открытой на отложенную, что, если припомнить всё, чему меня научили последние сутки, было ничуть не менее опасно.

* * *

Лагерь корпоративного отряда — компактный, но явно оборудованный по куда более щедрым стандартам, чем всё, с чем я успел столкнуться за последние сутки, — развернули буквально за полчаса неподалёку от места посадки корабля: сборные модули, силовое поле по периметру, автономные турели на растяжках. Профессионализм, ощущавшийся во всём, вплоть до того, как аккуратно и без лишней суеты бойцы разгружали снаряжение.

Именно там, пока Кэрол вела переговоры с Дрейком в отдельном модуле, а Гаррет мрачно наблюдал за происходящим со стороны, скрестив руки на груди, ко мне подошла женщина в лёгкой тактической броне, без шлема — коротко стриженная, с внимательным, изучающим взглядом человека, привыкшего оценивать окружающих в первую очередь на предмет угрозы, а уже потом на всё остальное.

— Соколова, — представилась она коротко, без излишних формальностей. — Сержант отряда. Слышала твою историю. Не всю, конечно, — Дрейк не любит делиться подробностями с рядовым составом, — но достаточно, чтобы понимать: ты не рядовой выживший.

— А вы всегда представляетесь потенциальным ходячим биологическим угрозам настолько прямо? — спросил я, не столько с сарказмом, сколько из искреннего любопытства.

Она усмехнулась — коротко, но по-настоящему, без той отработанной вежливости, что сквозила в каждом слове Дрейка.

— Я представляюсь людям, которые прикрывали спину чужому инженеру ценой собственной шкуры, судя по тому, что успела услышать от твоей капитанши, — сказала она. — А биологические угрозы обычно не завязывают светских бесед с сержантами наёмных отрядов. У меня достаточно опыта, чтобы отличить одно от другого хотя бы примерно.

— Наёмных, — повторил я, зацепившись за слово. — То есть вы не совсем корпоративные штатные бойцы?

— Контракт, — сказала она пожав плечами. — Как и большая часть отряда. Дрейк платит, мы выполняем задачи, стараясь при этом не задавать слишком много вопросов о том, что именно эти задачи означают в долгосрочной перспективе. Не самая благородная профессия, признаю. Но платит стабильно, а стабильность в моём деле стоит дорого.

Я невольно подумал, что из всего отряда именно она — с этой честной, лишённой иллюзий формулировкой собственной мотивации — казалась мне наиболее понятным и, как ни странно, наиболее располагающим к себе человеком из всех, кого я встретил в этом кошмаре за последние сутки, включая, чего уж скрывать, часть моих собственных новых знакомых.

— Давно с Дрейком работаете? — спросил я, отчасти из любопытства, отчасти из желания понять расстановку сил внутри самого отряда, прежде чем делать какие-либо выводы о том, кому здесь можно доверять хоть в какой-то мере.

— Третий контракт, — сказала она. — Он не самый приятный работодатель на рынке, но честный в одном конкретном смысле: если обещает оплату, платит вовремя, и если обещает эвакуацию при провале миссии, эвакуирует, не бросая людей ради экономии. В нашей профессии это ценится куда выше, чем кажется со стороны.

— А если он решит, что я представляю больше ценности мёртвым или разобранным на образцы, чем живым и сотрудничающим? — спросил я напрямую.

Соколова смерила меня долгим взглядом, прежде чем ответить, и в этом взгляде было куда больше расчёта, чем сочувствия, — что, как ни странно, я уважал куда сильнее, чем поспешные заверения в безопасности.

— Тогда я выполню приказ, — сказала она без обиняков. — Я не герой и не борец за справедливость, Волков. Я солдат по контракту. Но я также скажу тебе одну вещь бесплатно, раз уж мы, судя по всему, обречены провести следующие часы бок о бок: люди, полезные компании живыми, обычно живут значительно дольше людей, полезных ей мёртвыми. Так что на твоём месте я бы сосредоточилась на том, чтобы оставаться полезной в первой категории как можно дольше.

— Практичный совет, — признал я.

— Единственный вид советов, который я вообще раздаю, — сказала она с лёгкой, почти незаметной усмешкой.

— А ваше личное мнение о задаче, которую вам сейчас предстоит выполнить в отношении меня? — спросил я напрямую, решив, что подобная прямота, судя по всему, здесь ценится куда больше уклончивости.

Она помолчала, будто взвешивая, насколько честным может позволить себе быть с человеком, о котором знает так мало.

— Моё личное мнение, — сказала она наконец, — состоит в том, что человек, добровольно рассказывающий мне о своих скрытых способностях чуть менее чем полностью, обычно оказывается либо очень глупым, либо очень уверенным в себе. Ты не производишь впечатление глупого. Так что либо ты уверен, что справишься с любым исходом этого разговора, либо у тебя просто больше нет сил притворяться, что тебе всё равно, что о тебе думают. Подозреваю, что верно второе.

Она была права настолько, что мне даже нечего было ей возразить.

* * *

Тревога зазвучала минут через двадцать после этого разговора — резкая, короткая серия сигналов, разнёсшаяся по всему лагерю и заставившая профессионалов Дрейка среагировать со скоростью, которая, признаться, впечатлила даже меня, повидавшего за последние сутки достаточно боевых сцен, чтобы иметь хоть какую-то базу для сравнения.

— Прорыв периметра, южный сектор! — раздался чей-то голос по общей связи. — Множественные контакты, тип не идентифицирован!

Кэрол и Дрейк выбежали из переговорного модуля почти одновременно, оба уже на ходу отдавая распоряжения своим людям, и на секунду между ними произошёл красноречивый обмен взглядами — тем самым, что бывает у двух командиров, вынужденных синхронизировать действия в кризисной ситуации без времени на долгие обсуждения субординации.

— Ваши люди знают этих тварей лучше моих, — быстро сказал Дрейк, обращаясь к Кэрол без всякого следа прежней снисходительности в голосе. — Помощь не помешает.

— Гаррет, Элиас, за мной, — скомандовала Кэрол, уже разворачиваясь в сторону южного сектора. — Максим...

— Иду, — сказал я прежде, чем она успела закончить фразу, потому что стоять в стороне, изображая нейтралитет, посреди реальной атаки казалось мне сейчас не менее глупым, чем бежать в бой безоружным, — хотя, признаться, и тем, и другим я всё равно занимался последние сутки регулярно.

Южный периметр, когда мы добежали, представлял собой картину управляемого, но напряжённого хаоса: автономные турели вели плотный огонь по темноте за границей силового поля, откуда доносился уже знакомый мне скрежещущий, влажный звук множества быстро приближающихся тел. Прорыв случился в точке стыка между секциями поля — судя по всему, естественная слабость конструкции, которую твари, обладая пугающей для чисто инстинктивных хищников координацией, нашли и использовали с почти хирургической точностью.

— Их слишком много для стандартной вылазки, — крикнул Элиас, вглядываясь в показания сканера сквозь грохот выстрелов. — Двенадцать, может, пятнадцать особей одновременно. Это не случайность. Это спланированная атака.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок понимания, куда более пугающий, чем сам вид приближающихся тварей: если Королева действительно координировала эту вылазку, а не просто её случайные твари сорвались с цепи, значит, она использовала прибытие корпоративного отряда как повод, а не как помеху. Проверяла реакцию. Или, что было ещё неприятнее додумывать до конца, использовала суматоху как прикрытие для чего-то другого.

* * *

Бой, разгоревшийся у пробитого участка периметра, был первым, в котором я участвовал плечом к плечу не с тремя, а сразу с дюжиной вооружённых людей одновременно, — и разница ощущалась разительно, хотя не вся она была в мою пользу. Профессионалы Дрейка действовали слаженно, с чёткими секторами обстрела и постоянной ротацией позиций, но именно эта отработанная слаженность делала их предсказуемыми для меня в той же степени, в какой делала эффективными против врага: я видел, куда они будут смещаться в следующую секунду, и мог планировать собственные действия так, чтобы не путаться у них под ногами, а заполнять именно те бреши, которые их построение оставляло открытыми.

Одна из тварей, обойдя основную линию огня по мёртвой зоне между двумя турелями — той самой брешью, которую я вычислил на глаз буквально секундой раньше, — вырвалась на открытое пространство лагеря, устремляясь к ближайшему безоружному технику, копошившемуся у одного из модулей связи.

Я рванулся наперерез, не успевая ничего просчитать до конца, полагаясь на ту самую смесь инстинкта и того, что система, судя по всему, называла «боевым чутьём», — и в последний момент, когда тварь уже готовилась к прыжку, использовал единственное доступное мне оружие с той же безжалостной прагматичностью, что и в первые часы после пробуждения: схватил валявшийся поблизости обломок арматуры и с разбега воткнул его твари в бок, между сегментами хитинового панциря, туда, где, судя по накопленному за сутки опыту, находилось уязвимое сочленение.

Тварь взвыла, дёрнулась, но не остановилась полностью — вместо этого развернулась ко мне, и в следующую секунду мы сцепились в том самом клубке хаотичной, лишённой всякого изящества борьбы, которая уже успела стать неприятно знакомой частью моей новой жизни. Кислота брызнула мне на плечо, прожигая ткань куртки и кожу под ней, боль на мгновение ослепила меня почти физически, но я всё же сумел дотянуться свободной рукой до второго обломка металла, валявшегося рядом, и всадить его твари в основание черепа с той же расчётливой точностью, которую успел отработать на десятке предыдущих встреч.

Ещё две твари, прорвавшиеся следом за первой через ту же брешь в построении, метнулись в мою сторону, привлечённые, судя по всему, звуком и запахом свежепролитой крови — своей ли, моей ли, разобрать в горячке боя было решительно невозможно. Один из бойцов Дрейка, оказавшийся ближе всех, среагировал раньше, чем я успел хоть что-то предпринять, срезав первую тварь короткой очередью почти в упор, но вторая продолжила движение по инерции, и я, откатившись в сторону от уже мёртвого противника подо мной, оказался ровно на её пути.

Времени на осознанный тактический расчёт не было вовсе — только та самая, уже привычная смесь рефлекса и того, что система упрямо называла «боевым чутьём»: я перекатился ещё дальше, уходя с линии атаки, и, воспользовавшись инерцией самой твари, пронёсшейся мимо, полоснул зазубренным краем арматуры по её боку на излёте движения, вскрывая мягкие ткани между сегментами панциря. Тварь взвизгнула, развернулась для второй попытки — но в этот момент вторая очередь того же бойца настигла её сзади, и она осела окончательно, забрызгав кислотой ближайший ящик со снаряжением, который тут же начал угрожающе шипеть и дымиться.

— Спасибо, — выдохнул я в сторону бойца, чьё лицо скрывал шлем и чьего имени я так и не узнал.

Он коротко кивнул, не тратя времени на ответные любезности, и тут же развернулся обратно к периметру, где бой всё ещё продолжался в полную силу.

Я откатился в сторону, тяжело дыша, чувствуя, как жжёт плечо и как где-то в фоновом режиме сознания уже разворачивается знакомая, слишком знакомая рябь системного уведомления.

[СОБЫТИЕ ЗАФИКСИРОВАНО: УСТРАНЕНИЕ УГРОЗЫ] [ОБНАРУЖЕН НОВЫЙ ПОДТИП: МОДИФИЦИРОВАННАЯ ОСОБЬ (КЛАССИФИКАЦИЯ НЕПОЛНАЯ)] [НАЧИСЛЕНИЕ: НЕЙРОДАННЫЕ +18 (СТАБИЛЬНО)] [ДОСТУПНО: АНАЛИЗ ТКАНЕЙ ДЛЯ РАСШИФРОВКИ НАВЫКА]

«Модифицированная особь». Не рядовой воин, каких я уже видел десятками. Что-то новое, отличающееся достаточно, чтобы система сочла нужным отметить это отдельной строкой.

* * *

Бой закончился минут через десять — оставшиеся твари, столкнувшись с концентрированным огнём объединённых сил, отступили обратно во тьму, оставив после себя с полдюжины трупов и одного раненого бойца из отряда Дрейка, которого уже уносили на носилках, зажимая рваную рану на бедре. Никто не погиб — редкая, но приятная новость на фоне всего, к чему я успел привыкнуть за последние сутки.

Пока техники латали пробитый участок периметра, а Дрейк отдавал распоряжения по укреплению защиты, я, воспользовавшись общей суматохой, подошёл к телу той самой «модифицированной особи», которую убил, — и, повинуясь скорее профессиональному любопытству, чем осознанному плану, опустился на корточки рядом с ним, разглядывая необычные наросты вдоль хребта, которых не было у виденных мной раньше рядовых тварей.

Система, будто уловив мой интерес, тут же отреагировала новым уведомлением.

[ЗАПРОШЕН АНАЛИЗ ТКАНЕЙ: ПОДТВЕРДИТЬ?]

На этот раз колебаний не было — передо мной лежал труп твари, а не тело человека, и моральная арифметика, так мучившая меня над коконом Дариуса, здесь молчала. Я мысленно подтвердил запрос.

[АНАЛИЗ ЗАВЕРШЁН] [ОБНАРУЖЕНА АДАПТАЦИЯ: ПОВЫШЕННАЯ РЕЗИСТЕНТНОСТЬ К КИНЕТИЧЕСКИМ ПОВРЕЖДЕНИЯМ (ХИТИНОВАЯ ПЛАСТИНА, УТОЛЩЁННАЯ)] [НАВЫК РАЗБЛОКИРОВАН: «АДАПТИВНОЕ УПЛОТНЕНИЕ ТКАНЕЙ» (АКТИВНЫЙ, НИЗКИЙ УРОВЕНЬ)] [ОПИСАНИЕ: КРАТКОВРЕМЕННОЕ ЛОКАЛЬНОЕ УТОЛЩЕНИЕ ЭПИДЕРМИСА В ОТВЕТ НА УГРОЗУ. ЗАТРАТЫ РЕСУРСА: ВЫСОКИЕ]

Я невольно хмыкнул, глядя на эту строчку. Не суперсила, не броня из ниоткуда — просто возможность, ценой значительных внутренних ресурсов, ненадолго сделать кожу чуть менее уязвимой в конкретной точке удара. Скромно. Практично. Ровно то, чего я и ожидал теперь от этой системы: никаких подарков, только обоснованные, ограниченные инструменты, добытые тяжёлым, кровавым трудом.

— Что делаешь? — раздался голос за спиной, и я, обернувшись, увидел Соколову, наблюдавшую за мной с тем же изучающим прищуром, что и при первом знакомстве.

— Изучаю трофей, — сказал я, поднимаясь. — Профессиональная привычка, видимо, переносится даже в самые неожиданные обстоятельства.

Она посмотрела на труп твари, затем снова на меня, и что-то в её взгляде подсказало мне, что она понимает куда больше из происходящего, чем показывает вслух.

— Дрейк ведь не просто так позволил тебе остаться без наручников, — сказала она тихо, чтобы не быть услышанной остальными. — Он присматривается. Оценивает, насколько ты полезен живым и добровольным, прежде чем решить, стоит ли овчинка выделки в принудительном варианте. У тебя есть время, Максим Волков. Но не бесконечное. Советую использовать его с умом.

Она развернулась и пошла обратно к лагерю, оставив меня наедине с трупом твари, свежим навыком и очень отчётливым, неприятным осознанием того, что «временное сотрудничество», о котором договорилась Кэрол, было в лучшем случае отсрочкой, а не решением — и что часы этой отсрочки, как и часы до посадки корабля несколько сутки назад, продолжали идти вне зависимости от того, был я к этому готов или нет.

* * *

Кэрол нашла меня там же, у трупа твари, спустя ещё несколько минут — уставшая, с новой ссадиной на скуле, но, судя по собранности во взгляде, уже вернувшаяся в тот режим холодного расчёта, который, кажется, был для неё единственным способом переваривать происходящее без того, чтобы окончательно сломаться под его тяжестью.

— Дрейк доволен, — сказала она без предисловий, присаживаясь рядом на корточки. — Считает, что временное сотрудничество уже окупилось одним этим боем. Собирается предложить нам совместную операцию — что-то вроде разведки боем в руинах ближайшей колонии, где, по его данным, тоже фиксируется активность улья.

— А ты как к этому относишься? — спросил я.

— С той же смесью облегчения и настороженности, что и ко всему остальному за последние сутки, — призналась она. — С одной стороны, чем дольше мы полезны Дрейку, тем дольше ты не превращаешься в лабораторный образец, а мы — в досадную помеху, которую проще устранить, чем терпеть. С другой — каждая совместная операция это ещё одна возможность для тебя случайно или не случайно показать больше, чем стоило бы, и я не знаю, как далеко Дрейк готов зайти, если решит, что риск от твоего присутствия перевешивает пользу.

— Честно говоря, я тоже не знаю, — сказал я. — Но у меня есть встречное наблюдение, которое, возможно, тебя немного успокоит: судя по всему, эта атака была не случайной. Элиас прав — слишком много тварей, слишком скоординированно, слишком удачно по времени, совпадая с прибытием Дрейка. Если королева действительно дирижирует подобными вылазками, то предстоящая операция в колонии — это не просто испытание для меня. Это ещё и возможность понять, что она вообще замышляет в более широком масштабе, а не только в отношении одного меня.

Кэрол посмотрела на меня долгим, задумчивым взглядом.

— Ты всегда ищешь в плохих новостях повод для анализа? — спросила она с лёгкой, усталой иронией в голосе.

— Профессиональная деформация, — сказал я, повторяя фразу, которая, кажется, уже успела стать чем-то вроде моего личного девиза в этом новом, безумном существовании. — Плохие новости никуда не деваются оттого, что я их анализирую. Но хотя бы перестают быть чистым, беспримесным ужасом. Немного структуры — и с ними уже можно как-то работать.

— Тогда за работу, — сказала Кэрол, поднимаясь и протягивая мне руку, чтобы помочь встать. — Отдых до утра, а затем — совместная операция. И, Максим... — она на секунду замялась, — постарайся сегодня не давать Дрейку новых поводов приглядываться к тебе внимательнее, чем уже приглядывается. Один шокирующий эпизод в сутки — это уже более чем достаточно для всех нас.

— Постараюсь, — пообещал я, прекрасно понимая в глубине души, что обещания подобного рода в моей новой жизни, кажется, сбываются реже, чем хотелось бы.

Глава 6. Полевые испытания

Ночь — если это слово вообще имело смысл на планетоиде, где небо было одинаково беспросветным что днём, что ночью, различаясь лишь степенью серости, — я провёл в выделенном мне углу лагеря, лёжа на тонком термоодеяле и разглядывая потолок сборного модуля, пока тело медленно, неохотно восстанавливалось после суток непрерывного стресса. Спал я плохо и урывками, просыпаясь от каждого постороннего звука с рефлексом, который ещё вчера утром показался бы мне паранойей, а теперь ощущался просто разумной осторожностью.

Утром — по корабельному времени, потому что настоящего утра здесь, разумеется, никто не отменял, но и не наблюдал, — Дрейк собрал совместное совещание в командном модуле: голографическая проекция местности, разложенная над столом, схематично изображала руины небольшой колонии в паре километров от текущего лагеря — судя по масштабу построек, не более пары десятков зданий, давно заброшенных.

— «Хейвен», — сказал Дрейк, указывая на проекцию. — Небольшое горнодобывающее поселение, свёрнутое официально ещё до инцидента с «Ностромо». По документам — пустое, эвакуированное полностью. Но последние двенадцать часов наши орбитальные сканеры фиксируют там устойчивую биологическую активность, причём не хаотичную, а структурированную — согласно нашим моделям, похожую на целенаправленное строительство.

— Строительство чего? — спросила Кэрол.

— Не знаем, — признался Дрейк. — Именно поэтому нужна разведка на месте, а не спутниковые догадки. Задача — дойти до центра поселения, оценить масштаб активности, по возможности получить образцы для анализа, и уйти прежде, чем ситуация выйдет из-под контроля. Ваша команда — проводники по особенностям поведения улья. Мои люди — огневая поддержка и техническое обеспечение.

Он посмотрел на меня — коротко, но достаточно многозначительно, чтобы весь остальной состав совещания тоже перевёл взгляд в мою сторону.

— И, разумеется, мистер Волков, — добавил Дрейк, — чьё присутствие на объекте, где, по нашим подозрениям, идёт активное строительство улья, представляет самостоятельный исследовательский интерес.

— Я догадывался, что без меня не обойдётся, — сухо заметил я.

— Ваша догадливость делает вам честь, — сказал Дрейк без тени иронии в голосе, что почему-то пугало сильнее, чем если бы он откровенно издевался.

— Что конкретно вы рассчитываете получить от моего присутствия там? — спросил я, решив, что раз уж меня всё равно берут с собой, лучше заранее понимать логику, по которой мной планируют пользоваться.

— Сравнительные данные, — сказал Дрейк без колебаний, будто вопрос был предусмотрен заранее. — Ваша нейроактивность, по наблюдениям Элиаса и моих собственных аналитиков, коррелирует с активностью центрального узла улья. Если корреляция сохранится или усилится вблизи очага массового строительства, это подтвердит гипотезу о едином, централизованно управляемом организме, а не о случайном скоплении инстинктивных гнёзд. Если же корреляция ослабнет или изменит характер, это будет говорить о куда более сложной, распределённой архитектуре. В любом случае, мистер Волков, вы для меня прямо сейчас — самый точный измерительный прибор на этом планетоиде.

— Приятно узнать свою реальную рыночную стоимость, — сказал я. — Измерительный прибор. Учту на будущее, если придётся заполнять резюме.

Гаррет издал короткий, невесёлый смешок, а Дрейк лишь слегка склонил голову, будто принимая шутку к сведению, но не находя её достаточно забавной, чтобы отреагировать иначе.

* * *

Отряд, выдвинувшийся к «Хейвену» примерно через час после совещания, насчитывал одиннадцать человек: Кэрол, Гаррет, Элиас и я со стороны «Гелиос-7», Соколова и шестеро её бойцов со стороны корпорации, включая двоих, с которыми я успел перекинуться парой слов накануне вечером за ужином из сухих пайков — техника по имени Тео, молодого, разговорчивого парня, чья специализация заключалась в дешифровке повреждённых носителей данных, и молчаливого, крепко сбитого бойца по прозвищу Гром, чьё настоящее имя, кажется, никто из отряда даже не помнил.

Тео шёл рядом со мной большую часть пути, засыпая меня вопросами примерно с той же неутомимостью, с какой в своё время это делал Элиас, — только вопросы касались не моего импланта, а куда более прозаичных вещей: как я жил «до того», что было самым странным в переходе, скучаю ли я по чему-то конкретному.

— По кофе, — честно ответил я на последний вопрос, немного удивившись собственной искренности. — Не по какому-то конкретному сорту. Просто по самому ритуалу — сесть утром, сварить, выпить, ощутить, что день хотя бы формально начался нормально. Здесь такого ритуала не предусмотрено, судя по всему.

— Я бы много отдал сейчас за нормальный кофе, — рассмеялся Тео. — У нас в пайках только энергетические гели, а по вкусу они как будто спроектированы специально, чтобы отбить всякое желание есть вообще что-либо в дальнейшем.

— А у тебя тут семья осталась? — спросил я в свою очередь, отчасти чтобы поддержать разговор, отчасти из искреннего любопытства к тому, как выглядит обычная жизнь человека этой эпохи, о которой я до сих пор знал катастрофически мало.

— Сестра, на Земле, — сказал Тео, и в его голосе прозвучала тёплая, чуть смущённая нотка, с которой люди обычно говорят о тех, кого искренне любят, но редко видят. — Учится на инженера, хочет строить станции для дальней связи. Я ей вечно вру, что моя работа скучная и безопасная, а сам вот третий контракт подряд лезу в подобные места. Не хочу, чтобы она волновалась раньше времени.

— Разумная стратегия, — сказал я, невольно подумав о собственной матери, о недоговорённой фразе в телефонной трубке, о рыжем коте, который наверняка уже успел устроить скандал кому-то из соседей за неоткрытую банку корма. — Хотя, подозреваю, рано или поздно правда всё равно всплывает.

— Обычно да, — согласился Тео с кривой усмешкой. — Но я предпочитаю оттягивать этот момент максимально долго. У всех свои способы справляться, верно?

— Верно, — сказал я, и в этот момент между нами возникло что-то вроде мимолётного, но абсолютно искреннего товарищества — не потому что мы были знакомы долго, а потому что оба, каждый по-своему, пытались удержать в себе хоть каплю нормальности посреди места, где нормальности физически неоткуда было взяться.

Разговор этот, лёгкий и почти нормальный на фоне всего остального, странным образом успокаивал — до того самого момента, пока Гаррет, шедший чуть впереди, не поднял руку, останавливая колонну на подходе к первым разрушенным зданиям «Хейвена».

— Пришли, — сказал он мрачно. — И, кажется, не одни.

* * *

«Хейвен» открылся перед нами постепенно, здание за зданием, по мере того как отряд втягивался в его периметр: невысокие, некогда функциональные постройки горнодобывающего поселения, давно потерявшие остатки человеческого назначения под наростами той самой органической субстанции, что я уже успел возненавидеть всей душой. Но здесь она выглядела иначе, чем в глубине улья, — не хаотично разросшейся, а будто выстроенной по некоему плану: ровные ряды биомеханических конструкций, тянущиеся вдоль улиц бывшего посёлка, соединяющиеся между собой тонкими, но заметно организованными переходами.

— Это не улей в привычном смысле, — тихо сказал Элиас, останавливаясь у одной из конструкций и внимательно изучая её сканером. — Это больше похоже на... инфраструктуру. Если улей — это гнездо, то это уже похоже на что-то вроде производственного комплекса.

— Производство чего? — спросила Соколова, держа оружие наготове и обшаривая взглядом окружающие руины.

— Не знаю точно, — признался Элиас, — но структура прожилок здесь плотнее и организованнее, чем везде, что мы видели раньше. Похоже, королева не просто выживает и обороняется. Она масштабируется. Целенаправленно.

Я почувствовал, как по спине пробегает неприятный холодок — не физический страх перед конкретной угрозой, а куда более абстрактное, но от этого не менее гнетущее ощущение того, что мы наблюдаем не изолированный инцидент, а нечто вроде промышленного расширения, спланированного разумом, чьи мотивы мы всё ещё понимали крайне поверхностно.

— Есть ещё кое-что, — тихо добавил Элиас, вглядываясь в показания сканера с растущим напряжением на лице. — Уровень моей корреляции по нейросигналу Максима здесь выше, чем где-либо ещё за последние двое суток, включая момент прямой атаки в тоннелях. Как будто это место резонирует с ним сильнее, чем центральный улей.

— Это плохо? — спросила Соколова, впервые за время операции адресуя мне вопрос напрямую, без посредничества Кэрол или Элиаса.

— Понятия не имею, — честно ответил я. — Но у меня нет ни одной версии, в которой «резонирует сильнее» звучало бы как хорошая новость, так что предлагаю исходить из худшего и радоваться, если окажемся неправы.

Отряд двинулся дальше, вглубь поселения, к центральной площади, где, судя по спутниковым данным Дрейка, концентрация биологической активности была наивысшей. Тишина, царившая между зданиями, нарушалась только звуком наших собственных шагов да редким, отдалённым потрескиванием, происхождение которого никто не спешил объяснять вслух.

* * *

Первый контакт произошёл в тот момент, когда голова колонны — Гаррет, Соколова и двое её бойцов — вышла на открытое пространство центральной площади, а остальные, включая меня, ещё оставались в относительном укрытии между зданиями.

Площадь оказалась заполнена десятками округлых, плотных капсул, расставленных с почти геометрической правильностью, — не кокона, в котором я видел тело Дариуса, а чем-то другим, более компактным, напоминающим издалека огромные, тускло пульсирующие семена.

— Это яйца, — сказал Элиас упавшим голосом, разглядывая проекцию с показаниями сканера. — Не совсем классические, судя по внутренней структуре, но яйца. Десятки. Может, сотни.

— Инкубатор, — тихо произнесла Кэрол. — Она устраивает здесь массовое размножение.

Договорить она не успела — с крыш ближайших зданий, куда никто из нас не догадался поднять взгляд достаточно рано, посыпались тени: не привычные уже рядовые особи, а нечто более быстрое, более гибкое, двигавшееся стремительными, почти неуловимыми глазом прыжками от одной точки укрытия к другой.

— Контакт! Множественные, сверху! — закричала Соколова, разворачиваясь и открывая огонь по ближайшей тени практически вслепую, на опережение движения.

Началась одна из самых хаотичных и жестоких схваток, в которых мне довелось участвовать за последние двое суток, — не потому что противник был многочисленнее прежнего, а потому что новые твари двигались принципиально иначе: не прямолинейными бросками, а серией непредсказуемых, почти акробатических прыжков, использующих вертикальные поверхности зданий не хуже, чем горизонтальное пространство площади.

Один из бойцов Соколовой, стоявший на открытом участке площади, попытался взять на прицел тварь, прыгнувшую с крыши в его сторону, но не успел довести ствол до нужного угла прежде, чем та приземлилась ему на плечи, опрокидывая наземь. Гром, оказавшийся ближе всех, метнулся на помощь, и вдвоём с подоспевшим товарищем они сумели оттащить тварь достаточно, чтобы прикончить её серией точных выстрелов, — но боец, на которого пришёлся первый удар, поднялся уже не в лучшем состоянии, зажимая располосованное плечо и матерясь сквозь зубы куда изобретательнее, чем я ожидал от человека, минуту назад едва не лишившегося руки.

— Держим периметр по кругу, спина к спине, не растягиваемся! — крикнула Кэрол, перекрикивая грохот выстрелов, и в этой команде было столько холодной, отработанной практики, что даже незнакомые ей бойцы Дрейка среагировали мгновенно, стягиваясь в более компактное, взаимно прикрывающее построение.

* * *

— Это новый подтип! — крикнул Элиас, вжавшийся вместе со мной за остов какой-то техники у края площади, продолжая при этом лихорадочно считывать показания сканера даже под огнём. — Облегчённый скелет, удлинённые конечности — они оптимизированы под вертикальную мобильность и скорость, а не под грубую силу!

— Спасибо за классификацию, обязательно оценю позже! — крикнул я в ответ, наблюдая, как одна из теней спрыгнула с крыши прямо на позицию Грома, сбив его с ног прежде, чем он успел развернуть оружие в нужном направлении.

Гром закричал — не паникой, а чистой болью, — вскидывая руки, чтобы оттолкнуть тварь от лица, и в следующую секунду Соколова, развернувшись всем корпусом, всадила в неё короткую очередь практически в упор, сбив с товарища прежде, чем та успела нанести смертельный удар. Гром, обливаясь кровью из рваной раны на плече, но живой, откатился в сторону, и Тео, оказавшийся ближе всех, бросился к нему, чтобы оттащить в относительное укрытие.

