Уютное место

Глава 1

I

Санкт-Петербург в начале октября пахнет так, как пахнет всё, что медленно умирает, но не спешит с этим: сырой листвой, дымом из подвальных вентиляций, Невой, которая в эту пору особенно темна и особенно равнодушна к тому, что творится на её берегах. Алексей Кедров шёл на работу пешком - как всегда, потому что маршрутка раздражала его запахом чужих людей, а метро раздражало самим фактом своего существования в виде замкнутой трубы, набитой телами. Он вообще многим раздражался. Это было его основным занятием - если не считать работы, которую он выполнял с угрюмой, почти военной точностью. Двадцать восемь лет. Рост под метр девяносто, плечи, которые в дверной проём протискиваются без труда, но лишь потому, что хозяин их держится прямо и умеет двигаться с той осознанной, медленной тяжестью, которая у одних людей вызывает желание уступить дорогу, а у других -почему-то желание заговорить. Лицо у него было из тех, что называют «не запоминающимся», хотя это неправда: просто в нём не было ничего, за что взгляд мог зацепиться с удовольствием. Резкое, немного обветренное, с тёмными кругами под глазами не от усталости - от привычки мало спать и много думать о том, о чём лучше бы не думать. Он работал официантом в кафе «Прибой» на Петроградской стороне уже четыре года, и за эти четыре года ни разу не опоздал, ни разу не нагрубил клиенту сверх той нормы, которая ещё не влечёт за собой увольнения, и ни разу не взял больничный - даже когда в прошлом феврале ходил с температурой тридцать восемь и таскал подносы с таким видом, будто совершает личную месть всему человечеству, заказывающему горячие напитки. Хозяйка кафе, Тамара Ивановна, женщина лет пятидесяти пяти с крашеными в каштан волосами и привычкой говорить полушёпотом даже тогда, когда в этом не было никакой нужды, однажды сказала своей помощнице: «Лёша - человек хороший, но в нём что-то не то. Не снаружи, а внутри. Как в часах, когда механизм цел, а время всё равно не то показывает». Помощница кивнула, хотя не поняла толком, что это значит. Алексей бы, впрочем, не согласился с метафорой. Он бы сказал, что ничего в нём не сломано - просто починке не подлежит.

Шесть лет и сто тринадцать дней. Он считал. Не потому что был сентиментален - как раз наоборот. Он считал потому, что это было единственным способом держать то событие на расстоянии: превратить его в цифру, в дату, в нечто измеримое и потому хоть сколько-нибудь управляемое. Катя умерла шесть лет и сто тринадцать дней назад, в июне, когда Петербург заходился в своих белых ночах и казалось, что темноты больше не будет никогда. Немецкая овчарка. Чужая, ничья, или чья-то -так и не установили толком. Огромная, с той тупой, механической свирепостью, которая не имеет ни причины, ни цели. Катя возвращалась домой через сквер, было около одиннадцати вечера, светло, как днём. Она упала, ударилась головой об угол скамейки и её загрызли. Алексей узнал об этом через сорок минут, когда ему позвонила незнакомая женщина и сказала чужим, ровным голосом то, что он потом ещё долго слышал каждую ночь. С тех пор он не мог видеть собак. Никаких - ни злых, ни добрых, ни больших, ни маленьких. Не мог видеть кошек, хомяков, попугаев - всё живое, что держат дома ради непонятного ему умиления, вызывало в нём что-то тёмное и плотное, похожее на ярость, но глубже. Люди, которые шли по улице и тащили за собой на поводке какое-нибудь существо с высунутым языком, были для него отдельным видом идиотов - тем самым видом, который он ни понять, ни принять не мог. Он обходил их стороной. Когда не мог обойти - смотрел так, что большинство инстинктивно притягивали поводок покороче.

