Тринадцатое сердце для лорда Блэквуда

Глава 1

Пёс дёргался, и шов шёл криво.

— За голову держи, Нэб. За голову, а не за лапу.

— Я держу.

— Ты гладишь. Ты его утешаешь, а он от твоего утешения мне руку сейчас прокусит.

Старый Нэб засопел, перехватил пса под нижнюю челюсть и наконец сделал то, что от него требовалось: навалился сверху всем своим пастушьим весом, от которого пахло овцами, дымом и сырым сукном. Пёс захрипел, выкатил глаз, но дёргаться перестал, и я смогла вести иглу ровно. Лапу ему разорвало проволокой на выгоне Хоба, разорвало длинно, от колена вниз, и мясо там разошлось двумя губами, как надрезанный пирог, и в этих губах, если наклониться, видно было белое. Я шила суровой ниткой, которой подшивают башмаки, потому что другой в доме не осталось с весны, и каждый стежок приходилось протаскивать с усилием, как протаскивают верёвку через тугое ушко.

Бесс влезла коленями на лавку, чтобы видеть лучше, и повисла животом на краю стола.

— Сядь.

— Я не мешаю.

— Ты дышишь мне в руку.

— Я тихо дышу.

— Бесс, если я зашью ему лапу косо, он будет хромать всю жизнь и винить в этом тебя.

Она подумала, вздохнула так, что огонёк в сальной плошке качнулся, и села. Джем держал таз. Держал ровно, двумя руками, как держат то, что нельзя уронить, и смотрел не на кровь, а в стену за моим плечом, в то место, где глина отошла от прутьев и обнажила тёмную плетёнку. Ему семь, и он давно выучил, куда надо смотреть, когда в доме кровь, и это его знание сидит у меня под ребром всё время, днём и ночью, и никакими нитками его оттуда не выдернешь.

Я завязала последний узел, перекусила нитку и положила ладонь псу на бок, пониже рёбер, где шерсть была свалявшаяся и тёплая.

Вот здесь начиналось то, чего в Мортон-Хит никто не видел, хотя кормились этим все.

Боль всегда идёт одинаково, и идёт она не сверху вниз, как вода, а против всякого разумного порядка — снизу вверх, из чужого тела в моё, через ладонь, через запястье, по жиле вдоль локтя, и у неё есть вес, настоящий, как у ведра. Я считаю про себя до семи, и к семи у меня немеет рука. Чужая порванная лапа отдаётся в моём собственном колене, и колено становится тяжёлым и холодным, будто его опустили в торфяную жижу и забыли вытащить. Это тяжёлое просидит во мне до вечера. Иногда до утра. Один раз, когда у кузнеца Тэда горела кровля и на его младшего опрокинулся чан, которым тушили, оно сидело во мне девять дней, и девять дней я спала на животе, как спят на животе обожжённые.

Бабка называла это «взять на себя» и говорила, что мы не лечим, мы переносим. Переносчики, как водоносы. И ещё она говорила: никогда не бери больше, чем можешь донести до своей лавки, потому что уронишь — разобьётся не твоё.

Пёс вздохнул всем телом сразу и обмяк, язык вывалился на стол.

— Померла? — спросил Нэб и шумно потянул носом.

— Спит.

— Ну, спит, — согласился Нэб, вытер руки о штаны и сделал лицо человека, который сейчас будет торговаться так, будто от этого зависит спасение его души. — Так сколько?

Я взяла тряпку и начала вытирать стол, вытирала долго, потому что считала. Картошки до Святок хватит, если не каждый день. Торфа хватит, если топить только вечерами. Долга Хобу — две меры, и срок у него, по его любимому выражению, «после праздника», а праздник у нас один, и он в декабре.

— Меру муки.

— Меру! — Нэб отшатнулся от стола, будто я замахнулась. — Мэйрин, да ты побойся. У меня от меры до Святок жить.

— У меня тоже.

— Твоя бабка за собаку брала полмеры.

— Моя бабка брала чем дадут, и поэтому её хоронили за счёт прихода, в чужом платке. Хочешь, чтобы и меня так? Так ты скажи, я тогда заранее платок выберу.

Он пожевал губами, оглядел моих детей, босые ноги Бесс, Джема в рубахе, перешитой из своей же старой, и в его стариковских глазах прошло что-то жалостливое, от чего мне всегда хочется положить руку на дверь и подержать её открытой.

