Царь не умирает

Пролог

Пролог

Деревня называлась Черноводье, и название это было не для красного словца. Река, что лениво огибала околицу, и впрямь отливала чёрным – торфяные ключи били где-то в верховьях, окрашивая воду в цвет крепко заваренного чая. Люди здесь жили под стать названию: тёмные, молчаливые, с въевшейся в морщины грязью и вечной усталостью в глазах. Они рождались, работали и умирали, не оставляя после себя ничего, кроме горсти детей и могильного холмика за церковной оградой.

Мальчишка появился на окраине деревни в конце жаркого месяца, когда хлеба уже налились золотом, но жатва ещё не началась. Никто не видел, откуда он пришёл. Просто однажды утром кузнец Игнат, вышедший по нужде, обнаружил его спящим у своей кузницы, прямо на куче остывшего шлака. Худой, оборванный, с искусанными комарами щеками. На вид – лет семи, не больше.

– Ты чей будешь? – спросил Игнат, ткнув его носком сапога.

Мальчишка открыл глаза. И кузнец, повидавший на своём веку немало – и мор, и голод, и лихих людей, – отшатнулся. Ему показалось, что из-под полуприкрытых век на него глянуло что-то древнее, как сам мир. Но видение длилось лишь мгновение. Мальчишка заморгал, потёр глаза кулаком и сел, озираясь по сторонам с видом ребёнка, который не понимает, где находится.

– Не помню, – ответил он. Голос был тихим, хриплым. – Ничего не помню.

Игнат сплюнул, почесался и пошёл будить старосту. Мало ли бродяг шатается по дорогам. Приблудный ребёнок – не диковина. Разберутся.

Староста, мужик с лицом, похожим на печёное яблоко, допрашивал мальчишку прилюдно, на площади у колодца. Собралась вся деревня: бабы вздыхали, мужики хмурились, дети глазели. Мальчишка стоял, переминаясь с ноги на ногу, и на все вопросы отвечал одно и то же: не помню.

– Может, он дурной? – предположила мельничиха.

– Или заколдованный, – вторил кто-то из толпы. – Нам тут таких не надо!

– И что же, в лес его изгнать? Это ребёнок! Ей-ей бедовый!

Староста поскрёб затылок, подумал и вынес решение:

– Пусть пока у Марфы поживёт. У неё рук не хватает, а малец, глядишь, в помощь сгодится. Освятят, нарекут – и будет человек. А там, может, память вернётся.

Марфа, прачка, вдова, у которой своих ртов было трое, не стала спорить. Лишний работник в доме – не лишний. Так в её доме появился четвёртый ребёнок.

Никто в Черноводье не знал, что несколькими днями ранее в их мир вошло нечто, что не имело никакой меры. Оно искало подходящий сосуд, скользило над землёй, невидимое и неощутимое, словно и было лишь взглядом. Оно всматривалось в окна, принюхивалось, прислушивалось. Ему нужен был носитель. Тело.

Идеальным было тело ребёнка, достаточно сильное, чтобы выжить, и достаточно слабое, чтобы не сопротивляться. Когда выбор был сделан, сущность вошла в мальчишку, спящего на постоялом дворе. Мягко улеглась в его разум, словно на перину после долгой скачки. Ребёнок был истощён, болен, но его сердце жадно билось.

Он – ибо теперь он снова мог называть себя «он» – попытался открыть глаза. Свет резанул по ним, вынудив зажмуриться. Воздух был тяжелый, спёртый, с ещё неразличимой смесью запахов. В спину впивалась жёсткая подстилка.

Он попытался пошевелить пальцами. Они не слушались, но он заставил их. Он попытался приподнять руку. Тело отозвалось болью в каждом суставе и тогда он понял: мальчишка не просто болен – он умирает.

Теперь он понимал это ясно, как тот, кто бессчётное количество раз смотрел в лицо смерти. Сердце билось неровно, с перебоями. В лёгких что-то хлюпало при каждом вдохе. Кровь была отравлена лихорадкой, которая пожирала тело изнутри.

Он попытался дотянуться до Истока, чтобы исцелить себя. И почувствовал, как тонкая нить его воли скользнула в привычное русло, туда, где должен был быть океан энергии...

И не нашла ничего.

Он попытался снова, вкладывая в это усилие всю свою волю. Всего себя. Тело мальчика содрогнулось в конвульсии, из носа хлынула горячая кровь, но эти неудобства не имели значения. Тонкая нить воли, соединяющая его с Истоком, натянулась… и вновь отступила.

Боль была... нет, не сильной. Она была оскорбительной. Он, выдерживавший агонию тысяч Сердцеисторжений, сморщился не от боли, а от осознания собственной беспомощности. Он попытался ещё раз, игнорируя судороги. Тело выдержит – оно должно выдержать или отдать все силы в попытках. Но Исток даже не отозвался, оставаясь глухим к его зову.

Тогда он попытался проанализировать ситуацию холодно, отбросив эмоции. Он был заперт в умирающем теле. Теле ребёнка, истощённом болезнью, надломленном голодом и холодом. Это тело не переживёт и нескольких дней. Возможно, нескольких часов. И когда оно умрёт, что станет с ним? С его сознанием, с его сущностью?

Он не знал. Что-то похожее на смех – сухой, беззвучный – застряло у него в горле. Он закрыл глаза и стал думать. Не так, как думают люди. Он стал прокручивать в голове тысячи вариантов, отбрасывая один за другим.

Можно ли было выжить в этом теле? Теоретически – да. Практически – нет. Без доступа к Истоку он стал так же уязвим, как и любой смертный. Болезнь слишком запущена. Нужны были лекарства, тепло, покой, пища. Но даже если бы всё это стало доступно, тело уже слишком слабо. Оно не выдержит и малейших напряжений до исцеления.

А ждать он не мог. Каждый миг, проведённый в этом теле, истощал его. Не только физически – сама его сущность, казалось, просачивалась песком сквозь пальцы. А раз смерть неизбежна – её нужно поторопить. Не «сдаться». Не «прекратить борьбу». Умереть, чтобы переродиться снова. Осознанно, контролируемо, с полным пониманием того, что он делает.

Он потянулся внутрь себя, пытаясь ощутить границы своего сознания. Они были... размыты. Словно он растворялся в этом теле, как соль в воде. Ещё немного – и он перестанет быть собой и станет просто умирающим мальчишкой.

Холодная, расчётливая осторожность шевельнулась в глубине его существа. Он стал вспоминать анатомию человеческого тела. Ту, которую знал досконально, которую когда-то сам помогал создавать. Он вспоминал, где проходят артерии, где расположены жизненно важные органы, как быстро теряется сознание при той или иной ране. Он выбрал самый надёжный способ.

Мальчик сопротивлялся, желая жить. Жалкий инстинкт, встроенный в плоть, заставлял сердце биться чаще, а мышцы – дрожать от напряжения. Но сущность игнорировала конвульсии тела.

Затем она потянулся внутрь себя – к собственному сознанию. Сосредоточилась на той точке, где обитала душа. На том сгустке воли и разума, который был им самим.

Когда-то, очень давно, он уже умирал. В бою, в агонии ран. Он помнил то чувство – когда душа отделяется от тела, как паук сбрасывает старую кожу. Он попытался воспроизвести это чувство. Не в панике, не в отчаянии, а с холодной, расчётливой ясностью.

Это было трудно. Тело цеплялось за жизнь. Мозг мальчишки, ещё не до конца угасший, посылал сигналы тревоги. Сердце колотилось о рёбра, как птица о прутья клетки. Лёгкие судорожно втягивали воздух.

Сущность не обращала на это внимания. Она сосредоточилась на другой задаче. Она стала «распускать» себя, как распускают вязаное полотно, петля за петлёй. Она отпускала связи, которые удерживали её в этом теле. Минуты тянулись, как часы. Или часы, как минуты. Она потеряла счёт времени. А потом что-то произошло.

Она почувствовала, как её «Я» становится больше тела. Как будто она выходила за его пределы, разливалась вокруг, как вода, выплеснувшаяся из чашки. Она видела комнату со всех сторон одновременно – и в то же время не видела ничего.

Тело мальчика вздрогнуло и затихло. Сердце сделало несколько последних, неровных ударов и остановилось. Сущность смотрела на него без жалости, но с разочарованием, как смотрит кузнец на кривой клинок.

И тут началось самое трудное. Хаос вновь попытался растворить её, стереть, смешать с другими тенями, что плыли в нём вместе с ней. Она чувствовала их – обрывки чьих-то жизней, страхов, надежд. Они шептали, звали, тянули к себе. Она отталкивала их, снова и снова повторяя про себя одно-единственное слово: «Аллазарий». Это был её якорь. Её заклинание. Её имя.

***

Тело, которое она выбрала теперь, было моложе. Лет семь-восемь. Оно тоже было слабым и измождённым, но не умирало. Болезнь не пожирала его изнутри. Сердце билось ровно. Лёгкие дышали чисто.

Аллазарий лежал и смотрел в потолок. Он чувствовал, как в это тело, словно в сухую губку, впитывается его сознание. Медленно, но верно. Захватывая каждую клетку, каждый нерв, каждый мускул.

Он попытался пошевелить пальцами. Медленно, неуверенно, но они подчинились. Аллазарий сделал глубокий вдох. Лёгкие покорно наполнились воздухом. Он был жив, он будет жив и очень скоро – он будет собой.

Глава 1

Глава 1

«Мудрость царя дарует трону величие. Величие трона дарует силу царю. Горе, если верно обратное.»

***

Он проснулся раньше всех. Легко открыл глаза, словно и не спал вовсе. Его разум был чист – он сам опустошил его пару дней назад для того, чтобы человеческий мозг смог удержать толику той сущности, для которой «срок жизни» неуместный термин.

Гость не шевелился, размышляя. Он всё ещё знал кто он, но в то же время совершенно ничего не помнил. Он растворил свою память, намерено забыв свою бесконечную историю и оставив лишь две цели – не умирать и найти Исток.

Под боком началась возня, вернувшая его к реальности. Рядом на тюфяке спал мальчишка – один из сыновей Марфы. Худой, с цыпками на ногах. Он что-то пробормотал во сне, причмокнул губами и перевернулся на другой бок.

Его звали Сенькой. Мальчишка лет девяти с лицом острым, как у тощего котёнка. Он принял приблуду радостно, как радуются новому дети. Вчера он показывал хозяйство: водил от курятника к козьему закуту, от огорода к дому, и всё время говорил – быстро и сбивчиво, словно боялся, что гость не дослушает и уйдёт.

Сенька заворочался сильнее, приоткрыл один глаз, мутный со сна, и тут же сел, будто его толкнули.

– О, ты уже не спишь, – прошептал он, протирая глаза.

Он широко зевнул, по-щенячьи обнажая неровные зубы, свесил ноги с тюфяка и продолжил, не дожидаясь ответа:

– Мамка говорила нам с утра за хворостом сходить. Я такие места знаю, где хворосту – завались. Только далеко, у Чёрной заводи. Но зато никто не ходит.

– Почему не ходит? – спросил гость ровным, лишенным любопытства голосом.

– Ну, там это... опасно, говорят… болото. Рыба дохлая на берегу бывает, и туман от воды. Но я не боюсь. Я там был много раз. Один раз с Летькой, сыном кузнеца, мы лягушек видали – во! – Он развёл руки. – С кулак.

– Лягушки не опасны.

– Ну да! – радостно согласился Сенька. – А девки всё одно визжат, как угорелые.

Он вскочил, привычно потянулся, подхватил с пола старую рубаху и натянул через голову. Гость поднялся следом. Тело слушалось, но всё ещё как будто с задержкой. Он заставил себя размяться: сжать и разжать кулаки, повернуть кисти, покрутить шеей. От этих простых упражнений телу, кажется, становилось легче.

– А ты чего такой... – Сенька запнулся, подбирая слово. – Неразговорчивый?

– Не помню.

Сенька лишь хмыкнул, направляясь к выходу.

– Имя хоть своё вспомнил?

Аллазарий. Так боги назвали его когда-то. С тех пор у него было тысячи имён, но все они кроме одного не имели значения…

– Если не помнишь, можно я дам тебе имя? – осторожно спросил Сенька замешкавшегося гостя. – Как тебе Зорька? Не как корова, а как заря.

Гость медленно поднял взгляд на мальчишку и вдруг рассмеялся. Не весело, а тяжело – сам не зная почему. Сенька от того покраснел и потупился.

– Если не нравится Зорька, то, может, Тиль?

– Да… – ответил гость, перестав смеяться. – Тиль подойдёт.

***

Огород всё ещё утопал в утреннем тумане. Сонные куры, нахохлившись, сидели на насесте, козы не показывались из своего закута. Где-то за домами, на дальнем конце деревни, уже стучал топор.

Сенька шёл впереди, пинал попадавшиеся под ноги камешки и говорил. Он всегда говорил, но Тиль не отвечал, а осматривал деревенские дворы. Их было около трёх десятков: крытые потемневшей соломой, огороженные залатанным плетнем. Между домами петляли разбитые телегами колеи, в которых после дождей стояла рыжая вода.

Деревня только начинала просыпаться. У колодца уже стояла баба с вёдрами и осторожно косилась на приблуду. Из проулка выполз пёс с облезлым боком, проводил мальчишек взглядом и зевнул.

Когда они миновали огороды и вышли к околице, Сенька остановился, приложил ладонь к бровям и выбрал дорогу. Чем ближе они подходили к Чёрной заводи, тем ниже свешивались над водой ивы, будто пытались напиться. Воздух тяжелел, наполнялся запахом гнили и сырой земли.

– Вот, гляди! – Сенька победно указал вперёд. – Я ж говорил!

Тиль остановился. Река здесь делала петлю, и течение замирало, словно уставшее. Вода в этом месте действительно казалась не просто тёмной – она была чёрной, гладкой, как зеркало, почти без ряби. Болото дышало сыростью, пахло гнилью и чем-то кислым. В воздухе звенела мошкара.

– Ты только осторожно! – бросил ему Сенька, залезая на старое поваленное дерево. – Здесь лесовики живут, могут в топь утащить.

Тиль пошёл ближе к берегу, не обращая внимания на предостережения. Земля под ногами была мягкой, пружинила, как хлебная мякоть. С каждым шагом в ней хлюпало, и из-под сандалий проступала рыжая жижа.

– Ты чего?! – Сенька догнал его, вцепился в рукав. – Увязнешь! Там топь!

– Это не топь, – сказал Тиль, глядя под ноги. – Здесь торф.

– Чего?

– Если его заготовить, зимой печи можно круглые сутки топить.

Тиль присел, разгрёб пальцами верхний слой опавших листьев. Под ним оказалась бурая, волокнистая земля, насквозь пропитанная водой, но не вязкая. Он сжал её в кулаке, посмотрел, как сочится влага, понюхал.

Сенька недоверчиво присел рядом.

– Это ж болото, – сказал он так, будто объяснял очевидное. – Вода и земля, что тут заготавливать? Лесовиков только дразнить – они вылезут и заберут к себе.

– Ну да… – задумчиво ответил Тиль, вытирая руку о штаны. – Лесовики, они такие… Пошли за хворостом.

Сенька, как и обещал, показал место, где сухих веток действительно было много: старый ветровал, нагромождение серых голых стволов. Пока Тиль складывал хворост, старший болтал о деревне, о рыбе, о том, что «вниз по течению, говорят, есть город, а в нём дома из камня и людей больше, чем муравьёв». Тиль слушал молча, лишь изредка задавая короткие уточняющие вопросы.

Обратно шли, когда солнце уже вышло из-за кромки леса и туман начал таять. Тракт, что вёл их к дому медленно наполнялся жизнью: вдалеке, на холме, уже виднелась первая скотина, да с обочины тяжело взлетела ворона.

– Быстрее! – Сенька перешёл на бег, уронив пару веток из своей вязанки. – А то гусей без нас уведут!

Тиль поднял упавшие ветки, сложил их к себе и побежал следом.

Когда они вошли во двор, над крышей их дома уже вился жидкий дымок. Увидев мальчишек с вязанками, Марфа коротко кивнула в знак похвалы.

– Складывайте у сарая и за стол, – велела она.

И только когда Тиль снимал с плеч хворост, он заметил, как от нагрузки дрожат его руки. Он развернул ладони, посмотрел на линии жизни. Кожа была тёплой, детской, нелепо уязвимой. Когда-то он держал в своих руках молот. Меч. Судьбы цивилизаций. Саму ткань реальности, если требовалось. А теперь…

«Значит, теперь так», – подумал он без горечи, скорее с усталым замечанием.

Он медленно сжал и разжал кулаки, наблюдая, как дрожь унимается. Сунул их в карманы грубых штанов и пошёл к дому ровным, размеренным шагом.

Он больше не был Аллазарием. Но он знал, как снова им стать.

***

За столом было тесно. Марфа сновала от печи к столу, расставляя миски с кашей и краюхи хлеба. Младшие уже сидели на лавке. Дочка Марфы, Аглаша, пяти лет, болтала ногами и что-то напевала себе под нос – тоненько, без слов. У неё были светлые, выгоревшие волосы и вечно удивлённые глаза. Она первая заметила вошедших и заулыбалась, показав щербину на месте переднего зуба.

– Тиль пришёл! – объявила она так, будто ждала его неделю.

Рядом с ней, привалившись к её боку, сидел младший – Ерёма, двух лет от роду. Круглоголовый, с приоткрытым ртом и мутным взглядом заспанного человека. Он сжимал в кулаке обгрызенную деревянную ложку и смотрел в одну точку, явно ещё не до конца проснувшись.