II

Марина Радина пришла в «Прибой» в первый раз в середине октября, во вторник, около двух дня - то есть в то время, которое в любом кафе является мёртвым часом, когда обеденный поток уже схлынул, а вечерний ещё не начался, и официанты либо скучают у стойки, либо изучают что-то в телефоне с видом людей, ожидающих конца света без особого волнения. Алексей вытирал столики в дальнем углу, когда она вошла. Он не обернулся сразу - обернулся тогда, когда обязан был обернуться по должности, то есть когда услышал, что дверь открылась и закрылась, и что шаги направились не к барной стойке, а к столику. Она была - как это сказать точнее - неожиданно живой. Не красивой в том смысле, в котором это слово обычно употребляют, хотя и красивой тоже, но именно живой: в ней было то неуловимое качество людей, которые существуют в пространстве несколько громче, чем остальные, - не потому что говорят или смеются, а просто потому что есть. Коричневый волосы, забранные в небрежный хвост. Куртка оливкового цвета с каким-то значком на лацкане - он не разглядел каким. Она разматывала шарф, пока садилась, и шарф был смешной - с маленькими нарисованными морскими ежами.

-Американо и, пожалуйста, что-нибудь с корицей, если есть, - сказала она, не глядя в меню, и посмотрела на него с той простотой, которая у некоторых людей является не бесцеремонностью, а просто нормальным способом смотреть на других людей.

-Яблочный штрудель, - сказал он. - Из того, что с корицей.

-Отлично.

Она пришла ещё в четверг. Потом в следующий вторник. Потом через неделю - уже в пятницу вечером, когда кафе было полным и Алексей едва успевал разворачиваться между столиками. Она не пыталась завязать разговор сверх необходимого, не смотрела с тем особым интересом, который обязывает к ответному интересу, - но было в её присутствии что-то, что он фиксировал. Просто фиксировал. Как фиксируют погоду или время. На третью неделю она спросила, как его зовут.

-Алексей, - сказал он.

-Марина, - сказала она. - Я сюда часто буду ходить, наверное. Здесь тихо.

-Да, - согласился он. - Тихо.

Разговор на этом мог бы и закончиться - Алексей умел заканчивать разговоры одним словом, это был один из его устойчивых навыков. Но она добавила, уже глядя в кружку:

-Я живу через два квартала. С собакой. Он не любит, когда я долго не возвращаюсь.

Что-то в нём сжалось привычным образом при слове «собака» - быстро, почти незаметно, как сжимается кулак, когда мимо пролетает что-то резкое. Но он не ответил на это ничего, только кивнул и пошёл к другому столику. Она ничего не заметила. Или заметила - и не придала значения. Это он понял позже: у неё была такая особенность - замечать больше, чем показывала.

III

К ноябрю они разговаривали уже по-настоящему. То есть не просто - заказ, счёт, спасибо, пожалуйста - а иначе: она задерживалась, когда кафе пустело, и говорила о чём придётся, а он стоял рядом или садился напротив в минуты, когда Тамара Ивановна не видела, и отвечал. Он не мог бы объяснить, почему отвечал охотнее, чем обычно. Марина не задавала вопросов, которые его раздражали,- не спрашивала, почему он такой хмурый, не предлагала улыбнуться, не говорила, что жизнь прекрасна. Она говорила о своём и предоставляла ему говорить о своём или молчать - и то и другое принималось с одинаковым спокойствием. Про собаку она упоминала часто. Не специально - просто он у неё явно занимал значительную часть жизни, и разговор об одном неизбежно перетекал в разговор о другом. Пёс звался Грифом - что Алексей счёл названием для птицы, а не для собаки, и что Марина объяснила тем, что он щенком смотрел именно так: торжественно и немного снисходительно.

-Лабрадор, - сказала она как-то. - Чёрный. Здоровый, как диван. Умный, но делает вид, что нет, когда ему выгодно. И постоянно что-то жрёт с земли - я уже не знаю, что у него вместо желудка.

-Зачем вообще держать собаку в городе, - сказал Алексей. Это не было вопросом - скорее мнением, высказанным вслух с той интонацией, которая означает не «объясни мне» и не «поспорь», а просто «я так думаю и не намерен это скрывать».

Марина посмотрела на него. Не обиженно - внимательно.

-Потому что с ним теплее, - сказала она просто. - Не в смысле температуры.

Он не ответил на это ничего. Она не стала настаивать.

В декабре она позвала его на прогулку. Просто так - буднично, как приглашают в магазин за компанию. «Я гуляю с Грифом по воскресеньям. Если хочешь - приходи». Он сказал, что посмотрит. Она кивнула и больше не возвращалась к этому.