— Полмеры и шерсти на чулки, — сказал он.

— Мера.

— Полмеры, шерсти и я тебе крышу над сенями подниму.

— Нэб, ты её весной поднимал. Она с тех пор дважды легла.

— Так я ж её не для вечности поднимал, а чтобы дождь шёл мимо!

— Дождь и шёл мимо. Мимо крыши и прямо на Бесс.

Нэб захохотал, кашляя, и в этом кашле было облегчение, потому что торговаться со мной ему нравилось больше, чем платить, а мне нравилось, что в доме кто-то смеётся. Он вытащил из-за пазухи тряпичный свёрток, развернул его на столе, и там оказалась не мука, а горсть сушёных слив, завязанных отдельно, и две свечи — не сальные, восковые, какие у нас жгут на похоронах и на Святках.

— Воск? — я подняла бровь. — Нэб, ты их украл.

— Я их заработал.

— У кого?

— У человека в Хэдли, — он помолчал, посмотрел на детей и понизил голос до того шёпота, которым в деревне говорят про чужую смерть и про сборщика подати. — Мэйрин. Я к тому и шёл, а не только из-за собаки. В Хэдли был человек из Трибунала.

Тряпка у меня в руке остановилась сама. Я взяла её, выжала над тазом и снова повела по доскам, и доски были уже сухие, но я всё равно их вытирала.

— И что.

— Повитуху забрали. Мэг Донн. Ту, которая у них всю деревню приняла, и мою Элис тоже.

— За что.

— А вот за это, — Нэб неопределённо потёр ладонь о ладонь, будто там у него что-то грелось. — Говорят, бумага была с печатью, и в бумаге написано заранее, за чем он приехал. Он её вывел на двор, перед всеми, сказал пять слов, и повёз. Никто и не вякнул. Хэдли, он же весь лордов, у них там даже собаки лордовы.

— А пять слов какие?

— Да никто не упомнил, кто там будет слова помнить. — Нэб натянул шапку. — Я тебе зачем говорю. Ты лечи, да лечи не на крыльце. И бабкин сундук держи где-нибудь, где свиньи. Лучше в свиньях, чем в руках.

— У меня нет свиней, Нэб.

— Вот и хорошо, — сказал он серьёзно. — Нет свиней — нет и сундука.

Он взял пса на руки, как берут спящего ребёнка, и понёс к двери, и на пороге обернулся.

— Мера! — крикнула я ему в спину.

— Полмеры!

— Нэб!

— Полмеры и крыша! — донеслось уже с улицы, и там же, на улице, в этот самый миг залаяли собаки, и залаяли они все разом, как лают не на пастуха и не на свою же корову.

У нас в Мортон-Хит собаки лают только на две вещи: на чужую телегу и на верхового. Телегу всегда выдаёт колесо, оно орёт за полверсты и орёт жалобно, будто его режут. Колеса не было.

Бесс соскочила с лавки и прилипла к окну, затянутому промасленным пузырём, через который видно примерно столько же, сколько через чужую ладонь.

— Конный, — сказала она в окно. — Мам, конный. Красивый конный.

— Отойди от окна.

— Да он далеко.

— Бесс.

Она отошла на полшага, ровно настолько, чтобы нельзя было сказать, что не послушалась, и это у неё материнское, и я очень хорошо понимаю, в кого.

Я взяла таз у Джема, вынесла воду за порог и выплеснула в вереск, и вереск под башмаками был мокрый, и я чувствовала эту мокрость правой ступнёй, потому что у правого башмака протёрлась подошва у носка и вода набиралась туда первой.

По нашей улице бежал Уилл Хоб, наш староста, и орал моё имя.

Хоб человек тяжёлый и бережёт себя как ценность. Когда в марте у Тэда горела кровля, Хоб шёл.

— Мэйрин! Карвер! Мэйрин!

Он добежал до калитки, упёрся в неё обеими руками и несколько долгих секунд только дышал, разинув рот, и дождь ему падал на лысину и стекал за воротник. Шапку он потерял где-то на полпути, и я подумала совершенную глупость: что сейчас он скажет про долг, про срок, про «после праздника», и что мне придётся сказать ему про Нэбову полмеры.