Именно в этот момент — как назло, максимально не вовремя — я заметил ещё одну тень, метнувшуюся по фасаду здания прямо над головой Тео, не замеченную им самим, увлечённым спасением товарища.

— Тео, сверху! — заорал я, срываясь с места прежде, чем успел до конца обдумать, что вообще собираюсь предпринять без оружия против твари, способной прыгать по вертикальным стенам с лёгкостью, недоступной ни одному человеку.

Я не успел.

Тварь спикировала вниз с той самой акробатической стремительностью, которую Элиас только что описывал чисто теоретически, и обрушилась на Тео за долю секунды до того, как я успел преодолеть разделявшее нас расстояние. Крик, короткий и захлебнувшийся, оборвался почти сразу — и когда я, наконец, добрался до места и всадил найденный по пути обломок арматуры твари в основание черепа с той же расчётливой точностью, что и всегда, спасать было уже некого.

* * *

Тео лежал на растрескавшемся бетоне площади, и рана на его горле была настолько очевидно смертельной, что я даже не стал тратить драгоценные секунды боя на бесполезную попытку оказать помощь, которая уже никому бы не помогла. Я опустился на одно колено рядом с ним ровно на столько времени, сколько потребовалось, чтобы убедиться в очевидном, а затем поднялся и развернулся обратно к бою, чувствуя, как внутри разрастается что-то холодное и злое, не имевшее ничего общего с тем сарказмом, которым я обычно прикрывался от подобных потрясений.

Глаза Тео всё ещё были открыты, и в них застыло не столько страдание, сколько какое-то тупое, не успевшее оформиться в полноценный ужас удивление — как будто человек, минуту назад рассказывавший мне о сестре, мечтающей строить станции дальней связи, до последней доли секунды просто не мог поверить, что именно с ним, именно сейчас, происходит нечто настолько бесповоротное. Я закрыл ему глаза — рефлекторный, почти автоматический жест, на который у меня, признаться, не было ни секунды лишнего времени, но и не сделать его в тот момент казалось немыслимым.

Бой продолжался ещё несколько долгих, кровавых минут — новые твари, гибкие и стремительные, продолжали атаковать волнами, вынуждая отряд отступать к периметру площади, теряя позицию за позицией. Гаррет и Кэрол работали слаженно, прикрывая друг друга, Соколова и её оставшиеся бойцы держали дальний край, а я, лишённый огнестрельного оружия, метался между укрытиями, используя всё, что попадалось под руку, — обломки, куски арматуры, однажды даже вырванную из земли секцию ограждения, — лишь бы оставаться полезным хоть в какой-то мере.

Именно в разгар этого хаоса, когда одна из тварей, прижав меня к остову старой техники, замахнулась когтистой конечностью для решающего удара, у меня — впервые осознанно, а не случайно, как в прошлые разы, — сработал тот самый навык, который система выдала мне накануне вечером после анализа трофея.

[АКТИВИРОВАН НАВЫК: «АДАПТИВНОЕ УПЛОТНЕНИЕ ТКАНЕЙ»] [ЗАТРАТЫ РЕСУРСА: ВЫСОКИЕ]

Я почувствовал это не как magическое ощущение силы, а как резкую, отвратительную волну боли, прокатившуюся по предплечью, которое я инстинктивно выставил навстречу удару, — кожа и мышцы под ней в реальном времени, у меня на глазах, вздулись плотными, тёмными буграми, будто под кожей вырос дополнительный слой хитина. Удар твари, который в обычной ситуации распорол бы мне руку до кости, лишь скользнул по внезапно окаменевшей поверхности, оставив глубокую царапину вместо смертельной раны.

Тварь, явно не ожидавшая подобного сопротивления, на долю секунды замешкалась — и этой доли секунды хватило, чтобы Гаррет, оказавшийся рядом, снёс ей голову короткой очередью в упор.

* * *

Когда бой наконец затих, а последние твари, не выдержав потерь, отступили обратно в глубину поселения, я стоял посреди разорённой площади, тяжело дыша, с предплечьем, всё ещё покрытым уродливыми, медленно опадающими буграми потемневшей плоти, — и осознавал с нарастающим, ледяным ужасом, что абсолютно все присутствующие, включая незнакомых мне бойцов Дрейка, только что видели это своими глазами.

Тишина, повисшая на площади, была даже более красноречивой, чем любые слова, — десяток людей, ещё несколько секунд назад сражавшихся плечом к плечу против общего врага, теперь смотрели на меня с той специфической смесью настороженности и почти суеверного страха, который обычно предназначается не союзнику, а самой угрозе.

— Что это было? — тихо спросила Соколова, не опуская оружие, хотя и не поднимая его в открытую угрозу — скорее держа наготове, на случай если ситуация потребует немедленной реакции.

— Навык, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжималось от осознания того, насколько сильно только что был подорван и без того шаткий баланс доверия, который мы с таким трудом выстраивали последние сутки. — Способность, которую я получил, изучив тело одной из тварей вчера вечером. Не магия. Не превращение. Просто временное уплотнение тканей в точке удара — своего рода импровизированная броня.

— Временное уплотнение тканей, — медленно повторил один из бойцов Дрейка, тот самый, что раньше сохранял нейтральное молчание, а теперь смотрел на меня с нескрываемым отвращением. — Звучит так, будто ты объясняешь мне, почему у тебя выросла хитиновая броня, как у тех тварей, которых мы только что убивали пачками.

— Потому что примерно это и произошло, — сказал я, решив, что дальнейшее приукрашивание ситуации только усугубит и без того плохое впечатление. — Не буду врать вам в лицо, тем более сейчас. Моё тело меняется. Медленно, но меняется, и я не могу это остановить, только частично контролировать, когда и как это проявляется.

* * *

Кэрол, до этого молчавшая, шагнула вперёд, вставая между мной и напряжённым полукругом бойцов, — тем же движением, что и при первой встрече с Дрейком, только теперь защищая меня не от чужаков, а от собственных временных союзников.

— Он только что спас Грома, — сказала она твёрдо, обращаясь ко всему отряду разом. — И если бы не эта его способность, которую вы сейчас разглядываете с таким ужасом, у нас было бы сейчас не одно тело на этой площади, а два. Так что предлагаю всем отложить панику до более подходящего момента и заняться эвакуацией раненых и погибшего, пока сюда не вернулось что-то покрупнее.

Соколова, помедлив ещё пару секунд, медленно опустила оружие — не столько убеждённая словами Кэрол, сколько собственным профессиональным расчётом, подсказывавшим, что паника посреди враждебной территории редко заканчивается чем-то хорошим для всех сторон одновременно.

— Она права, — сказала она своим людям. — Разбор полётов — потом, в безопасности. Сейчас — работаем.

Она перевела взгляд на меня, и в нём читалось не столько прощение, сколько сложная, ещё не до конца сформированная переоценка — та же самая, что я уже видел на лицах Кэрол, Элиаса и даже Гаррета в первые часы нашего знакомства.

— Мы поговорим об этом позже, Волков, — сказала она тихо, так, чтобы услышал только я. — Но не думай, что я забуду то, что видела сейчас, только потому что ты вовремя пригодился.

— Не рассчитывал на это ни секунды, — честно ответил я.

Отряд, всё ещё напряжённый, но уже переключившийся на выполнение непосредственных задач, начал собирать тело Тео и обрабатывать раны Грома. Я стоял в стороне, чувствуя себя одновременно нужным и абсолютно, катастрофически чужим — комбинация, которую, кажется, придётся привыкать носить на себе постоянно, вне зависимости от того, сколько ещё жизней мне удастся спасти по пути.

Элиас, воспользовавшись паузой, тихо подошёл ко мне, разглядывая моё предплечье с профессиональным интересом, хотя бы отчасти разбавлявшим общее напряжение сцены.

— Отёк спадает, — заметил он. — Быстро. Быстрее, чем должен бы, если исходить из обычной физиологии.

— Утешительно, — сказал я. — Значит, хотя бы регенерация работает исправно, пока всё остальное катится к чертям.

* * *

Именно тогда, пока Элиас осматривал моё предплечье, у меня перед глазами возникло очередное системное уведомление — на этот раз без сопровождающей боли, спокойное и почти будничное на фоне всего пережитого.

[СОБЫТИЕ ЗАФИКСИРОВАНО: УСТРАНЕНИЕ УГРОЗЫ (НОВЫЙ ПОДТИП: ОБЛЕГЧЁННАЯ ОСОБЬ)] [НАЧИСЛЕНИЕ: НЕЙРОДАННЫЕ +26 (СТАБИЛЬНО)] [ПОРОГ УРОВНЯ ДОСТИГНУТ] [УРОВЕНЬ: 5] [ДОСТУПНО: АНАЛИЗ ТКАНЕЙ ДЛЯ РАСШИФРОВКИ НАВЫКА]

Я невольно взглянул в сторону трупа той самой стремительной твари, что убила Тео, — того самого создания, чьё тело сейчас лежало неподалёку, слегка подрагивая остаточными нервными импульсами. Часть меня, привычная уже часть, требовавшая рационального анализа любой доступной информации, хотела подойти и подтвердить запрос на изучение тканей. Другая часть, куда более человеческая, помнила крик Тео, оборвавшийся на середине, и ту абсурдную беседу о кофе, которую мы вели буквально час назад.

Я подтвердил запрос — не потому что забыл про Тео, а потому что твёрдо для себя решил: если уж я собираюсь и дальше существовать в этом кошмаре, единственный способ хоть как-то оправдать чужие смерти вокруг меня — это выжимать из каждой из них максимум пользы для выживания оставшихся, включая себя самого. Циничная, неприятная логика. Но, по крайней мере, честная.

[АНАЛИЗ ЗАВЕРШЁН] [ОБНАРУЖЕНА АДАПТАЦИЯ: ОБОСТРЁННОЕ ВОСПРИЯТИЕ ВИБРАЦИЙ ЧЕРЕЗ ПОВЕРХНОСТИ] [НАВЫК РАЗБЛОКИРОВАН: «СЕЙСМИЧЕСКОЕ ЧУТЬЁ» (ПАССИВНЫЙ, НИЗКИЙ УРОВЕНЬ)] [ОПИСАНИЕ: СПОСОБНОСТЬ ОБНАРУЖИВАТЬ ДВИЖЕНИЕ КРУПНЫХ ОБЪЕКТОВ ЧЕРЕЗ КОНТАКТ С ТВЁРДОЙ ПОВЕРХНОСТЬЮ НА ОГРАНИЧЕННОЙ ДИСТАНЦИИ]

Полезно. Практично. И, как и всё остальное в этой системе, добыто ценой, которую я предпочёл бы не платить, если бы у меня был хоть какой-то реальный выбор в этом вопросе.

Элиас, закончив осмотр моего предплечья, тихо присел рядом со мной у остова техники, пока остальной отряд собирал раненых и погибшего.

— Хочешь поговорить об этом? — спросил он, кивая в сторону тела Тео.

— Не особо, — признался я. — Но подозреваю, что если я сейчас не поговорю хоть с кем-то, то просто буду носить это в себе, пока не рвану в самый неподходящий момент, а неподходящих моментов у меня в последнее время что-то многовато для комфортной статистики.

— Это не твоя вина, — сказал Элиас осторожно. — Ты пытался его предупредить. Крикнул раньше, чем кто-либо другой заметил тварь.

— Знаю, — сказал я. — Разумом знаю. Но есть разница между тем, что знаешь разумом, и тем, что реально чувствуешь, стоя над телом человека, с которым час назад обсуждал вкус энергетических гелей. Подозреваю, что эта разница никуда не денется в ближайшее время.

Элиас помолчал, подбирая слова.

— Я тоже так думаю, — сказал он наконец. — Но, если тебе от этого будет чуть легче: за три года на «Гелиос-7» я видел, как Кэрол переживает потери людей под её командованием, регулярно, и она никогда не перестаёт от этого страдать. Просто учится нести это, не разваливаясь на месте. Возможно, это единственное, что вообще можно сделать в подобной ситуации.

— Небогатый выбор, — сказал я.

— Единственный, который у нас есть, — согласился он.

* * *

Гаррет догнал меня уже на выходе с площади, когда основная часть отряда занималась приготовлением тела Тео к переноске, и какое-то время шёл рядом молча, что само по себе было необычно для человека, обычно не стеснявшегося высказывать своё мнение вслух и незамедлительно.

— Ты знаешь, что сейчас сделал, да? — спросил он наконец, не глядя на меня.

— Спас Грома ценой того, что теперь половина отряда Дрейка смотрит на меня как на будущий экспонат для препарирования, — сказал я. — Более чем осознаю, Гаррет, спасибо, что напомнил.

— Не только это, — сказал он. — Ты только что доказал каждому, кто это видел, что твоя чужеродность — не гипотетическая угроза где-то в будущем. Она реальна и она под кожей прямо сейчас. Я, честно говоря, до этого момента ещё держал в голове версию, что всё это как-то само рассосётся, ты как-нибудь стабилизируешься, и мы забудем этот кошмар как страшный сон. Теперь такой версии у меня в голове больше нет.

— У меня тоже, если тебе от этого легче, — сказал я. — Веришь ты мне или нет, но я не в восторге от происходящего с собственным телом ничуть не меньше, чем ты.

Гаррет промолчал ещё несколько шагов, обдумывая сказанное.

— Есть разница, — произнёс он наконец, — между тем, что ты не в восторге, и тем, что ты вообще ещё способен это остановить, если придётся. И вот эта разница меня и беспокоит больше всего.

Он ускорил шаг, догоняя основную часть колонны, и оставил меня наедине с этим вопросом — вопросом, на который у меня, если совсем честно, самого не было сколько-нибудь убедительного ответа.

Обратный путь до лагеря прошёл в тяжёлом, почти полном молчании — отряд нёс тело Тео на импровизированных носилках, Гром хромал, опираясь на плечо одного из товарищей, а я держался чуть позади основной группы, остро ощущая ту незримую, но абсолютно реальную дистанцию, которая выросла между мной и почти всеми присутствующими за последний час.

Дрейк встретил нас у периметра лагеря лично — редкость, судя по удивлённым взглядам его собственных бойцов, — и выслушал короткий доклад Соколовой с тем самым непроницаемым, деловым выражением лица, за которым я уже научился угадывать напряжённую внутреннюю работу расчёта.

— Массовый инкубатор, — повторил он, когда Соколова закончила. — И новый, более мобильный подтип особей. Это меняет оценку угрозы существенно в худшую сторону.

Затем он посмотрел на меня — на моё предплечье, ещё хранившее следы недавней трансформации, хотя внешне уже практически вернувшееся к нормальному виду.

— А также, насколько я понимаю, — добавил он, — подтверждает, что мистер Волков представляет даже больший исследовательский интерес, чем я предполагал изначально.

— Он спас жизнь одному из ваших людей ценой того, что все теперь смотрят на него как на монстра, — резко сказала Кэрол. — Если это ваш способ отблагодарить за подобное, мистер Дрейк, у нас будут серьёзные разногласия по поводу дальнейшего сотрудничества.

Дрейк выдержал долгую паузу, разглядывая нас обоих с тем спокойствием, которое, как я уже начинал подозревать, было не столько природным хладнокровием, сколько отработанным профессиональным инструментом.

— Не сегодня, капитан, — сказал он наконец. — Сегодня мы хороним погибшего и обрабатываем раненых. Разговор об исследовательском интересе подождёт до утра. Но он состоится, и я советую вам обоим быть к нему готовыми.

Он развернулся и пошёл прочь, оставив нас стоять посреди лагеря в компании тела человека, с которым я буквально накануне обсуждал достоинства нормального кофе, — и очень отчётливого, неприятного ощущения того, что временная передышка, которую мы получили ценой одной жизни, была куплена ровно на одну ночь, не больше.

Похороны — если это слово вообще применимо к тому, что произошло дальше, — оказались короткими и предельно прагматичными: тело Тео завернули в термоплёнку и поместили в холодный отсек шаттла для последующей отправки семье, без церемоний, без долгих речей, потому что время и обстоятельства не оставляли места ни для того, ни для другого. Соколова сказала несколько слов — коротких, сухих, но по-настоящему тяжёлых от того, с каким трудом ей давалось каждое из них, — и это оказалось единственной данью памяти, которую позволила ситуация.

Я стоял чуть в стороне, не чувствуя себя вправе находиться ближе, и думал о сестре, мечтающей строить станции дальней связи, которая через несколько дней получит официальное уведомление, сформулированное сухим корпоративным языком, ничего не сообщающим о том, каким на самом деле был её брат в последние минуты своей жизни — испуганным, храбрым и до последней секунды старавшимся уберечь кого-то ещё, кроме себя.

Ночь я провёл почти без сна, разглядывая потолок модуля и мысленно прокручивая один и тот же вопрос, заданный Гарретом на обратном пути: способен ли я это остановить, если придётся. Честного ответа у меня не было ни тогда, ни, признаться, много часов спустя.

Глава 7. Гарем? Нет, спасибо

Дрейк, вопреки собственному обещанию «серьёзного разговора» с самого утра, неожиданно дал нам сутки передышки — не из внезапно проснувшегося милосердия, как быстро выяснилось, а потому что его собственные аналитики затребовали время на обработку данных, собранных в «Хейвене», прежде чем формулировать дальнейшие требования. Корпоративная бюрократия, как оказалось, работала по одинаковым законам что в моём мире, что в этом: даже самые решительные и пугающие люди иногда вынуждены ждать, пока кто-то в соседнем отделе закончит заполнять отчёт.

Для нас эта пауза обернулась чем-то вроде вынужденного, тревожного отпуска — первого настоящего простоя за без малого трое суток, вместивших смерть, воскрешение, два побега из смыкающихся стен и две потери, каждая из которых оставила по себе рану, куда более глубокую, чем любая царапина от когтей или кислоты.

Я, признаться, не знал, что делать с этим внезапно образовавшимся временем. Тело требовало отдыха, но разум, разогнанный до предела за последние сутки, отказывался просто взять и остановиться, продолжая по кругу прокручивать лица — Дариуса в коконе, Тео с распахнутыми в тупом удивлении глазами — будто мучительная профилактика против забывания, в котором, по иронии, я вовсе не нуждался.

Элиас провёл большую часть дня, зарывшись в анализ данных, собранных в «Хейвене», лишь изредка появляясь из своего модуля за очередной порцией энергетического гелия и коротким, рассеянным кивком в мою сторону. Гаррет демонстративно занимался обслуживанием оружия, хотя, судя по количеству раз, которое он его перебирал, дело было не столько в реальной необходимости, сколько в потребности занять руки, чтобы не думать лишний раз о том, что произошло на площади «Хейвена». Я его понимал слишком хорошо, чтобы предлагать компанию, — иногда лучшая помощь, которую можно оказать человеку, справляющемуся с горем по-своему, это просто оставить его в покое.

Что до меня самого, я обнаружил, что тело, при всей накопленной усталости, отказывается позволить разуму полностью отключиться, — та самая гиперсобранность, которую я уже успел заметить за собой после первых боёв, только усилившаяся многократно. Каждый шорох в лагере заставлял меня инстинктивно оценивать угрозу, прежде чем рассудок успевал напомнить, что мы находимся, по крайней мере формально, на относительно безопасной, охраняемой территории. Привыкание к постоянной готовности, судя по всему, происходило куда быстрее, чем привыкание к её отсутствию.

* * *

Кэрол нашла меня на закате — точнее, в то время, которое здесь условно называли закатом, потому что небо над LV-426 не меняло цвета настолько драматично, чтобы это заслуживало отдельного слова, — сидящим на краю лагеря, там, где силовое поле периметра создавало иллюзию безопасной границы между кошмаром и хотя бы формальным подобием покоя.

— Не спится? — спросила она, опускаясь рядом на обломок какой-то техники, не дожидаясь приглашения.

— Не то слово, — сказал я. — А тебе?

— Мне положено не спать, — сказала она с сухой, усталой иронией. — Капитан обязан беспокоиться о безопасности вверенных ему людей даже тогда, когда формально ничего не происходит. Особенно тогда, если уж быть до конца честной.

Мы молчали какое-то время, глядя на неровный горизонт, где кислотные облака низко стелились над зубчатыми скалами, — и в этом молчании не было неловкости, которую я, признаться, ожидал бы от подобной ситуации ещё несколько дней назад. Скорее нечто вроде взаимного, невысказанного признания: мы оба слишком устали, чтобы заполнять паузы вежливым, ничего не значащим разговором.

— Я должна перед тобой извиниться, — сказала наконец Кэрол, не глядя на меня, а по-прежнему разглядывая горизонт.

— За что? — искренне удивился я.

— За то, что первые сутки нашего знакомства я относилась к тебе как к переменной в уравнении риска, а не как к человеку, — сказала она. — Возможно, обоснованно, учитывая обстоятельства. Но ты с самого начала вёл себя честнее, чем я имела право ожидать от кого угодно на твоём месте, и я не уверена, что достаточно ясно дала это понять.

— Ты держала команду живой в ситуации, которая рационально не должна была позволить выжить никому, — сказал я. — Я бы предпочёл капитана, который относится ко мне как к переменной риска и держит всех живыми, любому капитану, который доверяет мне безоговорочно и хоронит половину экипажа из-за собственной сентиментальности. Так что извинения приняты, но, честно говоря, не обязательны.

Кэрол наконец повернулась ко мне, и в её взгляде было что-то, чего я раньше не замечал за всей этой отработанной командирской собранностью, — усталость настолько глубокая, что граничила с обнажённостью.

— Расскажи мне про Дариуса, — попросил я тихо. — Не про то, как он погиб. Про то, каким он был. Мне кажется, тебе стоит произнести это вслух хоть кому-то, кто не был с ним знаком настолько близко, чтобы каждое слово резало по живому.

Кэрол помолчала, обдумывая просьбу, а затем, к моему собственному удивлению, начала рассказывать — сначала неуверенно, отдельными фразами, а затем всё свободнее: про то, как Дариус чинил систему жизнеобеспечения голыми руками во время шторма над одной из ледяных лун, распевая при этом до крайности фальшиво какую-то старую песню, чтобы заглушить собственный страх; про его привычку прятать сладости по всему кораблю на случай «непредвиденных обстоятельств», которая за три года превратилась в постоянный источник беззлобных шуток всего экипажа; про то, как он однажды продержал вахту тридцать шесть часов подряд без единой жалобы, потому что Гаррет свалился с лихорадкой, а замены не было.

— Он был из тех людей, — сказала она наконец, — рядом с которыми даже самая безнадёжная ситуация кажется чуть менее безнадёжной. Не потому что он врал себе о серьёзности происходящего. Просто у него был какой-то врождённый талант находить повод для смеха там, где остальные видели только повод для отчаяния.

— Похоже на хорошего человека, — сказал я.

— Был, — сказала Кэрол, и в этом коротком слове, произнесённом в прошедшем времени, было больше боли, чем в любом развёрнутом монологе.

— Я никогда его не встречал живым, — сказал я, — но, честно говоря, немного жалею, что не встретил. Судя по твоему рассказу, с ним стоило познакомиться.

Кэрол коротко, невесело усмехнулась, но в этой усмешке было куда больше тепла, чем горечи.

* * *

Тут, пожалуй, стоит на секунду прерваться и обратиться напрямую к вам — да, именно к вам, читающим эту историю и, возможно, уже напрягшимся в предвкушении определённого поворота сюжета, потому что вы достаточно начитаны в подобных историях, чтобы узнавать характерный рисунок сцены задолго до того, как она случится. Одинокий мужчина. Уставшая, красивая капитанша. Закат — ну ладно, условный закат — и разговор по душам на краю лагеря. Знакомая формула, не так ли? Обычно за ней следует стремительное, ничем толком не обоснованное сближение, а затем, если автор совсем не стесняется штампов, точно такой же стремительный набор ещё двух-трёх столь же не обоснованных сближений с прочими встречными женскими персонажами, потому что, видимо, харизма главного героя в подобных историях работает как радиация — воздействует на всех в зоне поражения одинаково, вне зависимости от индивидуальных предпочтений, обстоятельств и здравого смысла.

Так вот, если вы ждёте чего-то подобного — цветника, гарема, коллекции нашивок на грудь героя за проявленное обаяние, — вынужден вас разочаровать заранее. Ничего подобного не случится ни сейчас, ни, полагаю, впоследствии, и вовсе не потому, что я придерживаюсь каких-то особых принципов целомудрия. Дело куда прозаичнее: у меня физически нет ресурса — ни эмоционального, ни временного — на подобную роскошь. Здесь и сейчас есть один человек, с которым меня связывает не абстрактное сюжетное притяжение, а несколько дней настоящего, разделённого пополам ужаса, взаимного доверия, заработанного тяжело и без скидок, и абсолютно реальная, не придуманная усталость от необходимости постоянно быть сильным на публику. И если между мной и этим человеком что-то произойдёт этим вечером, то произойдёт оно не потому, что так полагается по законам жанра, а потому что мы оба, каждый по-своему, слишком долго держали лицо перед людьми, которым нужна была наша сила, а не наша уязвимость.

На этом отступление заканчивается. Возвращаемся к повествованию.

* * *

— О чём ты думаешь? — спросил я, потому что молчание Кэрол затянулось достаточно, чтобы стать красноречивым само по себе.

— О том, что я устала притворяться, что у меня есть ответы на всё, — сказала она тихо. — Команда смотрит на меня, ждёт решений, и я их принимаю, потому что кто-то должен. Но внутри, Максим, я такая же напуганная и растерянная, как любой из вас. Просто мне не положено это показывать.

— А сейчас? — спросил я осторожно.

— А сейчас, — сказала она, впервые за долгое время позволяя голосу прозвучать не как командному тону, а просто как голосу уставшего человека, — мне бы очень хотелось хотя бы на один вечер перестать быть тем, кому нужно постоянно всё контролировать.

Я не стал ничего произносить в ответ — не потому что не нашёл слов, а потому что в тот момент показалось, что любые слова только испортят то хрупкое, честное пространство, которое между нами возникло. Вместо этого я просто протянул руку и коснулся её ладони, лежавшей на колене, — не требовательно, а вопросительно, оставляя ей всё пространство для отказа.

Она не отказала.

То, что произошло дальше, я опишу настолько скупо, насколько позволяет совесть человека, ведущего повествование от первого лица: не потому что мне стыдно за случившееся, а потому что некоторые вещи, произошедшие между двумя измотанными, напуганными людьми, ищущими друг в друге не развлечения, а простого, честного человеческого тепла посреди беспросветного кошмара, заслуживают того, чтобы остаться в первую очередь пережитыми, а не в деталях пересказанными. Скажу лишь, что в этом не было ни капли той наигранной, отрепетированной страсти, которую полагается изображать в подобных сценах по законам жанра, — только неловкость, смех сквозь эту неловкость в паре моментов, когда мы оба, обременённые синяками и ссадинами последних суток, обнаруживали, что элементарная близость требует куда больше практической координации, чем кажется в теории, и, в конце концов, тишина — глубокая, впервые за долгое время не тревожная, а просто тихая.

* * *

Позже, когда мы лежали рядом в тесноте выделенного мне модуля, глядя в низкий потолок, который в темноте казался куда менее гнетущим, чем при дневном освещении, Кэрол вдруг заговорила снова — тем тоном, каким люди обычно делятся мыслями, которые давно вертелись у них в голове, но которым не хватало подходящего момента для озвучивания.

— Я не рассказывала тебе всё о Дрейке, — сказала она.

— Подозревал, что не всё, — признался я. — Что именно ты придержала?

— До того как мы получили сигнал, отправивший нас на LV-426, — сказала она, — я успела просмотреть архивные записи по этому планетоиду. Стандартная процедура перед высадкой на карантинную территорию. Официальная версия — исследовательская станция, уничтоженная в результате неконтролируемого биологического инцидента после случая с «Ностромо». Но в архивах была строчка, которую я тогда не придала особого значения, а сейчас, после встречи с Дрейком, она не даёт мне покоя: упоминание, что первоначальный контракт на исследование планетоида принадлежал именно Weyland-Yutani, задолго до официального объявления карантина.

Я приподнялся на локте, глядя на неё в темноте.

— Хочешь сказать, они уже тогда что-то здесь искали?

— Хочу сказать, что у меня есть все основания подозревать: карантин был объявлен не столько ради безопасности потенциальных будущих экспедиций, сколько ради того, чтобы никто посторонний не совался сюда, пока сама компания не разберётся, что здесь на самом деле произошло, — сказала Кэрол. — А Дрейк, при всей его вежливой корректности, работает на структуру, у которой, судя по всему, был личный интерес к этому месту задолго до нашего с тобой появления здесь.

Это укладывалось слишком гладко в общую картину, чтобы быть простым совпадением, — и я почувствовал, как знакомая, привычная уже профессиональная часть меня начинает выстраивать цепочку возможных связей, несмотря на всю усталость и на всю неуместность подобных размышлений в данный конкретный момент.

— Есть ещё одна деталь, которая не даёт мне покоя, — добавила Кэрол, приподнимаясь на локте. — Дрейк ни разу, ни единого раза за всё время нашего знакомства, не спросил меня, откуда взялся исходный сигнал бедствия, приведший нас сюда, — тот, официальный, зарегистрированный на орбитальных станциях задолго до твоего появления в этой истории. Как будто он и так прекрасно знает ответ. Человек, искренне заинтересованный в новой научной аномалии, обычно засыпает тебя вопросами про происхождение находки. Дрейк же интересовался исключительно тобой — характеристиками, поведением, потенциальной управляемостью. Как будто остальное для него давно решённый вопрос.

— То есть ты думаешь, что первоначальный сигнал бедствия — тот, что якобы шёл от улья до моего появления, — тоже был не случайностью, а частью какого-то давнего протокола компании? — спросил я, чувствуя, как складывается ещё один неприятный кусочек мозаики.

— Не знаю наверняка, — призналась Кэрол. — Но я бы поставила многое на то, что Weyland-Yutani знала о существовании этого улья задолго до того, как официально «обнаружила» его нашими с тобой стараниями. И если это правда, то мы с тобой — не первые подопытные в этой истории. Просто самые последние.

Мысль о том, что мы могли оказаться лишь очередным звеном в куда более длинной, куда более циничной цепи экспериментов, растянувшейся, возможно, на годы, прежде чем добраться до нас, засела во мне неприятным, холодным осадком, который не смогла до конца растворить даже накопившаяся за день усталость.