Он пришёл. Не потому что хотел видеть собаку - и не потому что хотел её разочаровать своим отсутствием. Просто воскресенье было пустым, и декабрьский Петербург за окном смотрел на него серым, равнодушным светом, каким смотрит на всех одинаково, и Алексей подумал: один раз. Можно один раз.

IV

Гриф оказался именно таким, каким она его описала, - только хуже. То есть лучше, с её точки зрения, - но с точки зрения Алексея: значительно хуже. Он увидел его ещё издали: Марина шла по дорожке, и рядом с ней что-то чёрное и большое двигалось с той радостной бестолковостью, которая свойственна существам, не умеющим или не желающим думать о последствиях своих движений. Гриф то забегал вперёд, то резко тормозил, обнюхивая что-то в листве, то снова срывался - при этом поводок то натягивался до предела, то провисал. Марина держала его с привычной усталостью человека, который давно смирился с тем, что эта борьба бесконечна. Когда Алексей подошёл, Гриф его увидел раньше, чем Марина успела что-то сказать. Пёс остановился. На секунду - буквально на секунду - в нём что-то сосредоточилось, что-то почти осмысленное промелькнуло в тёмных глазах, и потом он рванул вперёд с таким воодушевлением, будто Алексей был лучшим, что случалось с ним за всю его жизнь. Алексей отступил на шаг и поймал лапы - обе передние -раньше, чем они достигли его груди. Гриф завис в воздухе на долю секунды, и Алексей, не думая, коротко, без злобы, но твёрдо ударил его по морде ладонью - не сильно, но достаточно. Гриф сел. Посмотрел на него. В его взгляде не было обиды - было что-то похожее на искреннее удивление, как будто никто раньше не позволял себе ничего подобного, и теперь это требовало осмысления.

-Лёша! - Марина подхватила поводок. - Он просто хотел поздороваться, он так делает всегда

-Я знаю, - сказал Алексей. - Но я так не здороваюсь.

Гриф встал, встряхнулся и медленно, с достоинством подошёл ближе - не прыгая на этот раз. Остановился в полуметре и стал смотреть на Алексея снизу вверх с выражением, которое можно было интерпретировать по-разному, но которое Алексей интерпретировал как: «Интересно. Незнакомое существо. Буду изучать».

-Уйди, - сказал Алексей, ни к кому конкретно не обращаясь.

Гриф не отошёл. Прогулка прошла в молчании с его стороны и в обычном темпе - с Грифом. Пёс дважды пытался сунуть нос Алексею в руку, и оба раза Алексей убирал руку с тем видом, с которым убирают что-то от опасности. В третий раз Гриф нашёл что-то бурое и неопределённое под кустом и с видимым удовольствием начал жевать, пока Марина не вытащила у него это изо рта с возгласом «Гриф, это нельзя есть, выплюни немедленно».

-Что это было? - спросил Алексей.

-Сама не знаю, - сказала она.

На обратном пути Гриф шёл рядом с ним - не с Мариной, именно с ним - и изредка посматривал снизу вверх с тем же выражением тихого, упрямого интереса. Алексей смотрел прямо перед собой и делал вид, что не замечает.

V

Январь пришёл с морозом и блёклым, почти декоративным светом - таким, каким город напоминает чёрно-белую фотографию самого себя. Они встречались теперь не только в «Прибое». Это получилось само собой, без обсуждений и договорённостей: просто в какой-то момент оказалось, что они идут куда-то вместе, и это не требовало объяснений. Про Катю он рассказал в январе. Не потому что решил - потому что однажды вечером они сидели в кафе после закрытия, и она спросила, почему он не любит животных. Не «не любит» - она сказала точнее: «Почему ты смотришь на них так, будто они тебе что-то сделали». Он смотрел в стол. Потом рассказал. Коротко, без деталей, которые ничего не добавят к пониманию: девушка, сквер, овчарка, скамейка, телефонный звонок. Шесть лет и сто тринадцать дней - на тот момент уже сто семьдесят с чем-то. Он не поправил себя вслух. Марина молчала долго - не потому что не знала, что сказать, а потому что понимала: некоторые вещи требуют паузы не из вежливости, а из уважения. Потом сказала:

-Мне жаль, Лёша. По-настоящему жаль.