— Твой, — выговорил Хоб. — Мэйрин. Твой вернулся. Живой.

Дождь шелестел в вереске, и за торфяными ямами, там, где дорога выползает из пустоши и становится нашей улицей, этот шелест был плотнее, потому что пустошь в дождь дышит, как мокрая шкура.

— Чей, — сказала я.

— Да твой же! Джон. Джон Карвер. Твой муж.

За спиной у Хоба уже шли люди. Полдеревни, в чём стояли: Прю в платке, сбившемся на одно плечо, кузнец Тэд в кожаном фартуке и с молотком, который он так и не выпустил, бабы от колодца, пастушата, у которых глаза были больше рта. Они шли и оглядывались, и шли они не ко мне, а к дороге.

По дороге верхом ехал человек.

Лошадь была не наша. У нас на всю деревню две лошади, обе Хобовы, обе с провисшей спиной и мохнатыми ногами. Эта шла высоко и ровно, в хорошей сбруе с пряжками, и шея у неё блестела от дождя так, как блестит только то, что чистят каждый божий день, и этот блеск был в Мортон-Хит чужероднее, чем золото.

На человеке было тёмное суконное платье, целое, без заплат, с воротником, — не господское, а то, какое носят при господах, и дождь на нём лежал каплями, не впитываясь.

Он подъехал шагом, не торопясь, и от этой его неторопливости улица замолчала раньше, чем он остановился.

Я стояла с собачьей кровью на руках и смотрела в лицо своего мужа.

Это было его лицо, его, до последней подробности. Шрам над левой бровью, который ему рассадил оглоблей собственный отец, когда Джону было двенадцать. Переносица, перебитая и сросшаяся с горбиком вправо. Щель между передними зубами, которую я увидела, едва он разжал губы. И тот самый наклон головы, чуть вперёд и набок, будто он всё время к чему-то прислушивается, — за этот наклон я когда-то, семнадцатилетняя дура, и приняла его за человека, которому интересно, что я скажу.

Три года. Три года и два месяца, и я считала их не по пальцам, а по тому, сколько раз чинила крышу.

И он стал другой.

Не лицом, лицо было то же до последней крапины. Телом. У Джона к тридцати годам наросло пивное, тяжёлое, и ходил он, выставив это вперёд, а этот стоял сухой, подобранный, с прямой спиной, и сукно на нём лежало по плечам, а не висело. Шея стала длиннее. Руки, которыми он передавал Тэду повод, были без той сизой красноты, какая бывает у наших к ноябрю.

Я стояла с собачьей кровью на руках и разглядывала своего мужа так, как разглядывают чужого мужчину на ярмарке, и у меня в животе при этом сделалось тесно и жарко, и я сказала себе, что это страх.

Моё тело всегда узнавало Джона Карвера раньше, чем голова. Когда он шёл с ярмарки, я узнавала его шаг за двадцать шагов до калитки, и к тому мгновению, как он толкал дверь, у меня уже стояли плечи и ломило челюсть с правой стороны, ту, которую он разбил мне на второй год об угол печки. Страх живёт в голове, его можно уговорить. Это жило ниже и уговорам не поддавалось: тело помнило само и готовилось само, как лошадь готовится к хлысту, которого ещё нет.

И вот он стоял от меня в десяти шагах, и во мне было тихо и пусто, как в вымытой кринке, и эта тишина меня испугала сильнее, чем испугал бы его замах.

Плечи у меня были опущены. Челюсть не ломило. Моё тело, которое девять лет вздрагивало от его шага, стояло теперь перед ним и молчало, и я не знала, что с этим молчанием делать: то ли радоваться, то ли бежать, и от обоих у меня загудело в ушах.

— Ну здравствуй, Джон! — Хоб засмеялся первым и сам же осёкся, потому что никто не ответил. — Вот это да. Вот это. Мы же тебя...

Он не докончил, потому что докончить надо было «похоронили», а похоронили мы его только на словах и только за моей спиной, и это знали все на этой улице, включая меня.

Человек сошёл с седла.

Сошёл он не так, как сходят у нас, когда перекидывают ногу и съезжают по боку животом. Он спустился и сразу поставил обе ноги, и повод не бросил, а передал Тэду в руку, и Тэд взял — Тэд, который ни у кого ничего не берёт, даже кружку.