– Руки мыли? – спросила Марфа, не оборачиваясь.

– А то! – соврал Сенька, усаживаясь.

Тиль сел рядом, взял с лавки тряпицу, вытер ладони. Есть не хотелось, но он заставил себя. Телу требовалась пища, дабы напитать руки силой.

Аглаша, не отрываясь, смотрела на Тиля с тем внимательным детским любопытством, которое граничит с бесцеремонностью.

– А у тебя мамка есть? – вдруг спросила она.

– Аглаша! – одёрнула Марфа.

– А что? Я просто спросила.

– Ешь, – сказала Марфа, и ложка Аглаши тут же нырнула в миску.

Ерёма тем временем уронил ложку на пол. Марфа вздохнула, наклонилась, подняла, обтёрла о передник и сунула ему обратно в руку. Тот, вновь весело застучал ей по столу.

Тиль едва успел проглотить четверть порции, как старший уже нетерпеливо тянул его за рукав, торопя и крича, что гусей уведут без них. Марфа, недолго думая, ловко шлёпнула сына по затылку, остужая его пыл, и велела ждать Тиля на улице. Сенька раздражённо застонал, но спорить с матерью не решился.

***

Гуси оказались тварями бестолковыми и закоснелыми. Они шипели на Тиля, вытягивали шеи и норовили ущипнуть новичка за голую щиколотку. Сенька гонял их длинным прутом, не давая разбредаться, и на ходу объяснял, что вожак – вон тот, – прошлым летом загнал в крапиву Летьку, и Летька потом ревел до вечера.

Тиль слушал, но больше смотрел на поле. Ровное, просторное, окаймлённое с одной стороны рекой, с другой – стеной ольшаника. Гуси щипали траву, и их гогот разносился над лугом, как скрип несмазанных телег.

– Ты спишь, что ли? – окликнул его Сенька.

– Нет, – ответил Тиль.

– А чего молчишь как сыч?

Тиль не ответил. Он действительно не знал, что ответить, но понимал, что должен научиться подбирать слова. Не эдикты империям, не приказы легионам, а простую детскую болтовню.

С каждым днём он всё лучше понимал, как быть ребёнком. Нужно было есть, спать, ходить за хворостом, играть, пасти гусей. Нужно было не задавать лишних вопросов и не давать ненужных ответов. Но вопросы нужны, дабы двигаться в верном направлении. Ответы – дабы верно направлять народ. Значит, нужные слова должны прозвучать, и Тиль произнесёт их. Но не своими губами.

Пока же он, как обычно, стоял на лугу, смотрел, как гуси щиплют траву, и ждал, когда Сенька устанет болтать и замолчит. Тот никогда не уставал. Он рассказывал, как Летька в начале лета с пчёлами подрался, как потом его мать мазала ему ноги чесноком и жёванной золой; как кузнец Игнат погнался за женой с ухватом, а она заперлась в бане; как прошлой осенью у мельничихи утонула в реке коза, и все решили, что её утащил лесовик.

Тиль иногда кивал. Этого хватало.

День катился к вечеру. Гуси наконец наелись, стали тяжёлыми, ленивыми, и гнать их к дому было проще. Сенька подгонял вожака прутом, Тиль шёл позади и следил, чтобы никто не отбился. В одном месте гусь всё-таки сунулся к канаве – Тиль перегородил ему путь ногой, и тот, шипя, вернулся в стадо.

Марфа встретила их у ворот, оглядела гусей, загнала своих во двор и привычно кивнула.

***

Минуло два месяца. Бабы у колодца перестали оборачиваться и затихать всякий раз, когда приблуда проходил мимо; Игнат приветливо вскидывал руку при встрече; и только староста на каждом собрании донимал Марфу вопросами: «Не чудит ли?», «Не дурит?», «Вспомнил что?»

А что Марфа? У неё младший – нет-нет, да землю зажуёт. Дочь, если не уследить, весь огород курям скормит. Старший на спор с дерева прыгал – кто раньше ушибётся. На их фоне частые походы Тиля на болото не казались чем-то, стоящим внимания, а по дому помогал он отлично.

В Чёрной заводи Тиль копал торф. Теперь он возвращался туда с мешком и короткой заступной лопатой, которую выменял у кузнеца за мешочек гусиного пуха, собранного на выпасе. Копал усердно, приучая тело к серьёзной нагрузке. Срезал ломти, скидывал их в бочку без дна, сверху бросал крышку и лез трамбовать. Брикеты сушил на кочках под солнцем и складывал под старым ветровалом, укрывая от дождей лапником. Получилось много: столько, что когда приходила пора переворачивать заготовки, он возился целый день. Изба Марфы и за две зимы столько не сожжёт.

Впрочем, о зиме в деревне пока не думали. Жатва вышла хлопотной, но справной. Стояла середина месяца, налитого солнцем и пылью, когда по всему Черноводью разносился горячий запах скошенной ржи. Мужики ворочали снопы, бабы жали серпами до темноты, и даже мальчишки таскали воду в поле, обливаясь потом и глотая пыль.

Когда обмолотили последний сноп и зерно отправили в амбары, деревня выдохнула. День был жарким, пыльным, с белым небом и слабым ветром. Вокруг было тихо, только издали доносилось бряканье колодезной цепи да сонное квохтанье кур. Люди устали, но были довольны: урожай удался, и впервые за долгое время каши стали сытнее, а лица веселее.

Тиль сидел на опрокинутой бочке у сарая и смотрел на дорогу. Первым звук услышал вожак гусаков – дёрнул шеей, зашипел, гребя лапами по пыли. Потом в вечерней тишине раздался далёкий тяжёлый гул.

Тиль встал с бочки, вытер ладони о штаны и, не торопясь, пошёл к околице. Он знал, кто это. Он слышал, как староста неделю назад получил гонца с берестяной грамотой, а потом долго сидел у колодца и глядел в одну точку, ворочая во рту травинку.

По тракту, поднимая рыжую пыль, катили две телеги. В них, пьяно покачиваясь на мешках, сидели пятеро всадных. Ещё десятка всадников обступила телеги с двух сторон. Через несколько минут, стало различимо пыльное знамя, венчающее отряд – голубая цапля, поймавшая змею.

Тиль смотрел, как они въезжают в деревню. Сенька подошёл сзади, тихо встал рядом.

– Это сборщики, – прошептал он. – они два раза в год приезжают.

– Я знаю, – сказал Тиль.

Телеги остановились у колодца. С первой, кряхтя, слез пристав – грузный мужик с багровым лицом и свисающими на воротник усами. Он сплюнул в пыль, оглядел собиравшихся крестьян мутным взглядом и лениво потянул из-за пазухи свёрнутую грамоту.

– Ну, что, добрые люди, – хрипло сказал он. – Вот и мы.

***

– Что-то они долго, – протянул Сенька, глядя на избу старейшины, куда тот отвёл пристава для беседы. – Мы ведь уже давно долю собрали.

Тиль перевел взгляд на амбар, где ещё недавно помогал поделить зерно. Осенний налог был отделён и удобно заготовлен для сдачи. Сборщиков здесь ждали, но больше ждали их отъезда, ведь сразу после начинался праздник урожая.

Сборщики за зерном не спешили, а остались у телег: кто-то поил лошадей, кто-то разминал затёкшие ноги, кто-то просто сидел в тени, надвинув соломенную шапку на глаза. Все, кроме троих, были в кольчуге и при оружии, а среди них безошибочно выделялся гвардейский десятник.

Солдаты говорили негромко и буднично. Тот, что поил лошадей, – молодой, с рыжеватой щетиной и обветренным лицом – вполголоса рассказывал другому, что кобыла под передней телегой хромает уже пару дней, и если не перековать, до зимы не дойдёт. Второй, сутулый, с длинными руками и спокойным, скучающим лицом, отвечал, что до зимы никто не дойдёт, если пристав не сбавит ход, и что он уже третьи сапоги за поход стаптывает.

– Это у тебя ноги такие, – сказал молодой. – Как у медведя лапы.

– Как и полагается мужику, – согласился сутулый. – Да только сапоги подходящие едва ли найдешь.

– У медведя спросить, разве что…

Оба усмехнулись. Тиль смотрел на них и видел просто служивых людей. Уставших от дороги, от жары и от того, что впереди ещё не одна такая деревня. Они собирали зерно по одному и тому же тракту из года в год, и для них Черноводье – лишь точка на пути. Нужно собрать, записать, отчитаться. Если деревня не отдаст, будут пороть. Не от злости – а потому что если не выбьют, выпорют их самих.

Дверь старостиной избы отворилась. Пристав вышел первым, тяжело ступив через порог. Староста – следом, и по лицу его было видно, что разговор не задался.

– Люди Черноводья! – пристав не повысил голоса, но площадь и без того затихла. – Князь собирает рать. Война – дело дорогое, а без вас нам того не поднять. Потому осенний налог и весенний оброк берём разом.

Толпа зашевелилась. Сперва негромко, но ропот постепенно усиливался.

– Да как же так? – раздался голос Игната. – Весенний оброк зимними мехами платится? Сейчас нам что дать?

– Зерно, скот, серебро – что есть.

Толпа загудела. Кто-то выкрикнул бранное слово, другое подхватили, и над площадью повис тот особенный гул, после которого обычно начинается беда.

Пристав слушал, не перебивая. Стоял, широко расставив ноги, зацепив руки за спиной, и смотрел поверх голов. Давал выговориться. Потом, когда крики поутихли, устало вздохнул и покачал головой:

– Понимаю вас, люди. Правда, понимаю. Но собираю я не для себя. И спорить со мной незачем – я лишь исполняю указ господина. И вы его исполните вместе со мной.

– У нас дети, – вставила мельничиха, протискиваясь вперёд. – А если зима лютая выйдет, так чем детей кормить?

Пристав посмотрел на неё долгим взглядом и, взявшись за пояс, на котором глухо брякнула сабля, произнёс:

– Не пустого ради рать собирают. И дело наше не гадать, да не вопросы задавать – а делать, что велено.

Толпа молчала. Смотрели на старосту, ждали слова. Но староста стоял, опустив голову, и только мял шапку, будто хотел выжать из неё нужный ответ.

– Урожай выдался добрым, – наконец выдавил он. – Скотина здорова. Соберём оброк, сдюжим зиму, а весной за меха купим инструментов новых.

– Верно, – кивнул пристав. – Весной не приедем, все меха ваши.

Тиль заметил, как Марфа, пользуясь тем, что на неё никто не смотрит, отступила в тень толпы, а затем и вовсе ушла с площади. Он спрыгнул с бочки и пошёл за ней.

Во дворе пахло сеном и навозом. Марфа уже вела коз из закута в сарай – дёргала их за верёвки и поторапливала.

– Помоги, – велела она Тилю, заметив его. – Натаскай им сена, чтобы не блеяли. Живо.

Мальчишка перевёл взгляд на козий закут: на помёт, рассыпанный по настилу, на свежие клочки шерсти, торчащие из стен – и не двинулся с места.

– Налоги важны, Марфа, – сказал он ровно. – Земля даёт тебе, ты – господину, он – защищает землю. На этом всё стоит.

Тиль добавил бы что-то ещё, но быстро понял, как бесполезны его слова. Раздражение вспыхнуло где-то в глубине, но он быстро задавил его, не дав разрастись. Марфа не ответила. Только крепче стиснула верёвку и ушла в сарай, пряча лицо.

Едва она управилась, как за калиткой показались трое: двое гвардейцев и сборщик со счётами, да пергаментом на поясе. Шли споро, по-хозяйски. Сборщик переступил калитку и остановился, окидывая двор скучным взглядом.

– Показывай, хозяйка. Сама знаешь.

Марфа обтёрла руки о передник и жестом пригласила сборщика в птичник. Через минуту он высунулся и махнул рукой гвардейцем, подзывая их к себе.

– Двор слабый. Берите гусака и две курочки.

Один из гвардейцев вышел вперёд, зашел в птичник и скоро там что-то ухнуло, закудахтало, где-то в глубине забилось о стену. Сборщик тем временем развернул пергамент, придавил его большим пальцем и, вынув из-за пояса кусок угля, что-то зачеркнул. Он уже почти повернулся к калитке, когда взгляд его скользнул по двору и упал на закут. Он задержался.

Тиль видел, как пристав шагнул чуть вбок, сощурился, разглядывая плетёную стенку с клочками козьей шерсти, разворошённую солому у входа.

– У вас козы ещё? – утомлённо спросил он.

– В сарае, – ответил Тиль ещё до того, как Марфа набрала воздуха в грудь для своей лжи.

Женщина замерла. Её взгляд медленно, будто нехотя, перешёл с лица сборщика на Тиля. Ей потребовалось мгновение, чтобы понять: это не было ни оговоркой, ни случайностью. Приблуда предал её.

Сборщик перевёл взгляд с неё на мальчишку. Бровь его приподнялась.

– В сарае, говоришь? – переспросил он, словно пробуя слово на вкус и кивнул гвардейцу.

Тот прошёл через двор, спокойно отодвинул щеколду и распахнул дверь. Где-то внутри переступила копытами коза, зашуршало сено. Гвардеец постоял, привыкая к темноте, потом обернулся и произнёс ровно, без злобы:

– Две козы.

– Две козы… – протянул сборщик, сверяясь с записями. – Это уже средний двор. Отпустите птиц, сбору подлежит одна коза.

Козу выводили долго. Она упиралась, блеяла, звала подругу. Гвардеец тащил её за рога, второй подталкивал сзади. Марфа стояла у сарая и смотрела, как уводят её скотину. Она не проронила ни слова. Только скупая слеза скатилась по щеке и упала в пыль. Сборщики ушли к следующему двору, и тогда Тиль узнал, насколько крепкие руки у прачки.

Удары сыпались один за другим – по голове, по плечам, по спине. Он не уворачивался. Не объяснял, что её ложь вскрылась бы через пару вопросов. Не повторял про налоги и про то, что без них не будет ни страны, ни безопасности. Когда говорят эмоции, аргументы молчат. А потому молчал и он, принимая удары.

– Убирайся, неблагодарный ублюдок, – прошипела она, указывая прочь.

– Я приведу тебе козу через месяц, – ответил Тиль по ту сторону калитки. – А зимой ты не будешь нуждаться в тепле.

– Убирайся! – сорвался голос женщины.

Сенька стоял у плетня и молчал. Кажется, впервые в жизни он не знал, что сказать. Он только смотрел, как приблуда уходит по пыльной колее, и растерянно дёргал завязку рубахи.

А Тиль уходил. Он шёл по деревне, чувствуя, как горит разбитая губа и саднит щека. Внутри было тихо. Он не злился, не обижался – он улыбался, но не злобно и не торжествующе, а со спокойным удовлетворением. Потому что его замысел начал разворачиваться.

Глава 2

Глава 2

«Слабый царь стремится к любви народа. Сильный – к страху. Мудрый – к нужде. Народ должен нуждаться в царе, как в воде и хлебе»

***

Чужое лицо – худое, с заострившимися скулами, с тёмными кругами у глаз смотрело на него из воды. Тиль опустил руку, сомкнул пальцы на стебле рогоза и выдернул его. Отряхнув растение, он откусил белую сердцевину и принялся жевать. Тело воспротивилось горьковатому, мучнистому вкусу, но Тиль заставил его есть.

Вновь засаднила губа, разбитая гневом прачки. Боль заставила мальчишку задуматься – а не ошибся ли он? Стоило ли принимать такой урон телу, учитывая, что ближайшее время он проведет на болоте? Почему он просто стоял и принимал удары? Можно же было…

«Потому что заслужил…» – пронеслось у него в голове.

«Всё это неважно. Страдания, благодарность, гостеприимство… Важно то, что она лишилась козы. Мог ли я добиться этого иным путём? Несомненно. Но я выбрал наиболее простой.»

Тиль выплюнул жёсткие волокна, вытер мокрую руку о штаны и поднялся. Тело отозвалось привычной ломотой. Он посмотрел на свои ладони – детские, но уже огрубевшие, с полосками от лопаты и рваной мозолью у большого пальца. За два месяца тело привыкло к работе. Спина стала крепче, ноги – выносливее. Он больше не шатался, когда таскал мешки с торфом, не задыхался на подъёме.

Он вновь взглянул на воду чёрную и живую: водомерки сновали по глади, лягушки плавали у берега. Он смотрел так, чтобы не видеть своего отражения, но странным образом искал его.

Тиль отошёл от ямы и направился к ветровалу, где у него лежали заготовки. Земля под ним пружинила, будто дышала. Он знал её. Знал, где тропа, а где топь, где корни держат берег, а где тот уходит из-под ног. Он исходил это болото вдоль и поперёк, пока вся деревня сплетничала о нём.

Брёвна для плота уже неделю как лежали под настилом. Сухие, без гнили, с тёмной, окаменевшей корой. Их надо было стаскать к воде, связать, проверить на плаву. Работа предстояла долгая.

***

Тиль вынул из воды связку ивовых прутов, убедился, как легко сходит кора и бросил их на недостроенный плот, наполовину спущенный на воду. Утро было серым, без солнца. Над заводью висел плотный туман, сквозь который, кажется, не пробивались даже звуки. Поэтому шаги Сеньки Тиль услышал не сразу. Тот вышел из-за ольшаника, остановился, оглядел поляну, увидел плот и замер.

– Это чего? – спросил Сенька. Голос у него был хриплый, будто это были его первые за день слова.

– Плот, – ответил Тиль не оборачиваясь.

Сенька хмыкнул, будто ожидал другого ответа.

– Вижу, что плот. Зачем он?