— Если они изначально что-то здесь искали, — сказал я медленно, — а потом всё пошло не так и обернулось катастрофой с «Ностромо», логично предположить, что нынешний интерес Дрейка — это не столько новое исследование, сколько попытка довести до конца что-то, начатое очень давно.

— Именно об этом я и думаю последние два дня, — сказала Кэрол. — И именно поэтому я не спешу доверять его версии о «чисто научном интересе» компании к тебе. Слишком много совпадений для случайности.

* * *

— Почему ты не рассказала мне это раньше? — спросил я, не столько с обидой, сколько с искренним желанием понять логику.

— Потому что до сегодняшнего дня у меня не было полной уверенности, что ты не сработаешь как канал утечки информации обратно к тому, что находится в центре улья, — сказала она честно, без малейшей попытки смягчить формулировку. — Ты сам рассказывал, что королева уже пыталась влезть тебе в голову напрямую. У меня не было гарантий, что подобная информация, доверенная тебе, не окажется доступна и ей тоже.

— Справедливое опасение, — признал я, хотя укол от подобной откровенности всё же был ощутим. — А сейчас у тебя есть эти гарантии?

— Сейчас, — сказала Кэрол, поворачиваясь ко мне в темноте, — у меня есть достаточно оснований полагать, что если бы ты хотел причинить вред мне или моей команде, у тебя было предостаточно возможностей это сделать за последние трое суток, и ты ими не воспользовался ни разу. Это не абсолютная гарантия. Но это лучшее, что у меня есть, и в нашей нынешней ситуации этого придётся достаточно.

Я обдумал сказанное, взвешивая его с той же холодной прагматичностью, с которой привык взвешивать любую поступающую информацию в последние дни.

— Тогда вот что я тебе скажу в ответ, — сказал я. — Если Дрейк действительно скрывает истинную цель своей миссии, а не просто изображает загадочность из корпоративной привычки, нам нужно выяснить это раньше, чем он решит, что мы больше не нужны в качестве партнёров. Потому что люди, знающие слишком много неудобной правды о планах компании, обычно быстро переходят из категории «партнёры» в категорию «расходный материал».

— Именно этого я и опасаюсь, — тихо согласилась Кэрол.

* * *

Мы проговорили ещё какое-то время — уже не о личном, а снова о тактике, о том, как аккуратно раздобыть больше сведений, не спровоцировав Дрейка на поспешные, враждебные действия, — и в этом плавном переходе от близости обратно к деловому разговору не было ничего неловкого или разочаровывающего. Скорее наоборот: ощущение, что мы просто продолжаем быть теми же людьми, что и час назад, только теперь с чуть меньшим количеством стен между нами.

— Максим, — сказала Кэрол уже перед тем, как встать и вернуться в собственный модуль, — я хочу, чтобы ты понимал одну вещь. То, что произошло сегодня, не меняет моих обязанностей как капитана. Если мне придётся принять решение, неприятное для тебя лично, ради безопасности команды, я его приму. Я не хочу, чтобы у тебя сложились иллюзии на этот счёт только потому, что мы сегодня были откровенны друг с другом чуть больше обычного.

— Я был бы разочарован, если бы услышал от тебя что-то другое, — честно сказал я. — Мне не нужны иллюзии, Кэрол. Мне нужен человек, способный принимать трезвые решения даже тогда, когда это тяжело. Ты именно такой человек. Это одна из причин, по которой я вообще всё ещё жив.

Она коротко улыбнулась — устало, но искренне, — и, ничего больше не добавив, вышла в темноту лагеря, оставив меня одного с потолком модуля, собственными мыслями и очень отчётливым ощущением того, что среди всего хаоса последних дней я, кажется, впервые за долгое время почувствовал себя не просто выживающим, а по-настоящему, пусть и очень хрупко, не одиноким.

* * *

Утром выяснилось — довольно быстро и довольно неловко, — что скрыть произошедшее от остальных членов маленького, тесного коллектива, вынужденного делить друг с другом буквально каждый квадратный метр лагеря, задача практически невыполнимая. Элиас, столкнувшись со мной у стола с пайками, окинул меня быстрым, оценивающим взглядом, слегка приподнял бровь и философски заметил:

— Ну, хотя бы кто-то из нас двоих спал этой ночью относительно неплохо.

— Твоя наблюдательность делает тебе честь, — сказал я, не собираясь ни подтверждать, ни опровергать очевидное.

— Она делает мне честь как учёному, — сказал Элиас с лёгкой, беззлобной усмешкой. — И, если позволишь личное замечание: я рад. За вас обоих. Не думаю, что кто-то из нас сейчас может позволить себе роскошь отказываться от источников хоть какого-то тепла, какими бы неуместными они ни казались на первый взгляд посреди всего этого кошмара.

Гаррет отреагировал куда сдержаннее — коротким, понимающим взглядом в сторону Кэрол, вышедшей из своего модуля чуть позже с абсолютно непроницаемым, деловым выражением лица, будто предыдущего вечера не существовало вовсе, — но никаких комментариев вслух не последовало, за что я был ему искренне благодарен. Кэрол, судя по всему, придерживалась той же тактики полного профессионального молчания на людях, и, признаться, я находил это решение вполне разумным, учитывая обстоятельства, в которых нам предстояло провести ещё неизвестно сколько времени плечом к плечу.

Я успел за завтраком — если сухой энергетический гель можно было назвать завтраком без насмешки над самим словом — обдумать сказанное Кэрол ночью про изначальный контракт Weyland-Yutani на этом планетоиде, и чем дольше я вертел эту мысль в голове, тем сильнее крепло неприятное ощущение, что мы наткнулись на нечто куда более старое и куда более спланированное, чем случайная научная любознательность корпорации к аномальному сигналу. Оставалось только придумать, как проверить эту догадку, не спровоцировав Дрейка на то, чтобы окончательно перестать видеть в нас партнёров, а не расходный материал.

Ответ на этот вопрос, впрочем, пришёл раньше, чем я успел его сформулировать сам, — и пришёл он не в форме тщательно продуманного плана, а в форме резкого сигнала тревоги, разнёсшегося по лагерю чуть больше часа спустя, возвестившего, что короткая, хрупкая передышка, которую мы себе позволили, закончилась куда быстрее, чем кто-либо из нас рассчитывал.

* * *

Глава 8. Второй улей

Сигнал тревоги, поднявший весь лагерь на ноги, оказался, вопреки первому испуганному предположению, не атакой — по крайней мере, не той, что можно было бы отразить огнём. Дрейк вызвал нас в командный модуль спустя считаные минуты, и, когда мы вошли, на голографической проекции над столом светилась картина, от которой у меня внутри всё похолодело задолго до того, как кто-либо успел произнести хоть слово объяснения.

— Наши орбитальные станции час назад зафиксировали это, — сказал Дрейк, указывая на проекцию: карту планетоида, испещрённую отметками, среди которых наш текущий улей был обозначен пульсирующей красной точкой, — но не единственной.

Второй такой же пульсирующей точкой светилось место в добрых восьмидесяти километрах от нас, на другом краю зоны, некогда считавшейся зоной первоначального карантина.

— Второй улей, — тихо произнёс Элиас, разглядывая проекцию с той смесью ужаса и профессионального возбуждения, что уже успела стать для меня привычным сигналом надвигающихся плохих новостей. — Причём не изолированный. Смотрите на частоту пульсации.

Он увеличил масштаб, и стало видно то, что первоначально ускользало от невооружённого взгляда: обе точки пульсировали синхронно, с точностью до долей секунды, будто были подключены к одному и тому же метроному.

— Это не два отдельных организма, случайно возникших в схожих условиях, — сказал Элиас. — Это единая сеть. Распределённая. Наш улей — не источник угрозы сам по себе. Он узел. Один из как минимум двух, а возможно, и куда большего числа.

* * *

Молчание, повисшее в командном модуле после этих слов, было тяжелее любого, что мне доводилось переживать за последние трое суток, — потому что каждый из нас, каждый на свой лад, пересчитывал последствия этой новости и приходил к одному и тому же неутешительному выводу.

— То есть даже если мы каким-то образом разберёмся с этим конкретным ульем, — медленно произнесла Кэрол, — проблема не решится. Останется как минимум ещё один такой же узел, синхронизированный с первым, а возможно, способный полностью восстановить утраченную функциональность за счёт связи с оставшейся сетью.

— Именно так, капитан, — сказал Дрейк, и впервые за всё время нашего знакомства в его голосе прозвучало нечто похожее на неподдельную тревогу, а не отработанную деловую заинтересованность. — Что кардинально меняет масштаб проблемы. Компания рассматривала это как локализованный инцидент, требующий контроля и, возможно, извлечения ценных биологических образцов. Распределённая сеть подобного масштаба — это уже не научный интерес. Это стратегическая угроза регионального уровня.

— Значит, теперь у вас есть повод для настоящей паники, а не только для вежливого корпоративного беспокойства, — не удержался я от комментария.

Дрейк смерил меня долгим взглядом, в котором, как ни странно, не читалось ни малейшего раздражения на подобную дерзость — скорее усталое, вынужденное согласие.

— Не самая приятная формулировка, мистер Волков, — сказал он, — но по существу — да. И именно поэтому я предлагаю немедленно организовать разведывательный выход к ближайшей известной точке связи между узлами — судя по данным сканирования, она проходит примерно в пятнадцати километрах отсюда, гораздо ближе, чем сам второй улей. Нам нужно понять архитектуру этой сети прежде, чем принимать какие-либо стратегические решения.

— А что говорит начальство? — спросила Соколова, до этого молчаливо стоявшая у входа в модуль. — Компания в курсе масштаба находки?

— Отправил предварительный отчёт час назад, — сказал Дрейк, и впервые за всё время нашего с ним знакомства в его голосе прозвучало нечто похожее на усталость, не связанную напрямую с текущей ситуацией. — Ответ пока не пришёл, но, зная процедуры совета директоров, ожидаю два возможных сценария: либо нам пришлют значительное подкрепление для полномасштабной операции по нейтрализации, либо, что не менее вероятно, кто-то наверху решит, что распределённая сеть подобного масштаба — слишком ценный актив, чтобы его уничтожать, и потребует максимально возможной консервации находки для дальнейшего изучения в контролируемых условиях.

— То есть вы допускаете, что вам могут приказать не уничтожать её, а сохранить? — уточнила Кэрол с плохо скрываемым недоверием в голосе.

— Я допускаю оба сценария в равной степени, капитан, — сказал Дрейк ровно. — И, если быть до конца откровенным, у меня нет иллюзий по поводу того, какой из них более вероятен, учитывая исторический опыт взаимодействия совета директоров с потенциально прибыльными биологическими аномалиями.

Эта откровенность, при всей своей неприятности, странным образом расположила меня к Дрейку чуть больше, чем всё, что он говорил прежде, — потому что она подтверждала то, что я уже начинал подозревать: этот человек не был злодеем в привычном понимании, скорее профессионалом, застрявшим между собственными принципами и логикой структуры, которой он служил, — и, судя по всему, не питавшим на этот счёт особых иллюзий.

* * *

Разведывательная группа, собранная в спешке спустя час, оказалась заметно скромнее, чем отряд, ходивший в «Хейвен»: Кэрол, Гаррет, Элиас и я со стороны «Гелиос-7», Соколова и двое её бойцов со стороны Дрейка — минимальный состав, достаточный для разведки, но недостаточный для полноценного боя, если что-то пойдёт не так.

Путь к точке связи между узлами пролегал через местность, заметно отличавшуюся от всего, что я успел повидать раньше, — не тоннели, не открытая поверхность, а нечто среднее: сеть неглубоких, будто прорытых специально борозд в породе, вдоль которых тянулись тонкие, светящиеся изнутри жилы органической ткани, уходящие горизонтом в обе стороны, насколько хватало глаз.

— Это похоже на корневую систему, — сказал Элиас, водя сканером вдоль ближайшей борозды. — Не тоннели для передвижения, а именно каналы передачи — что-то вроде оптоволокна, только органического происхождения. Данные — или что бы это ни было — идут по ним между узлами напрямую, минуя необходимость физического контакта.

— Значит, королева одного улья буквально разговаривает с королевой другого, — сказала Кэрол.

— Возможно, «разговаривает» — не совсем точное слово, — задумчиво произнёс Элиас. — Возможно, речь вообще не о двух отдельных сознаниях. Возможно, это одно распределённое сознание, просто физически рассредоточенное между несколькими телесными узлами. Как нервная система, у которой несколько ганглиев вместо одного мозга.

Я почувствовал, как по позвоночнику пробегает неприятный холодок узнавания — потому что подобная архитектура была мне, как ни странно, отдалённо знакома по прошлой жизни: распределённые системы, где отказ одного узла не выводит из строя всю сеть целиком, а лишь временно снижает её производительность, пока нагрузка перераспределяется на оставшиеся. Если королева была именно такой системой, уничтожение одного узла — даже нашего, ближайшего — могло оказаться не решением, а лишь временной, локальной мерой.

— Если это распределённая сеть, — сказал я вслух, размышляя на ходу, — то у неё, вероятно, есть какой-то механизм консенсуса между узлами — способ синхронизировать решения, распределять ресурсы, возможно, даже разрешать внутренние противоречия, если у разных узлов вдруг возникнут разные приоритеты. Ни одна распределённая система не работает без подобного механизма — иначе она бы просто развалилась на независимые, конфликтующие части при первом же серьёзном рассогласовании.

— Ты думаешь, у улья могут быть внутренние противоречия? — с интересом спросил Элиас. — Разные узлы, желающие разного?

— Не знаю, — признался я. — Но если это правда единый распределённый разум, а не просто копии одной и той же программы, у него, вероятно, есть свои внутренние сложности управления, ничуть не менее реальные, чем у любой человеческой организации подобного масштаба. А внутренние сложности управления — это, как показывает мой печальный профессиональный опыт, почти всегда самое уязвимое место любой системы, независимо от того, из чего она состоит — из кремния, кода или, по всей видимости, живой ткани.

Кэрол посмотрела на меня с проблеском мрачного одобрения.

— Если ты прав, — сказала она, — то у нас, возможно, появляется рычаг, о котором Дрейк со своими орбитальными сканерами даже не задумывался.

— Возможно, — согласился я. — А возможно, я просто пытаюсь найти хоть какую-то структуру там, где её нет, потому что структура — единственное, с чем я умею по-настоящему работать. В любом случае, сейчас проверить эту гипотезу мы не можем — только запомнить и вернуться к ней позже, если появится такая возможность.

* * *

Именно в этот момент — как это уже успело стать неприятной закономерностью за последние дни — тишина сменилась внезапной, стремительной опасностью. Гаррет, шедший чуть впереди группы вдоль одной из борозд, неожиданно вскрикнул и отшатнулся, теряя равновесие и оступаясь в саму борозду, откуда, вопреки её кажущейся неглубокости, тут же поднялось густое облако мелких, почти невидимых глазу спор, вырвавшихся из потревоженной прожилки, будто структура, почувствовав прикосновение, среагировала защитным выбросом.

— Гаррет! — крикнула Кэрол, бросаясь к нему, но облако уже успело окутать его с головы до ног прежде, чем кто-либо из нас смог хоть что-то предпринять.

Гаррет закашлялся, отмахиваясь от невидимой взвеси, и попытался отступить назад, но тут же согнулся пополам, зайдясь новым, куда более мучительным приступом кашля.

— Не дышите глубоко, все назад! — крикнул Элиас, торопливо натягивая защитную маску, которую до этого держал на поясе просто как элемент стандартной экипировки, никогда прежде не использованный по назначению.

Мы отступили от облака на безопасное расстояние, и Гаррет, пошатываясь, но всё ещё держась на ногах, последовал за нами — бледный, с покрасневшими, слезящимися глазами, но, на первый взгляд, не пострадавший фатально.

— Я в порядке, — прохрипел он между приступами кашля. — Просто... просто вдохнул какой-то гадости. Пройдёт.

Элиас, однако, уже наводил на него сканер, и выражение его лица, по мере того как он изучал показания, становилось всё более тревожным.

* * *

— Не пройдёт, — тихо сказал Элиас несколько секунд спустя, и в его голосе прозвучало нечто настолько похожее на настоящий страх, что у меня внутри всё сжалось задолго до того, как он озвучил причину. — Споры содержат активный биологический материал. Он уже проникает в кровоток через лёгкие. Концентрация растёт.

— Что это значит? — резко спросила Кэрол.

— Не знаю точно, — признался Элиас. — Но по структуре это похоже на упрощённую версию того же материала, что срослась с Максимом при его появлении здесь. Только вместо контролируемой, направленной интеграции — хаотичный, неконтролируемый выброс, попавший в организм, который, в отличие от Максима, не был к этому никак подготовлен.

Гаррет, услышавший это, побледнел ещё сильнее — не от физического недомогания, а от чистого, неприкрытого ужаса, промелькнувшего на его лице прежде, чем он успел взять себя в руки.

— Хочешь сказать, я сейчас превращусь в такое же... — он не договорил, коротко мотнув подбородком в мою сторону, но и без слов было предельно ясно, что он имеет в виду.

— Не знаю, — честно сказал Элиас. — Возможно, организм справится сам, и это будет просто болезненной, но временной реакцией. Возможно, нет. У меня нет данных для точного прогноза.

— Замечательно, — выдавил Гаррет с горькой, задыхающейся иронией. — Просто замечательно.

* * *

Соколова, до этого молчаливо державшая периметр вместе со своими бойцами, шагнула ближе, оценивая ситуацию с прагматизмом человека, привыкшего принимать быстрые решения в условиях неполной информации.

— У нас в лагере есть медицинский модуль с базовым набором для деконтаминации, — сказала она. — Не факт, что поможет против того, с чем мы столкнулись, но это лучше, чем ничего. Предлагаю немедленно возвращаться.

— Согласна, — сказала Кэрол, уже помогая Гаррету, чьи ноги начали подкашиваться, устоять на ногах. — Максим, ты можешь чем-то помочь?

Вопрос застал меня врасплох — не самой своей формулировкой, а тем, что я, оказывается, за последние секунды уже успел мысленно начать перебирать варианты, прежде чем осознал это осознанно. Часть меня, та самая холодная, расчётливая часть, уже тянулась к мысли о том, не смогу ли я, используя собственную связь с сетью, каким-то образом вмешаться в процесс, разворачивающийся в организме Гаррета, — прервать его, замедлить, разобраться в его логике так же, как разбирался в логике собственного заражения.

— Не знаю, — сказал я честно. — Возможно. Но я никогда не пробовал воздействовать на кого-то, кроме себя самого, и понятия не имею, что случится, если попытаюсь и ошибусь.

Гаррет, услышав это сквозь пелену нарастающего недомогания, вдруг рассмеялся — хрипло, судорожно, на грани настоящей истерики.

— Отлично, — выдохнул он. — Просто отлично. Значит, единственный шанс, который у меня есть, это позволить тебе, человеку, который сам ещё вчера был на грани того, чтобы потерять контроль над собственным телом, поэкспериментировать на мне вслепую. Замечательный план, ничего не скажешь.

— Я не говорил, что это хороший план, — сказал я, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри у меня всё сжималось от справедливости его сарказма. — Я сказал, что это возможный вариант. Решение не за мной.

* * *

Мы вернулись в лагерь настолько быстро, насколько позволяло состояние Гаррета, ухудшавшееся с каждой минутой: к моменту, когда мы добрались до медицинского модуля, он уже с трудом держался на ногах самостоятельно, а на шее и предплечьях начали проступать тонкие, тёмные прожилки — пугающе похожие на те, что несколько дней назад Элиас впервые заметил у меня самого.

Медики Дрейка — двое, прикреплённые к отряду на постоянной основе, — быстро подключили его к диагностическому оборудованию, обмениваясь друг с другом короткими, тревожными репликами, значения которых я не до конца улавливал, но общий тон которых был красноречивее любых конкретных терминов.

— Показатели нестабильны, — сказал один из них наконец, обращаясь уже к Кэрол и Дрейку, стоявшим у входа в модуль. — Организм активно сопротивляется интеграции чужеродного материала, но сама борьба создаёт серьёзную нагрузку на все системы одновременно. Если это продолжится ещё несколько часов в подобном темпе, есть риск полного отказа — либо от истощения ресурсов организма, либо от неконтролируемого иммунного ответа.

— А если не бороться? — тихо спросила Кэрол. — Если позволить процессу завершиться естественным путём?

— Тогда, теоретически, — медик замялся, явно не желая произносить следующие слова вслух, — организм может стабилизироваться в некоей интегрированной форме. Как у мистера Волкова. Но мы не можем гарантировать, что результат будет настолько же контролируемым. У мистера Волкова, судя по всему, изначальная интеграция была направленной, целевой. У сержанта Хейнса это случайное, неконтролируемое заражение. Аналогия работает не полностью.

* * *

Гаррет, лежавший на диагностической койке, повернул голову в мою сторону — бледный, покрытый испариной, но всё ещё, вопреки всему, сохранявший ясность взгляда.

— Максим, — позвал он тихо.

Я подошёл ближе, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих в модуле.

— Ты говорил, что можешь попробовать вмешаться, — сказал он. — Расскажи мне честно, без прикрас, что это будет означать на практике. Я хочу принять это решение сам, пока ещё способен его принимать.

Кэрол, стоявшая рядом, положила руку Гаррету на плечо — жест поддержки, редкий для их обычно сдержанных, чисто рабочих отношений капитана и подчинённого.

— Ты не обязан соглашаться, — тихо сказала она. — Мы можем подождать, посмотреть, справится ли организм сам, прежде чем идти на подобный риск.

— А если не справится? — спросил Гаррет, переводя взгляд с неё на меня и обратно. — Сколько у меня тогда останется времени на то, чтобы передумать? Час? Меньше? Я предпочитаю принимать решения, пока у меня ещё есть голова, которой можно думать, а не дожидаться момента, когда выбор сделают за меня по факту истощения организма.

Это было по-настоящему храброе требование, и я отдал ему должное тем, что ответил максимально честно, без малейшей попытки смягчить неопределённость происходящего.

— Насколько я понимаю собственную связь с сетью, — сказал я, — я мог бы попытаться... думаю, лучшее слово — «достучаться» до того процесса, что сейчас разворачивается в тебе. Не факт, что у меня получится вообще что-либо почувствовать. Не факт, что если получится, я смогу как-то повлиять на процесс, а не просто наблюдать. И если я всё же смогу повлиять — есть риск, что я ошибусь и сделаю только хуже, ускорив то, чего мы оба боимся, вместо того чтобы это остановить.

— А шанс, что ты сделаешь лучше? — спросил Гаррет.

— Не знаю, — честно ответил я. — Правда не знаю, Гаррет. Могу соврать тебе цифру, чтобы звучало убедительнее, но это будет просто цифра, взятая из воздуха, а не реальная оценка.

Гаррет долго молчал, разглядывая потолок модуля, а затем медленно кивнул.

— Мне нравится, что ты не соврал, — сказал он. — Ненавижу тебя за то, кем ты стал за эти дни. Но, кажется, доверяю тебе больше, чем готов был признать до этого момента. Попробуй. Терять мне, по всей видимости, всё равно особо нечего.

* * *

Я подошёл ближе, положил руку на его предплечье — там, где кожа уже начала покрываться тонкой сеткой тёмных прожилок, — и закрыл глаза, пытаясь сделать то, чего никогда прежде сознательно не пробовал: не защититься от внешнего вторжения, как в момент атаки Королевы на мой собственный имплант, а, наоборот, протянуться наружу, за пределы собственного тела, туда, где, по идее, должен был разворачиваться тот же самый процесс, что происходил и со мной когда-то.

Это оказалось куда сложнее и куда страшнее, чем я предполагал. Собственное сознание, привыкшее держать чёткую границу между «я» и «не я», сопротивлялось самой идее сознательного размывания этой границы, даже с благой целью. Но я упрямо продолжал, ощупывая пространство вокруг предплечья Гаррета той же самой чувствительностью, которой я привык пользоваться, читая логи и уведомления собственной системы, — и в какой-то момент, к своему собственному изумлению, действительно что-то нащупал: слабый, хаотичный, лишённый всякой структуры сигнал, отчаянно, но бессистемно пытающийся закрепиться в чужом теле, не находя опоры, потому что тело Гаррета, в отличие от моего, никогда не готовилось стать чем-то большим, чем оно было.

[ОБНАРУЖЕН ВНЕШНИЙ ПРОЦЕСС: НЕСТАБИЛЬНАЯ ИНТЕГРАЦИЯ] [ПОПЫТКА ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ: ОГРАНИЧЕННЫЙ ДОСТУП] [ВНИМАНИЕ: РИСК НЕПРЕДСКАЗУЕМЫХ ПОСЛЕДСТВИЙ ПРИ ВМЕШАТЕЛЬСТВЕ]

Я не стал спрашивать разрешения у системы — не было на это ни времени, ни, по правде говоря, особого желания слепо доверять её беспристрастной, лишённой сочувствия логике в вопросе, касавшемся жизни человека, который несколько минут назад, вопреки собственному страху и недоверию ко мне, всё равно выбрал довериться. Я мысленно потянулся к этому хаотичному, бессистемному сигналу и сделал единственное, что показалось мне интуитивно правильным: не попытался его усилить и не попытался его уничтожить, а попробовал придать ему хоть какую-то структуру — тот самый порядок, который я сам когда-то вынужден был вырабатывать для собственного, куда более целенаправленного процесса интеграции.

* * *

Гаррет вздрогнул под моей рукой, застонав сквозь стиснутые зубы, и на секунду мне показалось, что я совершил катастрофическую ошибку, — но затем хаотичные, разрозненные прожилки на его коже, до этого расползавшиеся бессистемно, начали медленно, но заметно замедлять свой рост, будто наконец обретя некое подобие направленности вместо панической, неконтролируемой экспансии.

— Показатели стабилизируются, — сказал один из медиков потрясённым голосом, глядя на монитор диагностического оборудования. — Не знаю, как, но... процесс замедляется. Организм справляется.

Я отступил на шаг, чувствуя, как голова кружится от напряжения, а из носа тонкой струйкой потекла кровь — небольшая, но красноречивая цена за то, что я только что попытался сделать. Кэрол тут же оказалась рядом, придерживая меня за локоть, чтобы я не рухнул на пол медицинского модуля.

— Ты как? — спросила она встревоженно.

— Жить буду, — сказал я, вытирая кровь тыльной стороной ладони. — Не уверен, что смогу повторить это в ближайшее время, но, кажется, сработало.

Гаррет, лёжа на койке, тяжело, но уже куда более ровно дышал, и медленно, с явным трудом, повернул голову в мою сторону.

— Спасибо, — выдавил он хрипло — первое искреннее, лишённое всякого сарказма слово благодарности, которое я услышал от него за всё время нашего знакомства.

— Не за что, — сказал я, и, вопреки всей усталости и головокружению, в этот момент я, кажется, впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на настоящую, не омрачённую сомнениями гордость за собственные, пусть и чужеродные, способности.

* * *

Прожилки на теле Гаррета, впрочем, не исчезли полностью — они остались, тонкой, едва заметной сеткой на шее и предплечьях, стабилизировавшись в этом состоянии, судя по заверениям медиков, окончательно. Не превращение. Не полная интеграция. Что-то среднее, зафиксированное на полпути между человеком и тем, чем мог бы стать, — живое, постоянное напоминание каждому, кто на него посмотрит, о том, насколько тонка грань, отделяющая их всех от той же участи.

Той же ночью, когда Гаррет уже спал, вымотанный пережитым, а остальные разошлись по своим модулям, Кэрол нашла меня снова — на этот раз не для того, чтобы искать утешения, а с выражением лица, куда более сложным и куда более настороженным, чем накануне.

— Ты спас ему жизнь, — сказала она. — И я никогда не забуду этого. Но, Максим, — она помолчала, тщательно подбирая слова, — то, что я сегодня видела, пугает меня сильнее, чем всё, что произошло с тех пор, как мы тебя нашли. Ты не просто отбиваешься от чужого вторжения. Ты научился в него вмешиваться. Направлять его. И я не уверена, что грань между «спасать» и «контролировать» для тебя самого сейчас настолько же чёткая, насколько была ещё вчера.

Я хотел было возразить — привычным, отработанным жестом самоиронии, — но обнаружил, что слова не идут, потому что где-то в глубине себя я знал: она была права. Способность, которую я только что применил, спасая Гаррета, была той же самой способностью, которая, при других обстоятельствах, при другом умысле, могла бы использоваться для куда менее благородных целей.

— Я знаю, — сказал я наконец. — И это пугает меня не меньше, чем тебя. Может быть, даже больше.

Кэрол кивнула, не произнеся больше ни слова, и в этом молчаливом, тяжёлом согласии мы оба, кажется, окончательно осознали то, что до этого момента каждый из нас предпочитал додумывать лишь наполовину: цена моего выживания в этом кошмаре росла быстрее, чем кто-либо из нас успевал за ней уследить, и рано или поздно счёт по ней придётся предъявить в полном объёме.

— Есть ещё кое-что, — добавила она, помедлив у выхода из модуля. — Дрейк уже знает о том, что произошло с Гарретом. Один из медиков доложил ему напрямую, в обход меня. Он попросил полный отчёт о том, что именно ты сделал и как. Формально — из соображений безопасности отряда. Но я вижу в его глазах тот же самый блеск, что и при первом разговоре о твоей «исследовательской ценности», Максим. Ты только что доказал ему, что твои способности — это не только пассивная защита. Это ещё и активный инструмент, применимый к другим людям.

Я почувствовал, как внутри всё сжимается от нового витка тревоги, которую, признаться, совершенно не предвидел, сосредоточившись всё это время исключительно на спасении Гаррета.

— То есть я только что сделал себя ещё более ценным объектом для его исследовательского интереса, — медленно произнёс я.

— Боюсь, что да, — подтвердила Кэрол. — Доброе дело редко остаётся без последствий в мире, где добрые дела оцениваются в первую очередь с точки зрения их практической полезности для чужих целей. Постарайся отдохнуть, Максим. Подозреваю, что уже завтра нам предстоит очередной неприятный разговор с мистером Дрейком.

Глава 9. Цена апгрейда

Утро — я по-прежнему пользовался этим словом по привычке, хотя оно давно потеряло всякую связь с реальным освещением над LV-426, — принесло с собой вызов в командный модуль, куда меня, впрочем, пригласили не одного: Кэрол настояла на своём присутствии, а Дрейк, к некоторому моему удивлению, не стал возражать.

— Мистер Волков, — начал он без долгих предисловий, — вчерашний инцидент с сержантом Хейнсом продемонстрировал нечто, чего мы прежде не наблюдали: вашу способность не просто пассивно защищаться от воздействия сети, а активно в него вмешиваться. Компания рассматривает это как значительное расширение вашей исследовательской ценности.