— Хоб, — сказал он. — Тэд.

Голос был Джонов. Суше, ниже, чем я помнила, но его.

— Да ты ж откуда такой взялся? — Тэд хлопнул его по плечу и тут же руку убрал.

— Из города.

— А чего не писал?

— Я неграмотный, Тэд.

Улица захохотала, с облегчением, как смеются, когда чужое вернулось на своё место и больше не придётся об этом думать. Прю не смеялась. Прю стояла через улицу, смотрела на него не отрываясь, и платок у неё сползал всё ниже, а она его не поправляла, и её старые руки держались друг за друга, как держатся за чужую руку в церкви.

Он пошёл к моей калитке, и люди расступались сами, и дело было не в лошади и не в сукне. У Джона Карвера так никогда не выходило. Джон ходил сквозь людей, задевая плечами, и его обходили, чтобы не задел.

Рука вцепилась мне в юбку с левой стороны. Я не смотрела вниз, я и так знала, что это Джем: у него захват, как у взрослого, он собирает складку в кулак и держит, и сколько я ни отучала, всё равно держит.

Бесс вышла из-за моей спины на полшага и уставилась на него снизу вверх. Ей не было года, когда он ушёл, и она не помнила ни лица, ни рук, ни того, как по вечерам нужно было не шуметь. Для неё это был человек с красивой лошадью.

— Это кто? — спросила она звонко, на всю улицу.

Улица затихла, и в этой тишине было слышно, как дышит лошадь.

Он посмотрел на неё. Потом на Джема. Долго — дольше, чем смотрят на своих детей, и совсем не так, как смотрят на своих: так смотрят на то, что надо запомнить правильно, чтобы потом не ошибиться.

— Джем, — сказал он. — Бесс.

Джем дёрнул складку в кулаке так, что меня качнуло.

А потом Джон подошёл к порогу своего дома, посмотрел на мокрый вереск под ногами, на дверь, на меня. Наклонился. Стянул один сапог, потом другой и поставил их у стены, ровно, носками к стене, как ставят в чужом доме, где боятся наследить.

— Мэйрин, — сказал он. — Я вернулся.

Джон входил в дом в сапогах. Всегда, в любую погоду, через всю комнату до самой лавки, и за ним по глиняному полу тянулась торфяная кашица, и я вытирала её после, стоя на коленях, иногда в тот же вечер, а иногда через день, когда могла встать.

И ни разу за девять лет он не назвал меня полным именем.

Он шагнул через порог — и над дверью сухо треснуло.

Бабкин оберег висел там девять лет: пучок вересковых прутьев, перевитый серой нитью, с горстью соли в холстинке. Он висел, когда в этот дом входили роженицы, пьяные, умирающие и сборщик подати. Он не шевельнулся даже в ту ночь, когда Джон вынес дверь плечом.

Сейчас холстинка лопнула по шву, и соль высыпалась ему под ноги, вся, тонкой белой струйкой, и легла на глиняный пол ровным кругом вокруг его чулок.

Глава 2

Соль лежала кругом вокруг его чулок, и в эту соль смотрели все, кто успел протолкнуться к моей двери.

Я опустилась на колени и стала сгребать её ладонью к подолу, и сгребала так, будто у меня просто порвался старый мешочек, будто холстинке девять лет, будто гвоздь проржавел, будто ничего не произошло. Соль была сухая, она скрипела под рукой и забивалась мне под ногти, и я собирала её с глиняного пола и говорила себе про гвоздь, про холстинку и про девять лет, и говорила громко, внутри головы, чтобы не слышать, как тихо стало у меня в груди.

— Соль просыпалась, — сказала Прю от порога. — К покойнику.

— К мокрым ногам, Прю. К мокрым ногам и к тому, что я девять лет вешала эту холстинку на один гвоздь.

— Бабка твоя вешала.

— Бабка вешала, а прибивала не бабка. У нас в доме всё прибивал Джон, и всё это держалось ровно столько, сколько держится то, что прибил Джон.

За моей спиной засмеялся кузнец Тэд, засмеялась половина сеней, а Прю поджала губы, подтянула платок на оба плеча разом и вышла с тем видом, с каким у нас уходят, когда правда оказалась чужой. Хоб переступил через порог боком, поглядел на мой пол, на мои руки, на человека, стоящего посреди комнаты в чулках, и у него сделалось лицо хозяина положения.