Тиль затянул очередной прут в узел, поднялся, отряхнул руки и, наконец, обернулся на Сеньку. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, и держал за спиной полупустую вязанку хвороста. На его лицо была натянута злобная гримаса, как представляет злобную гримасу ребёнок: брови сдвинулись к переносице, губы сжаты, нижняя чуть выпятилась вперёд, пытаясь изобразить твёрдость. Щёки порозовели – то ли от усилия удержать маску злости, то ли от стыда, что у него это не получается.

– Я собрал для тебя хворост, – спокойно сказал Тиль, показывая на кучу отломанных веток. – Тебе хватит этого на месяц.

Сенька перевёл взгляд на кучу и ответил без энтузиазма:

– Ну таскать-то их всё равно придётся месяц.

Тиль не ответил, ожидая главного вопроса.

– Зачем ты козу выдал? – спросил Сенька наконец. – Я думал, ты теперь наш.

Тиль посмотрел на него долгим, спокойным взглядом.

– Она была важна вам? – Он говорил медленно, заранее зная ответ.

– Конечно! Мамка проплакала всю ночь потом. Коза ведь молоко даёт – его и пить и менять можно. А у нас два дитя дома. Без козы хуже будет…

– Значит, теперь будет так, - Ответил Тиль. – Сборщик не первый год по деревням ездит. Он знает, как выглядит двор, где держат скотину и нашёл бы ваших коз через минуту. И что тогда?

– Так ты не плохой всё-такие? – злобная маска мигом сползла с лица Сеньки. Он бросил хворост, сунул руку за пазуху и, достав краюху хлеба, протянул её Тилю. – Я так и знал, что ты наш!

Тиль взял хлеб. От одного только вида нормальной еды тело напряглось, живот скрутило, а рот наполнился слюной, но он укусил аккуратно и медленно принялся жевать.

– Я приведу вам козу через месяц, – заявил он через некоторое время.

– А где возьмешь?

Тиль чуть склонил голову.

– Иди домой, Сенька. Гуси ждут.

– И вовсе ты не нелюдь… –

Тиль не ответил. Сенька развернулся и пошёл прочь. Через несколько шагов обернулся. Тиль стоял у плота и смотрел. Тогда Сенька махнул рукой – коротко, неловко – и скрылся в ольшанике.

Тиль перевёл взгляд на хлеб. Сунул оставшийся кусок в рот. И полез на плот снова проверять узлы. Солнце поднималось и где-то далеко, в деревне, закричал петух.

***

Туман лежал на воде плотным слоем, глушил звуки, съедал берега. Тиль оттолкнулся шестом от илистого дна, и гружённый торфяными брикетами плот медленно, почти беззвучно, заскользил вниз по течению. Он плыл всё утро и туман уже начал редеть, а вода – светлеть, набирая глубину. Деревня Черноводье осталась далеко позади, слева потянулись заливные луга, справа – песчаный обрыв, поросший корявыми соснами.

Плот шёл ровно. Тиль стоял у заднего края, опираясь на шест, и правил. Тело ныло от усталости, но он не позволял себе сесть. На быстрине плот вёл себя послушно, лишь слегка вихлял на стыках струй. Торф, уложенный горкой и укрытый лапником, лежал намертво – Тиль перетянул его поперечинами и закрепил ивовыми жгутами.

К полудню туман сошёл. Воздух стал прозрачным, жарким, наполнился стрекотом кузнечиков с берега. А ещё через час он увидел первое, что говорило о близости города: высокую колокольню над деревьями, потом частокол, потом каменные стены, серые, с тёмными подтёками.

Тиль не стал подходить близко. За полверсты до пристани, там, где река делала плавный изгиб и у берега стеной стояли камыши, он направил плот в заросли. Шест уходил в вязкое дно, плот с хрустом врезался в стебли. Камыши сомкнулись над ним, скрыв от посторонних глаз.

Он спрыгнул в воду – по пояс, ухватился за край, подтащил плот глубже в заросли. Нашёл рогатую корягу, торчащую из воды, привязал к ней носовой конец. Затем выбрался на берег, отряхнулся, огляделся. Место было тихое: ни тропы, ни рыбацких кольев, ни кострища.

Умывшись, он отправился к городу по кромке берега. Когда путь ему преградили камыши, влез на невысокий глинистый берег, свернул на пыльную дорогу и зашагал к воротам.

Навстречу попадались телеги с сеном, бабы с корзинами, мальчишки-пастухи, гнавшие коз на выпас. Тиль шёл среди них, опустив голову, глядя под ноги, – ещё один деревенский мальчишка, каких сотни в этих местах.

У ворот его остановил стражник – лениво, не глядя, махнул копьём:

– Ты куда?

– На рынок иду, – ответил Тиль. – Цены узнать.

Стражник оглядел его с ног до головы, сплюнул под ноги и кивнул:

– Иди.

«Дома-то здесь деревянные. Не то, что Сенька говорил. Каменных-то нет почти…»

Тиль заставил себя отбросить бесполезные, несвойственные ему мысли. Он сунул руки в карманы и зашагал вперёд, а через несколько минут уже стоял посреди торговой площади. Город Туманск показался ему громким, тесным и, что хуже – насквозь пропахшим человеками.

Людская масса текла между лавками, толкалась, орала, торговалась, плевалась и сморкалась прямо под ноги. Тиль стоял в тени колодезного сруба и смотрел, как живёт этот муравейник. Живот уже крутило от голода и взгляд невольно цеплялся за подтухшие фрукты или затоптанную рыбу, разбросанную то тут, то там по мостовой.

Однако гордость всё ещё была сильнее голода, и Тиль мысленно корил себя за взгляды на помои. С задуманным планом тоже не заладилось: выяснилось, что человеки придумали какую-то торговую гильдию, и без её разрешительной бумаги торговать на площади нельзя. Оставалось два выхода: раздобыть эту грамоту и продолжить задуманное либо продать весь торф разом, в обход гильдии. Торф годится как топливо для мастерских и бань, но станут ли они покупать большой объём у мальчишки? Куда надёжнее казалось распродать всё понемногу прямо на площади…

За мыслями, Тиль не заметил, как солнце уже село за крыши, вытянув тени. Он уже собрался уходить на поиски ночлега, когда краем глаза заметил, как у одного из узких переулков сгрудились четверо. Он узнал их сразу – те самые, что утром гоняли его по базару, требовали украсть выручку у одного из торгашей. Тогда он сбежал от них, потому что драться бы не смог, а подчинить их было нечем, да и незачем. Теперь они снова что-то затевали.

Тиль отступил за пирамиду пустых бочек и присел, скрываясь. Он попытался прикинуть в голове карту соседних улиц и понять, куда они двинутся, чтобы не пересечься с ними в тупике.

Они о чем-то говорили и постоянно оглядывались. Проследив за их взглядом, Тиль увидел стражника, вышедшего из кривого прохода. Пьяного на столько, что не заметил, как двое отделились от стены. Он даже не шибко сопротивлялся, когда они, подхватив его под руки, увели с людной улицы в тень.

Тиль вышел из своего укрытия и отправился следом. Его увели не далеко – буквально за дом. Когда мальчишка подоспел, стражник уже сидел на коленях, пытаясь зажать разрезанное горло. Густая, тёмная, почти чёрная в сумеречном свете кровь вытекала из раны, как из опрокинутой бутылки.

Стражник хрипел, заваливаясь на стену. Пальцы его судорожно скребли по рукояти клинка, но один из четверых молча придавил её носком сапога – не грубо, а почти лениво, словно давил жука. Он склонился к самому уху умирающего и прошептал несколько слов – таких тихих, что Тиль, затаившийся в закоулке, их не разобрал. То ли от этих слов, то ли от последней волны боли, уходящей вместе с кровью, тело стража обмякло. Нога убийцы легко, почти заботливо, оттолкнула его в грудь. Он упал навзничь, нелепо раскинув руки. Второй, не теряя времени, скользнул к поясу, ловким, привычным движением срезал кошель. Третий молча стянул сапоги.

И как только банда собралась уходить, так из бокового проулка не повезло выйти девушке. Совсем юная, с плетёной корзиной, полной вяленой рыбы. Она шла быстро, пряча лицо в выцветший платок от группы незнакомцев. Она надеялась тихо и быстро проскочить мимо, не привлекая внимания и, возможно, четвёрка позволила бы ей, но внезапно девушка замерла.

Её грудь стала вздыматься чаще, а корзина дрогнула и накренилась, серебристые рыбины посыпались в грязь. Она прилипла взглядом к телу, к луже крови, омывшей булыжники и лишь ужас, липкий и холодный, затопил её разум. Он заставил её забыть о спешке и осторожности. Он заставил её закричать. Но грубая ладонь преградила звуку путь.

– Ты у нас крикливая, – прохрипел бандит, и его горячее, смрадное дыхание обожгло ей ухо. Влажный язык смачно прошелся по нежной коже, собирая соль и страх. – Ничё. Сейчас научим тебя петь.

Ещё один обхватил её ноги и, через мгновение трое уже несли её в проулок, из которого она вышла. Четвёртый лениво огляделся и, поправляя штаны, нырнул следом. И небо, словно наблюдая за проулком, опустило веки и заморосил дождь — мелкий, серый, смывающий последние следы.

Сдавленное скуление – ритмичное, хриплое и безнадёжное доносилось из темноты несколько минут. Тиль всё это время сидел в своём укрытии и ждал. Он приглядел трофеи, брошенные бандой, но какое-то чувство внутри отвлекало его. Эмоция, вшитая в человеческую плоть – бесконечно далёкая, но бесконечно громкая.

Вскоре, скуление оборвалось приглушённым визгом и повисла тишина. Ещё через минуту четверо вышли из переулка ленивой, сытой походкой. Один вытирал руки о стену, другой – о штаны. Они переговаривались грубо, сплёвывали, один пихнул другого плечом, и они заржали снова. Свернув за угол, они, наконец-то исчезли.

Тиль поднялся, двинулся к давно примеченным вяленым рыбинам, не угодившим в грязь и к телу стражника, полному снаряжения, но ноги увели его в проулок.

Она лежала в грязи, смотрела в пасмурное небо и мелко-мелко дрожала. Тиль позволил телу двигаться самому – он упал рядом на колени и оглядел несчастную. Девушка дышала. Тяжело, с хрипом. Губы разбиты, левое плечо вышло из сустава, юбка разорвана до пояса, по ногам – кровь, разбавленная дождём.

– Т-ты… – прошелестела она, скосив глаз, в котором муть и боль вытесняли жизнь. – П-помоги…

Тиль не шевельнулся. Ему было плевать на страдания девушки, но что-то не позволяло бросить её.

– Тебе не выжить, – холодно произнёс он, глядя на колотую рану в боку.

– П-помоги… пожалуйста, пом-моги…

Дождь усилился. По лицу девушки текли капли – не поймёшь, дождь или слёзы. Её дыхание замедлялось, хрип перерос в отчётливое бульканье.

– М-мама… – выдохнула она. – Мама, я…

Дождь стучал по лужам, заглушая далёкий лай собаки. Грудь девушки замерла, глаза не реагировали на попадающие в них капли. Тиль сидел рядом с телом и просто держал её за руку. Он не помнил, как взял её ладонь, не помнил, как пустил слёзы, но не мог заставить себя подняться.

Он просидел так минуту… две, затем медленно, осторожно высвободил руку. Девушка не пошевелилась. Тиль поднялся, постоял над телом, глядя в её открытые, подёрнутые мутью глаза. Потом наклонился и закрыл их.

Он отвернулся, стараясь не спрашивать себя ни о чём, стараясь забыть эту слабость столь краткую, словно её и не было вовсе. Он поднял с земли несколько рыбин, вытер о штанину и уложил в подобранную корзину. Перевёл взгляд на тело стражника – обилие ценностей, но не для десятилетнего мальчишки. Он взял лишь кинжал с пояса – из настоящей, городской стали – таких во всей Черноводной раз, два и обчёлся. Когда за углом послышались шаги, Тиль уже растворился в сумерках.

***

Весь вчерашний день Тиль искал куда бы продать торф в обход гильдии. Он обошёл реку вниз по течению, туда, где на отмели стояли большие мастерские с дымящими трубами и мокрыми от пара стенами. Запах гниющих шкур и протухшей мочи от туда, кажется, не выдувался никакими ветрами.

Дубильщик оказался человеком неразговорчивым, но деловым. Он оглядел брикет, который Тиль положил на ладонь, поскрёб его ногтем, понюхал и сказал, чтобы малец пришёл через пару дней, когда старший вернётся.

Красильщик принял иначе. Долго щурился, мял брикет, растирал пальцами, прикидывал, как поведёт себя торф в топке. Потом хлопнул ладонью по фартуку, усмехнулся и сказал: «Привези возок на пробу. Телегу дам». И дал под залог кинжала. Старую, скрипучую, с рассохшимися бортами – но на ходу.

Сегодня Тиль до полудня грузил её торфом с плота, затем, пообедав всё той же вяленой рыбой, впрягся в неё, навалился на оглобли и повёз. Первые шаги по разбитому тракту отозвались болью в плечах и спине. Он шатал телегу из стороны в сторону, но не останавливался.

День был ясный, жаркий. Встречные крестьяне косились на мальчишку, но не останавливались. Да и Тиль не смотрел по сторонам. Он считал шаги, чувствуя, как натирает лямка на плече и как дрожат колени. Тело, ещё не привыкшее к такой работе, молило о пощаде, но Тиль запрещал ему останавливаться.

Трудности неизбежны. Слабость – это выбор. И Тиль толкал тело вперёд, выдавливая из него всю слабость. Просто поднять ногу и опустить её чуть ближе к цели. Шаг за шагом он словно мстил телу за то, что так и не смог забыть. За слабость столь долгую, что та девушка, кажется, будет сниться ему и завтра, и до конца дней.

– Ты глянь, – негромкий мужской голос оборвал его мысли. – Это что ж у тебя, торф?

Только сейчас Тиль услышал скрип позади. Его обогнала телега с сеном – широкая, покосившаяся, с мужиком на передке. Тиль не остановился, только кивнул в ответ.

– Далековато прёшь?

– К красильщику.

Мужик пожевал губами, прищурился на дорогу.

– Ну так нам по пути. Цепляйся сзади, подвезу.

Тиль бросил на него быстрый взгляд. Сутулый, бородатый мужик, в выцветшей до белизны рубахе с простым, бесхитростным лицом.

– Платы нет, – заявил он.

– Да какая плата, – отмахнулся мужик. – Мне всё едино в ту сторону. Цепляйся, пока кобыла добрая.

Тиль остановился, отдышался, потом подкатил телегу ближе и приладил её верёвкой к задку воза с сеном. Мужик поцокал языком, тронул лошадь и та, словно не заметив, покатила две телеги.

– Ты сам-то откуда будешь? – спросил мужик, не оборачиваясь.

– С болот, – ответил Тиль, усаживаясь на краю своей телеги.

– Это с Черноводья, что ли?

– Да.

Мужик хмыкнул.

– Это там у вас лесовики водятся?

– Не встречал.

– Ну-ну, – протянул мужик, – а я своего сына туда не пускаю. Говорят, они в болота огнями заманивают и всё… не выпускают обратно ни живых, ни мёртвых.

Тиль промолчал.

– Хотя, – продолжал мужик, – люди много чего болтают. Сам-то я не видел. А торф у тебя добрый. Кто нарыл?

– Лесовиков уговорил.

Мужик рассмеялся.

– Ишь ты. Дети в твоём возрасте на заборах сидят, да в дулю играют, а этот торф тягает...

Он замолчал, погоняя лошадь. Дорога свернула ближе к реке, и потянуло прохладой. Тиль смотрел на пыльные пятки мужика, на мелькающие спицы колеса. Тело всё ещё ныло, но уже не так. Он позволил себе закрыть глаза на пару секунд.

– Не спи, малец, – сказал мужик, не оборачиваясь. – А то свалишься.

– Не свалюсь.

– Ну-ну.

До поворота на красильню они доехали быстро. Тиль отвязал свою телегу, спрыгнул на землю.

– Спасибо, – сказал он.

Мужик оглядел его сверху, усмехнулся в бороду.

– Ты зайди, как время будет. Меня Мироном зовут. Спросишь – покажут дом. Лесовиков приводи.

Мирон, усмехнувшись своей шутке, тронул вожжи, и телега с сеном покатила дальше, оставляя за собой облако пыли и запах лета. Тиль проводил её взглядом, потом взялся за оглобли и повёз торф к воротам красильщика.

***

Три монеты лежали на ладони. Тёплые, стёртые, с неразборчивым профилем какого-то давно почившего князя. Тиль сидел на берегу, смотрел на них и считал.

Коза стоила сорок. Хорошая – пятьдесят. Значит, чтобы вернуть долг Марфе, нужно продать полтора десятка телег торфа. Пятнадцать раз натаскать, погрузить, довезти, разгрузить. Тело мальчишки, лишь едва окрепшее, не способно выдержать такой объём работы. Впрочем, теперь это не имело значения.

Тиль сжал монеты в кулаке, сунул в карман и зашагал прочь от красильной мастерской. Гильдия не пустила его на базар – ну и пусть… значит, им и таскать. Осталось только убедить их…

Обратная дорога до Черноводья заняла два дня. Он шёл по тракту, ночевал в свежих стогах, ел рыбу и хлеб, купленный за одну из трёх монет. В деревню не заходил – сразу к болоту, там проспал почти сутки, зарывшись в лапник, как зверь.