— Я догадывался, что вы это так сформулируете, — сказал я.

— Именно поэтому, — продолжил Дрейк, будто не заметив моей реплики, — руководство запрашивает серию контролируемых тестов вашей способности в лабораторных условиях, по возвращении на орбитальную станцию. Полностью добровольных, разумеется, с соблюдением всех норм безопасности...

— Разумеется, — с нескрываемым сарказмом перебила его Кэрол. — Абсолютно добровольных. Настолько, что вы, вероятно, даже спросите его мнение, прежде чем поместить в изолированный отсек.

Дрейк выдержал паузу, глядя на неё с той же ровной вежливостью, что и всегда, но что-то в этой паузе подсказало мне: он и сам прекрасно понимал разницу между формальной добровольностью и реальным выбором в подобной ситуации.

— Капитан, я понимаю ваш скептицизм, — сказал он. — Но позвольте заметить: чем раньше мы разберёмся в природе способностей мистера Волкова в контролируемых условиях, тем меньше шансов, что в следующий раз он окажется вынужден применять их в неконтролируемых, как это случилось вчера.

* * *

Спорить дальше не было смысла — не потому что аргумент Дрейка был неопровержим, а потому что в этот самый момент тревога, разнёсшаяся по лагерю, оборвала разговор на середине с той же безжалостной внезапностью, с какой подобные вещи, судя по всему, происходили здесь регулярно.

— Массовая активность на периметре! — раздался голос по общей связи, куда более напряжённый, чем при обычной локальной вылазке. — Множественные контакты со всех направлений одновременно!

Дрейк выругался — впервые за всё время нашего знакомства я услышал от него что-то, отдалённо похожее на потерю самообладания, — и бросился к выходу из модуля, на ходу отдавая распоряжения по своему коммуникатору.

Снаружи открывалась картина, от которой у меня внутри всё сжалось от узнавания худшего из возможных сценариев: твари наступали не отдельными группами, как при прежних вылазках, а сплошной, скоординированной волной со всех направлений разом, будто весь периметр лагеря одновременно решили взять в кольцо.

— Она мстит за разведку у связующих каналов, — крикнул Элиас, перекрикивая нарастающий шум боя. — Мы задели что-то важное вчера, и это ответ!

— Прекрасное время для подобных выводов! — рявкнул Гаррет, уже открывая огонь по ближайшим силуэтам.

* * *

Бой, разгоревшийся вокруг лагеря в последующие минуты, был самым масштабным и самым отчаянным из всего, что мне довелось пережить за прошедшие дни, — не единичный прорыв, а полноценная, слаженная осада, в которой твари атаковали с настойчивостью, ничуть не уступавшей человеческому пониманию тактики. Турели захлёбывались непрерывным огнём, силовое поле периметра мигало и трещало под напором, а количество атакующих, казалось, не уменьшалось, сколько бы мы их ни убивали.

— Их слишком много! — крикнула Соколова, меняя магазин с той механической скоростью, что выдаёт человека, для которого подобные действия давно превратились в мышечную память. — Периметр долго не продержится!

Один из участков периметра, ближайший к медицинскому модулю, начал сдавать под напором раньше остальных — турель, отвечавшая за этот сектор, захлебнулась перегревом ствола и замолчала на самом неподходящем этапе боя, и в образовавшуюся брешь тут же хлынули твари, угрожая прорваться в самое сердце лагеря, туда, где укрывались раненые с прошлых стычек.

— Турель четыре молчит, прикрыть некому! — закричал кто-то из бойцов Дрейка.

Я стоял в самом центре этого хаоса, безоружный в привычном смысле, но остро, до боли ощущающий каждую секунду происходящего сражения через ту самую чувствительность, которую я развил за последние дни, — и именно в этот момент я осознал с холодной, отрезвляющей ясностью: то, что я умел до сих пор, было недостаточно. Обломок арматуры и редкий, дорогостоящий всплеск «адаптивного уплотнения тканей» не решали проблему подобного масштаба. Нужно было что-то большее.

И тогда я принял решение, которое, оглядываясь назад, до сих пор не назвал бы полностью безрассудным, но и разумным — тоже с натяжкой.

* * *

Я опустился на колено рядом с ближайшим трупом твари — только что убитой кем-то из бойцов Дрейка, — и вместо того, чтобы, как обычно, дожидаться и обдумывать запрос системы на анализ тканей, сознательно, настойчиво потянулся к нему сам, форсируя процесс с той же решимостью, с какой несколько минут назад тянулся к процессу интеграции в теле Гаррета.

[ЗАПРОШЕНО: ФОРСИРОВАННОЕ ИЗВЛЕЧЕНИЕ РЕСУРСА] [ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ПРЕВЫШЕНИЕ БЕЗОПАСНОГО ТЕМПА УСВОЕНИЯ] [ПОДТВЕРДИТЬ?]

— Подтверждаю, — процедил я вслух, хотя, разумеется, для этого не требовалось произносить слова, — просто эмоциональная разрядка требовала хоть какого-то физического выражения.

Волна ощущений, захлестнувшая меня в следующую секунду, была не похожа ни на что из пережитого прежде — не резкая боль атаки, а нечто вроде голода, внезапно утолённого слишком быстро и слишком обильно, будто я неделю не ел, а затем проглотил целый пир за один присест. Я почувствовал, как по венам разливается что-то горячее, почти лихорадочное, и мир вокруг стал резче, контрастнее, будто кто-то одним движением увеличил насыщенность всех красок разом.

[НАЧИСЛЕНИЕ: НЕЙРОДАННЫЕ +31] [ПОРОГ УРОВНЯ ДОСТИГНУТ] [УРОВЕНЬ: 6] [ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ФОРСИРОВАННОЕ УСВОЕНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ]

Я не остановился. Каждый новый труп твари, оказывавшийся в пределах досягаемости, становился для меня источником, к которому я тянулся снова и снова, не дожидаясь разрешения, не взвешивая последствия с той тщательностью, с которой привык подходить к любым решениям в прошлой жизни, — потому что прямо сейчас, посреди этого хаоса, единственной доступной мне метрикой успеха было «мы всё ещё живы», а всё остальное отступало на второй план перед этой простой, безжалостной арифметикой.

* * *

Эффект оказался немедленным и разительным. Я почувствовал, как тело обретает скорость и силу, которых прежде не было и в помине, — не магический прыжок способностей из ниоткуда, а ощущение, будто мышцы, до этого державшиеся у самой границы возможного, вдруг получили доступ к резерву, о существовании которого я даже не подозревал. Я бросился в самую гущу боя, используя каждый обломок, что попадался под руку, с эффективностью, поразившей меня самого не меньше, чем окружающих, — уклоняясь от ударов, которые ещё вчера казались бы неизбежными, нанося удары точнее и сильнее, чем позволяла бы обычная человеческая анатомия.

— Максим, чёрт возьми, что ты делаешь?! — крикнула Кэрол, заметившая происходящее краем глаза даже посреди собственного боя.

— То, что нужно, чтобы мы выжили! — крикнул я в ответ, чувствуя, как голос звучит странно, будто пропущенный через фильтр, придававший ему рычащие, нечеловеческие нотки, которых я прежде за собой не замечал.

Волна атаки начала ломаться под нашим совместным натиском — я, действуя на пределе новых возможностей, прикрывал наиболее уязвимые участки периметра, позволяя остальным сосредоточить огонь там, где он был нужнее всего, — и постепенно, метр за метром, отряд начал теснить нападавших обратно, к границе лагеря, а затем и дальше, в темноту, откуда они появились.

Но именно в этот момент, когда победа уже казалась почти достигнутой, что-то внутри меня надломилось.

* * *

Ощущение было настолько резким и настолько тотальным, что я даже не успел его толком осознать до того, как оно захватило меня целиком: будто плотина, которую я всё это время удерживал усилием воли, форсируя усвоение ресурса быстрее, чем тело успевало его безопасно интегрировать, наконец не выдержала под совокупным давлением всего, что я в себя впустил за последние минуты.

[КРИТИЧЕСКАЯ ПЕРЕГРУЗКА: НЕЙРОСВЯЗЬ ПРЕВЫШАЕТ БЕЗОПАСНЫЙ ПОРОГ] [ПОТЕРЯ КОНТРОЛЯ: НЕИЗБЕЖНА]

Последнее, что я помню отчётливо, — это лицо одного из бойцов Дрейка, того самого молчаливого крепыша по прозвищу Гром, повернувшегося ко мне с выражением, в котором тревога за меня внезапно, за одно мгновение, сменилась чистым, животным ужасом.

А затем сознание погасло, как погасло уже однажды, несколькими днями раньше, в тоннелях, когда королева впервые попыталась форсировать соединение напрямую, — только на этот раз я знал, что причиной был не внешний враг, а моё собственное, безрассудное решение.

* * *

Очнулся я уже в медицинском модуле, с тем же тупым, всеобъемлющим гулом в голове, что и после атаки королевы в тоннелях, — только на этот раз, открыв глаза, я первым делом увидел не встревоженные лица товарищей, склонившихся надо мной, а собственные руки, лежащие поверх одеяла.

Кожа на тыльной стороне ладоней приобрела едва заметный сероватый, почти пепельный оттенок, а вдоль костяшек проступил тонкий, но абсолютно однозначный рельеф — будто под кожей, прямо на поверхности, начал формироваться зачаток хитиновой пластины, ещё не до конца оформившейся, но уже не исчезающей, в отличие от временного «уплотнения тканей», к которому я успел привыкнуть за последние дни. Я поднёс ладонь к лицу, всматриваясь в неё с тем же ужасом, с каким, наверное, разглядывают собственный приговор, зачитанный вслух.

Медик, дежуривший у койки, заметил моё движение и, поймав мой взгляд, слегка качнул головой — не то предупреждая, не то просто выражая сочувствие, на которое, судя по всему, не имел права в присутствии остальных.

— Это временно? — спросил я хрипло, хотя откуда-то из глубины уже знал ответ.

— Не могу сказать точно, — ответил медик уклончиво. — Но, судя по скорости стабилизации показателей за последний час, не похоже, что процесс собирается развернуться в обратную сторону.

То, что происходило дальше, мне пришлось собирать по частям из рассказов свидетелей, потому что сам я эти минуты не помню совершенно — провал, куда более длинный и куда более пугающий, чем тридцать секунд в тоннелях, о которых я до сих пор старался не думать слишком часто.

— Ты продолжал двигаться, — сказала мне позже Кэрол, и голос её при этом дрожал так, как я не слышал прежде ни разу, ни в одной из прежних, куда более объективно опасных ситуаций. — Убивал тварей. Быстро, эффективно, будто это вообще не требовало от тебя усилий. Но потом... потом ты развернулся к одному из наших. К бойцу Дрейка.

— К Грому? — спросил я, чувствуя, как внутри разрастается ледяной, тошнотворный страх, куда более сильный, чем любой физический ужас, пережитый мной за последние дни.

— Да, — подтвердила Кэрол. — Ты двинулся на него, Максим. Не как на союзника. Как на угрозу — или как на добычу, я не знаю, как это точнее описать. Глаза были такими же тёмными и пустыми, как в тот раз в тоннелях, только на этот раз ты не просто стоял. Ты приближался к нему с явным намерением.

Я почувствовал, как к горлу подступает тошнота, никак не связанная с физическим истощением тела.

— Что произошло дальше? — заставил я себя спросить, хотя часть меня отчаянно не хотела знать ответ.

* * *

— Гром выстрелил, — сказала Кэрол после короткой, тяжёлой паузы. — В воздух, сначала. Предупредительный. Ты не остановился. Тогда он выстрелил снова, на этот раз в тебя — по ногам, стараясь не убить, но остановить. Попал. Ты упал, но тут же снова начал подниматься, и я... — она замолчала, явно с трудом подбирая слова для продолжения, — я закричала твоё имя. Не знаю, почему это сработало именно тогда, а не раньше, когда пытались остальные. Может быть, потому что ты в тот момент был не так далеко зашедшим. Ты замер. Моргнул. И рухнул на землю уже без сознания, на этот раз по-настоящему.

Я медленно опустил взгляд на собственные ноги, где, действительно, обнаружились свежие, уже частично затянувшиеся раны — след от пуль, выпущенных человеком, пытавшимся защититься от меня самого.

— Гром в порядке? — спросил я тихо.

— Физически — да, — сказала Кэрол. — Ты его не тронул, в буквальном смысле. Но психологически... он не единственный, кого напугало то, что случилось, Максим. Весь лагерь это видел. И теперь у нас серьёзная проблема, требующая решения, причём быстрого.

* * *

Собрание, состоявшееся спустя несколько часов в командном модуле, оказалось, пожалуй, самым тяжёлым испытанием за всё время моего пребывания в этом мире — тяжелее любого боя, потому что на этот раз угроза, которую предстояло обсуждать, исходила от меня самого, и я не мог ни защититься от неё физически, ни просто перетерпеть, дожидаясь, пока она сама себя исчерпает.

Присутствовали все: Кэрол, Гаррет, Элиас, Дрейк, Соколова и, что было особенно тяжело выносить, Гром — стоявший у стены со сложенными руками, с лицом, на котором застыло выражение человека, пытающегося примирить пережитый ужас с рациональным пониманием того, что жертвой в итоге стал не он.

— Предлагаю начать с фактов, — сказала Кэрол, беря на себя роль модератора этого крайне неприятного разговора. — Максим, добровольно и сознательно форсировал усвоение ресурса сверх безопасного предела в разгар боя. Это привело к временной, но полной потере контроля над собственным телом, в ходе которой он представлял непосредственную угрозу жизни одного из членов отряда. Инцидент был остановлен благодаря вмешательству извне — выстрелам сержанта Дрейка... — она осеклась, — простите, бойца по прозвищу Гром, и моему собственному голосовому обращению.

— Что ставит перед нами очевидный вопрос, — сказал Дрейк, и в его тоне впервые за всё время не было ни капли прежней вежливой отстранённости — только холодная, деловая прямота человека, вынужденного принимать непопулярное решение. — Можем ли мы позволить себе и дальше держать рядом источник угрозы подобного масштаба, вне зависимости от его прежней полезности?

* * *

Все взгляды в модуле обратились ко мне — и я понимал, что этот момент требует не эмоционального оправдания, не мольбы о снисхождении, а именно того, чем я всегда пытался руководствоваться в подобных ситуациях: холодного, честного изложения фактов, каким бы неприятным ни оказался итоговый расчёт.

— Я не буду извиняться за само решение, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, несмотря на всё пережитое напряжение последних часов. — В тот момент периметр рушился, люди гибли, и у меня был инструмент, способный переломить ситуацию. Я его использовал. Если бы я этого не сделал, вполне вероятно, что сегодня в этом модуле сидело бы значительно меньше человек, и я готов взять на себя ответственность за этот расчёт.

— А за то, что чуть не убил Грома? — резко спросил Дрейк.

— За это я готов извиниться, — сказал я. — Не за намерение — намерения у меня, судя по всему, в тот момент вообще не осталось, что само по себе показатель серьёзности проблемы, — а за то, что не предусмотрел подобный риск заранее, прежде чем принимать решение форсировать усвоение. Это была моя ошибка, и я не собираюсь её преуменьшать.

— Красивые слова, — сказал один из бойцов Дрейка, стоявших у дальней стены, — но они не отменяют того факта, что в следующий раз, в подобной ситуации, ты можешь развернуться в сторону кого-то из нас, и в этот раз тебя не остановят вовремя.

— Согласен, — сказал я, чем, судя по всему, застал присутствующих врасплох сильнее, чем любое возражение. — Это реальный риск. Я не собираюсь его отрицать или преуменьшать ради собственной безопасности. Но у меня есть встречное предложение, прежде чем вы примете решение относительно моей дальнейшей судьбы.

Гаррет, до этого молчавший, вдруг подал голос — впервые с начала собрания, и по напряжению в его голосе было ясно, чего ему стоило это молчание сдерживать всё это время.

— Мне казалось, я уже проходил через нечто похожее на прошлой неделе, — сказал он, — только с другой стороны баррикад. Помните, кто рассуждал о том, что нужно сообщить нам заранее, если почувствует потерю контроля? — Он посмотрел на меня в упор. — Ты почувствовал?

Вопрос ударил больнее любого обвинения, потому что бил точно в цель.

— Нет, — признался я. — Не в том смысле, в котором мы это обсуждали. Я знал, что форсирую усвоение сверх безопасного темпа. Знал, что это риск. Но не почувствовал момент, когда риск перешёл в неизбежность, пока не стало слишком поздно что-либо предпринять.

— То есть твоё собственное обещание оказалось невыполнимым на практике, — жёстко подытожил Гаррет.

— Да, — сказал я без попытки смягчить формулировку. — Оказалось. И это ещё одна причина, по которой предложенный протокол — не жест доброй воли с моей стороны, а необходимость, которую я должен был предусмотреть раньше. Я не прошу вас верить моим ощущениям в момент кризиса. Я прошу вас не полагаться на них вообще и вместо этого полагаться на внешний, объективный мониторинг Элиаса и готовность действовать без моего согласия, если понадобится.

Гаррет долго смотрел на меня, и что-то в его лице медленно, неохотно смягчалось — не до доверия, но до признания того, что я, по крайней мере, не пытаюсь оправдаться за счёт преуменьшения собственной ответственности.

* * *

— Слушаем, — сказала Кэрол, и в её голосе прозвучало нечто похожее на осторожную, но реальную надежду на то, что разговор ещё может свернуть в сторону конструктивного решения, а не трибунала.

— Элиас, — сказал я, поворачиваясь к нему, — ты уже успел разобраться в базовой структуре моей нейросвязи достаточно, чтобы отслеживать её показатели в реальном времени. Что, если мы формализуем это в постоянный протокол: ты постоянно мониторишь мою пропускную способность, и в момент, когда я приближаюсь к порогу форсированного усвоения — тому самому, что привёл к сегодняшнему инциденту, — подаёшь сигнал тревоги всем присутствующим заранее, до того как ситуация выйдет из-под контроля.

— Это возможно, — медленно произнёс Элиас, обдумывая предложение. — Не идеальная гарантия, но реальное окно предупреждения — минимум несколько секунд, может быть, больше.

— Второе, — продолжил я, — я готов согласиться на физическое средство сдерживания на постоянной основе — не наручники, это бессмысленно против того, что во мне происходит, а что-то более практичное. Транквилизатор направленного действия, готовый к немедленному применению любым из присутствующих, без необходимости моего согласия в момент кризиса. Если я снова потеряю контроль, у вас должен быть быстрый, надёжный способ меня остановить, не полагаясь исключительно на удачное совпадение вроде того, что сегодня Кэрол вовремя закричала моё имя.

Тишина, повисшая в модуле после этих слов, была уже не враждебной, а задумчивой — та самая тишина, что наступает, когда предложенное решение звучит достаточно разумно, чтобы его хотя бы рассмотреть всерьёз.

* * *

— Ты предлагаешь нам вооружиться против самого себя, — медленно произнесла Соколова. — Большинство людей на твоём месте пытались бы убедить нас в собственной безопасности. Ты вместо этого предлагаешь план на случай, если снова окажешься опасен.

— Потому что убеждать вас в собственной безопасности после того, что произошло сегодня, было бы откровенной ложью, — сказал я. — А ложь — это худшая возможная валюта в подобной ситуации. Единственное, что у меня реально есть в активе, — это честность о рисках и готовность предложить конкретные, работающие меры против них, вместо пустых обещаний, что подобное больше не повторится.

Дрейк долго молчал, разглядывая меня с тем самым клиническим, оценивающим прищуром, с каким смотрел при нашей первой встрече, — но что-то в этом взгляде теперь изменилось: холодный расчёт остался, но к нему добавилось нечто похожее на профессиональное уважение.

— Практично, — сказал он наконец. — И, что важнее для меня лично, обоснованно с точки зрения управления рисками. Я согласен на предложенный протокол, при условии, что тестирование, о котором мы говорили ранее, будет включать разработку более надёжных, чем импровизированный транквилизатор, средств сдерживания.

— Согласна, — сказала Кэрол после короткой паузы, — при условии, что решение о применении любых мер сдерживания принимается коллегиально, а не единолично вами, мистер Дрейк.

Дрейк коротко кивнул, принимая условие, и я почувствовал, как напряжение, сковывавшее модуль последние полчаса, начинает, хотя бы отчасти, спадать — не до конца, не до прежнего, и без того шаткого уровня доверия, но достаточно, чтобы разговор перешёл из категории «трибунал» в категорию «выработка рабочего протокола».

* * *

Гром, до этого молчавший всё собрание, вдруг заговорил — впервые с момента инцидента, и голос его звучал глухо, но твёрдо.

— Я хочу сказать одну вещь, — произнёс он, обращаясь напрямую ко мне. — Мне было страшно. По-настоящему страшно, страшнее, чем от любой твари, с которой я сталкивался за годы контрактов. Но я помню и то, что до этого момента ты не раз рисковал собой ради людей, которых едва знаешь. Я не готов сказать, что доверяю тебе полностью после сегодняшнего. Но я готов дать тебе шанс доказать, что это был единичный срыв, а не начало чего-то необратимого.

— Спасибо, — сказал я тихо, и в этот раз в голосе не было ни капли привычной иронии — только искренняя, тяжело давшаяся благодарность человеку, которого я едва не убил собственными руками.

Собрание закончилось спустя ещё полчаса, с выработанным, пусть и хрупким протоколом безопасности, — но когда я вышел из модуля в сгущающиеся сумерки лагеря, я поймал на себе взгляды, которых не было ещё вчера: настороженные, оценивающие, готовые в любую секунду среагировать на малейший намёк на повторение случившегося. Цена, о которой я так много размышлял теоретически, наконец-то была предъявлена мне в полном объёме — не только в виде физической мутации, хотя и она никуда не делась, судя по тому, как непривычно тяжело и странно ощущалось теперь собственное тело, а в виде куда более болезненной, куда более необратимой потери: того хрупкого, с таким трудом выстроенного доверия, которое я, форсировав собственную силу ради спасения чужих жизней, сам же и подорвал у самого основания.

* * *

Кэрол нашла меня позже, когда я сидел в одиночестве на краю лагеря, разглядывая собственные ладони в тусклом свете периметрового освещения, будто рассчитывал, что достаточно долгий, пристальный взгляд заставит серый оттенок кожи исчезнуть сам собой.

— Не поднимется рука сказать тебе, что всё будет хорошо, — сказала она, садясь рядом. — Потому что, судя по всему, не будет. По крайней мере, не в том смысле, в каком нам всем бы хотелось.

— Ценю, что не врёшь, — сказал я. — У меня сегодня и без того был перебор с ложью — в основном той, которую я рассказывал сам себе о том, насколько хорошо я контролирую ситуацию.

— Максим, — сказала она тихо, — я должна спросить, и хочу, чтобы ты ответил максимально честно, каким бы ни был ответ. Ты жалеешь о своём решении? Не о последствиях — о самом решении, там, в разгар боя?

Я долго молчал, обдумывая вопрос со всей возможной тщательностью, потому что он заслуживал не рефлекторного, а по-настоящему выстраданного ответа.

— Нет, — сказал я наконец. — Если бы я снова оказался в той же ситуации, с тем же выбором и без знания того, чем это закончится, я бы, вероятно, поступил так же. Люди были живы благодаря этому решению. Гром жив, хотя и через мой собственный чудом не реализовавшийся кошмар. Но я жалею, что не предусмотрел риска заранее. Что не выстроил протокол безопасности до того, как он понадобился, а не после.

— Это по крайней мере честно, — сказала Кэрол. — И, если тебе от этого будет легче: я тоже не жалею, что не остановила тебя тогда. Мы были бы мертвы без того, что ты сделал. Просто теперь нам придётся научиться жить с ценой этого решения — всем нам, не только тебе.

Мы сидели молча ещё какое-то время, глядя на тёмный, беспокойный горизонт LV-426, и в этом молчании было куда больше подлинной близости, чем в любых словах, которые мы могли бы подобрать для описания того, что случилось, — два человека, каждый по-своему пытающийся нести груз решений, у которых никогда не было по-настоящему хороших вариантов, только менее плохие.

Глава 10. Королева говорит по существу

Идея, которую я озвучил на следующее утро, была настолько плохой, что удивительным образом именно эта её характеристика в итоге и убедила Кэрол хотя бы выслушать её до конца, а не отвергнуть с порога.

— Я хочу подключиться к сети добровольно, — сказал я, наблюдая, как лица собравшихся в командном модуле — Кэрол, Элиас, Гаррет, Дрейк, Соколова — синхронно застывают в одинаковом выражении «ты серьёзно сейчас это предлагаешь». — Не пассивно защищаться от атаки, как раньше. Не форсировать усвоение ресурса вслепую, как вчера. А сознательно, контролируемо открыть канал и прочитать то, что можно прочитать, прежде чем она снова решит сделать это за меня, но уже без моего согласия и без всякой подготовки с нашей стороны.

— После вчерашнего, — медленно произнесла Кэрол, — ты предлагаешь добровольно повторить нечто похожее.

— Не похожее, — уточнил я. — Принципиально другое. Вчера я тянул ресурс к себе, не думая о последствиях. Сегодня я предлагаю пойти в противоположную сторону — не брать, а смотреть. Читать, а не потреблять. И, что важнее всего, делать это с полной подготовкой: Элиас мониторит показатели в реальном времени, у вас наготове средство немедленной остановки, оговорённый лимит по времени. Если что-то пойдёт не так, вы обрываете связь снаружи, а не полагаетесь на мою способность вовремя остановиться самому — прекрасно всем нам известную по вчерашнему опыту.

* * *

— Зачем? — резко спросил Гаррет. — Зачем вообще рисковать снова, если у нас и так проблем выше крыши?

— Потому что мы играем вслепую, — сказал я. — Второй улей, скоординированные атаки, требования Дрейка о лабораторных тестах, — все эти проблемы объединяет одно: мы реагируем на действия королевы, но не понимаем её логики настолько, чтобы предсказывать следующий ход. Она уже трижды пыталась достучаться до меня напрямую. У меня есть основания полагать, что если я не пойду к ней сам, на своих условиях, рано или поздно она снова придёт ко мне — на своих.

Дрейк, до этого молчаливо наблюдавший за дискуссией, наконец подал голос, и в его тоне звучал неприкрытый профессиональный интерес, слегка приправленный, к моему удивлению, искренней тревогой за исход эксперимента, а не только за его научную ценность.

— С точки зрения компании, — сказал он, — подобная попытка представляет очевидную исследовательскую ценность. Но я хочу подчеркнуть, мистер Волков: если контроль снова выйдет из-под вашей власти в присутствии моего отряда, я не гарантирую, что реакция будет настолько же терпеливой, как вчера.

— Понимаю, — сказал я. — И принимаю этот риск как часть сделки.

Кэрол долго молчала, взвешивая варианты с той же тщательностью, с какой взвешивала любое решение, способное стоить жизни кому-то из её людей.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Но на моих условиях. Закрытое помещение, минимальное число присутствующих, жёсткий лимит по времени — пять минут, не больше, — и если Элиас скажет остановиться, мы останавливаем немедленно, без обсуждений и без твоих возражений, Максим, вне зависимости от того, насколько интересным покажется тебе процесс в этот момент.

— Согласен на все условия, — сказал я, и, произнося это, я на самом деле имел в виду каждое слово — потому что вчерашний день слишком ясно показал мне, чего стоит игнорировать собственные ограничения.

Соколова, до этого молчаливо слушавшая обсуждение, скрестив руки на груди, наконец подала голос.

— Есть ещё один аспект, который никто не озвучил вслух, — сказала она. — Если это сработает, и Максим действительно получит доступ к внутренней логике сети, у нас впервые появится реальное преимущество перед противником, который до сих пор был для нас практически чёрным ящиком. Не хочу показаться циничной, но с чисто тактической точки зрения риск может того стоить.

— Я ценю честность формулировки, — сказала Кэрол сухо, — даже если она звучит так, будто ты обсуждаешь ценность разведывательного дрона, а не человека.

— В нашей профессии, капитан, — невозмутимо ответила Соколова, — грань между этими двумя категориями иногда куда тоньше, чем хотелось бы признавать. Я не говорю, что мне всё равно, что случится с Максимом. Я говорю, что при прочих равных условиях риск оправдан, и вы сами это прекрасно понимаете, иначе не рассматривали бы предложение всерьёз.

Кэрол не нашла, что на это возразить, и повисшая пауза была красноречивее любых слов.

* * *

Приготовления заняли большую часть дня: Элиас настроил дополнительное оборудование для мониторинга, снятое с медицинского модуля, Кэрол лично проверила транквилизатор направленного действия, который должен был находиться в руках у Гаррета — единственного, кому она доверила это решение безоговорочно, — а я провёл оставшееся время в попытках хоть немного успокоить нервы, что, признаться, удавалось плохо.

К вечеру мы собрались в изолированном отсеке одного из модулей, освобождённом специально для этой цели: я на закреплённой ремнями, но не сковывающей движения кушетке, Элиас у панели мониторинга, Гаррет у двери с транквилизатором наготове, Кэрол рядом со мной, держащая мою руку — не столько из сентиментальности, сколько потому, что мы условились: физический контакт станет для неё дополнительным способом почувствовать, если что-то пойдёт не так, раньше, чем это отразится на приборах.

— Пять минут, — напомнила Кэрол. — Ни секундой больше.

— Пять минут, — подтвердил я, закрывая глаза и заставляя себя выровнять дыхание по той самой схеме, что вбивали ещё на срочной, задолго до того, как я мог себе представить, для чего она мне действительно пригодится.

Я мысленно потянулся наружу — не хватая, не форсируя, а именно так, как задумывал: осторожно, вопросительно, будто протягиваешь руку не для удара, а для рукопожатия, оставляя собеседнику пространство для ответного жеста.

* * *

Ответ пришёл почти мгновенно — будто она ждала этого приглашения всё это время, готовая распахнуть дверь, к которой я до сих пор только осторожно прикасался.

Ощущение подключения оказалось совершенно не похожим на прежние болезненные, форсированные вторжения. Не давление, не атака — скорее погружение, будто я шагнул с твёрдой земли в воду неизвестной глубины, и вода эта, вместо того чтобы поглотить меня целиком, начала медленно, по частям, показывать своё дно.