— Дверь, — сказала я.

— Я по делу, Мэйрин, по делу!

— Уилл. Дверь с той стороны.

— Мэйрин, да я к Джону, — Хоб всё-таки пролез целиком, и за ним пролез Тэд, и влезла бы и вся улица, если бы я не встала с пола. — Джон, ты ж теперь...

И тут Джон сделал то, после чего весь мой вечер поехал не туда, куда я его укладывала.

Он сунул руку за пазуху, вытащил кошель, не тряпичный узелок, а кожаный, с ремешком, развязал его над моим столом и выложил монеты в два столбика, по одной, медленно, и каждая ложилась на доску с коротким костяным стуком, которого этот стол не слышал никогда.

— Сколько я тебе должен, Хоб?

Хоб смотрел на столбики и не дышал.

— Две меры, — выговорил он наконец. — По уговору две, за весну и за осень. Да это ж не к спеху, Джон, я ж не зверь.

— Мэйрин, сколько он мне должен?

Я стояла с солью в подоле, и у меня впервые за три года и два месяца не нашлось готового ответа.

— Две меры, — сказала я. — И ещё за топор.

— И за топор, — согласился он и подвинул столбик старосте одним пальцем, как двигают камешек. — А вот это сверху, — он положил отдельную монету, — за то, что ты осенью возил мою жену и моих детей на мельницу, когда тебя не просили.

Хоб заморгал. Он действительно возил, один раз, в сентябре, и возил не по доброте, а потому что ему было по дороге, и всю дорогу считал вслух, сколько он на нас теряет.

— Я по-соседски.

— Вот и я по-соседски.

Тэд захохотал так, как у нас хохочут раз в год, когда у Хоба что-то не выходит. Через полчаса в доме не было никого, кроме нас, и соль я вынесла не в вереск, а под крыльцо, в сухое, потому что бабкину соль не выбрасывают.

А когда вернулась, он уже сидел на лавке у печи, с краю.

На том самом месте.

Девять лет на этом краю сидел Джон Карвер, и после его ухода там не садился никто, даже я; у меня под этот край подложен плоский камень, потому что одна ножка короче, и от этого камня по вечерам шёл холод, и я три года обходила это место, как обходят могилу.

Теперь там сидел он, и ножка под ним не качалась, потому что он сидел неподвижно.

Я повесила котелок, кинула три картошки, две луковицы и огрызок прошлогодней брюквы, и разлила похлёбку в три плошки и одну кружку с отбитым краем, потому что четвёртой плошки у нас нет и не было.

Кружку поставила перед ним, сколом от него.

— Серебряного не держим, — сказала я.

— Я вижу.

— Ты ешь или нюхаешь?

Он взял кружку и стал есть, и ел всё, и вылизал её куском хлеба до донышка, и за это я чуть не простила ему весь этот вечер, потому что я выросла в доме, где не оставляют на дне.

Пил он, откинув голову.

Я стояла с тряпкой у стола и смотрела, как у него под кожей на горле ходит, когда он глотает, и как в вырезе рубахи между ключицами стоит тень, и сколько у него на шее жилы, и что эта шея чистая, вымытая, а у Джона в этом месте всегда была полоска, которую я тёрла ему сама, по субботам, намыленной тряпкой, пока он сидел и ругался.

Я поймала себя на этом и отвернулась к печи так резко, что уронила ложку.

Ложка стукнула об пол, и я нагнулась за ней, и у меня горели щёки, и я сидела на корточках у печи дольше, чем нужно, чтобы поднять с глиняного пола одну ложку.

— Ты не пьёшь, — сказала я.

Он поднял глаза. Светло-серые, с крапиной у правого зрачка. Крапина у Джона была, я её помнила, только помнила слева, и я на этом месте решила, что путаю стороны, потому что девять лет смотрела на него снизу.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

Я переставила на столе солонку, которую переставлять было некуда, и у меня при этом стукнуло ею о доску.

— И давно у нас такое счастье?

— Третий год.

— А что случилось на третий год?

— Я чуть не помер в канаве под Хэдли, — сказал он спокойно, не отводя глаз. — И дал зарок. Можешь не верить. Я бы на твоём месте тоже не верил.