На следующий день Тиль собрал новый плот – ивовые жгуты и брёвна вокруг были в достатке. Он нагрузил торф из тайника, укрепил борта, проверил узлы. Наутро, ещё затемно, оттолкнулся от берега и снова ушёл в туман.

Река была тихой, как и в первый раз. Туман стелился над водой, скрывая плот от редких рыбаков. К полудню он сошёл, отпуская перекрывающие реку стены Туманска. В знакомых зарослях камыша он оставил и этот плот.

Через сутки за спиной Тиля вновь заскрипела телега красильщика. Мирона в этот раз на дороге не встретилось и, обливаясь семью потами, мальчишка сам толкал свою ношу, упираясь босыми ступнями в пыльную землю. «Просто поднять ногу и поставить её ближе к цели…»

– Эй, парниша! – мужик с седыми висками и кожаным передником поверх рубахи помахал ему с берега.

О том, что это тот самый «старший дубильщик» Тиль понял сразу, увидев из какой мастерской выходит незнакомец. Мальчишка лишь кивнул ему, не сбавляя ход.

– Ты красильщику везёшь? По чём воз, если не секрет?

– Три монеты, – сухо уронил Тиль.

– Три монеты?! – дубильщик даже руками всплеснул. – На базаре за такую телегу четыре выручить можно, а тут ты ещё и тащишь до самого порога, как ломовая лошадь!

Тиль не ответил, только желваки под скулами напряглись.

– Вот что, – мужик шагнул ближе, понизил голос, будто предлагал запретное. – Выгружай мне, а я тебе пять дам. Всем выгода: мне в город тащиться не надо, ну а тебе…

Внезапная, острая вспышка гнева оглушила Тиля. Он не понял его причин, но чувство было столь сильным, что мысли скользнули по кинжалу, спрятанному за пазухой. Мальчишка быстро и без усилий совладал с собой, но весь оставшийся до красильщика путь провёл в раздумьях о природе своих эмоций.

Получив плату, Тиль не спешил прощаться.

– Ты ведь знаешь, что торф стоит дороже. Да ещё и привоз…

– Гришку встретил? – усмехнулся красильщик. – Взял он тебя в оборот!? Вчерась после тебя захаживал, выпытывал, кто это мою телегу увёл. Ну? Сколько предложил?

– Пять монет.

– Пять… – красильщик присвистнул, покачал головой. – Недурно. Недурно, а! И чего ж ты? Две монеты – не пыль на дороге.

– Я обещал тебе торф. Моё слово стоит дороже.

Красильщик расхохотался – коротко, по-доброму, и хлопнул мальчишку по плечу, точно старого приятеля.

– Сколько зим-то тебе, а?

– Не помню, – усмехнулся Тиль, и в улыбке той мелькнуло что-то неуютное.

– Вот что, парень, слушай сюда. В следующий раз дам четыре монеты. Понимаю, не щедро. Но если пойдешь к тем, кто предложит больше, останешься ни с чем – в лучшем случае. Уверен, ты понимаешь.

– А я и в следующий раз три возьму, – спокойно ответил Тиль. – Только сверху ещё просьба у меня. Для тебя она, верно, сущий пустяк.

***

Старшина гильдии торговцев курил трубку. Дым висел в кабинете слоями – сизый, сладковатый, пахнущий вишнёвым листом. Тиль стоял у порога и ждал, пока ему предложат сесть.

Не предложили.

– Рекомендательное письмо от красильщика, – произнёс старшина, не поднимая головы. Он держал пергамент двумя пальцами, словно тот был липким. – Пишет, что ты возишь ему торф. Удовлетворительного качества. В срок. И что слово твоё дороже двух монет… Что это значит?

– Дубильщик предложил мне за телегу на две монеты больше. Я отказался, так как вёз торф по уговору.

Старшина хмыкнул. Был он лысоват, с острой седой бородкой, в простом кафтане с пятнами от чернил.

– Кто-то скажет, что хороший торговец не упустит выгоды. Но я считаю, что торговец должен держать баланс между выгодой и репутацией.

– Кто-то зарабатывает монету, – спокойно ответил Тиль. – Кто-то – имя.

Старшина вновь пробежался взглядом по письму красильщика, словно пытаясь выудить из трёх строк больше смысла, чем они в себя вмещали.

– Садись, – купец указал на табурет у стены. – Ну, говори, зачем пришёл.

– Продать гильдии информацию о торфяных залежах, – сказал Тиль. – Вверх по реке от Черноводья болота. Там я их и копаю.

Старшина выпустил дым, посмотрел на Тиля поверх трубки.

– Ну слушай… – вздохнул купец печально, словно о зря потраченном времени. – Река тёмная от торфа. Ясно, что он залегает где-то кверху.

Он постучал трубкой о край стола, вытряхивая пепел в глиняную плошку.

– И что с того? – продолжал он. – Копать там некому. Деревня ваша – глухомань и люди там тёмные. Кто туда поедет? Кто вложится?

Он откинулся на спинку кресла, и кресло скрипнуло, как рассерженный кот.

– Ты за этим пришёл? Чтобы мне рассказать, где торф? – Он покачал головой. – Не часто сюда кметы захаживают. А как мальчишка попал – и вовсе загадка.

Тиль выслушал молча. Потом наклонился чуть вперёд и заговорил:

– Я нашёл залежи, накопал, нарезал, высушил. Теперь дубильщик и красильщик торгуются за мои брикеты. Я всё это сделал один, теперь могу организовать людей и к зиме поставить сюда сотню телег по выгодной цене.

Старшина выждал паузу, а затем указал в угол кабинета, где на низкой скамье стояла дубовая кадушка с чуть розовой, пахнущей вином водой.

– Пить хочешь? – спросил он.

Тиль кивнул. В горле действительно пересохло. Он не помнил, когда пил в последний раз – кажется, ещё утром, на реке. Зачерпнув ковшом, он стал пить мелкими глотками, не спеша, сдерживая порывы тела проглотить всё залпом.

– Благодарю, – Тиль вернул ковш и вытер рот тыльной стороной ладони.

Старшина хмыкнул, тяжело поднялся и подошёл к окну. Он долго молчал, глядя на реку, а затем спросил:

– Родом из Черноводья?

– Нет, – улыбнулся мальчишка. – Не помню родины.

Купец обернулся на половину и замер на пару секунд, прикидывая что-то в голове, затем понимающе кивнул и вновь сел за стол.

– И что ты хочешь за свои труды?

– Две окованные лопаты, два дернореза и козу.

– Козу? – удивился старшина, но возражать, кажется, не стал. – С учётом налога и аванса, мы купим сотню телег за двести монет. Идёт?

– Идёт, – легко согласился мальчишка.

Старшина пожевал губами уже пустую трубку.

– Через три дня обоз уходит к Черноводью. Отправишься с ним. Приказчик спросит о тебе старосту, там и аванс получишь. Через месяц проверит, как ваши дела движутся. Может, и потеряю я эти пятьдесят монет – с меня не убудет. Но тогда ты, парень, потеряешь жизнь. Разумеешь, о чём толкую?

– Разумею, – кивнул Тиль.

– Ну, коли всё – ступай. И вот тебе совет: вспомни-ка родину свою. Ты ведь явно не в лаптях на свет явился.

– Благодарствую, господин. Но дозвольте ещё одну просьбу. Для вас она, верно, сущий пустяк.

– Говори.

– Что вам ведомо об Истоке?

Глава 3

Глава 3

«Мудрый царь воюет там, где проигрывает, и договаривается там, где побеждает. Мир ради мира – трусость. Война ради войны – глупость»

***

Сон не был сном. Это было пространство чистой мысли, серое и бесконечное, как пепел сожжённого мира. Аллазарий, существо, сотканное из воли и власти, смотрел, как его нынешнее тело опустилось на колени перед умирающей девушкой.

– Я провёл легионы через Зеркала и похоронил их в первой же битве. Я дал жизнь тысячам рас и тысячам – смерть. Я пришёл в этот мир по костям триллионов и ни разу не дрогнул мой взор.

Он сделал шаг вперёд, и тьма вокруг сгустилась, обретая черты золочёной брони и рубинового плаща.

– А она… она – пылинка. Слабая, дрожащая пылинка. Её смерть не стоит и капли крови моих паладинов.

Мальчик так и сидел, пока девушка не затихла, затем медленно отпустил её руку. Он встал и обернулся к Аллазарию. Внезапно разогнавшись, мальчик толкнул его в грудь, но отшатнулся сам. Он попытался снова, но Аллазарий поймал его руку и отвёл в сторону. Мальчик упал, запнувшись. Он поднял красные от гнева и слёз глаза, но во взгляде существа не увидел ничего, кроме свинцовой тяжести.

– Твои слёзы отвратительны. Твоя слабость отвлекает. Твои желания… несущественны.

Мальчик открыл рот, чтобы закричать, но не издал ни звука. Аллазарий сжал руку, и сознание мальчика начало меркнуть. Медленно, как узор, оставленный водой на камне. Он пытался сопротивляться, цеплялся за свои воспоминания – мать, дом, мечты о рыцарстве… но оставался беспомощным.

– Не мешай мне. Иначе мы оба умрём, – Аллазарий наклонился к нему, и в его глазах не было ни капли сострадания.

– Я и так мёртв! – смог выкрикнуть мальчишка. – Я и так…

Сознание мальчика угасло, забрав его последний возглас. Аллазарий остался один в серой бесконечности. Он отвернулся, и тьма начала растворять его фигуру. В последний миг его взгляд упал на труп девушки.

– Ты будешь забыта, – прошептал он. И открыл глаза.

***

Сенька возвращался с выпаса, когда услышал далёкий скрип. Гуси шли впереди, тяжёлые и ленивые, и он подгонял их прутом, не особенно торопясь. Солнце стояло высоко, припекало затылок, и дорога под босыми ногами была мягкой, как тёплый хлеб. Сперва он решил, что это телега Игната – кузнец иногда ездил в соседнюю деревню за углём. Но скрип был не один. Он нарастал, множился, и вскоре Сенька различил тяжёлый, размеренный гул, от которого гуси забеспокоились и сбились в кучу.

Он остановился, приложил ладонь к бровям. Из-за поворота, поднимая густую рыжую пыль, выползала длинная вереница телег. На первой сидел приказчик, сухой мужик в тёмном кафтане, с широким и плоским лицом. Рядом, свесив ноги с телеги, сидел мальчишка.

Сенька узнал его не сразу. Тиль изменился за эти недели – вытянулся, загорел, лицо заострилось. Но глаза были те же – спокойные, внимательные и в то же время уставшие.

Гуси, забыв про страх, снова разбрелись по траве. Сенька бросил прут и побежал – через луг, через канаву, напрямик к деревне. Он влетел на площадь, когда первые телеги уже въезжали, и толпа, сбежавшаяся со всех дворов, засыпала купцов расспросами.

Приказчик приподнялся в телеге, огляделся поверх голов, нашёл взглядом старосту, спрыгнул и направился к нему. Толпа расступилась.

– Ты староста будешь? – спросил он, не здороваясь.

– Я.

– Гильдия торговцев шлёт тебе поклон и дело. – Приказчик вытащил из-за пазухи свёрнутый пергамент, протянул. – Читать умеешь?

Староста молча взял грамоту.

– Тут всё прописано, – продолжил приказчик. – Идём, нам есть что обсудить.

Они ушли в дом старосты, и толпа, проводив их взглядом, начала перешептываться. Тиль, стоящий рядом с обозом, всё это время смотрел в лица собравшихся. Он увидел Марфу – с каменным лицом она стояла в стороне, у плетня, скрестив руки на груди. Рядом с ней стоял Сенька и не сводил глаз с Тиля. Спустя не более чем четверть часа, дверь дома старосты вновь распахнулась.

– Гильдия берёт в оборот торфяные залежи вверх по реке. Мальчишка, – приказчик кивнул в сторону Тиля, – указал место. Людей наймём из ваших. Плата – серебром или товаром, как сговоритесь.

Толпа загудела. Кто-то встревоженно, кто-то с усмешкой.

– А мальчишка-то приблуда! – раздался голос из толпы. – Кто он такой, чтоб за нас решать? Мы и сами можем накопать и продать, а можем и себе оставить.

Приказчик обернулся, нашёл взглядом кричавшего.

– Пока вы «можете», он – делает. Ну, а главное, – он сунул руку в мошну и через пару секунд протянул Тилю грубый свинцовый жетон, покрытый рельефными символами и буквами. – На его имя гильдия выдала разрешение на ввоз торфа в город.

Толпа замолчала, глядя, как приблуде вручают гильдейскую тессеру. Все посмотрели на старосту, но тот лишь медленно кивнул.

– И ещё, – приказчик щёлкнул пальцами, и с одной из телег спрыгнул купец, снял с задка что-то, завёрнутое в мешковину. – Это передаём авансом.

Он развернул мешковину: внутри оказались инструменты. Следом, под общие ахи, вывели козу – молодую, с гладкой рыжей шерстью и умными глазами.

– Коза! – выдохнула мельничиха. – Никак, гильдия скотину раздаёт?

Приказчик перевёл на женщину взгляд. Тилю показалось, что он так и не понял – смеяться или гневаться, а потому промолчал. Мальчишка подошёл, взял козу за верёвку и повёл через толпу – прямо к Марфе.

Женщина не двинулась с места. Только руки, скрещённые на груди, сжались крепче. Сенька смотрел то на мать, то на Тиля, то на козу и едва ли не прыгал от радости.

Тиль остановился в двух шагах от Марфы и протянул верёвку.

– Ты мне не сын, – сказала она наконец. – И не должник. Что было – то прошло. Забудь.

– Верно. Я тебе ничего не должен, – спокойно ответил Тиль. – Но тебе нужна коза и лишние руки по дому. А взамен я кое о чём попрошу. Для тебя, может, и вовсе пустяк.

Повисла тишина. Сенька видел, как у матери дрогнули губы. Она медленно, будто через силу, разжала руки и взяла верёвку. Коза тут же потянулась к её переднику, обнюхивая.

– Спасибо, Тиль. И за сборщика… – Марфа запнулась. – За сборщика спасибо. Пошли в дом и проси о чём хочешь.

Она махнула рукой и повела козу во двор. Сенька хотел побежать за ней, но ноги не слушались. Он смотрел на Тиля – того самого мальчишку, что жил с ними, ел за одним столом, пас гусей. А теперь стоял перед всей деревней, и люди слушали его.

– Ну, – приказчик подошёл к Тилю, хлопнул его по плечу. – Дело сделано. Через месяц вернусь – проверю, как вы тут. Ежели всё честно – гильдия подпишет с деревней долгосрочный договор.

Он оглядел толпу, усмехнулся в усы.

– А ежели нет – спрошу с мальчишки. Он поручился.

Приказчик забрался обратно на телегу, цыкнул на лошадей, и обоз медленно двинулся к постоялому двору.

Тиль остался стоять на площади. Толпа расходилась – кто молча, кто перешёптываясь. Игнат прошёл мимо, глянул на мальчишку, хотел что-то сказать, но только махнул рукой. Староста задержался дольше всех, долго смотрел на грамоту в руках, потом спрятал её за пазуху и пошёл к своей избе.

– Ты вернулся, – сказал подошедший Сенька.

– Вернулся, – ответил Тиль со спокойным лицом.

– Надолго?

Тиль промолчал. Где-то за домами раздался хриплый крик старого петуха. Он сунул руки в карманы штанов и пошёл к дому Марфы, но вдруг остановился и обернулся.

– Знаешь, в Туманске не так-то много каменных домов, – сказал Тиль и сразу же задавил проскользнувшую по лицу улыбку. Он заглянул внутрь себя, но, к своему удивлению, следов прежнего сознания там не обнаружил.

Сенька догнал его в два прыжка и засыпал вопросами, но в ответ получал лишь привычные кивки. Пусть и чуть менее холодные.

***

Тиль проснулся от гама за окном. Проснулся сразу, легко, как всегда. Тело ещё помнило вчерашнюю дорогу, но разум был чист. Он сел на тюфяке и прислушался. С площади доносился скрип телег и гул споров – звуки непривычные для утра Черноводья.

Сенька ещё спал, раскинувшись и приоткрыв рот. Тиль не стал его будить. Он натянул рубаху, грубые штаны и вышел. На площади творился балаган.

Мужики выводили лошадей, которых в Черноводье было раз-два и обчёлся. Бабы несли узлы, корзины, у кого-то за спиной был мешок с сухарями. Телеги стояли криво, нагруженные так, что оси гнулись. Тиль подошёл ближе и увидел, что в телегах земля. Чёрная, сырая, перемешанная с листьями и мусором. Кто-то набрал её у берега, кто-то выкопал прямо за огородом, кто-то, видимо, решил, что ежели вода в реке чёрная от торфа, то и любая грязь по берегам сойдёт за торф.

– Ты куда, Прохор? – спросил один мужик другого, разглядывая воз в его телеге.

– В Туманск. К гильдии.

– Зачем?

– А ты не слыхал? Приблуде козу дали. – Прохор кивнул куда-то в сторону дома Марфы. – Гильдия ему и инструмент выдала, и козу, и бумагу. Стало быть, в цене землица-то черноводная!

– Мальчишке козу дали, – эхом отозвался второй. – Но то – мальчишке!

– Вот и я говорю. Он приблуда, а мы черноводские. Нам, чай, не козу просить. Нам бы корову.

Мельничиха грузила на телегу мешки. Её лицо было решительным, как у человека, который твёрдо знает, что делает. Рядом с ней суетился сын – парень лет пятнадцати, с длинными руками и вечно испуганными глазами. Он то и дело оглядывался на дом Марфы.

