Теплотехник. Том I: Чужое имя

Глава первая

Костя соврал мне про воздушник уже в третий раз за ту ночь. Не из вредности и не потому, что был дураком — дураков я возле действующей магистрали не держал, — просто ему очень хотелось закончить аварию до пересменки и хотя бы однажды доложить наверх не о новой течи, а о том, что тепло пошло. За дорогой темнел больничный корпус; в нескольких окнах горел свет, из приоткрытой форточки первого этажа тянуло белым паром, и каждые пять минут звонила главврач. В крайних палатах температура опустилась до четырнадцати. Детей уже перетащили в середину здания, по коридорам расставили электрические пушки, областной диспетчер требовал назвать время включения, а мы торчали в промерзшей яме над семисотмиллиметровой трубой и не могли отогреть несчастный кран в верхней точке. К четырем утра чужая спешка всегда начинает казаться собственной мыслью. Костя попался на этом, я — нет.

— Открывали, Андрей Сергеевич, — сказал он, не глядя на меня. На его черной вязаной шапке намерзла белая корка, зато челка под ней была мокрой. — Воздух вышел. Слесари сами слышали.

Слесари при слове «слышали» заинтересовались кто рукавицей, кто сварочным генератором. Я снял правую перчатку, приложил ладонь к трубе и сразу пожалел: кожа пристыла к металлу через тонкий слой инея. Зато так было понятнее. Под рукой шла неровная мелкая дрожь, потом изнутри донесся протяжный звук — не удар, не скрежет, а почти чистая нота, от которой у меня свело зубы. Воздух в трубе сидел хорошей такой пробкой, метров на десять, если не больше. Я оторвал ладонь, оставив на металле кусок кожи, и спросил, уже зная ответ:

— Кто открывал?

— Лапин. Наверное. — Костя поискал глазами Лапина, но тот очень вовремя полез наверх за ключом. — Или Женька.

— То есть никто.

— Да открывали, говорю. Может, снова прихватило.

— За семь минут? Там корпус еще холоднее моей бывшей жены. — Я натянул перчатку и показал на временный манометр. Стрелка стояла на восьми десятых, но мелко подрагивала, хотя заполнение мы прекратили. — Видишь?

Костя наклонился к циферблату, старательно изображая, что видит. Я в его возрасте тоже так делал. Если старший мастер тыкал пальцем в прибор, полагалось нахмуриться, дождаться объяснения и потом сказать: «Ну да, точно». Иногда даже помогало учиться.

— Давление держится, — осторожно произнес он.

— Внизу держится. А наверху заперт воздух. Дадим расход — получим поршень. Дальше как повезет: либо новый фланец раскроет, либо компенсатор сложит, либо вырвет времянку вместе с тем, кто на ней сидит. Ты где сидеть собирался?

Он помолчал, покосился на трубу и все-таки отступил на полшага. Хороший был парень. Торопливый, обидчивый, с дипломом, который еще не успел покрыться рабочей грязью, но хороший. За последние шестнадцать часов он не присел ни разу и дважды сам лазил в затопленную камеру, хотя мог послать слесаря. Именно такие чаще всего и гибнут — им неловко показаться трусами перед мужиками, которым они выдают наряд.

Рация у него на груди захрипела голосом Нины Петровны, старшего диспетчера. У Нины Петровны даже помехи звучали неодобрительно.

— Третий участок, почему стоим? Мельников, ответь. Обратка по больнице уже тридцать семь.

Я снял рацию с Костиной куртки. Он придержал клипсу, чтобы я не оторвал ее вместе с карманом.

— Потому и стоим. Верхняя точка завоздушена, отогреваем.

— На датчике участок заполнен.

— Датчик в камере, камера ниже на четыре метра. Он и покойника живым покажет, если ноги в кипятке держать.

Нина Петровна тяжело вздохнула. Она знала сеть не хуже меня и прекрасно понимала, о чем я говорю, но за ее спиной сейчас стояли начальник смены, заместитель директора и, возможно, кто-то из мэрии, кому очень хотелось принять простое волевое решение. На производстве вообще любят волевые решения, особенно если крутить задвижку после них предстоит другому.

— Сколько?

Я посмотрел наверх. Лапин уже вернулся с газовой горелкой и теперь разматывал шланг, наступая на него валенком.

— Пятнадцать минут. Если корпус целый.

— У тебя десять. Потом станция запускает насос.