-Я знаю, - сказал он.

-Гриф тебя не укусит, - добавила она, и в этом не было ни защиты, ни оправдания - просто факт. - Он вообще никогда никого не кусал. Он скорее залижет до смерти.

-Это не успокаивает.

-Нет, - согласилась она. - Конечно не успокаивает. Я просто говорю.

Он кивнул. На следующее воскресенье снова пошёл к ней.

VI

В феврале они гуляли вдоль Реки, и было холодно по-настоящему - так, что изо рта шёл пар и пальцы немели через двадцать минут, даже в перчатках. Гриф носился по берегу с тем неистовством, которое у него, по всей видимости, не зависит от температуры воздуха. Марина остановилась завязать шнурок, отдав поводок Алексею - не спрашивая, машинально, как отдают что-то близкому человеку, не думая о том, удобно ему или нет. Алексей держал поводок и смотрел на Грифа. Гриф носился. Потом резко остановился, что-то учуял в снегу у воды, начал копать с сосредоточенностью маленького экскаватора. Вытащил что-то -кажется, старый окурок - с явным намерением это съесть.

-Нельзя, - сказал Алексей.

Гриф посмотрел на него.

-Нельзя, - повторил он. - Выплюни эту дрянь.

Гриф выплюнул. Не потому что понял команду - скорее потому что что-то в тоне подействовало. Или потому что окурок оказался невкусным. Потом подбежал к Алексею и сел рядом с ним, глядя в ту же сторону = на воду, на серый лёд, на другой берег. Они стояли так минуту, может быть, две. Гриф не пытался прыгать. Просто стояли рядом - два существа, которые не договорились о мире, но на несколько минут забыли, что находятся в состоянии войны. Марина встала, подошла, взяла поводок обратно - и ничего не сказала. Только посмотрела на него так, что он отвёл взгляд.

VII

В марте Гриф стащил у него перчатку. Это произошло в подъезде Марининого дома - они вернулись с прогулки, и пока она открывала дверь, Гриф сидел рядом с Алексеем и смотрел на него снизу вверх с выражением ожидания. Алексей снимал вторую перчатку и на секунду отвлёкся. Этой секунды хватило: Гриф мягко взял перчатку из его руки -не вырвал, именно взял - и отошёл на шаг, явно ожидая реакции. Алексей посмотрел на него.

-Отдай, - сказал он.

Гриф завилял хвостом с тем нарастающим энтузиазмом, который у него сигнализировал о начале игры.

-Гриф, - сказал Алексей, - я не играю.

Гриф подбросил перчатку вверх, поймал и снова завилял. Алексей медленно наклонился, с той осторожностью, с которой наклоняются к чему-то незнакомому, что ещё не определено как опасное. Протянул руку. Гриф немедленно положил перчатку ему в ладонь. И лизнул руку. Алексей не убрал руку. Он смотрел на Грифа - на широкую чёрную морду, на тёмные, совершенно искренние глаза - и думал о чём-то, чему не мог сразу подобрать названия. Гриф сидел смирно и смотрел в ответ: без угрозы, без бестолковой радости - просто смотрел, как смотрит существо, которое давно решило для себя, что этот человек ему нравится, и теперь просто ждёт, когда человек догонит эту мысль.

-Дурак ты, - сказал Алексей тихо.

Гриф снова завилял хвостом.

Марина открыла дверь и обернулась. Увидела. Ничего не сказала -только улыбнулась той улыбкой, которую люди прячут, когда не хотят спугнуть что-то хрупкое.