– Мам, а если не примут? – спросил он тихо.

– Примут, – отрезала мельничиха. – Скажем, с Черноводья. Скажем, Тиль послал.

Сенька выскочил из дома, когда Тиль уже отходил от дерева. Мальчишка был в одной рубахе, босиком, с всклокоченными волосами. Он завертел головой, увидел телеги, мешки с землёй и Прохора, который как раз взбирался на передок, и замер.

– Это чего? – выдохнул он. – Они куда?

– В Туманск, – ответил Тиль.

– Зачем?

– За козами.

Тиль смотрел, как Прохор дёргает вожжи, как лошадь напрягается и тянет телегу с чёрной землёй, как бабы идут следом – кто с узелком, кто с пустыми руками, кто с младенцем на руках.

– Так скажи им! – Сенька дёрнул его за рукав. – Скажи, что так не получится!

Тиль обернулся со спокойным, задумчивым взглядом.

– Зачем?

– Как зачем? Они же всё испортят! – Сенька махнул рукой в сторону телег. – Вон, гляди, что везут! Это ж грязь! Просто грязь! Они думают, если чёрная, так торф. А гильдия их выгонит. А копать-то некому будет!

– Значит… теперь так, – сказал Тиль. – Мне нужно на постоялый двор, поговорить с приказчиком.

Телеги одна за другой вытягивались с площади. Скрип колёс, фырканье лошадей, бабий гомон – всё это медленно уплывало за околицу, оставляя после себя пыль и пустоту. Кто-то шёл пешком, кто-то сидел на мешках с грязью, кто-то уже предвкушал, как вернётся с коровой. Тиль и Сенька покинули площадь и направились в сторону тракта.

– Они заберут козу? – угрюмо спросил Сенька, когда ночевой дом показался за поворотом.

– Не заберут.

Постоялый двор стоял у самого выезда из деревни – длинная, покосившаяся изба с почерневшей от времени кровлей, с загоном для лошадей и покосившимся плетнём, за которым виднелись телеги гильдейского обоза. Дым из трубы шёл жидкий, серый. Тиль остановился у калитки и не стал заходить сразу – постоял, оглядывая двор, будто прикидывал что-то про себя. Сенька топтался рядом, дёргал пояс рубахи и поглядывал то на дверь, то на Тиля.

Приказчик вышел сам – видимо, услышал шаги или увидел их в оконце. Сухой мужик в тёмном кафтане, с широким плоским лицом, он стоял на крыльце, вытирая руки о полотенце, и смотрел на мальчишек без особой приветливости, но и без злобы.

– Чего тебе?

Тиль говорил ровно, без жалобы: рабочие руки ушли в Туманск. Нагрузили телеги чёрной землёй и отправились к гильдии просить коз. Сенька стоял рядом и смотрел то на Тиля, то на приказчика, будто ждал, что тот сейчас рассердится, заругается, пошлёт за ними вдогонку.

Приказчик не рассердился. Он постоял, пожевал губами, потом усмехнулся – коротко и невесело.

– Ну вот такие крестьяне, – ответил он, пожав плечами. – Козу-то твою не отобрали?

Тиль помотал головой.

– Старшина говорил, что ты не из черни, – продолжил приказчик. – Но теперь я сам вижу, насколько ты их не понимаешь.

Он провёл языком по зубам и сел на крыльцо, сжав полотенце в руках.

– В Каролии есть множество гильдий – купцы, ремесленники, маги, гвардия, наёмники. Членство в любой гарантирует тебе успешную жизнь. Стоит только понять свой талант и вступить. И все толковые люди так и делают. А те, кто остаётся, – он кивнул в сторону Сеньки – везут землю менять на козу.

– А как я мамку оставлю? – крикнул Сенька. – У неё два дитя и двор!

– Ты, Тиль, талантливый парень, – не оборачиваясь к Сеньке, сказал приказчик. – Тебе будут рады в любой гильдии. Особенно у нас. Оставь Марфе козу, забудь про торф и поехали в Виль. Будешь отличным купцом.

– Мне нужно найти Исток, – сухо ответил Тиль.

– Исток, Исток… – протянул приказчик. – Я дюжину лет колешу по миру, говорил с сотнями образованных людей и ни о каком Истоке не слышал. Тебе в библиотеки чудожопские надо. У них как раз в Виле гильдия.

«Виль»… каждый раз при звуке этого города внутри Тиля что-то отзывалось. Что-то смутно знакомое…

– Я останусь здесь, – ответил Тиль. – Возьмите в Виль от меня человека – брата Марфы, я договорился. Он сходит к магам, спросит про Исток и вернётся с вами.

Приказчик почесал затылок и согласно кивнул.

– Те, кто ушли за милостыней, копать не будут, Тиль. – добавил он. – Они либо не вернутся, либо зуб на тебя заточат. Но копать не пойдут.

– Я обещал вам торф. Я предоставлю.

– Береги козу. Если что…

– Без «если». Торф будет. Я накопаю.

– И я! – выкрикнул Сенька. – Мы гильдию свою создадим! Понял, ты…

Приказчик встал. Сенька отступил на полшага, но тут же сделал серьёзное лицо и остался на месте. Приказчик подошёл к мальчишкам вплотную и присел перед ними на корточки.

– Я буду рад за вас, – сказал он, улыбнувшись, и положил им руки на плечи. – У таких друзей всё получится.

Он встал, закинул полотенце на плечо и поднялся по ступеням.

– Веди своего дядьку, – добавил он, обернувшись. – До полудня отъезжаем.

***

К болоту вышли на следующее утро. Тиль шёл впереди, с лопатой на плече и верёвкой на поясе. Сенька тащился сзади, спотыкаясь о кочки и поминутно оглядываясь на деревню. Он впервые шёл туда не за хворостом, а на работу. И это ему не нравилось.

– А если лесовики? – спросил он, когда ольшаник сомкнулся за спиной.

– Не вылезут.

– А если вылезут?

– Тогда нас утащат.

Сенька замолчал. Такой ответ его не успокоил.

На Чёрной заводи всё было как прежде: чёрная вода, туман над берегом, запах гнили и сырости. Тиль спустился к яме, которую начал ещё до ухода в Туманск, и воткнул лопату в землю.

– Сколько же ты накопал? – изумился размерам ямы Сенька.

– Телег пять-шесть, – пожал плечами Тиль. – Не велико дело за пару месяцев.

Сенька взял один из брикетов под настилом, повертел в руках, понюхал.

– И этим топить будут?

– Красильщики, дубильщики, свечники, мыловары. Трактирщики те же… – ответил Тиль. – Мы копаем, продаём гильдии, а они уже распродают по заказам.

Он показал, как резать пласты, как складывать их на подстилку, как трамбовать в брикеты. Сенька сначала делал всё не так: лопата вязла, пласты рвались, руки скользили. Тиль не ругался. Он просто брал лопату, показывал снова и снова, пока движение не становилось правильным. К полудню у Сеньки была сорвана мозоль, а у Тиля – готова четверть телеги.

– Ты раньше копал? – спросил Сенька, разглядывая ровные брикеты.

– Не помню.

– А как тогда знаешь?

Тиль выпрямился, вытер лоб тыльной стороной ладони.

– Не знаю… Это просто… очевидно.

Сенька не понял. Но переспрашивать не стал.

– Наверное, я действительно бестолковый, – ответил он, с печалью и злостью вгрызаясь в торф.

– Это не важно, – ответил Тиль. – Ты усердный. Усердие всегда побеждает талант.

Четыре дня они работали вдвоём. Тиль вставал до рассвета и возвращался, когда над Чёрной заводью уже стояла темень. Сенька сначала ныл, потом привык, и к концу четвёртого дня его ладони покрылись такими же мозолями, как у Тиля.

На пятый день пришёл Летька. Тиль встретил его настороженно: с чего бы сыну кузнеца таскаться на болото? Но Летька быстро потерял интерес к работе – больше болтал с Сенькой да спал на берегу. Однако когда Тиль обронил, что платит по монете с каждой телеги, Летька оживился и на следующий день привёл брата.

Первую партию сплавили через неделю. Два плота: большие, крепкие, ладные, у города их разобрали и продали на дрова. Когда Летька с братом принесли в дом первые монеты, к заводи потянулись и другие мальчишки. Кто за работой, кто за любопытством. Не те руки, на которые Тиль рассчитывал, но приемлемые.

Труд разделили: одни таскали брёвна, другие вязали плоты, третьи копали торф. Тиль сплавлял. В условленный час у камышей его ждали гильдейские повозки и оговорённая плата.

Через месяц дело наладилось. Тиль уже верил, что успеет в срок. А когда вернулся обоз из торговцев, с ним пришёл и дядька – загорелый, похудевший, с гордостью во взгляде. Он рассказал про Виль, про библиотеку магов, про то, как его чуть не выгнали, но потом всё же выслушали. Тиль слушал сдержанно.

– И что сказали?

– Исток, Исток… – дядька поскрёб в затылке. – Никто о нём и слыхом не слыхивал. Один юнец выискался: говорит, мол, Синяя Пустошь это. Где-то под Красным городом, вроде… далеко на западе. Не дойти туда.

– Почему не дойти?

– Ну… далеко. До большой реки надо ехать, а там уже вверх по ней, и вот…

– Ты собрал карты с маршрутом? Свитки с описаниями?

– Слушай, парень. Ты моей сестре козу вернул – и на том спасибо. Но что я тебе, всю магическую библиотеку обязан был проштудировать? Ищешь свой Исток – ступай на запад, вот и весь сказ. А от меня отстань.

Тиль не стал спорить. Он смотрел, как дядька, ворча, уходит к своему дому, и не чувствовал ни злости, ни обиды. Тот был прав по-своему: он ходил в Виль не в уплату, а в услугу сестре и лично Тилю ничем не обязан.

Сведения были скудны и, в чём Тиль не сомневался, искажены невежеством, безграмотностью и дорогой. Не было ни карт, ни писем, ни расстояний.

Со следующей партией торфа Тиль вновь отправился в Туманск. Река несла плот ровно, туман лежал на воде плотным слоем, и к полудню, когда он вошёл в знакомые камышистые заросли, солнце уже выбелило небо до цвета старого холста. Гильдейские повозки ждали на берегу. Тиль сдал товар, получил плату и, не задерживаясь, зашагал в город.

Старшина принял его в том же кабинете, где висел вишнёвый дым – слоями, сизый, сладковатый, – и выслушал без удивления. Тиль говорил коротко: ищет землю под названием Синяя Пустошь, что лежит будто бы под Красным городом, в верховьях большой реки на западе. Старшина долго молчал, постукивая трубкой по краю стола, потом тяжело поднялся, достал с полки тяжёлый свиток в кожаном чехле и развернул его прямо на столе, придавив края чернильницей и блюдцем с орехами.

– Смотри, – сказал он, водя сухим пальцем по пожелтевшей коже. – Это Каролия. Вот Черноводье. Вот тракты, вот большая река – Альга. А это – Альгардское княжество, соседнее. Там, на юге, – он ткнул ногтем в крошечный значок крепости, – стоит Красгард. А под ним и лежит та самая Синяя Пустошь. Дорога туда – четыре месяца, может, больше: по трактам пройти можно, но не весь путь. От Виля до Сорожа так и вовсе зимой не пройти.

Тиль смотрел на карту и молчал. Он впервые увидел свою цель. Увидел путь к ней. Понял, что она достижима, но совершенно не помнил для чего. Старшина свернул свиток, убрал его на место и снова сел, потирая поясницу.

– Не мальчишеское это дело, – сказал он. – Зачем тебе туда? На Пустошь эту даже маги плюнули… с их-то любопытством.

Тиль поджал губы и призадумался.

– Ходят ли караваны в Красгард? – вместо ответа спросил он.

Старшина отнял трубку от губ, выпустил дым и посмотрел на мальчишку так, будто впервые его увидел.

– Отсюда – нет. – Он покачал трубкой, разгоняя сизую струю. – Добраться можно, конечно. Через Гладкие моря, с юга, ежели ветер и деньги будут попутными. Но и там… – Он сжал губы, пожевал их, словно пробуя слово на вкус, и неопределённо кивнул – не Тилю, а какой-то своей, невысказанной мысли. – Я тебе не советчик, парень. Хотел бы помочь – да только на погибель отправлю. Подрасти. Окрепни. Собери капитал. Тогда, может, и доедешь. А сейчас – не суйся.

Тиль не спорил. Поклонился, поблагодарил и вышел на улицу. Обратная дорога тянулась долго, и всё это время в голове его звучали три слова, будто кто-то невидимый повторял их на разные лады, добиваясь, чтобы он расслышал что-то важное. Виль. Красгард. Альгард. Виль. Красгард. Альгард.

Он шёл по пыльному тракту, переставляя ноги в такт этому беззвучному счёту, и не мог понять, отчего они так упрямо цепляются за память. Не из рассказов старшины, не из болтовни Сеньки, не из слухов дядьки. Откуда-то глубже. Оттуда, где он сам, своими руками, стёр всё, оставив лишь две цели. И всё же эти имена шли за ним, как тени, – знакомые до боли, до щемящего чувства, будто он их уже слышал. Давно. Очень давно.

***

Спустя полтора года лагерь на Чёрной заводи стал похож на маленькое поселение. Мужики из Черноводья, а следом и из соседних деревень, сколотили навес от дождя, поставили две землянки, сложили печь для просушки – и теперь над берегом днём и ночью вился жидкий дым. Плоты вязали на стапеле, у самой воды, и каждую неделю по реке уходило вниз по два, а то и по три каравана. Гильдия присылала повозки точно в срок, а один раз даже прислала ещё инструмента – в счёт будущих поставок. Тиль к тому времени вытянулся, раздался в плечах, и в нём уже не всякий признал бы того оборванца-приблуду, что спал когда-то на куче остывшего шлака.

Ночь выдалась тёплая, душная, с той особенной, застоявшейся тишиной, в которой отчётливо слышен каждый всплеск жабы в воде и каждый пролетающий мимо москит. Лагерь спал. В землянках похрапывали, у стапеля дремал караульщик – сын мельничихи, парень лет шестнадцати, с длинными руками и вечно сонными глазами, – держа на коленях рогатину и не умея толком с ней обращаться. Тиль тоже задремал под навесом, укрывшись старой дерюгой, но сон был тонкий, как и всегда.

Он услышал их раньше, чем увидел. Много шорохов сразу, словно с берега в воду сыпалась мелкая галька. Потом с болота потянуло чужим – кислым, звериным, с примесью дыма и мокрой шерсти. И только тогда караульщик у стапеля проснулся, вскочил, вскинув рогатину, и успел крикнуть одно короткое, оборванное слово.

«Лесовики!»

Глава 4

Глава 4

«Царю полезно карать быстро, сильно и чужими руками. Милость же даровать – скудно, но непрерывно»

***

Крик караульщика оборвался на середине. Тиль уже сидел на дерюге, и рука сама нашарила кинжал под подстилкой. Он не верил в лесовиков – шаги раздавались ровные и тяжелые. Выглянув из-под навеса, он убедился в своих догадках.

Их было около десяти. Мокрые до колен, в тёмных рубахах, с факелами, топорами и короткими копьями. Караульщик у стапеля ещё стоял, вскинув рогатину, но второй чужак уже обходил его сбоку. Ошеломлённый крестьянин попытался ткнуть его своим оружием, но рогатина ушла в пустоту. Топор коротко блеснул, и караульщик осел, не издав больше ни звука.

В лагере поднялся вой. Кто-то выскочил из землянки, получил древком в лицо и тут же упал. Мужик из соседней деревни схватил лопату, но успел лишь замахнуться, как ему перебили руку. Он закричал, упал на колени, зажимая рассечение. Чёрная в свете факелов кровь стекала на его ноги.

Тиль не двинулся, оценивая ситуацию. Одиннадцать нападавших разбрелись по лагерю, кто-то к тропам и настилам, один к плоту, остальные сгоняли людей к печи. Главарь, широкий, с щербатой бородой, поднял руку. Гвалт стих. Он обвёл взглядом сбившихся рабочих, мальчишек, баб, пришедших с мужиками.

– Нам нужен мальчишка, – сказал он. – Тот, что приблуда. Тиль. Выходи, и остальных не тронем.

Тиль стоял в тени навеса, среди других подростков. Лицо в грязи, рубаха как у всех. Он не отозвался – только считал ровные удары сердца, наблюдал и ждал. Сенька, стоявший рядом, дёрнулся. Тиль поймал его за руку и сжал, удерживая на месте. Но это движение заметил один из чужаков. Он выдернул Сеньку из-под навеса, поставил на колени и приставил нож к горлу.

– Ты Тиль?

Сенька хрипел, косился на мужиков, словно ожидая помощи, но не отвечал.

– Ну? – Главарь шагнул к толпе. – Кто? Молчите?

Он обернулся к Сеньке и кивнул. нападавший, удерживающий мальчишку, надавил ножом – по шее потекла струйка крови. Сенька запыхтел и зажмурился.

– Не знаю, – выдавил он. – Приблуда... уплыл. Утром уплыл в Туманск.

– Враньё! – Главарь ударил его по лицу.

Сенька упал, и его тут же придавили ногой. Тиль слышал, как чужаки принялись что-то обсуждать, видел, как их взгляды скользят по лицам подростков. Нехорошие взгляды. Так смотрят на дрова, на скотину, но не на людей. Оставаться здесь – смерть. Выход очевиден – бежать. Прямо сейчас раствориться в ночи, пока есть такая возможность. Но что-то удерживало его на месте.