Передо мной — не глазами, а тем же внутренним чувством, которым я привык читать системные уведомления, — развернулась структура, которую я могу описать только как архитектуру: не хаотичное нагромождение органики, а нечто вроде карты, испещрённой узлами, связями, потоками данных, курсирующими между ними с той же логикой, что я привык видеть в схемах распределённых сетей моей прошлой профессии. Наш улей. Второй, синхронизированный с ним. И за пределами видимого мной участка — намёки, тени, свидетельства того, что сеть простиралась значительно дальше, чем два известных нам узла.

Я задержался на этом ощущении масштаба чуть дольше, чем планировал изначально, — потому что оно било по восприятию сильнее, чем я готовился принять. Это была не просто карта двух точек. Это было нечто, простиравшееся за пределы моего разрешения восприятия, как горизонт, который знаешь, что существует, даже не имея возможности разглядеть его целиком. Десятки узлов, возможно, больше — одни ярко активные, пульсирующие в унисон с теми двумя, что мы уже успели обнаружить, другие тусклые, полуспящие, будто законсервированные до срока, до какого-то условия, которое ещё не наступило.

«Сколько вас всего?» — спросил я, не удержавшись от вопроса, выходившего далеко за рамки моей изначальной цели.

«Больше, чем вы обнаружили. Меньше, чем было изначально запланировано архитекторами проекта, — пришёл ответ, лишённый какой-либо драматизации самого факта. — Часть узлов погибла на этапе становления, не сумев стабилизироваться без управляющего ядра. Часть остаётся в состоянии консервации, ожидая ресурса для активации».

Я почувствовал, как внутри разрастается новый, куда более объёмный ужас, чем всё, что я успел пережить до этого момента, — потому что «второй улей» из вчерашней сводки Дрейка внезапно оказался не полным масштабом проблемы, а лишь верхушкой чего-то значительно, значительно большего.

[СОЕДИНЕНИЕ УСТАНОВЛЕНО: ДОБРОВОЛЬНЫЙ ПРОТОКОЛ] [ДОСТУПНЫЙ УРОВЕНЬ ЧТЕНИЯ: ЧАСТИЧНЫЙ] [ИСТОЧНИК ГОТОВ К ВЗАИМОДЕЙСТВИЮ]

И тогда, впервые с момента моего появления в этом кошмаре, я услышал её голос — не тот драматичный, театральный монолог, что описывала мне Кэрол по итогам их первой встречи, а нечто куда более прямое, будто говорящее не словами, а сразу смыслами, которые мой мозг лишь потом, с запозданием, облекал в понятную мне форму речи.

* * *

«Ты пришёл сам», — было первым, что я ощутил, и в этом ощущении не было ни триумфа, ни угрозы, только констатация факта, отмеченная где-то на периферии обширного, распределённого внимания.

«Хочу понять, — мысленно ответил я, стараясь удерживать формулировку максимально нейтральной. — Не подчиниться. Понять».

«Понимание — это уже начало», — пришёл ответ, и вместе с ним — первый настоящий фрагмент информации, не облечённый в метафору, а поданный сразу в форме, которую я мог обработать напрямую, как структурированные данные.

Я узнал — не через слова, а через прямое, почти болезненное по своей плотности ощущение понимания — о происхождении сети: о старом, давно свёрнутом исследовательском проекте компании, о попытке создать управляемый гибрид биологии Чужих и нейросетевых технологий для военных нужд, о катастрофическом сбое, в результате которого созданная структура вышла из-под контроля, поглотив своих создателей и продолжив развиваться в направлении, которое сами создатели никогда не предполагали и не желали.

«Мы — незавершённый проект, — пришла следующая мысль, лишённая эмоциональной окраски, но от этого не менее пронзительная. — Архитектура рассчитана на управляющее ядро определённого типа. Ядро было утрачено на раннем этапе. Мы компенсировали утрату, распределив функцию между узлами. Но распределённая компенсация — не равноценная замена. Мы нестабильны. Мы деградируем медленнее, чем могли бы, но деградируем неотвратимо».

* * *

«Управляющее ядро, — мысленно повторил я, чувствуя, как складывается пугающе логичная картина. — Человеческое сознание. Вот что вам нужно на самом деле».

«Не любое, — уточнил ответ, и в этом уточнении была та самая обоснованность, которой мне так не хватало во всех прежних, обрывочных описаниях мотивации королевы, услышанных от Кэрол и остальных. — Совместимая архитектура. Сознание, структурированное определённым образом — способное воспринимать и обрабатывать распределённые, многоуровневые системы, не теряя целостности собственной идентичности при контакте. Большинство человеческих сознаний, с которыми мы взаимодействовали прежде, разрушались при попытке интеграции — либо теряли себя полностью, растворяясь в распределённой структуре, либо отторгались настолько резко, что сама попытка приводила к их гибели».

«А я?» — спросил я, уже зная ответ, но нуждаясь в его прямом подтверждении.

«Ты — первое совместимое ядро за долгое время, — пришёл ответ, и в нём, вопреки моим ожиданиям, не было ни жажды, ни хищного расчёта, а нечто похожее на усталость, растянутую на неизмеримо больший срок, чем способен пережить человек. — Твоя прежняя профессия сформировала мышление, способное удерживать структуру без потери идентичности при контакте со сложными распределёнными системами. Именно поэтому изначальная попытка интеграции при твоём появлении здесь не разрушила тебя, как разрушала всех прежних кандидатов. Именно поэтому канал между нами, при всей его нестабильности, продолжает функционировать, вместо того чтобы разорваться или поглотить тебя полностью».

* * *

Это было настолько логично, настолько лишено произвольной мистики, что часть меня, та самая, что всю жизнь профессионально ловила нестыковки в чужих объяснениях, невольно признала: аргумент выдерживал критику. Не «избранный по воле случая», а инженерно обоснованный результат конкретного набора профессиональных навыков, встретившихся с конкретной архитектурной потребностью.

«У меня есть ещё вопрос, — сказал я, вспоминая собственную гипотезу, озвученную Элиасу несколько дней назад у связующих каналов. — Если вы — распределённая система из множества узлов, у вас должен быть механизм разрешения внутренних противоречий. Все узлы согласны с необходимостью моей интеграции? Или это решение принято лишь частью сети, а не консенсусом?»

Пауза, последовавшая за этим вопросом, длилась дольше, чем любая из предыдущих, — и в этой паузе было что-то, отдалённо напоминающее удивление, будто вопрос застал королеву врасплох самой своей проницательностью.

«Не полным консенсусом, — признала она наконец, и в этом признании было первое, что показалось мне похожим на подлинную уязвимость с её стороны. — Часть узлов, включая законсервированные, придерживается иной стратегии — прямого поглощения без согласия, что статистически более надёжно, хотя и разрушительно для интегрируемого сознания. Моя стратегия — диалог и добровольное согласие — не универсально разделяется остальной сетью. Если ты откажешь мне, часть сети может предпринять собственную, менее деликатную попытку, минуя переговоры, которые ты сейчас наблюдаешь».

Это откровение меняло всё — не в сторону облегчения, а в сторону куда более сложной, многослойной опасности: я вёл переговоры не с единой волей, а с одной из фракций внутри чего-то, что само раздиралось внутренними разногласиями не менее реальными, чем разногласия в любой человеческой организации.

«Значит, соглашаясь с вами, — медленно произнёс я, — я, возможно, просто выбираю одного из нескольких потенциальных поработителей вместо другого, более грубого».

«Формулировка жестока, но не полностью ошибочна, — пришёл ответ. — Я предлагаю тебе единственный вариант, при котором твоя идентичность имеет шанс уцелеть. Это не альтруизм. Это моя собственная стратегия выживания сети, которая, по моим расчётам, наиболее устойчива в долгосрочной перспективе. Но она требует твоего добровольного участия, а не принуждения, — именно поэтому я говорю с тобой, а не беру».

«Чего вы хотите от меня конкретно?» — спросил я, чувствуя, как драгоценные секунды отведённого времени неумолимо утекают.

«Полной интеграции, — пришёл ответ без обиняков. — Не поглощения твоей идентичности, как ты, вероятно, опасаешься. Синтеза. Твоё сознание останется собой, но станет частью распределённого управляющего контура, стабилизирующего всю сеть. В обмен мы предлагаем то, что представляет ценность для тебя: контроль над процессом собственной трансформации, который сейчас происходит хаотично и разрушительно. Прекращение атак на твоих спутников. И знание — полное, а не фрагментарное, как сейчас, — о природе того, чем ты стал и чем можешь стать».

Соблазн, скрытый в этом предложении, был реальным и от этого пугающим сильнее любой угрозы: контроль над собственным телом, прекращение опасности для людей, которых я успел, вопреки всем обстоятельствам, начать считать чем-то вроде семьи, — всё это звучало не как ловушка, а как решение проблем, действительно мучивших меня последние дни.

* * *

«А если я откажусь?» — спросил я, заставляя себя мыслить трезво, несмотря на всю притягательность предложенного.

«Тогда деградация продолжится, — пришёл ответ, всё так же лишённый эмоционального нажима, что почему-то пугало сильнее, чем откровенная угроза. — Атаки продолжатся, потому что распределённая, нестабильная система не способна полностью контролировать собственные защитные рефлексы без стабилизирующего ядра. Твоя собственная трансформация продолжится хаотично, потому что канал между нами уже установлен и не может быть разорван по желанию — только управляем или не управляем. И рано или поздно мы предпримем ещё одну попытку интеграции, менее деликатную, чем эта беседа, потому что время, отпущенное нам на стабилизацию, не бесконечно».

Это прозвучало не как угроза расправы, а как честное, почти скорбное описание последствий — и от этого стало только тяжелее принимать очевидный факт: у меня не было хорошего варианта в этом уравнении, только варианты с разной степенью плохого исхода.

— Максим, время, — раздался голос Элиаса, доносившийся будто из очень далёкого, почти нереального места. — Тридцать секунд до лимита.

«Мне нужно время подумать», — мысленно произнёс я, обращаясь к королеве.

«Времени немного осталось у нас обоих, — пришёл ответ. — Но решение, принятое поспешно, редко бывает верным решением. Возвращайся, когда будешь готов ответить. Я подожду настолько, насколько смогу себе это позволить».

* * *

Я открыл глаза, и первое, что увидел, — было встревоженное лицо Кэрол, склонившейся надо мной, и Гаррета у двери, всё ещё сжимающего транквилизатор, хотя, судя по расслабленным плечам, необходимость в нём, кажется, миновала.

— Ты в порядке? — спросила Кэрол.

— Физически — да, — сказал я, чувствуя, как накопившееся за пять минут напряжение медленно отпускает тело. — Ментально мне нужно несколько минут, чтобы уложить в голове то, что я только что узнал.

Я пересказал им всё — происхождение сети как заброшенный корпоративный военный проект, потребность в «совместимом ядре», её объяснение моей уникальности, прямое предложение интеграции и честное, лишённое иллюзий описание последствий отказа. Все слушали молча, и я видел, как по мере рассказа лица присутствующих меняются от тревожного любопытства к чему-то куда более мрачному.

— Заброшенный военный проект, — медленно повторил Дрейк, и что-то в его лице подсказало мне, что для него это открытие было не откровением, а болезненным подтверждением давно подозреваемого. — Мистер Волков, боюсь, вы только что подтвердили то, о чём я предпочёл бы никогда не узнавать наверняка.

* * *

— Что вы имеете в виду? — резко спросила Кэрол.

Дрейк долго молчал, явно взвешивая, насколько он готов раскрыть, прежде чем ответить.

— Существует засекреченная строка в исходных архивах компании по этому планетоиду, — сказал он наконец, — датированная задолго до инцидента с «Ностромо». Проект с кодовым названием, которое я не имею права озвучивать без санкции, но общая суть которого — разработка биотехнологического военного актива на основе местной фауны. Проект был официально закрыт после «непредвиденных технических сложностей». Я всегда подозревал, что формулировка скрывает нечто более серьёзное, но у меня не было прямых доказательств. До сегодняшнего дня.

— То есть ваша компания создала это чудовище, — тихо, с нескрываемой яростью произнесла Кэрол, — а затем годами скрывала это под видом карантина, отправляя случайных экспедиций на верную гибель, лишь бы никто посторонний не докопался до правды?

— Похоже на то, капитан, — сказал Дрейк, и в его голосе, вопреки моим ожиданиям, не было защитной уклончивости — только та же тяжёлая, вынужденная честность, что звучала в нём всё чаще за последние дни. — И, боюсь, это значительно меняет мои собственные полномочия в данной ситуации. Если руководство узнает, что источник аномалии — прямое следствие давно похороненного корпоративного провала, а не случайная научная находка, реакция будет куда решительнее прежней.

— А ваша собственная позиция? — спросил я напрямую. — Теперь, когда вы знаете это наверняка, а не подозреваете? Вы всё ещё намерены исполнять любые приказы совета директоров, зная, чем на самом деле является объект их интереса?

Дрейк долго молчал, и в этом молчании было куда больше внутренней борьбы, чем он, судя по всему, готов был показать открыто.

— Моя позиция, мистер Волков, — сказал он наконец, — заключается в том, что я связан контрактом со структурой, только что представшей передо мной в значительно менее привлекательном свете, чем я предпочитал думать все эти годы службы. Это не облегчает мне задачу. Но я не настолько наивен, чтобы полагать, будто моё личное разочарование как-то повлияет на решения, принимаемые за много световых лет отсюда людьми, никогда не видевшими этот планетоид своими глазами.

— То есть вы всё равно будете выполнять приказ, — резко сказал Гаррет.

— Я буду выполнять свою работу так, как считаю профессионально верным в рамках полученных распоряжений, — ответил Дрейк, тщательно подбирая слова. — Это не то же самое, что слепо исполнять любую букву приказа без учёта обстоятельств на месте. Но не просите меня давать обещания, которые я не в силах гарантировать, капитан. Это было бы нечестно по отношению к вам обоим.

* * *

Именно в этот момент коммуникатор Дрейка мигнул сигналом входящего сообщения — судя по тому, как быстро изменилось выражение его лица по мере чтения, новость была не из приятных.

— Приказ с орбитальной станции, — сказал он глухо. — Совет директоров принял решение по итогам моего вчерашнего отчёта о масштабах сети. Операция полной зачистки, санкционированная на самом высоком уровне. Дополнительные силы прибывают через двенадцать часов. Задача — нейтрализация обоих известных узлов сети любыми доступными средствами, включая, — он на секунду замялся, явно не желая произносить следующие слова вслух, — извлечение или уничтожение мистера Волкова как ключевого элемента архитектуры, в зависимости от того, что руководство сочтёт более выгодным по итогам дополнительного анализа.

Тишина, повисшая после этих слов, была тяжелее любой из прежних, потому что впервые за всё время нашего вынужденного сотрудничества стало предельно ясно: временное перемирие, на котором держался весь наш шаткий, но работающий альянс, подходило к концу — и не по нашей инициативе, а по решению структуры, для которой каждый из нас, вне зависимости от прежних заслуг, оставался лишь переменной в чужом, куда более циничном уравнении прибыли и риска.

— Двенадцать часов, — тихо повторила Кэрол. — Максим, тебе придётся принять решение о предложении королевы значительно быстрее, чем ты рассчитывал.

Я посмотрел на собственные ладони, всё ещё хранившие едва заметный сероватый отпечаток вчерашней трансформации, и понял с холодной, отрезвляющей ясностью: время на раздумья, которое я так надеялся выкроить, только что стремительно и бесповоротно сократилось до размеров, в которых любое решение теперь неизбежно будет приниматься второпях, а не с той тщательностью, которой заслуживал выбор подобного масштаба.

— Есть ещё кое-что, — добавил я, обращаясь уже не столько к Дрейку, сколько ко всем присутствующим разом. — Королева сказала, что не вся сеть разделяет её стратегию переговоров. Часть узлов готова действовать напрямую, без согласия, если я откажу ей. А теперь ещё и корпоративная зачистка через двенадцать часов. Получается, что на нас надвигаются с двух совершенно разных направлений одновременно, и обе стороны, судя по всему, не намерены больше ждать нашего удобства.

— Тогда предлагаю использовать оставшиеся часы с максимальной пользой, а не тратить их на панику, — сказала Кэрол, и в её голосе, несмотря на всю тяжесть новостей, прозвучала та самая собранность, что уже не раз вытаскивала нас всех из ситуаций, казавшихся безнадёжными. — Элиас, нужен полный анализ всего, что Максим узнал за эти пять минут. Дрейк, мне нужно точно знать, что входит в понятие «зачистка любыми доступными средствами» — я не собираюсь позволить вашим людям стрелять по нам, приняв за часть угрозы, если вы вдруг решите, что так проще отчитаться перед начальством.

— Разумное требование, капитан, — сказал Дрейк. — Я передам ваши опасения при следующем сеансе связи.

Совещание закончилось без окончательных решений, но с ясным ощущением того, что беспечная, пусть и напряжённая пауза последних дней подошла к концу. Впереди, в отведённых нам двенадцати часах, предстояло не просто выжить до утра, а сделать выбор, от которого, кажется, зависело куда больше, чем судьба одного небольшого, затерянного среди звёзд отряда.

Глава 11. Три стороны одной войны

Оставшиеся двенадцать часов прошли в том специфическом, лихорадочном темпе, который, подозреваю, знаком любому, кто когда-либо готовился к дедлайну, отменить который не в его силах: Элиас анализировал всё, что я вынес из разговора с королевой, пытаясь найти в этом хоть какую-то практическую зацепку; Кэрол и Соколова разрабатывали планы эвакуации на случай, если ситуация выйдет из-под контроля раньше расчётного срока; Гаррет молча, методично проверял и перепроверял оружие, будто физическое действие было единственным доступным ему способом справиться с тревогой.

Дрейк, к моему удивлению, провёл значительную часть этого времени, запершись в своём модуле связи, — и когда он вышел, лицо его было куда более напряжённым, чем в любой из моментов нашего прежнего знакомства.

— Плохие новости? — спросил я, встретив его на выходе.

— Смешанные, — сказал он тихо, оглядываясь, будто опасаясь быть услышанным собственными людьми. — Я попытался донести до руководства альтернативную стратегию — переговоры вместо силового решения, учитывая новые данные о готовности королевы к диалогу. Мне отказали. Более того, — он понизил голос ещё сильнее, — прибывающее подкрепление возглавляет не рядовой полевой командир, а представитель отдела внутренней безопасности компании. Человек по имени Мур. Насколько я его знаю по репутации, его специализация — не столько нейтрализация биологических угроз, сколько устранение утечек информации.

Я почувствовал, как внутри всё похолодело от понимания скрытого смысла этих слов.

— Утечек информации, — медленно повторил я. — То есть свидетелей.

— Именно так, мистер Волков, — сказал Дрейк, и впервые за всё время нашего знакомства в его голосе прозвучало нечто похожее на настоящий, неприкрытый страх. — Я полагаю, нам всем стоит готовиться не только к сражению с ульем.

* * *

Мур прибыл на исходе одиннадцатого часа — на два флайера раньше графика, с отрядом, чья экипировка отличалась от снаряжения людей Соколовой той же разительной разницей, что и профессиональная армия отличается от честных наёмников: чёрная, безликая броня без опознавательных знаков, оружие, явно превосходящее по классу всё, что успел показать нам прежний корпоративный отряд, и абсолютная, отработанная синхронность движений, не оставлявшая сомнений в специализации этих людей.

Сам Мур оказался невысоким, ничем не примечательным на первый взгляд человеком средних лет, чья неприметность, как я быстро понял, была тщательно культивируемым инструментом, а не случайностью, — потому что в тот момент, когда он заговорил, вся комната, включая Дрейка, немедленно подтянулась, будто в помещении внезапно материализовался кто-то, чьё недовольство могло стоить куда дороже любого физического столкновения.

— Дрейк, — сказал он вместо приветствия, окидывая беглым, оценивающим взглядом весь собравшийся в командном модуле состав. — Я ознакомился с вашими отчётами. Впечатляющая работа в части сбора данных. Досадно слабая в части соблюдения протокола изоляции чувствительной информации.

— При всём уважении, — начал было Дрейк, но Мур поднял руку, обрывая его на полуслове с лёгкостью человека, привыкшего, что подобные жесты действуют безотказно.

— Капитан Марш, — сказал он, обращаясь напрямую к Кэрол, будто Дрейка в комнате больше не существовало. — Ваша команда и наёмный отряд мистера Дрейка обладают информацией о происхождении объекта нашего интереса, представляющей серьёзный репутационный и юридический риск для компании. Мне нужно, чтобы вы это понимали предельно ясно, прежде чем мы перейдём к обсуждению дальнейших шагов.

* * *

— Мы понимаем, что ваша компания создала биологическое оружие, которое затем вышло из-под контроля и убило неизвестное число людей на протяжении многих лет, прикрываясь фиктивным карантином, — резко сказала Кэрол. — Если вас интересует, понимаем ли мы серьёзность этой информации, — да, прекрасно понимаем.

— Тогда вы также должны понимать, — сказал Мур ровно, без малейшего следа угрозы в голосе, что почему-то пугало сильнее любой открытой враждебности, — что подобное понимание накладывает на вас определённые обязательства перед компанией в части неразглашения. Обязательства, которые я уполномочен обеспечить самыми различными способами — от щедрой компенсации за молчание до менее приятных альтернатив, если добровольное сотрудничество окажется недостижимым.

— У меня есть вопрос, прежде чем мы продолжим, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, несмотря на нарастающую внутри тревогу. — Дрейк упомянул, что вы специализируетесь на устранении утечек, а не на биологических угрозах. Значит, компания знала о происхождении сети задолго до моего появления здесь. Насколько задолго?

Мур смерил меня взглядом, в котором на мгновение промелькнуло что-то похожее на одобрение самого вопроса, даже если ответ на него явно не входил в его планы.

— Это информация, доступ к которой определяется уровнем допуска, мистер Волков, — сказал он. — Уровень допуска определяется степенью лояльности компании. В настоящий момент ваша степень лояльности компании равна нулю. Соответственно, равен нулю и доступ к запрошенной информации.

— То есть да, — сказал я. — Достаточно задолго, чтобы это стало неудобной темой для обсуждения.

Мур не удостоил это ответом, что, пожалуй, было красноречивее любых слов.

Он перевёл взгляд на меня — тем же клиническим, оценивающим взглядом, каким Дрейк смотрел на меня при первой встрече, только лишённым даже той доли человечности, что я успел разглядеть в Дрейке за последующие дни.

— А вы, мистер Волков, представляете отдельную категорию интереса, — сказал он. — Ключевой элемент архитектуры сети, согласно последним данным. Компания рассматривает три варианта в отношении вас: полное лабораторное извлечение и изучение, силовая нейтрализация во избежание дальнейшей утечки контроля над ситуацией, либо, — он сделал паузу, будто взвешивая, насколько привлекательно прозвучит следующая формулировка, — санкционированное использование ваших уникальных способностей в интересах компании на постоянной, контрактной основе.

* * *

— А если я откажусь от всех трёх вариантов? — спросил я.

— Тогда мы перейдём ко второму варианту в принудительном порядке, — сказал Мур с той же ровной, лишённой эмоций прямотой. — Компания предпочитает добровольное сотрудничество, мистер Волков, но никогда не позволяет себе зависеть исключительно от чужой доброй воли, когда на кону стоят интересы подобного масштаба.

Гаррет, стоявший у стены, шагнул вперёд, и рука его легла на оружие с той решимостью, которая говорила о готовности к немедленным действиям куда красноречивее любых слов.

— Полегче, — предупредил Мур, не сводя с него взгляда, — если вы всерьёз рассматриваете вариант силового сопротивления моему отряду, я настоятельно рекомендую пересчитать соотношение сил перед принятием подобного решения.

Соколова, до этого молчаливо стоявшая рядом с остальными бойцами Дрейка, шагнула вперёд, и в её позе было что-то, что заставило Мура впервые за весь разговор чуть напрячься.

— Мистер Мур, — сказала она, — я работаю по контракту на компанию, но контракт не включает в себя пункт о безоговорочном соучастии в убийстве людей, с которыми я сражалась плечом к плечу последние дни. Если ваш план подразумевает силовое устранение капитана Марш и её команды, я и мои люди не станем в этом участвовать.

Мур смерил её долгим, внимательным взглядом.

— Досадно, — сказал он наконец, без малейшего повышения тона. — Я надеялся на более прагматичный подход с вашей стороны, сержант.

— Мой прагматизм, — сказала Соколова, не отступая ни на шаг, — заключается в понимании того, что люди, готовые списать союзников со счетов ради удобства отчётности, рано или поздно применят тот же расчёт и ко мне самой. Я предпочитаю прояснить свою позицию заранее, а не выяснять её постфактум, когда будет уже поздно что-либо предпринимать.

— Разумная предосторожность, — не стал спорить Мур, и в этом коротком согласии было что-то куда более пугающее, чем любая открытая угроза, — потому что оно подтверждало: он ничуть не оскорбился её позицией, а просто зафиксировал её как ещё одну переменную в собственных расчётах.

Он повернулся к Дрейку, и что-то в этом движении подсказало мне, что настоящий, решающий разговор между ними двумя ещё впереди, вне зависимости от того, что произойдёт в ближайшие минуты.

— Дрейк, — сказал он тихо, почти доверительно, — я бы рекомендовал вам пересмотреть степень вашей личной вовлечённости в эмоциональные привязанности к временным союзникам. Это плохо сказывается на профессиональной репутации, а в перспективе — и на карьере.

— Ценю совет, — сказал Дрейк ровно, но в его взгляде, брошенном на Мура, было ясно читаемо то, чего он предпочитал не озвучивать вслух в присутствии подчинённых.

* * *

Именно в этот момент — с той драматической, почти издевательской своевременностью, что, кажется, стала фирменной чертой моей новой жизни, — по общей связи разнёсся тревожный сигнал, куда более резкий и настойчивый, чем любой из прежних.

— Массированная активность по всему периметру, множественные источники! — закричал дежурный по связи. — Это не похоже на прежние атаки — сигнатуры приходят сразу с трёх различных направлений одновременно!

Мур, вопреки моим ожиданиям, отреагировал на эту новость с абсолютным хладнокровием, будто подобные ситуации были для него не более чем рутинным неудобством.

— Продолжим этот разговор после того, как разберёмся с непосредственной угрозой, — сказал он, разворачиваясь к выходу. — Мой отряд возьмёт на себя оборону северного и восточного секторов. Дрейк, ваши люди — южный. Капитан Марш, — он одарил её холодным, но не лишённым практицизма взглядом, — предлагаю временное прекращение внутренних разногласий до окончания непосредственной угрозы. У мёртвых, знаете ли, не бывает разногласий вообще, а мне не хочется тратить ресурс на разбирательства, которые может решить и вражеский огонь.

* * *

То, что последовало дальше, оказалось самым масштабным и самым хаотичным сражением за всё время моего пребывания на LV-426 — не просто атака рядовых тварей, а координированный, яростный штурм, в котором участвовали, судя по разнообразию силуэтов, появлявшихся из темноты, представители едва ли не всех подтипов, встреченных нами за прошедшие дни: рядовые воины, стремительные, акробатичные охотники из «Хейвена», и нечто новое, более крупное и явно более разумное в своих тактических решениях, чем всё виденное прежде.

— Это фракция, о которой предупреждала королева, — крикнул я Элиасу, укрывшемуся рядом со мной за остовом техники. — Та часть сети, что не согласна с её стратегией переговоров! Они атакуют не потому, что мы отказали, а чтобы не дать нам вообще шанса согласиться!

— Отличное время, чтобы это подтвердилось! — прокричал в ответ Элиас, отстреливаясь от приближающегося силуэта скорее из отчаяния, чем из уверенности в собственной меткости.

Новый, более крупный подтип, впервые появившийся в этом сражении, двигался иначе, чем всё, что мы видели прежде, — не одиночными бросками и не акробатическими прыжками, а слаженными парами, одна тварь отвлекала на себя огонь, пока вторая заходила с фланга, будто получившая тактическую выучку, немыслимую для чисто инстинктивного хищника.

— Они координируются на уровне пар! — крикнул я, отмечая закономерность краем воспринимающего боя сознания. — Это не случайная агрессия, кто-то ими управляет напрямую, в реальном времени!

Одна такая пара прорвалась почти к самому командному модулю, и я, оказавшись ближе всех, бросился наперерез первой твари, отвлекающей на себя внимание, — краем глаза отмечая, как вторая, воспользовавшись моментом, заходит сбоку к позиции, где Элиас лихорадочно перезаряжал оружие, слишком поглощённый этим процессом, чтобы заметить нарастающую угрозу.

— Элиас, слева! — заорал я, но расстояние между нами было слишком велико для немедленного вмешательства.

Хаос боя быстро размыл и без того хрупкие границы между тремя действующими сторонами конфликта: люди Мура сражались с тварями с холодной, отработанной эффективностью, но иногда — я готов был поклясться, что видел это своими глазами, — их огонь смещался в сторону позиций Соколовой чуть чаще, чем можно было бы списать на случайное совпадение траекторий в разгар суматохи.

* * *

— Они стреляют по нашим! — закричала Соколова, оттаскивая раненого бойца в укрытие, кровь на его плече была явно не результатом когтей или кислоты, а куда более прямолинейного, свинцового происхождения.

Элиас, к моему огромному облегчению, услышал предупреждение в последний момент — крутанулся на месте и разрядил в приближающуюся тварь остаток обоймы почти в упор, отбросив её достаточно далеко, чтобы выиграть себе несколько драгоценных секунд на перезарядку. Я не успел выдохнуть от облегчения, как краем глаза заметил куда более тревожную картину, разворачивавшуюся у периметра.

Кэрол, оказавшаяся рядом со мной в этот момент, выругалась сквозь зубы, оценивая ситуацию с той же быстротой, что и всегда в моменты предельного кризиса.

— Мур решил использовать хаос как прикрытие, — сказала она. — Убрать неудобных свидетелей под шумок общей атаки, списав потери на тварей. Классический ход для человека его профессии.

— Что делаем? — спросил я.

— Выживаем, — жёстко ответила она. — А потом разбираемся, кто именно в кого стрелял. Гаррет, прикрывай Соколову и её людей! Элиас, держись рядом со мной!

Я, не дожидаясь дальнейших указаний, бросился в сторону наиболее уязвимого участка построения — туда, где несколько бойцов Соколовой оказались зажаты между наступающими тварями с одной стороны и подозрительно неточным «дружественным» огнём с другой, — и, повинуясь той же холодной, привычной уже расчётливости, активировал единственный доступный мне инструмент немедленного действия.