VIII

Апрель в России - это ещё не весна, но уже обещание весны: лёд сходит, воздух меняется, что-то в городе оттаивает вместе с землёй, например дороги, и даже люди, которые зиму провели в состоянии угрюмого окопного существования, начинают двигаться немного свободнее. Алексей теперь иногда заходил к Марине - просто так, не по поводу. Гриф встречал его у двери с неизменным ритуалом: сначала попытка прыгнуть, потом, вспомнив свой опыт, садился - но хвост работал с такой силой, что казалось, ещё немного, и пёс взлетит. Однажды вечером Алексей сидел на полу в Маринином коридоре - он снимал ботинки, и это заняло больше времени, чем обычно, потому что шнурки намокли и задубели на морозе - и Гриф пристроился рядом. Лёг прямо на его ноги. Просто лёг и закрыл глаза с видом пса, достигшего всего, чего хотел. Алексей посмотрел на него. Потом - не думая, почти автоматически - опустил руку и положил её на широкую тёплую спину. Гриф не пошевелился. Только выдохнул -глубоко и медленно, как выдыхают с облегчением. Алексей сидел неподвижно и чувствовал под рукой тепло и дыхание, и думал о том, что тепло - это просто тепло. Что оно не предаёт и не уходит, пока оно есть. И что в этом простом, немного бестолковом существе, которое жрёт окурки с земли и ворует перчатки, и никогда не думает о последствиях своего энтузиазма, нет ничего, кроме желания быть рядом. Ничего, кроме желания быть рядом... Он не мог сказать, что именно изменилось в ту минуту. Может быть, ничего - может быть, изменение происходило всё это время, по капле, по миллиметру, и эта минута была просто той, в которую он наконец это заметил. Марина вышла из кухни, увидела их -обоих на полу, Грифа на его ногах, его руку на Грифе - и остановилась в дверях. Она очень удивилась увиденной картине и просто усмехнулась.

IX

В мае они пошли на втроём - как обычно, но что-то в этом «как обычно» было теперь другим. Май в Петербурге - это когда тополиный пух ещё не полетел, но уже всё зелёное, и воздух пахнет землёй и водой, и небо над Финским заливом светлое почти до горизонта. Гриф нашёл палку! Большую палку, явно со дна канавы - и притащил её к Алексею с таким видом, будто принёс сокровище. Алексей взял палку. Подержал. Посмотрел на Грифа.

-Ты понимаешь, что ты принёс мне из канавы? - спросил он.

Гриф завилял хвостом. И счастливо залаял.

Алексей размахнулся и бросил палку через всю поляну. Гриф рванул за ней с таким воплем восторга - если собаки вообще вопят - что несколько прохожих обернулись. Через тридцать секунд палка была снова у ног Алексея.

-Ещё хочешь? - спросил он, обращаясь к псу.

Гриф смотрел на него с такой концентрацией, с которой смотрят на человека, от которого зависит всё самое важное в жизни.

Алексей бросил ещё раз. И ещё. И ещё - пока Марина не сказала, смеясь, что если он не остановится, Гриф будет бегать до ночи.

-Он сам остановится, - сказал Алексей.

-Он не останавливается, - сказала Марина. - Никогда. Это его особенность.

-Тогда мы его перехитрим, - сказал Алексей и спрятал палку за спину.

Гриф сел и посмотрел на него с таким выражением, что Марина засмеялась в голос - тот смех, который случается от неожиданного и настоящего. Алексей тоже улыбнулся. Немного - чуть-чуть, в самом уголке - но по-настоящему. Марина это заметила и стала ещё счастливее.

X

Одним майским вечером, уже поздним, когда белые ночи только начинали заявлять о себе - ещё несмело, ещё только намёком - они сидели на скамейке. Гриф лежал у ног Алексея, положив голову на его ботинок, и дремал. Алексей смотрел на воду. Вода была тихой и немного розовой от заката.

-Шесть лет и двести восемьдесят четыре дня, - сказал он негромко.

Марина не переспросила - она уже знала, что значит эта арифметика. Просто взяла его за руку. Гриф зевнул, перевернулся на бок и устроил голову поудобнее, уже не на ботинке, а прямо на его ноге. Алексей посмотрел вниз. На чёрную тёплую голову, на закрытые глаза, на уши, сложенные с той трогательной беспомощностью, с которой складываются уши у спящих собак. Он опустил свободную руку и погладил его. Медленно, от затылка вдоль шеи - так, как гладят что-то, к чему привыкли. Гриф не проснулся. Только хвост - один раз, сонно - стукнул о землю.

-Он тебя любит, - сказала Марина тихо.

-Знаю, - сказал Алексей. И, помолчав: - Дурачок.

Но в этом слове не было ничего, кроме нежности. Петербург светлел. Гриф спал. Марина держала его за руку. И Алексей Кедров сидел неподвижно и думал о том, что шесть лет и двести восемьдесят четыре дня - это очень долго. И что, может быть, хватит считать.