— Тогда пусть заранее вызывают еще одну аварийку и двух патологоанатомов. Насос без моей команды не пускать.

— Андрей, там дети.

Вот за это я на нее не обиделся. Она сказала не «объект первой категории» и не «будут последствия», а про детей. Я еще раз глянул на больницу, на редкие окна и кабели, протянутые от дизельной станции через заснеженный двор. У меня самой младшей пациентке, конечно, никто не показывал, как мы тут возимся. Ей было все равно, отчего холодная батарея: от чужой трусости, от ржавого крана или от моей осторожности.

— Знаю, Нина Петровна. От этого воздух из трубы не выйдет. Держи станцию.

Я вернул рацию Косте, выбрался на край траншеи и сам опустился возле воздушника. Горелку забрал у Лапина — тот грел весь корпус сразу, красиво и бесполезно. Пламя било в защитный кожух, на котором уже зашипела талая вода, а седло оставалось ледяным. Пришлось отвести огонь, накрыть фланец куском асбестового полотна и объяснить, куда греть. Лапин обиделся, зато перестал жечь краску. Сварщик по моему требованию полез проверять болты на новом фланце и ворчал себе под маску, что затягивал лично. Я ответил, что лично люди обычно и ошибаются; коллективно ошибку потом только оформляют. Он хотел поспорить, но тут труба снова запела, на этот раз ниже и громче, и спорить расхотелось всем.

Телефон в нагрудном кармане коротко завибрировал. Я машинально вытащил его, ожидая увидеть номер управления, однако на экране висело сообщение от дочери: «Пап, на Новый год не приедем. Давай только без обид, ладно? Позвоню потом». Отправлено оно было еще вечером, просто сеть внизу не ловила. Я прочитал дважды, будто между строк мог найти другую дочь, другого отца и нормальный разговор, который у нас все не получалось начать уже лет пять. Потом убрал телефон. Костя, к счастью, ничего не спросил. Он вообще деликатничал в самых странных местах: мог соврать про воздушник, зато никогда не лез в семью.

— Андрей Сергеевич, капает, — позвал Лапин.

Из-под резьбы показалась вода. Я попробовал шток ключом, почувствовал, как внутри лопнула ледяная корка, и осторожно дал пол-оборота. Воздушник выдохнул вбок мутной струей, потом зашипел. Костя радостно поднял рацию, но я хлопнул его по руке.

— Рано. Пока без плевков не пойдет.

— Так уже выходит же.

— Это верхушка. Подожди.

Ждать пришлось секунд двадцать. Сначала кран только шипел, потом выплюнул ржавую воду, опять воздух, еще воду. Труба под коленями постепенно перестала звенеть. Я как раз подумал, что успеваем, когда далеко, под землей, тяжело ударил станционный насос.

Мне этот звук был знаком. Так в темноте хлопает дверь, которую ты точно запирал.

Костя прижал рацию к уху.

— Нина Петровна, это что? Мы пуск не давали.

Ответил не ее голос, мужской и злой от собственной важности:

— Пуск произведен по распоряжению управления. Обеспечьте открытие арматуры.

— Кто распорядился? — спросил я.

— Мельников, не устраивай самодеятельность. У вас участок заполнен по телеметрии.

Временный манометр дернулся к единице. Воздушник захлебнулся и выбросил струю мне в рукав. Я закрыл его, уже не для системы — чтобы Косте не рассекло лицо, когда начнется.

— Наверх все. Быстро.

Сварщик понял по голосу и первым кинулся к лестнице. Лапин растерялся, начал собирать горелку, будто шланг стоил дороже его ног; я пнул баллон в сторону и толкнул его следом за сварщиком. Костя остался возле рации. Он кричал диспетчеру, чтобы остановили насос, слушал ответ и снова кричал, а стрелка тем временем перевалила за две атмосферы. Запертый в трубе воздух сжимался, вода разгонялась за ним, и где-то там, за поворотом магистрали, уже собирался первый удар.

— Лезь, — сказал я Косте.

— Они останавливают. Сейчас, Андрей Сергеевич, они уже…

— Лезь, мать твою!

Он все еще смотрел на рацию, и тогда я ударил его по руке. Пластмассовая коробка улетела в грязь. Костя выругался, но очнулся, схватился за ступень. В тот же момент ударило — далеко, глухо. По стенке траншеи осыпался мерзлый песок. Второй удар пришел почти сразу и был ближе; труба сдвинулась на опорах, деревянную распорку выстрелило в стену, новый фланец повело. Костя успел подняться на две ступени, когда лестница дернулась, и он рухнул мне на плечо. Я поймал его неудачно, колено хрустнуло, спину обожгло так, что перед глазами поплыли белые пятна. Наверху уже тянулись руки, но Костя мешал сам себе — цеплялся за меня и пытался что-то сказать.