Тиль очень быстро понял, что Сеньку сейчас убьют.

«Пусть так. Он не имеет значения. Почему я ещё стою? Почему обдумываю? Лишь трачу время.»

Словно подтверждая его мысли, нож блеснул над Сенькой…

– Я – Тиль… – донеслось из-под навеса.

«Глупость. Глупость! Как это случилось? Спокойно. Значит, теперь так.»

– Я – Тиль, – повторил мальчишка в ответ на изумлённые взгляды незнакомцев.

Не дожидаясь ответа, он сунул руку в карман и достал свинцовый жетон. Потёр его пальцами, словно на прощание, и бросил к ногам главаря. Тот ещё некоторое время оценивающе смотрел на мальчишку, потом подобрал тессеру и поднёс её к факелу.

– Тиль из Черноводья… торф… Эмблема гильдии торговцев, – прочитал он надписи, а затем кивнул своим людям.

Как только рука коснулась его плеча, Тиль извернулся, пружинисто отпрыгнул от навеса на пару шагов и рванул в сторону стапеля. Потом – вниз, к воде, туда, где начиналась узкая тропка в камышах.

Он понимал, что не уйдёт далеко по болоту, но по тропам не уйдёт вообще. За спиной заорали:

– Стой! Мальчишка!

Он не оглядывался. Ноги сами помнили каждый корень, каждую кочку. Он прыгнул через канаву, ушёл в туман. За спиной тяжело и неуклюже топали сапоги. Один чужак вбежал в камыши, сделал ещё шаг и провалился по пояс. Заорал, забултыхался. Второй остановился на краю, выругался.

Тиль затаился. Он лёг на живот в мокрую траву, вжался в грязь и замер. Сердце колотилось, но дыхание он выровнял. Сквозь стебли он видел, как факелы мечутся по лагерю. Потом один факел полетел на навес. Сухой лапник занялся быстро. Огонь пополз по жердям, осветил силуэты и лица. Наёмники – теперь Тиль понимал это явно – делали то, зачем пришли: ломали настилы, жгли заготовки, разрушали дамбы.

– Вот он! – внезапный крик застал Тиля врасплох. Только сейчас он понял, что не знает, как быть дальше. Выходить на берег – смерть, а значит – уходить глубже в болото. Он бросился вплавь, но толчок и острая боль в спине остановили его. Он бросился вновь – усерднее, грёб изо всех сил, но очень быстро выдохся.

Тело потянуло вниз, и Тиль с трудом выбросил себя на илистую отмель, вцепился пальцами в корни и из последних сил подтянулся. Только тогда он ощутил спину – там, под левой лопаткой, сидело что-то чужое, тяжёлое, и от каждого вдоха это чужое отзывалось короткой, белой вспышкой боли.

Он вытянул руку назад и нащупал древко. Гладкое, обточенное, с зазубренным оперением над мокрой рубахой. Не сучок. Не ветка. Арбалетный болт – и, судя по тому, как глубоко он сидел и как мало крови выходило наружу, вошёл далеко и застрял внутри. «Значит, вот как», – подумал Тиль без страха, почти равнодушно, и эта мысль оказалась последней ясной мыслью.

«Не умирать!»

Приказ пульсировал в висках, заглушая боль. Это был не голос разума – разум тонул в мутной пелене, грозя угаснуть навсегда. Это был голос чего-то иного, древнего и неумолимого, что сидело глубже костей и не знало слова «невозможно».

Тиль лежал, вжавшись в илистую жижу, и чувствовал, как болото жадно лижет его щёку, тянет за одежду, словно пытаясь утащить обратно. Трава пахла гнилью и тиной. Где-то далеко, за стеной тумана, снова раздались и стали приближаться голоса.

– Туда поплыл! Я видел!

– Да сдох он уже, чего орать?

– Проверить надо.

Тиль не пошевелился. Тело кричало от боли, требуя движения, судороги, хоть какой-то реакции, но он заставил его замереть. Каждая мышца превратилась в камень. Дыхание – едва уловимое, на грани жизни. Он вжался лицом в грязь, позволяя чёрной воде залить рот и ноздри. Тошнотворный страх, животный ужас, который должен был парализовать двенадцатилетнего мальчишку, был задавлен, смят и отброшен, как ненужная ветошь.

Шаги зачавкали совсем рядом. Тиль слышал, как преследователи остановились на кромке твёрдой земли, не рискуя заходить в топь.

– Вон он, вроде. Мордой в грязи лежит.

– Эй! Пацан! – крикнул один. Тишина. Только лягушки где-то вдалеке.

– Не шевелится.

– Может, притворяется?

– Может. Дай-ка проверю.

Тиль услышал щелчок. Механический и сухой звук взводящегося арбалета. Время замедлилось. Мир сузился до холодного металла, нацеленного в его спину. Мозг, лишённый памяти, но сохранивший свою суть, просчитывал варианты, но вместо них остались лишь шансы.

«Рвануть в сторону? Смерть гарантирована. Притвориться мёртвым? Лишь вероятна. Пусть стреляют.»

Свист.

Удар.

Белая, ослепительная вспышка взорвалась в левой руке, отдавшись тупым, тяжёлым толчком в рёбрах. Тело само дёрнулось, словно пытаясь выгнуться дугой, но Тиль стиснул зубы и вцепился в корни; ноги свело судорогой. Он не закричал. Не захрипел. Он впитал эту боль, как впитывала его самого болотная жижа, и заставил себя снова обмякнуть.

Болт прошёл через предплечье, застряв где-то в рёбрах. Кровь потекла было сильнее, но её останавливала грязь и холодная вода, заливающая раны. Тиль чувствовал, как жизнь покидает его тело, капля за каплей, но тот внутренний зверь, та древняя сущность, что спала в нём, не позволила ему даже стона.

На берегу повисла тишина.

– Ну вот, – сказал один из наёмников, и в голосе его слышалось облегчение. – Я же говорил. Готов.

– Даже не дёрнулся.

– Пошли отсюда. Тессера его сгодится за голову.

Шаги стихли. Голоса растаяли в тумане. Болото снова затянуло свою бесконечную, вязкую песню.

Тиль лежал неподвижно ещё долго – минуту, пять, десять. Он не знал, сколько прошло времени. Он ждал, пока стихнет боль, пока утихнет звон в ушах, пока мир перестанет вращаться. Только когда последний отголосок чужих шагов умер вдали, он позволил себе продышаться.

Выдох превратился в хрип. Изо рта потекла тёмная струйка – кровь, смешанная с болотной водой. Он попытался приподняться на локтях, но левая рука не слушалась, простреленная и беспомощная. Боль в спине и рёбрах взорвалась с новой силой, требуя хоть какой-то реакции – крика, стона, слёз. Ничего не последовало.

Он перевернулся на правый бок. Так, чтобы болт не вдавливался в землю. Каждое движение отзывалось мокрым хрипом в груди. Он слышал этот хрип и понимал: если начнёт кашлять – конец. Поэтому он дышал мелко, часто, но ровно. Медленно, пядь за пядью, вытащил себя на более твёрдую землю, оставляя за собой кровавый след.

Тиль повернул голову и уставился в серое небо. Холод, голод, боль – всё это было лишь фоном. Внутри было пусто и ясно. Он считал вдохи. Один. Два. Три. Четыре. Сердце колотилось где-то в горле, но он приказывал ему: тише, медленнее, каждый лишний удар убивает.

«Встань», – приказал он себе.

Тело не слушалось. Ноги были ватными, рука скользила по илистому дну.

«Ты – не это тело. Ты – воля. Встань.»

Боль сковывала мышцы и заглушала его приказы. Но боль – лишь сигнал тела о том, что ему нужна помощь. Бесполезная информация. И всё же… встать он не мог. Зато мог ползти. Локтем, коленями, зубами вгрызаясь в гниющую твердь, он толкал себя вперёд, пока не наткнулся на трухлявое дерево, вывернутое с корнем. Он вжался в нишу между корнями и накинул сверху пласты мха. Он снова выдохнул – и мир померк, но сердце продолжало биться.

***

– Тебе не выжить, – холодно произнесла девушка, нависая над ним. Та самая, с корзинкой рыбы, она смотрела мёртвыми глазами на дрожащего на земле Тиля и вдруг рассмеялась.

– Тебе не выжить! – повторила она, заливаясь смехом. Но вдруг успокоилась и ласково улыбнулась: – Ты будешь забыт.

***

Пространство вокруг было знакомым и чужим одновременно. Серое, как пепел, без границ и ориентиров. Здесь не было ни верха, ни низа, ни времени. Только он – и кто-то ещё.

Перед ним стоял человек. Высокий, в золочёной броне, с рубиновым плащом, который не развевался – просто лежал на плечах тяжёлой, застывшей кровью. Лицо его было прекрасно и страшно этой идеальной красотой. Тиль не знал его. Не помнил. Но каждая жилка в нём – в том, что осталось от него – трепетала.

– Я – творец твоего сознания, – ровным голосом произнёс Аллазарий. – Архитектор твоей личности. И я не вкладывал туда… жалость, привязанность, милосердие. Но ты выбрал… ошибку. Из-за неё ты умрёшь.

Тиль опустил взгляд на свои руки. В этом пространстве они не кровоточили. Не было ни ран, ни боли. Только память о них – тупая, ноющая, где-то на границе сознания. Тиль попытался встать, но не смог. Здесь не было земли, но колени не держали.

– Я не умру, – ответил Тиль. – Моё состояние – это временное неудобство.

Аллазарий сделал шаг вперёд, и его голос стал тише, но от этого – тяжелее. Серое пространство дрогнуло, пошло рябью, как вода от брошенного камня.

– Возможно, – согласился он. – Но мне нужны варианты, а не возможности. Если я умру с тобой – новое возрождение окажется… затруднительным. Ждать твоей смерти… неэффективно.

– Если… – зацепился Тиль. – Ты не уверен в решении – иначе уже убил бы меня, чтобы возродиться в новом теле. Что тебя держит? Что заставляет тебя ждать моей смерти и быть… неэффективным?

Аллазарий шагнул ближе. Серое пространство начало дрожать сильнее. Тени по краям заметались, как листья на ветру.

– Я знаю ответ, – Тиль поднял глаза. – Ведь я – твой отпечаток, копия личности. И я знаю твой единственный страх. Это Хаос. Ты боишься остаться один, в темноте, среди теней, которые шепчут, зовут и тянут к себе. Они рвут тебя на куски, и каждый раз, возрождаясь, ты не уверен, что сохранил себя целиком.

Аллазарий молчал. Долго. Очень долго. Серое пространство застыло, тени замерли, и только где-то вдалеке, на самой границе восприятия, слышалось глухое, ритмичное биение – как сердце, стучащее в пустоте.

– Ты прав, – сказал наконец Аллазарий. – Страх уместен… Но несущественен.

– Я не боюсь смерти, – сказал Тиль тихо. – И терять мне нечего. А потому без всякого страха за свою жизнь я скажу тебе, что убивать меня сейчас – ошибка. Ибо я выживу.

Он поднял взгляд. В глазах Аллазария не было ни жестокости, ни сострадания. Только холодная, бесконечная логика и что-то похожее на усталость.

– Твоё сердце сбилось. Разум угасает. Ты один, в грязи, с критическими ранами. Шанс на выживание действительно есть. Один к двадцати. Трудности последствий нашей смерти тысячекратно превосходят мой страх перед Хаосом. Один к двадцати… против тысячи к одному… несопоставимы.

Тиль посмотрел на свои руки. Они дрожали – не от страха, не от холода. Просто от слабости. От того, что тело там, в реальности, уже почти перестало быть человеком. Стало мешком с костями и кровью, в котором теплилась последняя искра жизни.

– Прощай, Тиль, – сказал Аллазарий и начал растворяться. – Ты был хорошим отпечатком.

– Твоё уравнение неверно, – заявил мальчишка в спину уходящей тьме. – Я выживу. Потому что кое-что ты не способен просчитать.

Глаза – древние, пустые и усталые – взглянули на Тиля с чем-то похожим на сожаление. А затем серый мир рухнул. Тишина. Пустота. Ничего.

***

«Тело – это инструмент. Ты – воля. Встань.»

Звучал ли голос Аллазария или же его собственный, Тиль уже не различал.

«Встань.»

Он не встал. Не мог. Но та последняя искра жизни колыхнулась, и он сжал пальцы. Просто сжал – в мокрой грязи, в корнях, в холоде. И это движение отозвалось в груди тупым, тянущим толчком. Сердце ударило. Один раз, криво и слабо. Неуверенно, словно проверяя, что из этого получится.

Тиль застонал. Или выдохнул. Или умер – он уже не понимал. Но сердце ударило снова. И ещё раз. Каждый удар приносил лишь боль, расплывающуюся по телу. Противную, навязчивую боль, от которой хотелось избавиться, затаиться… упокоиться. Ту самую боль, которая заставляет жалеть о своём упрямстве.

Он был просто мальчишкой, которому двенадцать лет, который не помнил матери, который пас гусей, копал торф, держал за руку умирающую девушку и обещал Сеньке козу. И он умирал. Всё, что отделяло его от смерти – тупая, упрямая, животная воля жить.

Ночь напролёт хлестал дождь. К утру он выдохся, и над Чёрной заводью начал клубиться туман – густой, белый, похожий на саван. Тиля трясло в лихорадке. Тело не слушалось, мышцы сводило, озноб шёл волнами, и каждый вдох отдавался ломотой. Он стиснул челюсти и приказал телу: «Стоять. Трястись нельзя. Каждое движение – кровь. Ты будешь неподвижен».

И тело подчинилось. Не сразу. Со злобой. Со стоном, который он не выпустил наружу. Но подчинилось. Тиль не мог идти, не мог ползти, не мог даже пошевелиться. Укрытый пластами мха, он слушал своё сердце, заставлял себя дышать и ждал.

Но когда на берегу, наконец, зачавкали шаги, сил на крик уже не осталось.

– Тиль! Тиль, ты здесь?!

Голос был хриплый, мальчишеский, полный слёз. Сенька.

Тиль попробовал ответить. Горло не слушалось. Тогда он сделал единственное, что мог. Пошевелил пальцами. Нащупав в грязи несколько камней, он столкнул их в воду.

Шаги приблизились.

– Тиль!

Тиль закрыл глаза. И впервые за долгое время позволил себе улыбнуться.

***

Сознание возвращалось рывками. Тиль то проваливался в тёмную, вязкую пустоту, то выныривал на поверхность – и тогда видел небо. Серое, низкое, с рваными облаками. Оно качалось. Медленно, размеренно, как маятник.

Он лежал на боку. Под ним что-то твёрдое, но не земля, а жерди и ветви. Он чувствовал, как они прогибаются под тяжестью тела, как шуршат и трутся друг о друга. Слышал, как плещется под ними река.

Он попытался вдохнуть глубже – и тело отозвалось мгновенной, ослепляющей болью. Где-то в груди, под лопаткой, сидело что-то неуместное. Каждый вдох упирался в это нечто, как в стену. И это был не только болт – Тиль чувствовал в груди что-то неправильное, распирающее. Оно сдавливало лёгкое и не давало ему расправиться.

Он медленно, через силу повернул голову. Сквозь щели прикрытых век Тиль увидел Сеньку, правящего плот у заднего края. Рубаха на нём была мокрая, с большими пятнами крови.

– Сенька, – прошелестел Тиль. Голос споткнулся в пересохшем горле.

Сенька вздрогнул. Обернулся. Лицо его на миг исказилось – то ли от радости, то ли от страха – и тут же снова стало серьёзным. Он бросил шест, подполз к Тилю.

– Ты очнулся, – выдохнул он. – Я думал… я думал, ты того.

– Где мы?

– На реке. Плывём в Туманск. Я тебя на плот затащил, – Сенька говорил быстро, будто боялся, что Тиль снова уйдёт в беспамятство и не услышит. – Ты не помнишь? Я тебя нашёл у коряги. Ты весь в грязи был, в крови. Я тебя на плот – и поплыли. Уже часов шесть, наверное. Или больше. Я не считал. Скоро будем в гильдии.

Тиль закрыл глаза. Дыхание давалось тяжело. Каждый вдох – короткий, поверхностный. Он чувствовал, как в груди что-то хлюпает.

– Монастырь, – сказал он с трудом. – В предместьях… нужно туда.

– Не в гильдию?

– Нет.

– А если в монастыре не примут?

– Примут, – выдавил Тиль. – Проси милосердия.

Когда он снова открыл глаза, плот уже стоял у пристани. Тиль понял это по звукам – по гулким ударам дерева о дерево, по чужим голосам, по запаху. Туманск пах дымом, рыбой и мокрым камнем. Город был громким даже здесь, за городскими стенами: где-то перекликались грузчики, скрипели телеги, лаяли собаки.

Сенька стоял на коленях рядом и тряс его за плечо.

– Тиль! Тиль, вставай! Ну пожалуйста, вставай! Я не донесу тебя один, ты тяжёлый!

Тиль с трудом разлепил веки. Сенька был бледный, с синяком под глазом, с запёкшейся кровью на виске и шее. Он дрожал всем телом, но держался.

– Я не встану, – прохрипел Тиль.

– Да? – Сенька сглотнул. – Точно. Будь тогда здесь, я сейчас кого-нибудь позову. Мигом!

Он вскочил, споткнулся, едва не упал в воду, и побежал по пристани – к людям, к телегам, к кому-то. Тиль остался лежать на плоту, глядя в небо. Он слышал, как Сенька кричит, как его перебивают, как кто-то ругается, как кто-то другой – спокойный, низкий – говорит: «Веди, показывай».