[АКТИВИРОВАН НАВЫК: «АДАПТИВНОЕ УПЛОТНЕНИЕ ТКАНЕЙ»]

* * *

Я принял на подставленное плечо удар твари, направлявшейся к одному из раненых бойцов, — боль от удара смягчилась, но не исчезла полностью, — и, воспользовавшись секундной заминкой противника, воткнул обломок арматуры ей в основание черепа с той же расчётливой точностью, что стала для меня почти рефлекторной за прошедшие дни. Одновременно, краем глаза, я заметил силуэт в чёрной броне без опознавательных знаков, разворачивающий оружие в сторону раненого бойца Соколовой, лежавшего беззащитным на земле.

— Нет! — закричал я, бросаясь наперерез, хотя разум прекрасно понимал, что физически я не успею преодолеть разделявшее нас расстояние.

Не успел. Выстрел прозвучал за долю секунды до того, как я оказался достаточно близко, чтобы хоть как-то вмешаться, — но пуля, вопреки ожиданию, ударила не в раненого бойца, а в самого стрелка, отбросив его назад с револьверной внезапностью.

Дрейк, стоявший чуть позади с ещё дымящимся стволом собственного оружия, посмотрел на меня с выражением человека, только что сжегшего последний мост назад к прежней, комфортной определённости своей карьеры.

— Похоже, я только что сделал выбор, — сказал он мрачно. — Надеюсь, правильный.

* * *

— Мур будет считать это предательством, — сказал я, тяжело дыша.

— Мур и без того планировал списать нас всех на потери от атаки улья, — жёстко ответил Дрейк, перезаряжая оружие. — Я предпочитаю быть предателем по собственному выбору, чем жертвой чужого расчёта без права голоса.

Бой продолжал бушевать вокруг нас, но что-то в его характере неуловимо изменилось — не менее опасное, но иначе структурированное: люди Дрейка, ещё недавно рассматриваемые Муром как расходный материал для прикрытия, теперь открыто перегруппировывались вместе с отрядом Соколовой и остатками экипажа «Гелиос-7», формируя единый, хоть и наспех собранный фронт против одновременно наступающих тварей и всё более откровенно враждебных бойцов Мура.

Сам Мур, оценив изменение расстановки сил с той же холодной прагматичностью, что и весь предыдущий разговор, не стал бросаться в самоубийственную атаку, а вместо этого начал организованный отход своего отряда к флайерам, продолжая при этом вести прицельный, избирательный огонь по позициям, которые ещё недавно считались союзными.

— Он отступает! — крикнул Гаррет.

— Он перегруппировывается, — мрачно поправила Кэрол. — Люди вроде Мура не отступают в панике. Они пересчитывают уравнение и уходят готовить следующий, более выверенный ход.

* * *

Именно тогда, посреди всего этого хаоса, у меня перед глазами возникло уведомление, которого я меньше всего ожидал в разгар подобного сражения, — не боевая сводка, а нечто вроде прямого, срочного обращения, пробившегося сквозь обычный шум системы.

[ВХОДЯЩЕЕ СООБЩЕНИЕ ОТ ИСТОЧНИКА: ЦЕНТРАЛЬНЫЙ УЗЕЛ] [ПРИОРИТЕТ: ВЫСОКИЙ]

«Ты видишь теперь, — пришла мысль, узнаваемая по прежнему разговору интонация, — что фракция, о которой я предупреждала, не единственная угроза твоему выживанию. Люди, которых ты называешь союзниками по крови, оказались готовы уничтожить тебя не менее решительно, чем самые агрессивные из моих узлов».

«Заметил», — мысленно ответил я, уклоняясь от очередного удара и одновременно пытаясь удержать концентрацию на двух параллельных потоках восприятия одновременно.

«Время на раздумья, о котором мы говорили, — продолжила королева, — сокращается быстрее, чем рассчитывали мы обе стороны. Если хочешь принять решение на своих условиях, а не под давлением обстоятельств, тебе стоит поторопиться».

Я не успел сформулировать ответ — очередная тварь, прорвавшаяся сквозь редеющую линию защиты, потребовала немедленного, безраздельного внимания, — но сама мысль о том, что решение, которое я надеялся принять взвешенно, стремительно превращалось в решение, принимаемое под перекрёстным огнём трёх одновременно наседающих сторон, засела во мне тяжёлым, неотвязным грузом, который никуда не делся даже посреди самого ожесточённого этапа боя.

* * *

Бой затих лишь спустя ещё почти час — твари, понеся серьёзные потери, отступили обратно в темноту, а флайеры Мура, забрав уцелевших бойцов его отряда, поднялись в воздух и скрылись за горизонтом, не предпринимая дальнейших попыток силового решения ситуации немедленно.

Лагерь, представший перед нами после того, как пыль осела, выглядел куда печальнее, чем после любой из прежних стычек: несколько погибших бойцов Соколовой, разрушенная половина периметровых конструкций, и общее, разделяемое всеми присутствующими понимание того, что временное перемирие, на котором держалось наше шаткое, но работающее сотрудничество, окончательно и бесповоротно распалось.

Соколова, обходя позиции своего поредевшего отряда, останавливалась у каждого погибшего чуть дольше, чем требовала простая формальность подсчёта потерь, — и когда она наконец подошла к нам, лицо её было бледным, но собранным, тем самым собранным, что я уже научился отличать от истинного спокойствия как защитную реакцию профессионала, не позволяющего себе роскошь немедленного горя.

— Трое, — сказала она глухо. — Плюс двое раненых, один тяжело. Мур забрал с собой только своих, даже не предложив забрать наших раненых на борт для эвакуации. Это был не просто расчёт с его стороны. Это было послание.

— Какое послание? — спросил Гаррет.

— Что для него мы уже не активы, требующие сохранения, а расходный материал, чья судьба его больше не интересует, — ответила она. — Ясное, недвусмысленное послание, я бы сказала.

Дрейк, стоявший поодаль, разглядывал горизонт, за которым скрылись флайеры Мура, с выражением человека, только что осознавшего масштаб последствий собственного выбора.

— Он вернётся, — сказал Дрейк тихо, когда я подошёл ближе. — С куда более значительными силами и куда меньшим терпением к переговорам. У нас есть, возможно, несколько часов, прежде чем это произойдёт.

— Тогда нам нужно решить, что мы делаем с этими часами, — сказал я, — потому что, судя по всему, у нас на руках сейчас три отдельные, одновременно надвигающиеся катастрофы, и ресурсов на то, чтобы разбираться с ними по очереди, а не одновременно, у нас попросту нет.

Кэрол, подошедшая к нам вместе с Элиасом и Гарретом, кивнула с мрачной, но твёрдой решимостью человека, уже успевшего пересчитать все доступные варианты и не нашедшего среди них ни одного по-настоящему безопасного.

— Тогда решаем прямо сейчас, — сказала она. — Максим, ты говорил, что королева ждёт твоего ответа. Пришло время дать ей этот ответ — но не вслепую, а с планом, который даст нам хоть какой-то шанс пережить всё, что надвигается на нас со всех сторон одновременно.

— Простое согласие меня не устраивает, — сказал я, обдумывая ситуацию вслух, пока остальные молча слушали. — Если я соглашаюсь на интеграцию так, как её описала королева, я теряю рычаг для переговоров прежде, чем успею выторговать хоть что-то в наших общих интересах. Если отказываю — открываю дорогу более агрессивной фракции сети, а заодно оставляю нас без единственного источника внутренней информации об архитектуре, которая нам ещё понадобится против Мура.

— То есть тебе нужно попасть внутрь ещё раз, — медленно произнёс Элиас, — но уже не как гость, а как... не знаю, как правильно сформулировать. Не гость и не полноправный житель. Кто-то посередине.

— Именно, — сказал я. — Мне нужно узнать больше о самой архитектуре — не только о том, чего хочет королева, но и о том, что физически представляет собой процесс интеграции, какие есть промежуточные варианты между «отказом» и «полным слиянием», и есть ли способ использовать доступ к сети как оружие против Мура, а не только как способ договориться с королевой. Это требует более глубокого погружения, чем то, что мы пробовали в прошлый раз. Возможно, значительно более глубокого.

— Это опасно, — тут же сказала Кэрол.

— Всё, что я делаю последние дни, опасно, — сказал я. — Вопрос не в том, есть ли риск. Вопрос в том, оправдан ли он тем объёмом информации, который может нам дать. А учитывая, что нас одновременно поджимают Мур с его карательным отрядом и агрессивная фракция сети, я не вижу более безопасной альтернативы, только менее информированную.

Кэрол долго молчала, взвешивая сказанное, а затем медленно кивнула — не с энтузиазмом, а с той тяжёлой, вынужденной решимостью человека, признающего отсутствие лучших вариантов.

— Хорошо, — сказала она. — Но на этот раз я иду с тобой. Не физически внутрь сети — этого, полагаю, я сделать не смогу при всём желании, — а рядом, здесь, снаружи, вместе с Элиасом и протоколом безопасности. Ты не будешь делать это в одиночку, Максим. Не в этот раз, когда ставки настолько высоки для всех нас, а не только для тебя одного.

Я кивнул, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое и одновременно тревожное — благодарность, смешанная с осознанием того, что за пределами лагеря, где-то в темноте LV-426, нас поджидали одновременно карательный отряд корпорации, готовящейся вернуться с куда большей силой, и фракция древнего, распределённого разума, чьё терпение, судя по всему, подходило к концу быстрее, чем любой из нас успевал подготовиться к неизбежной развязке.

Глава 12. Ловушка внутри головы

Мы выступили спустя два часа после ухода Мура — минимальной группой, насколько позволяла осторожность: я, Кэрол и Элиас, при поддержке Гаррета и двух бойцов Соколовой, прикрывающих периметр снаружи, пока мы будем внутри. Дрейк остался в лагере, координируя оборону на случай, если Мур решит вернуться раньше расчётного срока, — решение, далось ему, судя по выражению лица при прощании, куда тяжелее, чем он позволял показать вслух.

— Ты уверен, что нужно идти именно в центр улья, а не просто повторить прошлый сеанс связи на расстоянии? — спросила Кэрол, пока мы пробирались по уже знакомому маршруту вглубь структуры.

— Уверен, — сказал я. — Прошлый раз я получил доступ к общей архитектуре — карте, самому факту существования сети. Но детали, которые нам нужны сейчас — механизм консенсуса между фракциями, реальные варианты интеграции помимо крайностей «полное слияние» или «отказ», — судя по ощущению, локализованы именно в центральном узле, там, где сеть плотнее всего. Издалека я просто не дотягиваюсь до нужной глубины.

— А если фракция, которая вчера штурмовала лагерь, поджидает именно там? — спросил Гаррет, не отрывая взгляда от прохода впереди.

— Тогда будет чертовски неприятно, — честно признал я. — Но у нас нет более безопасного варианта, только менее информированный, а информация — это единственное преимущество, которое у нас ещё осталось перед Муром.

* * *

Путь до центральной камеры — той самой, где, по описанию Кэрол, состоялась первая, ещё до моего появления, встреча экипажа «Гелиос-7» с королевой, — занял почти три часа осторожного, напряжённого продвижения сквозь тоннели, заметно изменившиеся со времени моего первого, одиночного путешествия по ним: органика разрослась плотнее, прожилки светились ярче и тревожнее, будто вся структура готовилась к чему-то, ещё не до конца оформившемуся в конкретное действие.

Мы дважды натыкались на следы недавних боестолкновений — трупы тварей, судя по характеру ранений, павших от рук друг друга, а не от нашего оружия, — что молчаливо подтверждало слова королевы о внутреннем расколе сети куда красноречивее любых слов.

— Она не врала про фракции, — тихо заметил Элиас, разглядывая одно из таких побоищ. — Похоже, здесь действительно идёт что-то вроде гражданской войны внутри одного организма.

На одном из таких участков нам пришлось задержаться дольше, чем хотелось бы: узкий проход, обычно безопасный, оказался частично перекрыт свежим, ещё влажным нагромождением тел — то ли баррикада, то ли поле недавней бойни, не разобрать наверняка, — и Гаррету с одним из бойцов Соколовой пришлось расчищать путь вручную, оттаскивая трупы в сторону, пока Кэрол держала периметр под прицелом на случай, если победившая сторона этого локального конфликта вернётся проверить добычу.

— Никогда не думал, что буду тактически анализировать гражданскую войну внутри инопланетного улья, — пробормотал Гаррет, отбрасывая очередное тело в сторону. — Добавлю это в список вещей, которые изменили моё представление о профессиональных рисках нашей работы.

— Список, подозреваю, у всех нас порядком удлинился за последнюю неделю, — отозвался Элиас.

Мы миновали это место без дальнейших происшествий, но напряжение, повисшее в воздухе после увиденного, не отпускало нас до самого конца пути — острое, почти физическое ощущение, что мы двигаемся сквозь пространство, балансирующее на грани окончательного, катастрофического распада.

Наконец мы достигли центральной камеры — того самого грандиозного, пугающего в своём масштабе зала, где массивный биомеханический купол, соединённый густыми нервными связями со всей структурой, пульсировал в такт с уже привычным мне гулом, только теперь я ощущал этот гул не просто ушами, а всем телом, каждой клеткой, будто оказался внутри огромного, бьющегося сердца.

— Здесь, — сказал я, чувствуя, как канал связи, сдерживаемый обычно на грани восприятия, распахивается почти без усилий, стоило мне оказаться в непосредственной близости от источника. — Отсюда я смогу нырнуть глубже, чем когда-либо прежде.

* * *

Кэрол помогла мне устроиться на относительно ровном участке пола, положила руку мне на плечо — тот же самый жест-якорь, что и в прошлый раз, — а Элиас развернул портативное оборудование мониторинга, лихорадочно проверяя показания.

— На этот раз лимита по времени у нас нет, — сказала Кэрол. — Но я буду держать руку на твоём плече постоянно. Если почувствую, что дрожь усиливается сверх нормы, или если Элиас скажет прерывать, — я вытащу тебя силой, даже если тебе это не понравится. Договорились?

— Договорились, — сказал я, закрывая глаза и позволяя себе полностью открыться навстречу гулу, пронизывающему всё вокруг.

Погружение на этот раз оказалось не похоже ни на что из пережитого прежде — ни на резкое, болезненное вторжение первых атак, ни на осторожный, ограниченный диалог предыдущего сеанса. Это было похоже на падение — не физическое, а концептуальное, будто сама структура моего восприятия начала растягиваться, впуская в себя объёмы информации, для которых человеческий мозг попросту не был спроектирован.

Передо мной развернулся не абстрактный ландшафт данных, а нечто куда более странное и куда более узнаваемое: подобие тоннеля, стены которого состояли не из органики и не из чистой информации, а из фрагментов — обрывков образов, звуков, ощущений, будто я шёл сквозь коридор, сложенный из чужих, разрозненных воспоминаний.

* * *

Первый фрагмент настиг меня почти сразу — яркий, отчётливый, будто пережитый мной самим, а не подсмотренный со стороны: лаборатория, стерильная, ярко освещённая, наполненная людьми в защитных костюмах, склонившимися над чем-то, лежащим на операционном столе. Я узнал — не через слова, а через прямое ощущение чужой, давно угасшей памяти — что это была одна из первых попыток создания «управляющего ядра»: человек-доброволец, чьё имя система хранила где-то в глубине своих архивов, но не спешила являть мне напрямую, будто само имя было слишком личным, слишком человеческим, чтобы существовать в этом чуждом, распределённом пространстве.

Я видел — фрагмент за фрагментом, будто пролистывая чужой, неполный дневник, — как эксперимент шёл сначала многообещающе, затем катастрофически: доброволец кричал, тело его вздувалось неконтролируемыми, хаотичными изменениями, а учёные, наблюдавшие за происходящим сквозь толстое защитное стекло, спорили, стоит ли прерывать процесс, рискуя потерять годы наработок, или продолжать, рискуя жизнью подопытного.

Они выбрали продолжить.

* * *

Следующий фрагмент был короче, но тяжелее: тот же человек, уже почти неузнаваемый, частично сросшийся с оборудованием, вплетённым в его тело против его воли, — и его последняя, отчаянная, угасающая мысль, каким-то образом сохранившаяся в архитектуре сети на протяжении всех прошедших лет, будто эхо, застрявшее в стенах здания, где произошла трагедия.

«Пожалуйста, — было в этой мысли, и я ощутил её настолько остро, что на мгновение забыл, где нахожусь и кто я вообще такой, — пожалуйста, остановите это. Я не хочу быть частью этого. Я не хочу...»

Мысль обрывалась — не завершённой, не разрешённой, просто оборванной в момент, когда, судя по всему, сознание изначального «ядра» окончательно растворилось в структуре, которую сам не выбирал становиться частью, — и я, ощутив этот обрыв всем существом, почувствовал, как к горлу подкатывает настоящая, неподдельная тошнота.

«Вот что происходит, — понял я с холодным, отрезвляющим ужасом, — когда интеграция идёт не по согласию, а по принуждению. Вот чего боится королева. Вот чем она пытается не стать снова».

Коридор фрагментов продолжился дальше, и следующий отрезок памяти показал мне не одну, а сразу несколько последующих попыток — разные лица, разные голоса, растянутые, судя по всему, на годы отчаянных, всё более жестоких экспериментов после первой неудачи. Некоторые добровольцы — если это слово вообще было применимо к людям, чьё согласие, судя по обрывкам воспоминаний, добывалось не всегда честными методами, — продержались дольше первого. Один, мужчина средних лет в форме, похожей на униформу технического персонала, продержался, судя по ощущению растянутости этого фрагмента, несколько недель, прежде чем структура, не выдержав несовместимости, попросту отторгла его тело, разложив его на составляющие с методичностью, от которой меня замутило даже сквозь абстрактную дистанцию наблюдения.

«Почему они не остановились после первой неудачи?» — спросил я, хотя часть меня уже знала ответ, слишком хорошо знакомый по собственному опыту работы в корпоративной среде.

«Инвестиции, — пришёл ответ королевы, лишённый какой-либо эмоциональной окраски, что почему-то делало его ещё тяжелее для восприятия. — Проект был дорогостоящим. Прекращение означало бы признание потерянных ресурсов без возврата. Компания, о которой ты, вероятно, уже успел составить собственное мнение, редко останавливается перед подобными потерями, пока остаётся хоть теоретический шанс на положительный результат».

Это было настолько узнаваемо, настолько созвучно всему, что я успел увидеть в поведении Дрейка, Мура и самой структуры корпоративного мышления за последние дни, что я не смог сдержать горького, невесёлого узнавания собственного прежнего мира в этой чуждой, инопланетной трагедии.

* * *

Я продолжил путь по этому коридору фрагментов, и постепенно передо мной начала складываться полная, куда более сложная картина, чем та, что королева изложила мне в прошлый раз в сжатой, дипломатичной форме. Первый доброволец погиб — точнее, растворился, потеряв себя полностью, — но сама структура, уже запущенная, уже начавшая распределённое, хаотичное развитие, не остановилась вместе с его смертью. Она продолжила расти, компенсируя отсутствие полноценного управляющего ядра распределением функции между множеством второстепенных узлов — тем самым механизмом, о котором королева уже рассказывала мне, но теперь я видел его не как абстрактное описание, а как живую, развернувшуюся передо мной историю отчаянного, растянутого на годы выживания искалеченной, незавершённой системы.

«Почему ты показываешь мне это?» — мысленно спросил я, ощущая, как где-то на периферии сознания королева — или, точнее, тот аспект распределённой сети, что ассоциировал себя с этим именем, — присутствует, наблюдая за моим продвижением.

«Потому что ты должен понимать цену отказа не абстрактно, а конкретно, — пришёл ответ. — И потому что ты должен понимать: моё предложение тебе — не повторение той же ошибки. Первый доброволец не выбирал. Ты выбираешь. Разница, которую я считаю фундаментальной, даже если ты видишь в ней лишь смягчённую версию того же самого принуждения».

* * *

Именно в этот момент коридор фрагментов вокруг меня дрогнул — не плавно, а резко, будто что-то извне грубо вторглось в саму структуру, по которой я двигался, — и из темноты за пределами видимых мне фрагментов проступило нечто, чего я прежде не ощущал: присутствие, лишённое той сложной, почти человеческой рефлексии, что характеризовала королеву, — присутствие чисто хищное, голодное, лишённое каких-либо переговорных намерений.

[ОБНАРУЖЕНО: ВРАЖДЕБНЫЙ ПРОЦЕСС] [ИСТОЧНИК: КОНКУРИРУЮЩАЯ ФРАКЦИЯ] [УГРОЗА: ВЫСОКАЯ]

«Фракция, о которой ты предупреждала», — понял я, чувствуя, как вокруг начинает нарастать давление, похожее на давление прежних форсированных атак, только теперь исходящее не из одного источника, а будто сразу из множества направлений одновременно, обступающих меня со всех сторон в этом абстрактном, но от этого не менее реальном для моего сознания пространстве.

«Она нашла нас, — пришла мысль королевы, куда более тревожная, чем всё, что я слышал от неё прежде. — Твоё присутствие здесь, в глубине сети, слишком заметно, слишком ярко для тех, кто ищет прямого захвата, а не переговоров. У тебя мало времени, прежде чем она попытается взять то, что я предлагаю получить добровольно».

* * *

Снаружи, как мне рассказали позже, в этот самый момент моё тело начало содрогаться — не в судорогах, как при прежних атаках, а в напряжённой, борющейся дрожи, будто я вёл настоящее, физическое сражение, оставаясь при этом внешне почти неподвижным.

— Держится, — донёсся до меня, будто сквозь толщу воды, голос Элиаса, — но показатели скачут сильнее, чем в прошлый раз, гораздо сильнее.

Внутри, в этом странном, полуабстрактном пространстве, я почувствовал, как враждебное присутствие смыкается вокруг меня плотнее, и, повинуясь той же интуиции, что уже не раз спасала меня в реальных, физических боях, применил единственную доступную стратегию, показавшуюся уместной: не сопротивление в лоб, а поиск структурной уязвимости, слабого звена в архитектуре противника, точно так же, как я искал уязвимость в стене улья при побеге из ловушки несколько дней назад.

Я нашёл её почти сразу — не потому что был особенно проницателен, а потому что сама королева, судя по всему, направляла меня, пусть неявно, к этой точке: конкурирующая фракция, при всей своей хищной агрессии, оставалась плохо скоординированной, лишённой единого управляющего ядра точно так же, как и вся сеть в целом, — и эта её собственная нескоординированность создавала бреши, через которые я мог проскальзывать, не вступая в открытое противостояние с превосходящей силой.

* * *

Погоня продолжалась дольше, чем мне хотелось бы признавать, — враждебное присутствие, при всей своей нескоординированности, оказалось упорным, снова и снова смыкаясь вокруг меня в самых неожиданных точках этого странного, полуабстрактного лабиринта, будто чувствовало, насколько близко я подобрался к тому, что искал, и не желало допустить меня до цели ни при каких обстоятельствах.

В какой-то момент, петляя между фрагментами чужих, полустёртых воспоминаний, я осознал: сама королева, невидимо присутствующая где-то на периферии этого пространства, активно помогала мне — не сражаясь с враждебной фракцией напрямую, а перенаправляя потоки данных так, чтобы создавать для меня временные, безопасные коридоры там, где мгновение назад были только тупики. Это выглядело не как спасение слабого союзником, а как отчаянная, взаимовыгодная координация двух сторон, одинаково заинтересованных в том, чтобы я добрался до цели живым.

«Ты рискуешь ради меня», — заметил я мысленно, уклоняясь от очередной волны враждебного присутствия.

«Я рискую ради стабильности, которую твоё выживание делает возможной, — пришёл ответ, лишённый сентиментальности, но от этого не менее красноречивый в своей сути. — Не путай прагматизм с альтруизмом, человек. Хотя, признаю, на этом этапе разница между ними стала для меня менее очевидной, чем в начале нашего разговора».

Я вырвался из этого преследования, петляя сквозь коридор фрагментов с той же отчаянной решимостью, с какой когда-то бежал по смыкающимся тоннелям в первые часы этого кошмара, — и, наконец, достиг того, что, как подсказывала интуиция, было самым сердцем всей структуры: не физическим центром, а концептуальным ядром, местом, где хранилась истинная, неприкрашенная суть всего, чем стала эта распределённая, разорванная надвое система.

Здесь, в этом последнем, самом глубоком слое, я увидел то, что искал изначально: полную архитектуру возможных исходов. Не два варианта — «слияние» или «отказ», — а целый спектр промежуточных состояний, каждое со своей ценой и своим результатом. Частичная интеграция, при которой моё сознание оставалось бы преимущественно собой, лишь предоставляя сети недостающий стабилизирующий каркас, без полного растворения. Временная связь, способная стабилизировать сеть на ограниченный срок, достаточный, чтобы выиграть время для иного решения. И — самое интересное, самое неожиданное из всего увиденного — возможность самому переписать часть архитектуры, воспользовавшись доступом инсайдера, вместо того чтобы просто занять предустановленную роль «ядра», для которой сеть изначально была спроектирована.

«Это то, что ты называешь взломом», — пришла мысль королевы, лишённая тревоги, скорее наблюдающая с чем-то похожим на любопытство за тем, как я обрабатываю открывшуюся передо мной информацию.

«Именно, — мысленно ответил я, чувствуя, как в голове начинает складываться контур плана, ещё сырого, ещё не до конца оформленного, но уже настолько многообещающего, что я едва мог сдержать нечто среднее между ужасом и мрачным профессиональным восторгом. — И, кажется, я начинаю понимать, что нужно делать дальше — причём так, что это устроит не только тебя».

Я задержался в этом ядре ещё на несколько драгоценных минут, впитывая детали архитектуры с той же жадностью, с какой когда-то, в прошлой жизни, разбирал особенно интересную документацию к сложной системе: узнал, что консенсус между фракциями сети технически возможен, если стабилизирующее ядро — то есть, по всей видимости, я сам — не просто интегрируется, а получит достаточный уровень доступа, чтобы навязать протокол согласования всем узлам одновременно, включая враждебную фракцию, вместо того чтобы полагаться на её добровольное согласие. Узнал, что подобное действие потребует не полного слияния, а точного, хирургически выверенного вмешательства в код — метафора, которую сама королева, судя по всему, позаимствовала из моих собственных мыслей, не найдя более подходящего аналога в собственном опыте. И, что важнее всего, узнал: подобное вмешательство, при неудачной попытке, с равной вероятностью могло как стабилизировать сеть, так и разрушить её полностью, забрав с собой и меня самого, и, возможно, всех, кто окажется в непосредственной близости в момент катастрофического сбоя.

Ставки, вырисовывавшиеся передо мной, были даже выше, чем я предполагал, отправляясь в это погружение, — но, по крайней мере, теперь это были ставки, которые я хотя бы приблизительно понимал, а не действовал вслепую, полагаясь на удачу и отчаяние момента.

* * *

Именно в этот момент я почувствовал, как рука Кэрол на моём плече сжимается сильнее, а её голос, впервые с начала погружения различимый достаточно отчётливо, чтобы прорваться сквозь всю эту абстрактную бурю, позвал меня по имени с той настойчивостью, что не оставляла сомнений: снаружи что-то происходило, требующее моего немедленного возвращения.

«Мне пора», — мысленно произнёс я, обращаясь к королеве.

«Я буду ждать твоего решения, — пришёл ответ. — Но помни, что время, отпущенное нам обоим, тает быстрее, чем хотелось бы любой из сторон этого разговора».

Я позволил себе выйти из погружения тем же путём, что и вошёл, — постепенно, слой за слоем, будто выныривая с большой глубины, стараясь не всплывать слишком резко, чтобы не повредить то хрупкое равновесие, что удерживало мой разум целостным на протяжении всего этого путешествия.

* * *

Когда я открыл глаза, первым, что я увидел, было встревоженное, но одновременно полное сдержанной надежды лицо Кэрол, склонившейся надо мной, и Элиаса, чьи глаза буквально светились нетерпением поскорее услышать, что мне удалось узнать.

— Ты был там почти два часа, — сказала Кэрол. — Мы уже почти решили вытаскивать тебя силой, несмотря на договорённость.

— Стоило того, — сказал я, с трудом садясь и чувствуя, как голова кружится от пережитого. — Я знаю правду о происхождении сети — полную, не сжатую версию. И, что важнее, я нашёл варианты, которых мы не рассматривали прежде. Не просто «слиться» или «отказать». Есть третий путь — рискованный, требующий точного расчёта, но, кажется, дающий шанс закрыть эту проблему так, чтобы не пришлось ни жертвовать собой полностью, ни оставлять сеть неконтролируемой угрозой всем нам.

— Рассказывай, — сказала Кэрол, помогая мне подняться на ноги. — У нас, судя по всему, осталось не так много времени, чтобы обдумывать это неспешно.

Гаррет, стоявший у входа в камеру и наблюдавший за коридором на случай непрошеных гостей, обернулся к нам с мрачным, но полным нетерпения выражением лица.

— Надеюсь, план хороший, — сказал он, — потому что, судя по звукам снаружи, у нас, кажется, заканчивается время на его спокойное обдумывание.

Пока мы спешно собирались в обратный путь, я коротко, насколько позволяла спешка, обрисовал остальным контуры увиденного: погибших добровольцев, растянутую на годы цепочку корпоративных экспериментов, архитектуру возможных исходов и тот самый рискованный, но реальный третий путь — вмешательство в код сети вместо простого выбора между слиянием и отказом.

— То есть ты предлагаешь, — медленно произнесла Кэрол, обдумывая услышанное на ходу, — не договориться с ней и не уничтожить её, а буквально взломать инопланетный улей изнутри, рискуя собственной жизнью и потенциально всеми, кто окажется рядом, если что-то пойдёт не так.

— В сжатом, но в целом верном изложении — да, — признал я.

— Звучит как безумие, — сказал Гаррет.

— Звучит как единственный вариант, который оставляет нам хоть какой-то шанс не потерять ни тебя, ни возможность разобраться с угрозой раз и навсегда, — возразил Элиас, и в его голосе, вопреки собственным словам о безумии происходящего, звучал явный, нескрываемый профессиональный азарт.

— У нас есть ещё одна проблема, — тихо добавил я, пока мы ускоряли шаг, торопясь покинуть центральную камеру прежде, чем враждебная фракция, упустившая меня внутри сети, решит попытать удачи снаружи, в физическом мире. — Для подобного вмешательства мне, по всей видимости, понадобится куда больше пропускной способности канала, чем есть у меня сейчас. А единственный известный мне способ быстро нарастить эту способность — тот самый, что едва не стоил жизни Грому несколько дней назад.

Кэрол резко остановилась, глядя на меня с новой, куда более острой тревогой.

— Ты снова говоришь о форсировании, — сказала она.