Я взяла тряпку и начала вытирать стол, который был уже сухой.

— Спрашивай, — сказал он.

— Что спрашивать?

— То, что ты держишь во рту с полудня. У тебя от этого ходят желваки.

Бесс перестала вертеть свою чулочную куклу. Джем сидел на полу у стены, подтянув колени, в полушаге от кочерги, которую он придумал туда положить в четыре года и про которую мы с ним оба молчим.

Я села напротив и начала.

— Где стояла бабкина прялка?

— У того окна, которое ты потом заложила. Ты её продала.

— Кому?

— Женщине из Хэдли. Зимой. За сало и свечи, сала было мало, и ты ругалась три дня.

— Как звали первую козу?

— Мэгги. Обожралась мокрой травы и сдохла, и ты её оплакивала больше, чем мою мать.

— Что ты опрокинул у нас на свадьбе?

— Котёл. На ногу твоей тётке. Она потом два года ходила в одном башмаке и всем говорила, что это из-за меня.

— Кто крестил Джема?

— Викарий Коул. Он тогда уже еле видел и трижды сказал «Джон» вместо «Джем», а ты его не поправила, потому что сидел твой отец и смотрел.

Он отвечал быстро, и у меня внутри от каждого ответа отпускало по одной нитке, и я ненавидела себя за это отпускание, потому что отпускать было нельзя.

И я спросила про то, чего не было.

— А помнишь, как ты упал в Дрейков колодец?

Он посмотрел на меня. А потом откинулся назад, хлопнул ладонью по колену и заржал — громко, во весь рот, со щелью между передними зубами, совершенно по-джоновски, так, что Бесс подпрыгнула у очага.

— Упал! — сказал он. — Я не упал, меня Тэдов брат туда спустил на верёвке, за полпинты, достать его шапку, а шапки там не было, а была дохлая кошка, и я эту кошку оттуда вытащил и положил ему на крыльцо. Вот и вся моя история с колодцем. Чего ты на меня так смотришь?

Я смотрела, потому что у меня стоял в горле воздух.

Джон Карвер в своей жизни не падал ни в один колодец. Но Джон Карвер, услышав такое, всегда делал именно это: ржал, хлопал по колену и врал с подробностями, с кошкой, с полпинтой, с Тэдовым братом, потому что соврать для него всегда было удобнее, чем вспоминать. Так врал только он. Так не врёт человек, которому рассказали чужую жизнь.

— Ничего, — сказала я. — Вереск в голову.

Я встала и взяла ведро, потому что в руках надо было что-то держать, и у двери ведро у меня из руки вынули.

— Я принесу.

— Колодец за кузней.

— Я помню, где колодец, Мэйрин.

Он вышел в дождь, сунув ноги в сапоги у стены, и дверь за ним закрылась тихо, без хлопка.

Джон Карвер за девять лет ни разу не принёс в дом воду. Я стояла и смотрела на пустую руку, и считала, сколько мне теперь выходит: зарок, город, служба при господах, три года чужих людей, канава под Хэдли. Человека можно переломать и собрать заново, я это знаю лучше многих: я видела, как Тэд после пожара стал тихий, как старый Нэб после жены стал разговорчивый. Людей гнёт. Люди меняются. Люди возвращаются другими, и в этом нет никакого колдовства, в этом есть только время.

Так я себе и сказала. Вслух, в пустую комнату, негромко.

Воду он принёс полное ведро и ещё полкотла, поставил у печи и, не садясь, посмотрел на мои руки.

— Ты шила собаку.

— И что.

— Ничего. Нитка суровая, башмачная. Другой у вас нет.

— У нас, Джон, и башмаков нет, не только нитки.

Он помолчал, и в этом молчании у него что-то сделалось с лицом, и лицо стало моложе.

— Я помню, как ты в первую ночь заплакала, — сказал он. — И как я вышел спать в сени.

Я положила тряпку на стол.

Об этом не знал никто. Ни бабка, ни Прю, ни моя мать, ни один человек в Мортон-Хит, потому что в первое же утро я вышла и сказала всем, что всё хорошо, и улыбалась, и Джон тоже молчал, но молчал он не из жалости, а потому что ему было стыдно перед Тэдом, что он ушёл в сени от своей собственной жены. Мы прожили девять лет и ни разу об этом не заговорили, и это было единственное доброе, что он для меня сделал за всю жизнь, и оно лежало в нас двоих, как камень под короткой ножкой стола.