Потом над Тилем склонились двое. Один – Сенька, с красными глазами. Второй – грузчик, огромный мужик с обветренным лицом и руками, как ковши.

– Эх, малец… – сказал грузчик, оглядев его. – Ну и видок.

Он подхватил Тиля на руки – легко, как мешок с зерном, – и понёс. От боли в спине и рёбрах у Тиля потемнело в глазах, и он снова провалился в серое.

Странноприимный дом стоял в тени монастырской стены – низкое, длинное здание с крошечными окнами и дверью, обитой железом. Их встретила женщина в тёмном, с гладко убранными под платок волосами. Она оглядела Тиля, потом Сеньку, потом снова Тиля, и лицо её не изменилось. Она видела много таких.

– Кто таков? – спросила она.

– Тиль. Из Черноводья. – Сенька шмыгнул носом. – На него напали. У него в спине болт и в руке тоже. Он весь день не приходил в себя, только сейчас очнулся, а до этого бредил. Пожалуйста, помогите. У нас нет денег, но…

Женщина вскинула руку, и Сенька замолчал.

– Гонятся ли за вами? Ведёте ли беду за собой?

– Нет… – подумав, ответил Сенька.

Женщина подошла к Тилю, приподняла его рубаху, посмотрела на рану в предплечье, потом осторожно перевернула его на бок – и Тиль не сдержал стона. Монахиня нахмурилась.

– Бедное дитя... – Она выпрямилась. – Я провожу вас в келью. Цирюльника сейчас позовут.

Цирюльник пришёл через четверть часа. Это был сухой мужик с длинными пальцами и бесцветными глазами. Он не сказал ни слова приветствия, только снял с пояса кожаный рулон, положил его на стол и стал разворачивать инструменты. Крючки, пилы, ножи, несколько железных клещей разной формы. Всё было чистое, отточенное, аккуратное.

– Переворачивайте, – велел он грузчику.

Тиля перевернули лицом вниз. Он лежал на лавке, уткнувшись щекой в дерево, и старался дышать без кашля. Вся концентрация уходила только на это. Глаза слипались от усталости, но он нашёл в себе силы на пару слов:

– Воздух… за рёбрами…

Цирюльник не ответил сразу. Тиль услышал, как он моет руки в тазу – плеск воды, звяканье инструментов. Затем он разрезал рубаху на спине мальчишки. Долго молчал, ощупывая края раны. Потом вложил ему в руку сложенный вдвое ремень:

– Кусай.

Тиль взял ремень. Кожа была холодная, солёная от чужой слюны. Он сжал её зубами и закрыл глаза.

Он не помнил, что было дальше. Помнил только, что цирюльник начал, и что боль была такая, что тело само пыталось выгнуться, а грузчик держал его за плечи, и Сенька держал его за ноги, и кто-то шептал: «Тихо, тихо, тихо». Помнил, как хрустнуло что-то в спине, и как стало легче – на миг, на одно короткое мгновение, – а потом боль вернулась. Помнил, как цирюльник что-то делал с его рукой, и как рука онемела, стала чужой, деревянной. Помнил, как ему прокололи бок и из раны со свистом пошёл воздух и стало легче дышать. Помнил, как его переворачивали, как зашивали, как лили на раны что-то жгучее, отчего тело вздрагивало и хотело умереть.

А потом всё кончилось.

Тиль лежал на лавке, мокрый, дрожащий, с трубкой в боку между рёбер, откуда выходила кровавая пена. Он смотрел на стену – серую, грубую, сложенную из неровных камней. Ремень выпал изо рта, оставив после себя привкус крови и кожи. Где-то за окном тихо и протяжно пел монах.

Цирюльник выпрямился, вытер руки о тряпицу и посмотрел на Сеньку.

– Воду кипячёную. Каждые пару часов – поить. Есть – бульон, жидкий. Не давать спать на спине. Только на боку. И молиться.

Сенька сидел рядом на полу. Он всё ещё держал Тиля за ногу – видимо, забыл отпустить.

– Спасибо, – прошептал Сенька. – Спасибо вам.

– Спасибо в карман не положишь, – сказал цирюльник. – Придёшь завтра. Будешь помогать по хозяйству, пока он не встанет. Матушка Агафья скажет, что делать.

Он свернул свои инструменты, поклонился невидимой иконе в углу и вышел. Дверь закрылась. В келье стало тихо.

– Ты как? – спросил Сенька.

Тиль не ответил.

– Я думал, ты умрёшь. Когда я тебя нашёл… ты весь в грязи был. И крови столько… я думал, всё.

Тиль медленно повернул голову. Посмотрел на Сеньку. Тот был грязный, уставший, с ссадинами на руках. Он тащил его через болото, плыл на плоту, стучал в монастырские ворота. Он сделал всё.

Тиль хотел что-то сказать, но вышел лишь тихий выдох. Тогда он позволил глазам закрыться. Дыхание выровнялось, лёгкое заработало. Рука болела, спина болела, всё болело. Но он был жив – ведь там, на болотах, – вопреки уравнению Аллазария, – он был не один.

Глава 5

Глава 5

«Следуя за своими Богами, народ приходит к царю – ибо вера есть незримая узда»

***

Жар не спадал уже второй день. Озноб сменялся потом, следом – снова холодом. Тиль уже не обращал внимания на стоны – вся его концентрация уходила только на дыхание. Сенька сидел рядом, менял компрессы, поил его отваром, но в ране на спине, под пропитанной мазью повязкой зрело что-то тёмное и горячее.

Иногда, просыпаясь, Тиль не узнавал келью, в которой находится. Стены плыли, лица искажались, и в какой-то момент он увидел Аллазария – тот стоял в углу, скрестив руки, и смотрел на него с холодным любопытством.

– Это временные трудности, – повторял он. – Ты – воля.

Утром Сенька побежал за цирюльником. Тот пришёл, размотал повязку и нахмурился. Края раны покраснели, вздулись, а из глубины сочился мутный, дурно пахнущий гной. Цирюльник провёл пальцем вокруг воспалённого кольца, надавил – и Тиль не сдержал глухого стона.

– Держи его, – коротко сказал он. – Крепко.

Сенька обхватил Тиля за плечи, прижал к лавке. Тиль почувствовал, как холодная сталь касается кожи – и в следующее мгновение боль вспыхнула белым. Цирюльник вскрыл нарыв, выпуская зловонный гной. Тиль выгнулся, но не закричал – только зубы до скрипа сжались, а по щекам потекли слёзы, которых он не замечал.

– Терпи, малец, – пробормотал цирюльник, промывая рану отваром календулы. – Ещё немного.

Он приложил к ране припарку из каких-то трав, и жжение стало невыносимым. Тиль провалился в серое беспамятство.

***

Разум Тиля растворился – не исчез и не погас, а растёкся, как вода по кристаллу соли. Тонкие струи его мысли переплелись с разумом Аллазария, сплелись в тугой узел, где не осталось ни «я», ни «ты», только память – древняя, чужая и в то же время до боли родная. В этом переплетении он задрожал, потерял опору и вдруг выхватил осколок воспоминания.

Тиль стоял на краю Мирового Горнила, и синие пески Истока кружились у его ног. За его спиной возвышался столб серебряного пламени, отбрасывая на песок тени, которые двигались сами по себе, словно живые. Рядом стояли другие – Тиль смутно узнавал их, дети Аллазария, его творения и продолжения.

– Мы готовы, Отец, – обратился к нему эльф в фиолетовом кафтане и с бледно-голубыми глазами.

Тиль кивнул. И тогда девушка у подножия бушующего столба начертила в воздухе несколько знаков, сделала пасс руками – и десяток серебряных искр отделился от пламени. Сиайша подхватила их магическими потоками и вознесла к небесам, ровно рассыпав над пирамидой Горнила.

Виль’Да-ар открыл книгу. Глухим, утробным голосом он читал заклинание за заклинанием, пока они не слились в монотонный гомон. Воздух сгустился до того, что мир утонул в сумерках. Лишь серебряное пламя Сиайши да искры над Горнилом ещё освещали Исток.

Красгарион, бросив последний взгляд на Отца, опустился на колено и погрузил руки в песок. Синие песчинки облепили его пальцы, впитываясь в кожу. Искры над Горнилом вспыхнули и упали на пирамиду, разгоревшись десятью серебряными огнями, что дрожали в такт заклинаниям Виль’Да-ара.

Синие песчинки взметнулись, подчиняясь воле кузнеца, и перед эльфами начали формироваться фигуры. Сначала – размытые, бесформенные. Затем – всё более чёткие. Две руки. Две ноги. Голова. Тело. Человек, затем второй, третий… десятый. Первые человеки стояли посреди Истока. Грудь их вздымалась, сердца бились. Они оценивающе осматривали свои тела, с любопытством уставились на своих создателей.

– Красгарион выковал вам тела, – заявил творениям Тиль. – Сиайша зажгла ваши жизни. Виль’Да-ар написал ваш разум. Всё это создал Исток, но душу создать он не может. Души дарую вам я – из осколков своей.

– И я отдал человекам свою Душу, – голос Аллазария позади заставил Тиля обернуться.

Они вновь оказались в пространстве чистой мысли – во всеобъемлющей серой мгле.

– Разбил её на миллион осколков и отдал их первому поколению три тысячи лет назад.

– Это многое объясняет, – ответил Тиль.

Аллазарий медленно кивнул. Его голос стал тише, глуше, будто шёл не из горла, а из самой мглы.

– В миг смерти каждого из них осколки моей души освобождались. Они вновь смешивались между собой, стремясь восстановиться. Этот бульон эмоций, эта энтропия душ – и есть Хаос.

Он помолчал. Мгла вокруг колыхнулась, и в ней словно проступили миллионы бледных лиц – страдающих, смеющихся, умирающих.

– За три тысячи лет каждый осколок дробился на сотни других и смешивался с сотней прочих. Они прожили десятки жизненных циклов и исказились… осквернились.

– Но в одном они остались схожи, – продолжил он, – в стремлении воссоздаться в целое. Объединиться со мной. А потому – как бы Хаос меня ни терзал, в конце концов это я поглощу его.

Тиль молчал. Аллазарий сжал пальцы, будто уже чувствовал в ладонях тяжесть будущей бездны.

– И что тогда? Я впитаю их страсти, их сожаления, их пороки… Кем я стану? Властитель всего, хозяин мира с человеческой душой…

Он запнулся. Последние слова упали во мглу почти шёпотом:

– Именно этого я страшусь.

***

Тиль очнулся ночью. Жар не спадал, но стал иным – тягучим, изматывающим. В келье горела одна свеча. Сенька спал тут же, на полу, подложив под голову руку. Его лицо осунулось, под глазами залегли тени. Тиль смотрел на него долго, не в силах пошевелиться.

Цирюльник приходил ещё дважды. Он менял повязки, делал разрезы, выпуская гной, и каждый раз повторял: «Не умрёшь». Сенька не отходил ни на шаг. Он поил Тиля бульоном, вытирал пот, поддерживал, когда того бил озноб. Он говорил без умолку – про то, как наёмники отпустили всех, когда Тиль убежал; про то, как искал его всю ночь и нашёл лишь под утро; про то, как помогает в трапезной и у кузнеца; про то, как к матушке в дом вернётся, – и этот ровный, бестолковый поток слов был странным лекарством. Тиль слушал и не проваливался в бред.

На пятый день жар спал. Тиль открыл глаза и увидел серое утро. За окном каркали вороны, пахло мокрым камнем и дымом. Сенька спал на полу, свернувшись калачиком. Тиль медленно, через силу, повернул голову и посмотрел на левую руку. Она стала худой, бледной, с синими венами. И совершенно чужой. Пальцы почти не двигались, и Тиль понял, что она едва ли восстановится.

– Значит, теперь так, – прошептал Тиль.

Цирюльник пришёл после полудня. Осмотрел спину, кивнул.

– Жить будешь, – сказал он без особой радости, но и без мрачности. – Но слаб ещё. Месяц лежать, не меньше.

***

Сенька ушёл и вернулся через четыре дня – грязный, пропылённый, с расцарапанной щекой и упрямо сжатыми губами. Он вошёл в келью тихо, будто боялся разбудить, но Тиль не спал. Он лежал на боку, глядя в стену, и считал камни в кладке. Их было двести сорок три. Он пересчитывал их уже третий день.

– Живой? – Сенька присел на край лавки, сбросил котомку на пол.

Тиль медленно повернул голову. Сенька осунулся, потемнел лицом, но глаза были живые и какие-то злые.

– Не знаю...

– Ну и ладно. – Сенька вытер нос рукавом, помолчал, потом полез в котомку и вытащил небольшой холщовый мешочек. Тот звякнул – глухо и тяжело. – Вот. Из твоего тайника. Половину пожертвовал монастырю.

Тиль смотрел на мешочек. Деньги за проданный торф – то, что он откладывал на дорогу полтора года. Пара сотен монет.

Сенька мялся, дёргал завязку рубахи, едва сдерживая рвущиеся наружу слова.

– Я ведь говорил не ходить в заводь, – сказал Тиль, поняв замешательство Сеньки.

– А как не ходить? – Сенька вскинулся, и в голосе его прорвалась злость, которую он держал в себе всю дорогу. – Всё сожгли, Тиль. Всё.

Он сглотнул и продолжил, уже тише, но оттого не легче:

– Навес – в угли, землянки и печь разломали, ямы затопили. Плоты, что на стапеле стояли, – порубили, и уже готовые были – тоже нашли. Говорят, они патрулируют берег, каждый день, дважды. Кого встретят – бьют. Игната сын пошёл за хворостом, так его так отделали, что он теперь на левую ногу хромает. Кузнец к старосте бегал, кричал, а что староста? Староста руками разводит.

Тиль слушал, не перебивая. Он рад был снова услышать эту быструю, сбивчивую речь – живую, горячую. Она мигом разогнала тишину его заточения и возвращала к жизни.

– А самое главное... – Сенька понизил голос, хотя в келье они были одни. – Они сами не копают. Наёмники эти. Они просто сидят там. Костры жгут, да патрулируют. Торф не трогают. Только следят, чтобы никто другой не трогал.

Тиль закрыл глаза.

– Им копать невыгодно, – сказал он тихо. – Их наняли только чтобы нас убрать.

– Кто нанял?

– Неважно, – медленно сказал Тиль.

Сенька долго молчал. Потом спросил:

– И что теперь?

Тиль повернул голову к окну. За ним висела серая, утренняя мгла.

– Ничего, – сказал он. – Мы больше не будем копать торф.

– Как? – вскрикнул Сенька. – Это же наша гильдия! Наше будущее!

– Значит, теперь так.

– Так, так… ты постоянно это говоришь.

– Потому что это всегда верно, – ответил Тиль. – Мир меняется. Ты либо меняешься с ним, либо ломаешься.

Сенька фыркнул.

– Нет! – он сжал кулаки. – Нет! Я… пожалуюсь в гвардию!

– Смерть двух деревенщин их не заинтересует.

– Я соберу мужиков по деревням!

– Они и без торфа как-то жили. Не пойдут умирать за него.

Сенька поднялся и встал у двери.

– Ты не прав, Тиль! – сказал он в пол-оборота. – Нельзя отдавать жизнь на откуп Судьбе – это слабость.

– Поступать следует, оглядываясь на возможности, а не на долг и желания.

Сенька нахмурился и вышел.

– Сенька, стой! – успел остановить его Тиль. – Без мечты о гильдии ты боишься снова почувствовать себя бестолочью… но это не так. Ты усердный. Это ценнее.

Сенька обернулся, стоя уже в дверном проёме.

– И я говорю тебе, Тиль, что со всей своей усердностью пойду туда и выгоню этих козлов с моего болота!

Тиль разочарованно вздохнул.

– Тогда сядь… подумаем, что можно сделать.

***

Сенька всегда считал Тиля странным – не то чтобы опасным, но чужеродным. Тот всё делал словно заново, с чистого листа, не оглядываясь на устои и уроки, что веками передавались из поколения в поколение. Двенадцатилетний мальчишка не признавал ни авторитетов, ни правил, в которых не видел смысла. Он поступал по-своему и всё смотрел куда-то за горизонт – туда, откуда Черноводье казалось лишь крохотной точкой на ладони мира. Для Сеньки же Черноводье и было всем миром. До появления приблуды он даже названия города не знал – да и к чему оно? Паси гусей, работай в поле, помогай по дому – вот и вся жизнь. А теперь – подумать только! – его, Сеньку, у городских ворот узнают стражники.

Их маленькая гильдия – или артель, как называл её Тиль, – казалась Сеньке способом взглянуть на мир его глазами. Пройти с ним до вершины горы и оттуда обернуться на родную деревню. Но сейчас... Сейчас он стоял на пепелище первой ступеньки и искал следы тех, кто её сжёг.

Сенька шёл осторожно, как учил Тиль: где можно – по воде, по грязи – след в след. Наёмники пришли с востока, и парень крался по их следу вдоль берега. Уже через час он наткнулся на их лагерь – в низине, где река сужалась, а лес подступал к самой кромке. Сенька залёг в кустах на склоне и стал смотреть.

Наёмники не прятались, но их, кажется, осталось всего пятеро. Они жгли костры, чинили снаряжение, чистили оружие. Двое сидели у воды с удочками. Ещё один, с перевязанной рукой, лежал у костра и курил. Среди них были и те, кого Сенька запомнил – широкий, с щербатой бородой, и сутулый, с длинными руками, который держал нож у его горла.