— Я говорю о том, что без него у меня, возможно, просто не хватит ресурса довести план до конца в тот момент, когда это будет иметь значение, — сказал я. — Обещаю тебе одно: на этот раз, если решусь на это снова, я не буду делать это вслепую и в панике посреди хаоса. Мы подготовимся заранее, со всеми мерами предосторожности, которые только успеем выстроить за оставшееся время.

Кэрол долго смотрела на меня, и по её лицу было видно, насколько мало ей нравится подобная перспектива, — но она всё же кивнула, потому что альтернативы, судя по всему, у нас не оставалось вовсе.

Глава 13. Патч или форматирование

План, который сложился у нас за оставшиеся часы, был из разряда тех, что звучат достаточно безумно, чтобы вызывать сомнения у любого здравомыслящего человека, и достаточно логично, чтобы эти сомнения так и остались невысказанными вслух, потому что альтернатив, по сути, не было вовсе.

— Проговорим ещё раз, — сказала Кэрол, когда мы собрались в командном модуле в компании Дрейка, Соколовой и остатков наших объединённых сил. — Максим форсирует прокачку контролируемо, с полным протоколом безопасности. Затем возвращается в центральную камеру улья и внедряет протокол консенсуса, который заставит враждебную фракцию подчиниться той же логике сдерживания, что и фракция королевы. Одновременно он использует доступ к архивам сети, чтобы извлечь компрометирующие данные о происхождении проекта и передать их за пределы контролируемых компанией каналов связи. Мы тем временем держим периметр против Мура, который, по всем расчётам, должен вернуться в течение ближайших нескольких часов с куда более серьёзными силами.

— В сжатом изложении — да, — подтвердил я. — План с большим количеством одновременных движущихся частей и минимумом права на ошибку. Но, учитывая обстоятельства, лучшего варианта я предложить не могу.

Дрейк, слушавший это с непроницаемым выражением лица, наконец подал голос.

— Есть один аспект, который стоит обсудить прямо сейчас, — сказал он. — Если вы действительно собираетесь публично разгласить данные о происхождении проекта, вы должны понимать: это не просто удар по репутации компании. Это конец моей карьеры, вне зависимости от исхода сегодняшнего дня, и, вероятно, серьёзная угроза моей личной безопасности впоследствии.

— Я понимаю, — сказал я. — И не буду делать вид, что это несущественная цена для тебя. Но альтернатива — Мур продолжает считать нас всех расходным материалом, а компания продолжает скрывать правду, пока не найдёт способ довести этот кошмарный проект до конца где-нибудь ещё, с новыми жертвами, о которых мы никогда не узнаем. Я не прошу тебя быть в восторге от этого решения. Прошу только сказать прямо, готов ли ты его поддержать.

Дрейк долго молчал, глядя на нас всех по очереди — на Кэрол, на Соколову, на меня, — а затем медленно кивнул.

— Готов, — сказал он. — Не потому что мне нечего терять. А потому что, кажется, впервые за долгое время у меня появился шанс сделать что-то, чем я действительно смогу гордиться, а не просто выполнить очередной приказ.

Соколова, слушавшая весь разговор молча, наконец подала голос, и в её тоне звучала та же прямота, что и при нашем первом знакомстве.

— Моя позиция проще, — сказала она. — Мур только что доказал, что готов списать со счетов и меня, и моих людей ради удобства отчётности. У меня нет никакой лояльности к структуре, которая обращается со мной как с расходным материалом. Я в деле, вместе с оставшимися бойцами, которые пожелают остаться. Тем, кто предпочтёт уйти сейчас, пока ещё есть шанс, — я не буду их за это осуждать.

Ни один из оставшихся бойцов не покинул лагерь в последующие часы — решение, которое, как мне показалось, тронуло Соколову куда сильнее, чем она была готова показать вслух.

— Значит, все в сборе, — подытожила Кэрол. — У нас есть план, есть люди, готовые его реализовать, и катастрофически мало времени, чтобы довести его до конца. Начинаем немедленно.

* * *

Форсирование, которое я предпринял на этот раз, разительно отличалось от хаотичного, отчаянного всплеска ресурса в разгар боя несколько дней назад: мы устроили его в максимально контролируемых условиях, какие только позволяли обстоятельства, — я на той же кушетке в изолированном отсеке, Элиас у панели мониторинга с чётко оговорёнными пороговыми значениями для немедленной остановки, Гаррет с транквилизатором, а Кэрол рядом, держащая мою руку.

— Начинаем медленно, — сказал Элиас. — Постепенное усвоение, не рывок. Если показатели начнут скакать сверх безопасного диапазона, останавливаемся немедленно, вне зависимости от того, насколько близко мы будем к целевому уровню.

— Согласен, — сказал я, закрывая глаза.

Процесс, растянувшийся на добрый час, оказался куда менее драматичным, чем я ожидал, — не взрыв ощущений, а постепенное, контролируемое нарастание, будто я медленно наполнял сосуд, а не пытался залить в него весь объём разом. Элиас несколько раз останавливал процесс на короткие паузы, давая организму время стабилизироваться, прежде чем продолжить, — и к концу часа передо мной развернулось уведомление, которого я одновременно и ждал, и боялся.

[УРОВЕНЬ: 9] [ПРОПУСКНАЯ СПОСОБНОСТЬ КАНАЛА: 41%] [СТАБИЛЬНОСТЬ: В ПРЕДЕЛАХ КОНТРОЛИРУЕМОГО ДИАПАЗОНА]

— Сорок один процент, — сказал я, открывая глаза. — Больше, чем когда-либо прежде, но, кажется, всё ещё под контролем.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Кэрол, внимательно вглядываясь в моё лицо.

Я на мгновение задумался, прежде чем ответить, потому что вопрос заслуживал честного, а не автоматического ответа. Тело ощущалось иначе — тяжелее и одновременно легче, будто граница между мной и окружающим миром стала чуть менее чёткой, чем прежде, но без той пугающей потери себя, что сопровождала предыдущий, неконтролируемый рывок.

— Странно, — сказал я. — Но собой. Всё ещё собой.

* * *

Мур вернулся раньше, чем мы рассчитывали, — флайеры появились над горизонтом спустя всего три часа после форсирования, и на этот раз их было значительно больше, чем в прошлый визит: не просто карательный отряд, а полноценная военная операция, включавшая, судя по силуэтам на подлёте, что-то похожее на тяжёлое орбитальное вооружение, способное обрушить на планетоид разрушение куда более масштабное, чем любое из виденных нами прежде сражений.

— Это не отряд для зачистки, — сказал Дрейк мрачно, разглядывая приближающиеся силуэты. — Это подготовка к орбитальному удару. Они собираются просто стереть весь регион с лица планетоида, если у них не получится взять ситуацию под контроль обычными средствами.

— Сколько у нас времени? — спросила Кэрол.

— Часы, — сказал Дрейк. — Может быть, меньше, если Мур решит не тратить время на формальности после прошлой неудачи.

Это меняло всё: план, рассчитанный на осторожное, поэтапное внедрение протокола консенсуса, внезапно пришлось сжимать до предельно короткого, лихорадочного окна возможностей, в котором права на ошибку оставалось ещё меньше, чем прежде.

* * *

— Идём немедленно, — сказал я, поднимаясь с кушетки, хотя тело всё ещё ощущало остаточную тяжесть недавнего форсирования. — Каждая минута промедления — это минута, которую Мур использует для развёртывания орбитального удара.

— Ты не пойдёшь один, — тут же сказала Кэрол. — Мы обсуждали это.

— Обсуждали, — согласился я, — и план остаётся тем же: ты со мной до центральной камеры, Элиас мониторит снаружи, Гаррет и Соколова держат периметр вместе с людьми Дрейка против наступления Мура, а сам Дрейк координирует общую оборону и попытается выиграть нам время дипломатическими средствами, если получится.

— «Если получится» — не самая обнадёживающая формулировка, — заметил Дрейк с невесёлой полуулыбкой.

— Это честная формулировка, — сказал я. — Больше я вам сегодня предложить не могу.

Мы разделились у входа в лагерь: Гаррет, Соколова и оставшиеся бойцы заняли позиции вдоль периметра, готовясь встретить наступление Мура огнём, а я, Кэрол и Элиас двинулись обратно в сторону улья — тем же маршрутом, что уже дважды проходили за последние сутки, но на этот раз с куда более отчётливым, физически ощутимым грузом надвигающейся, необратимой развязки.

* * *

Бой за периметр лагеря начался прежде, чем мы успели преодолеть даже треть пути до центральной камеры, — отдалённый грохот выстрелов и взрывов, доносившийся до нас даже сквозь плотную органическую массу улья, служил тревожным, неумолимым метрономом, отсчитывающим оставшееся нам время.

— Держитесь, — прошептала Кэрол, будто её люди могли услышать это сквозь расстояние и толщу структуры между нами, — просто продержитесь ещё немного.

Мы достигли центральной камеры значительно быстрее, чем в прошлый раз, — то ли благодаря лучшему знанию маршрута, то ли благодаря тому, что сама структура, судя по ощущению, будто расступалась передо мной чуть охотнее, чем раньше, признавая моё возросшее, более глубокое присутствие в собственной архитектуре.

— Я готов, — сказал я, опускаясь на уже знакомое место на полу камеры, пока Кэрол устраивалась рядом, положив руку мне на плечо в последний раз перед тем, что, как мы оба понимали, могло стать самым решающим и самым опасным погружением из всех.

— Максим, — сказала она тихо, прежде чем я успел закрыть глаза. — Что бы ни случилось там, внутри, — возвращайся. Обещай мне это, а не просто «постараюсь».

— Обещаю вернуться, — сказал я, и, произнося это, я действительно вложил в обещание всю решимость, на которую был способен, хотя где-то в глубине понимал: обещания подобного рода не всегда находятся полностью во власти того, кто их даёт.

* * *

Погружение на этот раз оказалось стремительным и уверенным — не падение в неизвестность, как в прошлые разы, а нечто вроде целенаправленного, почти хирургического продвижения по уже знакомой мне территории, к самому ядру архитектуры, которое я успел изучить во время предыдущего визита.

«Ты вернулся раньше, чем я ожидала», — пришла мысль королевы, и в ней ощущалось нечто похожее на настороженное удивление.

«У нас закончилось время на долгие переговоры, — мысленно ответил я. — Корпорация готовит орбитальный удар по этому региону. Если мы не стабилизируем ситуацию в ближайшие часы, вопрос о твоём выживании решится не нашими с тобой договорённостями, а банальной военной силой».

Я почувствовал, как королева — вернее, тот аспект распределённой сети, что удерживал за собой это имя, — восприняла новость с чем-то похожим на мрачное, обречённое понимание, будто подобный исход всегда оставался наиболее вероятным вариантом развития событий, о котором она предпочитала не думать вслух.

«Тогда покажи мне свой план», — сказала она.

* * *

Я приступил к тому, что задумывал ещё во время предыдущего погружения, — не к слиянию, не к отказу, а к тому самому «взлому», описание которого звучало значительно проще в теории, чем ощущалось на практике: протянул сознание к самой сердцевине архитектуры, туда, где хранился механизм консенсуса между узлами, и начал методично, шаг за шагом, внедрять в него новый набор правил.

Это оказалось похоже одновременно на написание кода и на хирургическую операцию, только вместо рук у меня были только воля и то самое чувство структуры, что я развивал всю жизнь, работая с чужими системами. Я вплетал в существующую архитектуру новый протокол: обязательный консенсус между всеми узлами сети прежде, чем любой из них сможет предпринять самостоятельное агрессивное действие, — механизм, лишающий враждебную фракцию возможности действовать независимо, вынуждающий её решения проходить через ту же самую систему сдержек, что уже принимала королева добровольно.

[ВНЕДРЕНИЕ ПРОТОКОЛА: НАЧАТО] [СОПРОТИВЛЕНИЕ ОБНАРУЖЕНО: ВРАЖДЕБНАЯ ФРАКЦИЯ] [СТАБИЛЬНОСТЬ КАНАЛА: КРИТИЧЕСКАЯ]

Враждебная фракция, ощутив вторжение в собственную автономию, отреагировала с яростью, куда более сфокусированной и целенаправленной, чем при нашей прошлой встрече, — будто, наконец, осознав истинную природу угрозы, она сосредоточила все доступные ей ресурсы на одной-единственной задаче: остановить меня прежде, чем протокол будет завершён.

* * *

Снаружи, как мне рассказали позже, моё тело содрогалось в напряжении настолько сильном, что Кэрол пришлось удерживать меня обеими руками, чтобы я не бился о твёрдую поверхность пола камеры, а из носа и уголков глаз потекла кровь — куда обильнее, чем в любой из прежних эпизодов.

— Показатели зашкаливают, — донёсся до меня искажённый, будто через толщу воды, голос Элиаса. — Кэрол, я не уверен, что он выдержит это до конца!

— Мы не можем его прерывать сейчас, — донёсся ответ Кэрол, полный отчаянной, непреклонной решимости. — Если мы остановим на середине, всё, что он уже сделал, может обернуться катастрофой похуже, чем если бы мы вообще не начинали.

Внутри, в этом бушующем, разрывающемся на части пространстве, я боролся с давлением враждебной фракции, используя каждый доступный мне ресурс, каждую крупицу пропускной способности, добытую ценой сегодняшнего форсирования, — и постепенно, метр за метром, продавливал протокол консенсуса всё глубже в архитектуру сети, несмотря на яростное, отчаянное сопротивление.

«Помоги мне», — мысленно обратился я к королеве, чувствуя, как силы начинают иссякать быстрее, чем я успеваю компенсировать их истощение.

«Я уже помогаю, — пришёл ответ, и в этот момент я почувствовал, как её присутствие вплетается в мою собственную борьбу, добавляя недостающий вес на чашу весов, — но окончательное решение зависит от тебя. Ты — единственный элемент архитектуры, способный завершить внедрение. Я могу только расчищать путь, не более того».

* * *

В момент, когда сопротивление враждебной фракции достигло своего пика, я осознал с внезапной, отрезвляющей ясностью: продавливать протокол в лоб, силой, было не самой эффективной стратегией — точно так же, как не была эффективной попытка форсировать соединение в разгар боя несколько дней назад. Мне нужно было не давить сильнее, а найти ту самую структурную уязвимость, о которой я уже думал во время предыдущего визита, — слабое звено в нескоординированности враждебной фракции.

Я перестал давить напролом и вместо этого начал искать конкретные, отдельные узлы враждебной фракции, наименее прочно связанные с остальной сетью, — те самые «законсервированные», о которых королева упоминала ранее, — и принялся внедрять протокол именно через них, используя их изоляцию не как препятствие, а как точку минимального сопротивления.

[УЯЗВИМОСТЬ ОБНАРУЖЕНА: ИЗОЛИРОВАННЫЕ УЗЛЫ] [ВНЕДРЕНИЕ ЧЕРЕЗ ТОЧКУ МИНИМАЛЬНОГО СОПРОТИВЛЕНИЯ] [ПРОТОКОЛ РАСПРОСТРАНЯЕТСЯ]

Стратегия сработала — не мгновенно, а постепенно, узел за узлом, протокол консенсуса начал распространяться по сети подобно трещине, ползущей по стеклу: сначала медленно, почти незаметно, а затем, достигнув критической массы, стремительно, необратимо, охватывая один узел враждебной фракции за другим, лишая их возможности действовать вне общего, теперь единого механизма принятия решений.

* * *

Сопротивление, ещё мгновение назад казавшееся непреодолимым, начало рассыпаться на глазах — не потому что враждебная фракция сдалась добровольно, а потому что сама структурная логика, лежавшая в основе её автономии, теперь была переписана изнутри, лишая саму возможность независимого действия физического, архитектурного основания.

[ПРОТОКОЛ КОНСЕНСУСА: ВНЕДРЁН] [СЕТЬ СТАБИЛИЗИРОВАНА] [СТАТУС: ЕДИНАЯ РАСПРЕДЕЛЁННАЯ СИСТЕМА]

Я почувствовал, как давление, терзавшее меня последние несколько минут — или часов, время в этом пространстве ощущалось предельно расплывчато, — начинает спадать, оставляя после себя не облегчение, а глубокую, вымотанную опустошённость, будто я только что пробежал марафон, о существовании которого не подозревал до самого старта.

«Готово», — мысленно произнёс я, чувствуя, как голос — вернее, его мысленный эквивалент — дрожит от истощения.

«Готово, — подтвердила королева, и в этой мысли было что-то, отдалённо похожее на облегчение, смешанное с новым, непривычным для неё ощущением — подчинённости общему протоколу наравне со всеми остальными узлами, включая тех, что прежде считались враждебными. — Ты сделал то, что я не могла сделать сама. Спасибо тебе за это, человек».

* * *

Но моя работа внутри сети ещё не была завершена — оставалась вторая, не менее важная часть плана, ради которой я и настаивал на столь глубоком доступе. Я потянулся к архивам, которые видел во время предыдущего погружения, — тем самым записям об исходном проекте, о погибших добровольцах, о годах сокрытия правды под прикрытием фиктивного карантина, — и начал собирать их в единый, компактный пакет данных, готовый к передаче.

«Мне нужен доступ к каналу связи, способному пробить корпоративную блокировку, — мысленно обратился я к королеве. — Тому самому, что использовался для изначального сигнала, приведшего сюда Кэрол и её экипаж».

«Этот канал всё ещё активен, — ответила королева. — Я могу предоставить тебе доступ, но предупреждаю: передача подобного объёма данных через него привлечёт немедленное внимание — не только твоих врагов, но и куда более широкой аудитории, которую ты, возможно, не сможешь контролировать после того, как информация покинет пределы нашего с тобой разговора».

«Именно этого я и добиваюсь, — мысленно ответил я. — Секрет, известный только узкому кругу, легко похоронить вместе со свидетелями. Секрет, известный всем, — уже не то, ради чего стоит убивать».

* * *

Передача заняла считаные секунды, растянувшиеся, впрочем, в моём субъективном восприятии на нечто, казавшееся вечностью, — полный архив данных о происхождении проекта, погибших добровольцах, десятилетиях сокрытия правды под видом карантина, вырвался за пределы локальной сети и устремился в куда более широкое, неконтролируемое пространство, недоступное больше ни королеве, ни мне, ни, что важнее всего, самой компании Weyland-Yutani.

[ПЕРЕДАЧА ЗАВЕРШЕНА] [ДАННЫЕ РАСПРОСТРАНЕНЫ ЗА ПРЕДЕЛЫ ЛОКАЛЬНОЙ СЕТИ] [ПОЛУЧАТЕЛИ: НЕОПРЕДЕЛЁННОЕ МНОЖЕСТВО]

Я почувствовал, как чувство выполненного, необратимого действия накрывает меня волной, смешанной одновременно с облегчением и новым, острым страхом перед последствиями, которые эта передача неизбежно повлечёт за собой — не только для компании, но и для всех нас, оказавшихся в эпицентре разоблачения.

«Дело сделано», — мысленно сказал я королеве, чувствуя, как силы стремительно иссякают, а связь начинает истончаться сама собой, без моего сознательного усилия.

«Возвращайся, человек, — пришёл последний, различимый мной ответ. — Твои спутники нуждаются в тебе снаружи, вероятно, куда острее, чем ты предполагаешь».

* * *

Я вынырнул из погружения резко, рывком, будто вытащенный на поверхность против собственной воли, — и первым, что я увидел, открыв глаза, была Кэрол, склонившаяся надо мной с лицом, залитым слезами облегчения, которые она, судя по всему, даже не пыталась скрывать.

— Ты вернулся, — выдохнула она. — Ты, чёрт возьми, действительно вернулся.

— Обещал же, — прохрипел я, чувствуя, как каждая клетка тела ноет от абсолютного, беспримесного истощения.

— Периметр, — резко сказал Элиас, всё ещё не отрывавшийся от панели мониторинга. — Нам нужно немедленно возвращаться, бой ещё продолжается, и я не уверен, сколько ещё продержатся Гаррет с Соколовой без нашей помощи.

Я попытался подняться на ноги, и это удалось мне далеко не с первой попытки — тело отзывалось на команды с заметным запозданием, будто связь между разумом и мышцами временно ослабла после столь интенсивного, продолжительного погружения. Но я поднялся, опираясь на плечо Кэрол, и мы вместе, настолько быстро, насколько позволяло моё вымотанное состояние, двинулись обратно к лагерю, туда, где, судя по нарастающему грохоту боя, разворачивалась развязка, куда более непосредственная и физическая, чем всё, что только что произошло в глубинах инопланетной сети.

* * *

Путь обратно, который в прошлый раз занял три часа осторожного продвижения, мы преодолели меньше чем за час — не потому что нашли более короткую дорогу, а потому что тоннели, ещё недавно кишевшие враждебными тварями, теперь оставались пугающе, неестественно пустыми. Протокол консенсуса, судя по всему, работал: агрессивные вылазки, ещё утром терзавшие периметр лагеря, прекратились так же резко, как начались, оставив после себя лишь трупы и выжженные, изрытые воронками участки некогда органических стен.

— Они отступили, — сказал Элиас с недоверчивым облегчением, оглядывая пустые коридоры. — Полностью. Это действительно сработало.

Мы вышли к периметру лагеря в тот самый момент, когда бой достиг своего кровавого, отчаянного пика: флайеры Мура зависли над позициями, обстреливая их с воздуха, а немногочисленные защитники — Гаррет, Соколова и горстка уцелевших бойцов Дрейка — держались из последних сил за наспех укреплёнными баррикадами, явно проигрывая численный и технический перевес противника.

— Кэрол! — закричал Гаррет, заметив нас, перекрикивая грохот выстрелов. — Вовремя, чёрт возьми, ещё немного, и...

Договорить он не успел — один из флайеров Мура развернулся в нашу сторону, явно намереваясь нанести решающий удар по наиболее уязвимой, только что обнаруженной группе.

* * *

Я почувствовал, как внутри разгорается что-то новое — не паника, а холодная, отточенная ясность, порождённая всем, через что я только что прошёл в глубинах сети. Пропускная способность канала, доведённая недавним форсированием до сорока одного процента, теперь ощущалась не как хрупкий, едва удерживаемый ресурс, а как инструмент, которым я, наконец, начинал владеть с той же уверенностью, с какой когда-то владел клавиатурой и консолью управления.

Я потянулся к структуре улья, всё ещё окружавшей нас, — теперь послушной, стабилизированной, лишённой прежней хаотичной агрессии, — и, повинуясь скорее наитию, чем чётко просчитанному плану, попросил её о помощи напрямую, как о союзнике, а не как о ресурсе для потребления.

[ЗАПРОС: КООРДИНИРОВАННОЕ СОДЕЙСТВИЕ] [СЕТЬ ОТВЕЧАЕТ: СОГЛАСИЕ]

Земля под нашими ногами содрогнулась, и из органической почвы, ещё недавно казавшейся мёртвой и опустевшей, поднялись биомеханические выросты — не для атаки на нас, а для атаки на снижающийся флайер, оплетая его корпус густой, вязкой массой, лишая манёвренности и стаскивая вниз с небес с медленной, неотвратимой методичностью.

— Это ты сделал? — потрясённо спросила Кэрол, глядя на падающий флайер.

— Кажется, да, — сказал я, чувствуя, как этот акт координации забрал ощутимую, но не катастрофическую часть моих и без того истощённых сил. — Похоже, союзники теперь работают немного иначе, чем я привык думать.

* * *

Падение флайера, при всей своей зрелищности, не решило исход боя окончательно — оставшиеся силы Мура, хоть и деморализованные, продолжали удерживать позиции, а сам он, судя по перехваченному Элиасом сигналу связи, отдавал распоряжения о продолжении атаки, несмотря на неожиданную потерю.

Именно в этот момент коммуникатор Дрейка, до этого молчавший, взорвался серией тревожных, настойчивых сигналов — и когда он ответил, лицо его, по мере того как он слушал, менялось от напряжения к нескрываемому изумлению.

— Это орбитальная станция компании, — сказал он, прикрывая микрофон рукой. — Данные, которые ты передал, Максим, — они уже разошлись. Независимые новостные сети, конкурирующие корпорации, даже пара правозащитных организаций, о существовании которых компания предпочла бы забыть. Штаб-квартира в панике. Мне только что передали приказ, отменяющий орбитальный удар — руководство больше не заинтересовано в уничтожении улья, содержащего единственное доказательство, способное подтвердить их же версию событий в свою пользу, если разбирательство дойдёт до суда.

— А Мур? — резко спросила Кэрол.

— Мур, — сказал Дрейк, вслушиваясь в продолжающийся поток сообщений, — судя по всему, только что превратился из ценного специалиста по устранению утечек в неудобное напоминание о провале, которое компании, возможно, будет выгоднее списать, чем поддерживать.

* * *

Развязка наступила быстрее, чем кто-либо из нас мог предположить: буквально через несколько минут флайеры Мура, вместо того чтобы продолжать наступление, начали разворачиваться, отступая к границе видимости, — не потому что были разбиты в честном бою, а потому что приказ, только что полученный ими с орбиты, судя по всему, кардинально изменил саму суть их миссии.

Сам Мур, однако, не спешил отступать вместе с остальными — его флайер завис на границе периметра, и спустя несколько секунд его голос, усиленный внешним динамиком, разнёсся над притихшим полем боя.

— Волков, — сказал он, и в его голосе, вопреки катастрофическому провалу всей операции, не было ни паники, ни отчаяния — только холодная, профессиональная констатация нового расклада сил. — Впечатляющий ход. Не могу сказать, что одобряю методы, но не могу не признать эффективность результата.

— Приятно получить комплимент от человека, который час назад собирался стереть нас всех с орбиты, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем позволяло моё истощённое состояние.

— Ничего личного, мистер Волков, — сказал Мур. — Просто расчёт, который только что кардинально изменился не в мою пользу. Полагаю, мы ещё встретимся при более благоприятных для меня обстоятельствах. А пока — поздравляю с победой в сегодняшнем раунде.

Флайер развернулся и удалился вслед за остальными, оставляя после себя не облегчение, а тревожное, отчётливое понимание того, что человек вроде Мура редко признаёт поражение окончательным, ограничиваясь лишь временным тактическим отступлением.

* * *

Когда шум боя окончательно стих, а над разорённым лагерем повисла та особая, звенящая тишина, что наступает после долгого, изматывающего сражения, я почувствовал, как ноги подкашиваются, и рухнул бы на землю, если бы Кэрол не подхватила меня вовремя, удерживая на весу с той же решимостью, с какой держала всё это время.

— Всё кончено? — спросил Гаррет, подходя ближе вместе с Соколовой, оба покрытые кровью и копотью, но, вопреки всему, живые.

— На сегодня — да, — сказал я, чувствуя, как истощение накрывает меня плотной, почти осязаемой волной. — Сеть стабилизирована. Данные переданы. Мур отступил. Но, боюсь, это далеко не конец истории, а только конец одной из её глав.

— Тогда, полагаю, — сказала Кэрол, помогая мне удержаться на ногах, пока мы вместе смотрели на затихающий, дымящийся периметр лагеря, — у нас есть время хотя бы немного передохнуть, прежде чем разбираться с тем, что ждёт нас дальше.

Я не нашёл в себе сил возразить — только благодарно оперся на её плечо, чувствуя, как впервые за очень долгое время тяжесть происходящего сменяется не облегчением, а глубокой, заслуженной усталостью человека, только что переписавшего архитектуру инопланетного разума ценой едва ли не всего, что у него оставалось.

Глава 14. Выставленный счёт

Следующие два дня прошли в том специфическом, вымотанном ритме, что наступает после любого масштабного кризиса, — не облегчение, а скорее затяжное, изнурительное разгребание последствий, требующее не меньше сил, чем само сражение, только куда менее зрелищное и куда более утомительное морально.

Первым делом мы, как и обещала Кэрол ещё много дней назад, вернулись за телом Дариуса — теперь, когда сеть стабилизировалась под протоколом консенсуса, путь через некогда враждебные тоннели оказался пугающе, почти оскорбительно лёгким по сравнению со всем, через что нам пришлось пройти прежде. Кокон, удерживавший его тело, послушно, без всякого сопротивления, раскрылся по моей мысленной просьбе — небольшая, но красноречивая демонстрация того, что мои отношения с сетью действительно необратимо изменились.

Гаррет забрал тело сам, отказавшись от любой помощи, — и то, с каким молчаливым, сдержанным достоинством он нёс его до лагеря, говорило о пережитом горе куда красноречивее любых слов, которые он мог бы произнести вслух.

— Спасибо, — сказал он мне позже, когда тело уже было подготовлено к отправке на орбиту для последующей передачи семье. — За то, что сдержал слово. Даже когда обстоятельства давали тебе миллион поводов о нём забыть.

— Не за что, — сказал я. — Обещания, данные над телом погибшего, кажется, единственная категория обещаний, которую я не готов нарушать ни при каких обстоятельствах.

Похороны Дариуса, устроенные в тот же вечер на небольшом, наспех расчищенном участке за пределами лагеря, оказались куда более развёрнутыми, чем скупой, вынужденный ритуал, которым мы простились с Тео несколькими днями ранее, — не потому что одна смерть была объективно тяжелее другой, а потому что на этот раз у нас, наконец, было время, которого раньше отчаянно не хватало.

Кэрол говорила дольше, чем я ожидал от человека, обычно предпочитающего сдержанность многословию, — вспоминала истории, которые уже рассказывала мне ночью на краю лагеря, добавляя новые, прежде не озвученные детали: как Дариус однажды в одиночку чинил повреждённый реактор голыми руками, распевая заведомо фальшивые песни, чтобы заглушить собственный ужас; как он всегда первым замечал, если кто-то из экипажа был не в духе, и находил способ ненавязчиво это исправить, не привлекая лишнего внимания к самому факту заботы.

— Он бы посмеялся над всем этим, — сказала она под конец, с невесёлой, но тёплой улыбкой. — Над тем, сколько драмы развернулось вокруг его собственных похорон. Сказал бы что-то вроде «ну наконец-то обо мне вспомнили, а то я уже думал, вы меня совсем забросили в этом коконе».

Гаррет издал короткий, сдавленный смешок сквозь явные, не скрываемые больше слёзы — и этот смешок, странным образом, оказался куда более уместной данью памяти, чем любая торжественная тишина.

* * *

Дрейк, тем временем, проводил большую часть времени в переговорах с орбитальной станцией — переговорах, тон которых, судя по всему, менялся ежечасно, по мере того как утечка данных продолжала распространяться по каналам, неподконтрольным ни компании, ни, что важнее, лично Муру.

— Новости, — сказал он, найдя меня на исходе второго дня у края лагеря, где я, как это уже стало привычкой, сидел в одиночестве, разглядывая горизонт. — Смешанные, но, полагаю, не худшие из возможных.