— Зачем ты это сейчас, — сказала я, и получилось без вопроса.

— Чтобы ты легла спать.

Бесс уснула у очага прямо на полу, с куклой под щекой, и он отнёс её на лавку. Нёс неловко: так носят ребёнка люди, которые не знают, где у ребёнка голова, но очень боятся её уронить. Укрыл. Постоял над ней.

Джем лёг сам и лёг лицом к стене, и я по лопаткам видела, что он не спит.

Постелили ему на полу у печи. Он не попросил ни тюфяка, ни одеяла, расстелил свою суконную куртку, попросил соломы и улёгся сразу.

— Спина, — сказал он, не дожидаясь. — Отвык от постели.

— От постели, Джон, не отвыкают.

— Отвыкают от всего.

Я погасила плошку.

Темнота у нас не полная: торф в печи тлеет и даёт снизу красный свет, которого хватает, чтобы различить, где стол, где ведро, где человек.

Я легла и стала ждать.

Руки я положила поверх одеяла, потому что так удобнее: если они под одеялом, их потом выдёргивают вместе с одеялом. Легла на спину, потому что на спине всё кончается быстрее. И развязала у горла шнурок на рубахе сама, своими пальцами, в темноте, не торопясь, — у меня одна рубаха, вторую я перешила Джему, и рвать мне нечего.

Он всегда делал это одинаково. Приходил, ложился сверху всем весом, так что воздух выходил из меня разом, и клал мне руку на горло, и в этой руке было единственное удобство, какое вообще нашлось в моём замужестве: пока она лежала на горле, я могла не смотреть ему в лицо.

А тело не делало ничего.

Оно лежало мёртвое и терпело, пока он сопел и кряхтел надо мной, и ему от меня ничего и не требовалось, кроме того, чтобы я лежала. По-другому ему не нравилось. Один раз я попробовала отвернуться, и он не разозлился даже, он просто повернул меня назад, как поворачивают мешок, которому неудобно стоять.

Я считала трещины в потолочной балке. Их одиннадцать. На девятой он обычно вставал, шёл пить, и после этого в доме делалось тихо, и это было самое хорошее время суток.

Девять лет так, и три года без него, и вот я опять лежала на спине, с руками поверх одеяла, с развязанным шнурком, и голова у меня где-то в стороне твердила про зарок и про город.

Он лежал у печи и не двигался.

— Мэйрин.

Я не ответила.

— Завяжи обратно, — сказал он негромко. — Я тебя не тронул, и не трону. Спи.

И больше ничего, ни шагов, ни шороха соломы, только дождь шёл по крыше и капал в сенях в два новых места.

Я лежала с мокрыми ладонями, и у меня в пальцах оставался этот шнурок, и я не знала, что мне теперь делать с руками, потому что у меня не было никакого правила на вечер, когда ничего не происходит. Руки у меня дрожали, и дрожали они не от страха.

У меня в доме лежали деньги, которых не бывает. Стояло полное ведро, которого я не принесла. На лавке спала дочь, которую кто-то укрыл, кроме меня. И где-то между ужином и этим ведром со мной за один вечер случилось больше доброго, чем за девять лет замужества, и я лежала и повторяла себе, что люди меняются, что Бог иногда слушает и через три года, что бывает, бывает, бывает же, — и в одеяло, в самый край, в пыль и мяту я заплакала, первый раз с той осени, когда он ушёл.

И в этой темноте, очень близко, у меня над самым ухом Джем сказал:

— Мама.

Он перебрался ко мне по полу, бесшумно, как он умеет.

— Спи, — сказала я.

— Мама. Это не папа.

Я нашла в темноте его голову и притянула к себе, и зашептала в волосы, что это папа, что он вернулся, что он не пьёт, что всё будет не так, как было, и шептала я быстро, чтобы успеть закрыть этим то, что он скажет дальше.

— Он даже дышит не так, — сказал Джем.

Я закрыла ему рот ладонью.

И в тишине, держа руку на губах своего сына, я услышала, как дышит человек у печи: ровно, глубоко, одинаково, вдох в вдох, без единой заминки — так, как не дышит ни один спящий в этом мире.