Сенька смотрел на них, и в груди поднималось что-то горячее, тяжёлое, незнакомое. Он никогда никого не ненавидел – даже сборщиков, что забрали козу, даже мать, когда она кричала. Но сейчас, глядя на их спокойные лица, на то, как они греют руки у огня, он чувствовал: это неправильно. Несправедливо. Они чуть не убили его, убили двух мужиков, стреляли в спину ребёнку – а теперь сидят, будто ничего и не было. Будто им всё сошло с рук.

Пальцы Сеньки сами сжались на рукояти кинжала Тиля. Сквозь стиснутые зубы вырвалось тихое шипение. Он посидел так с минуту, дыша часто и зло, потом заставил себя разжать руку и успокоиться. Наёмники – всего лишь инструмент.

Он перевёл взгляд дальше и вдруг заметил тропу – узкую, петляющую между деревьями, что вела прямо к лагерю. Сенька едва не вскрикнул от радости. Он не мог поверить, что Тиль и это предугадал.

«Им должны подвозить припасы и оплату, – говорил он тогда, глядя в стену. – Сплавлять или вьюками. Ты увидишь либо плоты на берегу, либо тропу из леса».

И вот она, перед ним. Сенька улыбнулся – впервые за много дней. Он хотел было броситься дальше в лес, но вспомнил слова Тиля и вернулся в Черноводье.

Через день, с котомкой, в которой лежали краюхи хлеба, вяленая рыба, немного сыра и бурдюк с водой, Сенька снова вышел к лесу. Тропа, истоптанная копытами, вилась между стволами, то пропадая в папоротниках, то выползая на влажную землю, где отпечатки копыт ещё держали тёмную воду. Он шёл не торопясь, ступая туда, куда уже ступали до него, и старался не задеть ни одной сухой ветки. Лес вокруг стоял тихий, но не мёртвый: где-то стучал дятел, срывалась с ветки птица, шуршала под ногами прошлогодняя листва. Он шёл до вечера, пока не вышел на старый привал – вытоптанный пятак, чёрное пятно кострища, обрубки веток, обглоданные кости. Сенька не стал разводить огонь, а выбрал место в стороне – за поваленным деревом, откуда стоянка просматривалась, а его самого не было видно. Устроился в корнях вывороченной ели, закутался в плащ и стал ждать.

Часы тянулись медленно, как смола. Они складывались в дни, которые Сенька отмечал ножом на палке: одна зарубка, вторая, третья. Он учился слушать лес: как перекликаются дрозды перед дождём, как трещит сорока, как шуршат листвой дикие звери. Он наблюдал за муравьями, что тащили хвоинки по своей бесконечной тропе, и думал, что и он такой же – маленький, упрямый, ползущий по чужому следу. Иногда он выходил к ручью, пил, умывался, снова прятался. Вспоминал Тиля, Аглашу, Ерёму и своих друзей. Иногда он сомневался: «А, может, правда… может, пусть теперь так? Жить, как и раньше – работать в поле, играть с друзьями на речке?» Но тут же представлял себе далёкую гору, откуда другие – такие, как Тиль – смотрят на его мир и видят лишь маленькую точку. Тогда он доставал кинжал и принимался медленно водить большим пальцем по лезвию, будто проверяя, не затупилось ли оно. Время от времени он приподнимался, разминал затекшие ноги, бродя по округе, жевал хлеб и снова замирал.

На третий день, под вечер, когда солнце уже цеплялось за верхушки сосен, он услышал шорох. Сначала далёкий, неясный, потом всё ближе – хруст веток, фырканье, тяжёлый шаг. Сенька прижался к земле. На стоянку вышел гонец – немолодой, широкоплечий, в дорожном плаще, с сумкой через плечо. За ним на поводу шла лошадь с переметными сумами и мешками. Гонец сбросил поклажу, привязал лошадь к дереву, развёл огонь – небольшими, экономными движениями, как человек, которому не впервой. Сенька смотрел на его руки, на мешки, на то, как пламя отражается в лошадиных глазах, и не шевелился. Он лежал, вросший в землю, и ждал, когда гонец поужинает и начнет засыпать, а небо потемнеет окончательно.

Так пришла ночь. Костёр у привала догорел до багровых углей, и гонец, поворочавшись, затих, уронив голову на седло. Сенька ждал ещё долго – дольше, чем казалось возможным. Он знал: если встать слишком рано – всё пропало. Дрозды смолкли, ветер стих, и лес замер, будто затаил дыхание вместе с ним.

Он поднялся на четвереньки. Земля под ладонями была холодная, влажная. Он двинулся вперёд не шагами, а перетеканиями – перенося вес с ладони на носок, с носка на колено. Под ногой хрустнула ветка, и он замер, вжавшись лицом в мох, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Гонец не шевельнулся. Лошадь повела ухом, фыркнула – Сенька застыл, не дыша, целую вечность, пока она не опустила голову обратно.

Сумки лежали в трёх шагах от гонца – перемётные, тяжёлые, перетянутые ремнями. Он развязал верёвки не сразу – узлы были затянуты на совесть, с той аккуратностью, что бывает у людей, которые потратили не один час своей жизни на то, чтобы собрать рассыпавшийся по дороге груз. Сенька разминал узел ногтем, и всё это время слышал, как гонец дышит – ровно, глубоко, с присвистом. Как будто рядом. Как будто над ухом наблюдает за ним.

Клапан откинулся. Внутри – свёртки, тряпьё, какая-то посуда. Он перебрал, не вынимая, ощупывая сквозь холст. И вот – мешок. Мягкий, тяжёлый. Он развязал горловину, заглянул. Запах ударил в нос – солёный, копчёный, жирный. Вяленое мясо. Полоса за полосой, переложенные тканью. Сенька сглотнул. Громко, как ему показалось, – так, что, наверное, услышала вся округа. Слюна наполнила рот, а желудок скрутило голодной судорогой.

И тут в голову пришло другое. Он представил, как спускает штаны, как струя бьёт в этот мешок, впитывается в мясо, в холст, в жир. Как наёмники жуют, хвалят, а потом... Он хищно улыбнулся в темноте, но улыбка тут же сползла. Сенька медленно выдохнул через нос и оставил мысль там, где она родилась – в тёмном углу, где живут злые желания. Взял пару полосок мяса и сунул за пазуху.

Он завязал мешок точно так, как было – двойным узлом, с той же слабиной. Опустил на место. Перешёл ко второй суме. Она была тяжелее, а внутри – мешки с крупой и сухарями. Он нащупал рядом ещё один мешок, поменьше, кожаный, с завязкой. Дёрнул. Внутри глухо звякнули монеты.

Сенька вытащил мешок, развязал его и высыпал монеты на ладонь, на колено – тихо, тихо, чтобы не звякнули. Он отсчитал десять – взял одну. Ещё десять – ещё одну. Ещё. Ещё. Семь монет легли в его собственный кошель, тот, что висел на шее под рубахой. Оставшиеся он ссыпал обратно, мешок завязал тем же узлом, уложил на прежнее место, примял ладонью, чтобы не осталось впадины.

Потом – следы. Сенька вернулся по своим же отпечаткам на влажной земле, приглаживая их веткой, засыпая хвоей. Там, где колено оставило ямку, он разровнял её ладонью. Ветку, что хрустнула под ногой, он забрал с собой. Когда всё было кончено, он выпрямился и оглянулся. Лагерь выглядел точно так же, как до него. Лошадь спит, а гонец присвистывает во сне.

Сенька двинулся в лес. Не назад, по тропе, – а в сторону, в чащу, где наследить не страшно. Он шёл, пока не перестал различать привал за деревьями, потом ещё, пока не вышел к ручью, вошёл в воду и пошёл по ней вниз, оставляя за собой только рябь. Мясо за пазухой грело грудь. Монеты на шее – жгли радостью. И в темноте, среди чужих сосен, он сдержанно рассмеялся – тихо, одним выдохом. А затем хищно улыбнулся, как улыбаются люди, у которых только что получилось то, что не должно было получиться.

От привала до лагеря наёмников, Сенька добрался к утру следующего дня. Он залёг на том же склоне, в тех же кустах, откуда смотрел в первый раз, вжался в землю, накинул на плечи пару веток и стал ждать.

Наёмники жили размеренно. Кто-то патрулировал болота, кто-то чистил котёл, широкий с щербатой бородой расхаживал вдоль берега и посматривал на реку. Сенька ждал гонца, откусывая по крошке от полоски вяленого мяса. И когда тот появился на краю тропы, Сенька замер, не дыша.

Сумки сняли, положили у костра. Гонец спешился, размял спину, что-то сказал, мотнув головой в сторону реки – дескать, хорошо у вас тут. Широкий не ответил. Он присел на корточки, распустил ремни, откинул крышку и вытащил тот самый кожаный мешок с завязкой. Быстро развязал узел, запустил руку, высыпал монеты на ладонь, потом на расстеленную тряпицу. Стал считать. По одной, вслух, шевеля губами. Гонец стоял рядом, спокойный, смотрел на монеты без всякого интереса, как смотрят на то, что видели сотню раз.

Широкий досчитал. Помолчал. Потом поднял голову – и позвал гонца коротким кивком. Тот подошёл, наклонился. Широкий сдвинул монеты в сторону и начал снова. Гонец слушал, кивал, потом сам пересчитал – быстро, привычно, перекладывая монеты пальцами. Оба сошлись на одном числе. Широкий посмотрел на него. Гонец развёл руками. Дескать, не знаю. Так и было. Сколько дали – столько и привёз. Широкий ещё посидел, глядя на тряпицу, потом ссыпал монеты обратно, затянул узел, бросил мешок в сумку. Сказал что-то короткое. Гонец пожал плечами ещё раз, пошёл к лошади и стал устраиваться.

Сенька ликовал. Тиль оказался прав и тут: каждой десятой достаточно, чтобы заметили, но не подумали на вора. Подумают на невнимательность, на ошибку, на что угодно – только не на мальчишку, что лежал в кустах и считал вдохи. Когда патрульные вернулись, Сенька ушёл в Черноводье.

Он вернулся на стоянку через шесть дней. Выбрал ту же вывороченную ель, зарылся в корни, закутался в плащ. Достал нож, сделал на палке четвёртую зарубку. И стал ждать. Гонец пришёл через сутки – не тот, что в прошлый раз. Он так же остановился у кострища, снял сумки и седло с лошади, привязал её к дереву и пошёл за хворостом.

Сенька выждал ещё час, потом двинулся. Кожаный кошель нашёлся под свёртком с тряпьём, на самом дне одной из сумок. Сенька вытащил его и высыпал монеты на ладонь. Снова семьдесят. Он вновь отсчитал каждую десятую, но теперь сунул семь монет обратно, а почти всю сумму – себе в кошель.

Обратный путь он проделал, как в прошлый раз: по своим же следам, с веткой в руке до ручья. К рассвету был уже далеко.

Наёмники пришли с обхода поздно. Гонец уже ждал их в лагере. Он сидел у костра и курил трубку, облокотившись на доставленные сумки. Широкий с щербатой бородой подошёл и первым делом сунул руку за кошелём. Достал, перевернул – семь монет. Он схватил гонца за грудки и толкнул. Тот отшатнулся, споткнулся о сумку, упал. Широкий не дал ему подняться – схватил за ворот и дёрнул вверх, и Сенька увидел, как его вторая рука легла на кинжал. Подержала. Отпустила.

Широкий заговорил. Слов было много, но Сенька разбирал только отдельные – «сколько», «где», «считал». Гонец мотал головой, разводил руками, что-то говорил, быстро, сбивчиво, тыча пальцем то в сумку, то в сторону леса, то в реку. Широкий слушал, стиснув зубы. Потом толкнул его ещё раз – в плечо, коротко, зло. Гонец отлетел на шаг, но устоял.

Потом широкий отвернулся, сказал что-то остальным – резко, отрывисто. Трое наёмников поднялись, начали сматывать одеяла, сворачивать тряпьё, собирать посуду. Один пошёл к лошадям, стал седлать. Широкий подошёл к гонцу, взял его за плечо и развернул лицом к тропе. Показал рукой в сторону города. Сказал одно слово – короткое, как удар. Гонец кивнул, вскочил в седло и поехал, не оглядываясь. Широкий смотрел ему вслед, пока он не скрылся за деревьями. Потом повернулся и пошёл к костру. Лагерь сворачивали.

Не дожидаясь наёмников, быстро, но осторожно, Сенька отправился за гонцом. Срезав через лес, к вечеру он выбрался к тракту. Переночевал, и в полдень встретил знакомое лицо: со стороны города показался всадник. Широкоплечий, в дорожном плаще, с перемётными сумами. Тот самый гонец, что в первый раз привозил припасы. Он вёз новые припасы к лагерю не спеша, опустив голову, и Сенька, пропустив его, двинулся следом – не по дороге, а параллельно, прячась за стволами.

Гонец остановился на ночлег у ручья, в низинке, где лес стоял стеной, а вода глухо бормотала по камням. Развёл небольшой костёр, поел, напоил лошадь, привязал её к сосне. Сумки снял, положил под бок, седло – под голову. Сенька лежал в овраге, вжавшись в прошлогоднюю листву, и смотрел, как огонь лижет сучья. В груди у него было пусто и горячо одновременно. Он вспомнил слова Тиля:

«В первый раз бери мало – чтобы списали на ошибку. Во второй – много, но не всё: тогда ошибкой уже не оправдаются, а на вора не подумают, ведь воры не оставляют сдачу. В третий раз бери всё – ведь четвёртой попытки не будет.»

За полтора года Сенька уже перестал удивляться правоте Тиля, но с одной его фразой согласиться не мог:

«Не важно, кто их нанял. Искать его не следует. Если повезёт, наёмники сами с ним разберутся за недоплату. Вероятнее, конечно, что всё обсудят и разойдутся миром. Но и на приятный исход шанс остаётся. Этого достаточно.»

Впрочем, он не отказался от задуманного. Дождался, когда храп станет ровным, а лошадь перестанет переступать и пополз. В этот раз он не оставил ни одной монеты – забрал мешочек полностью и был таков.

Отойдя достаточно далеко и располагаясь на ночлег, он думал всё же, как бы насолить заказчику. Как бы сильнее разозлить наёмников, чтобы те без разговоров ему голову открутили. За этими мыслями и уснул. Наутро, прогнав злые мысли, он отправился домой.

***

Тиль проснулся от звона колокола. Лавка была жёсткой, а за окном монастыря всё ещё висел серый рассвет. Он лежал, глядя в потолок, и прогонял ночную тревогу. Уже двадцать дней, как Сенька не возвращался.

Мысль выползала из угла, липкая, как паутина: а если он попался? Или замёрз в лесу и лежит где-нибудь под соснами, где его уже никто не найдёт. Тиль зажмурился и отогнал её – резко, почти грубо, как отгоняют собаку от хозяйского стола. Сенька жив. Он упрям. Он вернётся. Но тревога не исчезала, только спряталась глубже, под рёбра.

Тиль встал. Впервые за эти дни – не потому, что нужно было к лекарю или в трапезную, а просто чтобы выйти. Оделся одной рукой – левая почти не слушалась уже месяц. Накинул на плечи плащ от утренней прохлады, сунул ноги в стоптанные башмаки и шагнул в коридор.

Монастырь дышал холодом камня, воском и травами. Где-то за стеной гудели голоса братьев, кто-то переставлял посуду, капала вода. Тиль шёл медленно, ведя рукой по стене, и чувствовал, как чужое место понемногу обвыкается под его ладонью. Он не искал никого. Просто шёл.

Так он оказался у маленькой часовни. Дверь была приоткрыта, и оттуда текло дрожащее оранжевое свечение. Тиль заглянул внутрь.

Матушка Агафья стояла на коленях перед исписанной рунами чашей. В чаше горел огонь – не свеча, не лампада, а живое, ровное пламя, которое не колебалось от сквозняка. Священное Пламя. Женщина молилась тихо, почти беззвучно, и её тень лежала на стене длинной чёрной птицей.

Тиль не верил ни в чашу, ни в огонь, ни в молитву. Но он вошёл, встал чуть позади и сложил руки. Губы его двигались, повторяя чужие слова.

Когда матушка закончила, она не обернулась. Только плечи её чуть опустились, и голос прозвучал ровно, будто она говорила с самим камнем:

– Благодарю за молитву, отрок. Но молись лучше за себя.

Тиль посмотрел на пламя в чаше. Оно было красивым. Тёплым. Уверенным. И ложным.

– Ваш Священный Огонь – ложный, – сказал он. – Он не имеет ничего общего со Звёздным Пламенем Сиайши.

Матушка скосила взгляд. Не от гнева – скорее, от удивления. В остальном же лицо её осталось невозмутимым.

– Верно, – ответила она. – Дар Звёздной Леди утерян давным-давно. Но люди всё равно приходят сюда и говорят с огнём. Он помогает им осознавать тревоги и проблемы.

– Осознавать свои проблемы мало, – Тиль не отводил взгляд от огня. – Их нужно преодолевать.

Матушка чуть наклонила голову. Пламя отражалось в её зрачках, и от этого взгляд казался старше и глубже, чем был.

– Верно. Но для начала нужно перестать воспринимать свои трудности как непреодолимые. То есть – это вопрос веры.

Тиль молчал. Огонь в чаше дрожал, тянулся вверх, но не давал ему ни тепла, ни ответа. Он подумал о Сеньке – где-то далеко, в лесу, среди чужих следов и своей злобы. И о том, что никакое пламя, даже если оно горит две тысячи лет, не вернёт мальчишку домой.

– В конце концов, – прошептал Тиль. – Вера тоже лишь инструмент.