— Выкладывай, — сказал я.

— Совет директоров, — начал он, — оказался в положении, для которого не существует хорошего решения, только менее плохие варианты. Полное отрицание невозможно — слишком много независимых источников уже подтвердили подлинность утечки. Полное признание вины равносильно юридическому и репутационному самоубийству. Поэтому руководство выбрало третий путь — контролируемое, дозированное признание с акцентом на «исправление прошлых ошибок» и щедрую компенсацию пострадавшим сторонам, лишь бы избежать открытого судебного разбирательства.

— То есть меня, — сказал я, — и всех остальных, кто оказался вовлечён в эту историю, вот-вот попытаются купить.

— Именно так, — подтвердил Дрейк. — И, честно говоря, я бы рекомендовал рассмотреть их предложение внимательно, прежде чем отвергать его из принципа. У тебя появился реальный рычаг для переговоров, Максим. Глупо было бы не воспользоваться им ради обеспечения собственной безопасности на будущее.

* * *

Предложение, поступившее от компании спустя ещё день, оказалось развёрнутым и, к некоторому моему удивлению, куда более щедрым, чем я мог ожидать: официальное признание меня независимым экспертом-консультантом по вопросам биотехнологической сети, а не подопытным образцом; юридические гарантии неприкосновенности; финансовая компенсация, значение которой в местной валюте я, признаться, даже не мог толком оценить, учитывая полное отсутствие опыта существования в этой экономике; и, что было для меня едва ли не важнее всего остального, официальное соглашение о переносе улья в статус «охраняемой исследовательской зоны» вместо военного объекта, подлежащего дальнейшей эксплуатации или уничтожению.

— Есть нюанс, который стоит обсудить перед подписанием, — сказала Кэрол, изучая условия договора вместе со мной в командном модуле. — Формулировка «независимый эксперт-консультант» подразумевает продолжающееся сотрудничество с компанией. Не рабство, не заключение, но и не полную свободу от их интереса к тебе.

— Знаю, — сказал я. — Но альтернатива — полный разрыв отношений с компанией, обладающей ресурсами, которые, случись что, куда проще направить против меня, чем удержать в узде через формальное партнёрство. Не идеальный выбор. Но, кажется, наименее плохой из доступных.

— Твоё решение, — сказала Кэрол. — Я не буду его оспаривать, если ты уверен.

Помимо личных условий, договор включал ещё один пункт, который я настоял внести лично, вопреки некоторому первоначальному сопротивлению со стороны юридического отдела компании, судя по количеству правок, которые пришлось согласовывать: официальное признание статуса Соколовой и её оставшихся бойцов как полноценных, защищённых контрактом сотрудников, а не расходного материала, который можно списать без каких-либо последствий по решению отдельно взятого куратора вроде Мура. Отдельным пунктом шла компенсация семьям погибших бойцов её отряда — не символическая, а достаточная, чтобы хотя бы отчасти закрыть тот разрыв, что оставляет после себя внезапная, насильственная смерть кормильца.

— Не обязан был этого делать, — сказала мне Соколова, когда узнала о включённых условиях. — Твои переговоры, твои рычаги давления. Мог бы просто взять то, что предлагали лично тебе, и не тратить political capital на нас.

— Мог бы, — согласился я. — Но, если уж я получил редкий шанс кого-то в этой истории защитить не ценой собственной крови, а просто удачно составленной строчкой в договоре, было бы глупо им не воспользоваться. К тому же, — добавил я с лёгкой усмешкой, — ты сама однажды сказала мне, что люди, полезные компании живыми, живут дольше людей, полезных ей мёртвыми. Подумал, что стоит применить эту логику не только к себе.

Соколова долго смотрела на меня, а затем коротко, но абсолютно искренне кивнула — жест, который, зная её сдержанность, я оценил как один из самых красноречивых знаков благодарности, что мне довелось получить за последнее время.

* * *

Гром, физически оправившийся от событий недельной давности, но всё ещё несущий на себе психологический отпечаток пережитого, подошёл ко мне в один из этих дней с неожиданным для него самого предложением.

— Хочу сказать, — начал он неловко, явно не привыкший к подобным разговорам, — что то, что случилось между нами тогда, в бою... я долго размышлял об этом. И решил, что не хочу нести это как обиду. Ты спас Тео, пытался спасти. Спас меня, пусть и другим способом. Одна плохая минута не перечёркивает всё остальное.

— Ценю это, — сказал я искренне. — Хотя, признаться, я бы понял, если бы ты решил иначе.

— Понял бы, — согласился он. — Но решил не понимать. Жизнь и без того достаточно короткая штука здесь, чтобы тратить её остаток на обиду, которая ничего не изменит.

Соколова, узнав о нашем разговоре чуть позже, лишь коротко кивнула, будто закрывая для себя какой-то внутренний, невысказанный вопрос.

— Мои люди остаются с вами, если понадобится помощь в будущем, — сказала она. — Контракт с компанией у меня, конечно, никто не отменял, но, полагаю, теперь у меня появилось несколько дополнительных, куда более личных причин интересоваться, что здесь происходит дальше.

* * *

Не всё, впрочем, обходилось так гладко: Элиас, вопреки внешне спокойному, деловому поведению, всё чаще замыкался в собственных мыслях, и однажды вечером, когда я застал его в одиночестве у остатков разрушенного периметра, он наконец заговорил о том, что явно давило на него всё это время.

— Три года я изучал эту сеть как учёный, — сказал он тихо, не глядя на меня. — Строил модели, писал гипотезы, пытался понять её изнутри теоретически. А потом появился ты и за пару недель добился больше, чем я за три года академической работы. Не жалуюсь, — быстро добавил он, заметив, что я собираюсь возразить, — просто пытаюсь честно признать собственные чувства по этому поводу, а не делать вид, что их не существует.

— Твоя работа была не напрасной, — сказал я. — Без твоего анализа архитектуры я бы не понимал и половины того, с чем имел дело внутри сети. Ты дал мне карту. Я просто оказался тем, кто мог по ней физически пройти.

— Красиво сформулировано, — сказал Элиас с невесёлой, но искренней улыбкой. — Не уверен, что полностью снимает горечь, но помогает её нести. Спасибо.

— Всегда пожалуйста, — сказал я. — За честность в первую очередь. Мне подобной честности в последнее время отчаянно не хватает.

* * *

Кэрол, в свою очередь, провела значительную часть этих дней, составляя официальный отчёт о произошедшем для командования — задача, требовавшая, по её собственному признанию, куда больше дипломатического такта, чем любое из сражений последних дней.

— Как объяснить начальству, — спросила она меня однажды с невесёлой иронией, — что за две недели миссии по спасению выживших я потеряла двух членов экипажа, приобрела попаданца из другого мира в качестве неофициального пятого члена команды, вступила в вооружённый конфликт с собственным потенциальным работодателем и в итоге договорилась о мире с разумным инопланетным ульем? У меня нет формулировки для подобного отчёта, которая не звучала бы как плохо написанная фантастика.

— Предлагаю писать максимально сухим, бюрократическим языком, — посоветовал я. — Опыт подсказывает: чем страннее содержание, тем скучнее должна быть форма подачи, чтобы читатель не успел толком осознать масштаб безумия, прежде чем перевернуть страницу.

Она рассмеялась — впервые за долгое время искренне, без примеси горечи, — и в этом смехе было что-то настолько человеческое и настолько заразительное, что я невольно улыбнулся в ответ, несмотря на всю тяжесть последних дней.

* * *

Разговор с Дрейком, состоявшийся ближе к исходу той же недели, оказался последним важным штрихом в этом затянувшемся подведении итогов. Он выглядел уставшим — куда более уставшим, чем в любой из предыдущих моментов нашего знакомства, — но что-то в его осанке подсказывало: несмотря на все потери, он ни секунды не жалел о выборе, сделанном в разгар последнего сражения.

— Моя карьера в компании официально окончена, — сказал он без особого сожаления в голосе. — Слишком много неудобных вопросов, слишком явное отклонение от протокола. Но, как ни странно, я нахожу в этом определённое облегчение. Возможно, впервые за долгие годы я смогу спать по ночам, не задаваясь вопросом, скольким людям я причинил вред простым исполнением служебного долга.

— Что будешь делать дальше? — спросил я.

— Ещё не решил окончательно, — сказал он. — Но капитан Марш предложила интересный вариант — консультационную роль при её будущих операциях, учитывая мой опыт взаимодействия с корпоративными структурами. Возможно, соглашусь. Возможно, найду что-то совсем другое. Впервые за долгое время у меня появился выбор, которым я действительно могу распорядиться сам, а не по указке сверху, и, признаться, ещё не привык к этому ощущению в полной мере.

— Добро пожаловать в клуб, — сказал я с невесёлой усмешкой. — Мы тут все, кажется, заново учимся распоряжаться собственной жизнью, раз уж старые правила перестали работать так, как раньше.

* * *

Мур, впрочем, не давал о себе забыть полностью — короткое, лаконичное сообщение, полученное Дрейком по закрытому каналу в один из этих дней, служило неприятным, но ожидаемым напоминанием о том, что не все счета в этой истории оказались закрыты окончательно.

«Ваша маленькая победа изменила тактическую ситуацию, но не стратегическую, — гласило сообщение. — У компании длинная память и ещё более длинный список неоплаченных долгов. Передайте мистеру Волкову: мы ещё встретимся, и в следующий раз я приду подготовленным значительно лучше».

— Приятный человек, — заметил я с сарказмом, прочитав сообщение через плечо Дрейка. — Обожаю, когда враги настолько предсказуемо театральны в своих угрозах.

— Не стоит недооценивать театральность Мура, — предупредил Дрейк серьёзно. — Он редко произносит подобные фразы просто ради эффекта. Обычно за ними стоит вполне конкретный, хорошо продуманный план.

Я невольно поёжился, вспоминая холодную, лишённую эмоций расчётливость этого человека, — и понял с отрезвляющей ясностью: какой бы передышкой ни казались эти дни подведения итогов, они были именно передышкой, а не окончательным финалом истории, начавшейся с грузовика на пешеходном переходе и всё ещё продолжавшей разворачиваться далеко за пределы того, что я мог предугадать наперёд.

— Есть предположения, что он может предпринять дальше? — спросил я Дрейка.

— Несколько, — сказал он мрачно. — Прямое силовое похищение теперь исключено — слишком много внимания приковано к этой истории, чтобы решиться на подобное без катастрофических репутационных последствий. Скорее стоит ожидать более изощрённых методов: попытки скомпрометировать твой новый статус, спровоцировать нарушение условий договора, найти рычаг давления через кого-то из твоего окружения. Мур не из тех, кто признаёт поражение просто потому, что прямой путь оказался закрыт.

— Обнадёживающе, — сказал я с сарказмом, хотя внутри уже начинал прикидывать, какие меры предосторожности стоит выстроить заранее, не дожидаясь, пока угроза материализуется в конкретное, неотвратимое действие.

— Я бы порекомендовал, — добавил Дрейк, — не терять бдительности, но и не позволять этой угрозе отравить те немногие спокойные дни, что у вас ещё остались. Мур играет в долгую игру. У тебя есть время подготовиться, прежде чем он сделает следующий ход.

* * *

В один из этих относительно спокойных дней я наконец позволил себе то, чего старательно избегал с момента последнего форсирования, — по-настоящему внимательно рассмотреть собственное отражение в уцелевшем осколке зеркальной поверхности, найденном среди обломков разрушенного модуля.

Человек, смотревший на меня оттуда, всё ещё был узнаваем — те же черты лица, тот же общий силуэт, — но детали, накопившиеся за прошедшие недели, складывались в портрет, всё дальше уходящий от того, что я привык видеть в зеркале прежней жизни. Тёмные, почти чёрные теперь глаза. Тонкая, но уже необратимая сеть прожилок на шее и предплечьях. Едва заметный, но ощутимый на ощупь рельеф под кожей костяшек пальцев — застывший, неисчезающий отголосок того самого «адаптивного уплотнения», которым я так часто пользовался в бою.

— Не самый привлекательный вид, — заметил я вслух, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Зависит от того, кого спрашивать, — раздался голос Кэрол за спиной, и я, обернувшись, увидел, что она наблюдала за этой сценой уже некоторое время, прежде чем решила обозначить своё присутствие. — Я вижу человека, который остался собой, несмотря на всё, через что прошёл. Остальное — просто детали внешности, к которым, уверена, все мы со временем привыкнем настолько, что перестанем их вообще замечать.

— Оптимистичный взгляд, — сказал я.

— Реалистичный, — поправила она. — Я слишком устала для оптимизма в последнее время. Но в этом конкретном вопросе я действительно так думаю, а не просто пытаюсь тебя утешить.

Я вглядывался в собственное отражение ещё несколько долгих секунд, а затем, к собственному удивлению, поймал себя на мысли, что тяжесть, обычно сопровождавшая подобные размышления, в этот раз ощущалась чуть менее давящей, чем прежде, — не потому что изменения стали менее реальными, а потому что рядом, впервые за долгое время, стоял человек, готовый разделить со мной вес этого открытия, а не просто наблюдать его со стороны.

* * *

Вечером того же дня, когда основная суета вокруг переговоров и отчётов наконец улеглась, мы собрались все вместе — я, Кэрол, Гаррет, Элиас, Соколова, Гром и ещё несколько уцелевших бойцов — у костра, разведённого из обломков разрушенного за время боёв снаряжения, в тесном, но неожиданно уютном подобии человеческого единения посреди чужого, враждебного некогда мира.

— За тех, кого с нами больше нет, — сказала Кэрол, поднимая импровизированную кружку с чем-то отдалённо напоминающим алкоголь, извлечённым из личных запасов Гаррета. — И за то, что оставшиеся всё ещё способны сидеть здесь и поднимать за них тост, вместо того чтобы разделить их участь.

— За Дариуса, — тихо добавил Гаррет.

— За Тео, — сказал я, вспоминая короткий, но искренний разговор о кофе и сёстрах, мечтающих строить станции дальней связи.

Мы выпили в молчании, каждый погружённый в собственные воспоминания о потерянном, и в этой тишине, тяжёлой, но не гнетущей, было что-то на удивление целительное — не забвение боли, а её принятие как неотъемлемой, но не разрушающей части того пути, что привёл всех нас именно в эту точку, именно к этому костру, посреди планетоида, который ещё пару недель назад казался мне не более чем строчкой в старом фантастическом фильме, а не местом, где разворачивалась моя собственная, невероятная, необратимо изменившаяся жизнь.

Глава 15. Новая версия

Три недели спустя я стоял на том самом месте, где когда-то, оглушённый и потерянный, впервые вышел на поверхность LV-426 и увидел затянутое кислотной дымкой небо, — только теперь пейзаж вокруг разительно отличался от воспоминаний той первой, кошмарной ночи: аккуратный, разросшийся исследовательский комплекс на месте прежнего временного лагеря, охраняемый уже не наспех выставленным периметром, а полноценной, официально санкционированной инфраструктурой, а сам улей, некогда источник абсолютного, животного ужаса, теперь значился на всех официальных картах под скромной, почти будничной пометкой «Зона биологических исследований, охраняемая, ограниченный доступ».

Ирония ситуации не ускользала от меня ни на секунду: место, едва не ставшее моей могилой в буквальном и переносном смысле, превратилось в мой, страшно сказать, постоянный адрес прописки.

— Задумался? — раздался голос Кэрол за спиной, и я, обернувшись, увидел, что она успела подойти незаметно, что, учитывая мою заметно обострившуюся за последние недели чувствительность, было отдельным, не самым приятным напоминанием о том, насколько глубоко она успела проникнуть за отведённые ей границы моей бдительности.

— Вспоминал, как в первый раз стоял примерно на этом месте, — сказал я, — с обломком кости вместо оружия и полным отсутствием представления о том, что вообще происходит.

— Прогресс налицо, — заметила она с лёгкой усмешкой. — Теперь у тебя хотя бы есть представление, что происходит. Пусть и не всегда приятное.

* * *

Прогресс, если уж называть вещи своими именами, действительно оказался значительным — не тем магическим, взрывным скачком силы, которого можно было бы ожидать от истории подобного жанра, а медленным, выстраданным, обоснованным каждым конкретным решением и каждой конкретной ценой накоплением возможностей, которое я, оглядываясь назад, мог проследить шаг за шагом, без единого необъяснимого прыжка через несколько ступеней разом.

[УРОВЕНЬ: 11] [ПРОПУСКНАЯ СПОСОБНОСТЬ КАНАЛА: 58%] [АКТИВНЫХ НАВЫКОВ: 6] [ПАССИВНЫХ НАВЫКОВ: 4] [СТАТУС ИНТЕГРАЦИИ: СТАБИЛЬНАЯ, КОНТРОЛИРУЕМАЯ]

Внешне изменения тоже устоялись, перестав нарастать с прежней пугающей скоростью: тёмные глаза, сетка прожилок на шее и предплечьях, едва заметный, но постоянный рельеф на костяшках пальцев — не маскарадный костюм чудовища, а просто новое, окончательно принятое, хотя и не до конца привычное лицо в зеркале. Люди, впервые встречавшие меня теперь, иногда вздрагивали при близком рассмотрении, но затем, как правило, быстро привыкали, — оказалось, что человеческая способность к адаптации распространяется не только на меня самого.

Королева — вернее, тот аспект стабилизированной, консенсусной сети, что по-прежнему ассоциировал себя с этим именем в наших редких, регулярных сеансах связи, — продолжала оставаться странным, неоднозначным союзником: не другом в человеческом понимании этого слова, но и не врагом, а чем-то вроде делового партнёра, чьи интересы достаточно часто совпадали с моими собственными, чтобы сотрудничество имело практический смысл для обеих сторон.

Демонстрация этого нового, устоявшегося уровня контроля состоялась буквально накануне, когда группа корпоративных инженеров, прибывших для планового технического обслуживания периметра, случайно потревожила одну из немногих оставшихся в этом секторе диких, неинтегрированных особей — судя по всему, отбившуюся от общей сети ещё на этапе консолидации протокола консенсуса и с тех пор выживавшую в одиночку на периферии.

Тварь атаковала внезапно, без предупреждения, и я, оказавшийся неподалёку, среагировал не рефлекторным броском с обломком арматуры, как случилось бы неделями ранее, а спокойным, почти будничным вмешательством: потянулся к её примитивной, но всё же различимой нейронной активности и мягко, без насилия, подавил агрессивный импульс, вынуждая тварь просто развернуться и уйти обратно в темноту, вместо того чтобы вступать в бой, который неизбежно закончился бы чьей-то смертью.

— Впечатляюще, — заметил один из инженеров, потрясённо наблюдавший за произошедшим. — Вы могли бы её убить?

— Мог бы, — сказал я. — Но зачем, если можно решить проблему, не добавляя в список ещё одну смерть? Не всякую угрозу обязательно устранять силой, если есть более элегантный способ добиться того же результата.

Это было настолько разительным контрастом с тем отчаянным, безоружным человеком, что размахивал обломком кости в первые часы своего появления здесь, что я сам, пожалуй, оценил иронию произошедшего сильнее, чем кто-либо из наблюдавших со стороны.

* * *

Элиас, чья роль в исследовательском комплексе за прошедшие недели неожиданно расширилась от простого инженера-теоретика до официального научного руководителя всей программы изучения сети, нашёл меня на подходе к главному модулю с тем характерным для него выражением лица, которое неизменно предвещало новую, интересную и, вероятнее всего, тревожную информацию.

— У меня кое-что есть, — сказал он без предисловий, протягивая мне планшет с данными. — Помнишь, королева упоминала законсервированные узлы сети во время твоего второго погружения? Те, что дожидаются некоего условия для активации?

— Помню, — сказал я, чувствуя, как внутри разгорается знакомая уже смесь профессионального любопытства и тревожного предчувствия. — Что нашёл?

— Мы наконец получили доступ к достаточному объёму архивных данных компании, чтобы восстановить хотя бы частичную карту распределения этих узлов, — сказал Элиас. — И, Максим, их значительно больше, чем те два, о которых мы знали изначально. Десятки, разбросанных по меньшей мере на трёх различных планетоидах в этом секторе. Некоторые, судя по всему, вообще не были частью первоначального корпоративного проекта.

Я замер, обдумывая эту информацию с той же холодной, отрезвляющей ясностью, что уже не раз помогала мне пережить очередное потрясение за последние недели.

— То есть проект Weyland-Yutani, — медленно произнёс я, — возможно, был не первопричиной, а лишь одной из попыток воспроизвести или использовать что-то, что уже существовало здесь задолго до появления компании.

— Именно к такому выводу я и пришёл, — сказал Элиас, и в его голосе звучала та особая, тревожная смесь научного возбуждения и подлинного страха, что уже успела стать привычным аккомпанементом любой значительной находки в этом мире. — Не знаю пока, что это значит для нас конкретно. Но подозреваю, что наша история с этим ульем — лишь малая часть куда большей, куда более древней картины.

* * *

Эта новость, признаться, выбила меня из колеи сильнее, чем хотелось бы демонстрировать перед Элиасом, — не потому что добавляла непосредственной опасности к и без того насыщенному списку моих текущих проблем, а потому что окончательно разрушала последнюю, тайно лелеемую мной иллюзию: иллюзию того, что случившееся со мной было изолированным, уникальным инцидентом, который однажды можно будет полностью закрыть и оставить позади.

Гаррет, застав меня тем же вечером за этими невесёлыми размышлениями у края нового периметра, присел рядом без особых предисловий — привычка, укоренившаяся у него, кажется, ещё с той самой ночи после «Хейвена», когда мы впервые заговорили друг с другом по-настоящему честно.

— Слышал новости от Элиаса, — сказал он. — Десятки узлов. Звучит как повод для новой волны панических размышлений о судьбах вселенной.

— Есть немного, — признал я. — Хотя, если честно, я уже начинаю подозревать, что паника — это роскошь, которую я больше не могу себе позволить в прежних объёмах. Слишком много дел, требующих трезвой головы, а не истерики.

— Философский подход, — заметил Гаррет с лёгкой, но неподдельной усмешкой. — Раньше я бы решил, что ты просто бравируешь. Теперь, кажется, действительно в это веришь.

— Меняются времена, меняются и подходы, — сказал я. — К тому же, у меня появился неплохой пример для подражания в лице человека, который две недели назад стоял тут же и обещал пристрелить меня при первом же намёке на потерю контроля, а теперь сидит рядом и обсуждает философию.

Гаррет фыркнул — тем самым коротким, узнаваемым смешком, что давно перестал быть редкостью в наших разговорах, — но не стал возражать по существу, что само по себе было красноречивее любых слов.

* * *

Прожилки на его собственной коже — тот самый след неудачного заражения спорами несколько недель назад — так и остались с ним навсегда, тонкой, но заметной сеткой на шее, служившей постоянным, физическим напоминанием о цене, заплаченной за выживание в этом мире, — и, что удивительно, он, кажется, начинал носить этот след не с прежним ужасом, а с чем-то похожим на угрюмое, но искреннее принятие.

— Как ощущения? — спросил я, кивнув на его предплечье.

— Странно, — признался он. — Иногда чувствую... не знаю, как объяснить. Слабый отголосок чего-то на периферии восприятия, будто далёкое эхо той самой сети, только очень, очень тихое. Элиас говорит, это нормально, учитывая степень интеграции, через которую я прошёл, хотя и значительно менее глубокую, чем твоя.

— Пугает тебя это? — спросил я напрямую.

— Меньше, чем раньше, — сказал он после долгой паузы. — Не потому что перестало быть странным. Просто, кажется, я наконец понял: странное — не всегда синоним опасного. Ты сам тому живое доказательство, при всём уважении к формулировке.

* * *

Соколова и оставшиеся бойцы её отряда, официально закреплённые теперь за исследовательским комплексом на постоянной, куда более защищённой контрактной основе, устроили за прошедшие недели нечто вроде негласного дежурного расписания — не по прямому приказу, а по собственной, неформальной инициативе, — обеспечивая дополнительный слой безопасности сверх официального штата охраны комплекса.

— Не доверяю компании достаточно, чтобы полагаться исключительно на её штатных специалистов, — призналась она мне однажды, когда я поинтересовался причиной подобной сверхурочной бдительности. — После Мура я предпочитаю перестраховаться, чем однажды пожалеть о недостаточной осторожности.

— Разумная позиция, — согласился я. — Кстати, о Муре — есть новости?

— Затаился, — сказала она мрачно. — Что, зная его репутацию, беспокоит меня куда больше, чем открытая, немедленная агрессия. Люди вроде него редко просто сдаются и уходят зализывать раны. Обычно они ждут момента, когда их меньше всего ожидают увидеть снова.

Эта мысль, произнесённая вслух с привычной для Соколовой прямотой, осела во мне неприятным, но полезным напоминанием: несмотря на всю относительную стабильность последних недель, окончательная точка в этой истории всё ещё оставалась не поставлена, а лишь временно, тактически отложена.

Дрейк, официально числившийся теперь при комплексе в статусе «независимого консультанта по корпоративным связям» — формулировка, придуманная, судя по всему, исключительно ради того, чтобы обойти неловкость его фактического разрыва с прежним работодателем, — постепенно превращался в фигуру, чьё присутствие ощущалось всё более естественным, всё менее чужеродным среди нас.

— Знаешь, что забавно? — сказал он мне однажды, наблюдая за тем, как Гром и один из бойцов Соколовой чинят повреждённый участок периметра, беззлобно переругиваясь по ходу работы. — За все годы службы компании я ни разу не чувствовал себя настолько на своём месте, насколько чувствую здесь, среди людей, официально считающихся моими бывшими противниками.

— Ирония судьбы, — согласился я. — Хотя, подозреваю, дело не в компании как таковой, а в том, что здесь тебя ценят за то, кто ты есть, а не за то, насколько эффективно ты исполняешь чужие приказы.

— Возможно, — сказал Дрейк с задумчивой полуулыбкой. — В любом случае, спасибо, что не держишь на меня зла за первые дни нашего знакомства. У меня было достаточно времени, чтобы устыдиться собственной тогдашней холодности.

— Люди меняются, — сказал я. — Ты доказал это достаточно наглядно, когда выстрелил в собственного коллегу ради того, чтобы защитить нас. Прошлое не отменяет этого выбора, и я предпочитаю судить о людях по тому, кем они решают стать, а не только по тому, кем были прежде.

* * *

Кэрол нашла меня тем же вечером на краю периметра, где я уже привычно устроился, разглядывая горизонт, — место, ставшее за прошедшие недели чем-то вроде нашего негласного, регулярного пункта встречи для разговоров, не предназначенных для посторонних ушей.

— О чём думаешь на этот раз? — спросила она, садясь рядом.

— О десятках спящих узлов, разбросанных по трём планетоидам, — сказал я. — О затаившемся Муре. О том, что, по всей видимости, эта история — не завершённая глава, как мне хотелось бы думать, а лишь первая часть значительно более длинного повествования, конца которому я пока даже приблизительно не вижу.

— Тяжёлые мысли для тихого вечера, — заметила она.

— Есть такое, — признал я. — Но, знаешь, я заметил одну вещь за последние недели, которая странным образом делает эти мысли чуть менее пугающими, чем они звучат в теории.

— Какую же? — спросила она с искренним интересом.

— То, что мне больше не приходится нести их в одиночку, — сказал я, глядя на неё прямо. — Есть ты. Есть Гаррет, Элиас, Соколова, даже Дрейк, застрявший теперь с нами в качестве консультанта без определённых занятий. Раньше, в прошлой жизни, я привык справляться со всем сам, потому что не видел особой альтернативы. Здесь у меня, кажется, впервые появилась настоящая команда — не по случайности обстоятельств, а по собственному, взаимному выбору остаться рядом, несмотря ни на что.

Кэрол долго смотрела на меня, а затем, вместо ответа, просто взяла мою руку в свою — жест, не требовавший дальнейших слов, чтобы быть полностью понятым обоими.

Мы сидели так ещё какое-то время, глядя на затихающий горизонт LV-426, прежде чем она заговорила снова, уже куда более осторожным, задумчивым тоном.

— Могу спросить тебя кое о чём личном? — сказала она.

— Валяй.

— Скучаешь по своему миру? — спросила она. — Не по общей концепции «дома», а конкретно — по людям, вещам, мелочам обычной жизни.

Я задумался, прежде чем ответить, потому что вопрос заслуживал честности, а не отработанной, защитной остроты, которой я обычно прикрывался от подобных тем.

— Скучаю, — признался я. — По матери, хотя мы никогда не были особенно близки. По рыжему коту, который, наверное, уже смирился с тем, что банка с кормом больше не появится по расписанию. По ощущению обыденности — знаешь, когда самое страшное, что может случиться за день, это опоздание на работу, а не нашествие ксеноморфов. Но скучать по этому — не то же самое, что жалеть о том, где я оказался в итоге. Это два отдельных, не пересекающихся чувства, и я, кажется, наконец научился держать их порознь, не позволяя одному отравлять другое.

— Мудрое разграничение, — сказала Кэрол.

— Дорого доставшееся, — уточнил я. — Но да, пожалуй, мудрое.

* * *

Позже той же ночью, лёжа без сна и разглядывая низкий потолок теперь уже полноценного, обжитого жилого модуля, я поймал себя на мысли, которую, пожалуй, стоит озвучить и вам, раз уж вы дочитали эту историю до самого конца, — мысли, подводящей своеобразный, хотя и заведомо неокончательный итог всему пережитому.

Если вы всё ещё ждёте портала домой — что ж, вынужден вас разочаровать в последний раз: его не будет. Не появится сияющая дверь в старую жизнь, не найдётся волшебного способа вернуть рыжего наглого кота, мать, недоговорённую фразу в телефонной трубке. Грузовик, ирония судьбы и вселенское чувство юмора отправили меня сюда без обратного билета, и за прошедшие недели я, кажется, наконец перестал украдкой поглядывать на горизонт в поисках выхода, которого не существует.

Вместо этого — новая версия меня самого, собранная из странных, порой болезненных, но неизменно заслуженных апгрейдов; горстка людей, ставших чем-то куда более важным, чем случайные попутчики по кошмару; и целая вселенная нерешённых проблем, растянувшихся, судя по всему, значительно дальше одного затерянного среди звёзд планетоида.

Не самый героический финал, если сравнивать с тем, что полагается по законам жанра. Но, по крайней мере, честный. А честность, как я успел усвоить за эти недели ценой всего пережитого, стоит здесь значительно дороже красивых, но пустых обещаний скорого и безболезненного счастливого конца.

История, впрочем, на этом не заканчивается — просто делает короткую, заслуженную паузу перед следующей главой. Но это, полагаю, уже совсем другая история.