— Ногу ставь! — Я подсадил его снизу. — Не на меня, на ступень, дебил!

Он поставил. Сверху схватили за воротник, потащили, куртка затрещала. Я успел увидеть его лицо над краем: совсем молодое, растерянное и почему-то виноватое. Потом фланец раскрылся.

Горячая вода не похожа на киношный пар. Сначала меня ударило в грудь чем-то тяжелым, почти твердым, сорвало с лестницы и швырнуло на трубу. Уже потом пришел жар. Рукавицы сварились с кожей, во рту стало солоно, я попытался вдохнуть и наглотался воды. Струя била в стенку траншеи, вымывала песок из-под дорожной плиты. Наверху орали. Я слышал Костю — он все повторял мое имя, словно я мог отозваться и тем самым все исправить. Плита над головой медленно наклонилась; на ее нижнем краю висели клочья земли и какой-то синий полиэтиленовый пакет. Почему-то именно пакет я запомнил лучше всего.

Телефон давил на ребра. Сообщение дочери так и осталось без ответа. Наверное, перед смертью полагалось понять про себя что-нибудь важное, пожалеть, попросить прощения хотя бы мысленно. Я успел только испугаться и разозлиться. Хотелось встать, закрыть задвижку и найти урода, который дал команду на пуск. Потом плита закрыла больничные окна, Костино лицо и синий пакет. Договорить с дочерью я опять не успел.

***

Очнулся я оттого, что кто-то совал мне в рот снег. Несколько секунд я отбивался, ругался и пытался ухватить чужую руку, пока не понял: руки нет. Я лежал лицом вниз, щекой в сугробе, а снег набился в рот сам. Откашлявшись, перекатился на бок и замер, потому что мир тут же накренился. Надо мной была бетонная стена, над стеной — труба и черное небо. Желтая лампа под жестяным колпаком раскачивалась на ветру и освещала ржавый контейнер, кучу слежавшегося угля и один валенок, кем-то забытый возле двери. Место не имело никакого отношения к траншее, но голова соображала медленно, и первой моей мыслью было, что аварийщики вытащили меня, пока я валялся без сознания. Второй — что у аварийщиков очень странные представления о первой помощи.

Я сел, держась за контейнер. Затылок отозвался тупой болью, под пальцами оказалось мокро. Кровь, но немного, уже холодная. Грудь не болела. Ноги сгибались. Руки тоже были целы: ни обваренной кожи, ни тех повреждений, которые обязана была оставить струя. Только под большим пальцем желтел небольшой старый волдырь, а на костяшках темнели свежие ссадины. В темноте это можно было бы списать на шок, если бы не сами руки — длинные пальцы, целые ногти без продольных бороздок. Исчез даже белый шрам от ожога, который я получил еще в девяносто восьмом, когда полез проверять температуру подшипника без перчатки. Я согнул колени. Они согнулись молча. Поднялся, ожидая привычного прострела в пояснице, — ничего. Даже одышки не было. В пятьдесят четыре года такие чудеса пугают сильнее боли.

На мне сидела чужая одежда: ватная куртка, застегнутая криво, такие же штаны, тяжелые ботинки. От воротника пахло угольной пылью, застарелым потом и дешевым портвейном. Правый рукав был порван, на груди засохла кровь, но ткань не обварило. Я обыскал карманы. Нашел связку из трех ключей, смятую пачку «Примы», коробок спичек, две монеты и картонное удостоверение в красной коленкоровой обложке. С черно-белой фотографии смотрел незнакомый парень с густыми волосами и упрямо поднятым подбородком. Так фотографировались люди, которым заранее не нравился отдел кадров. Печать заходила на угол снимка, буквы расплылись, но имя читалось без труда: «Мельников Андрей Сергеевич». Мое имя. Ниже стояло: «мастер котельной № 3».

Я еще раз посмотрел на фотографию, потом на руки и зачем-то проверил задний карман, будто там могло лежать нормальное объяснение. Объяснения не было. За стеной низко гудело оборудование, над крышей котельной шел густой дым, который ветер прижимал к земле. На бетонном фасаде синела табличка «Посторонним вход воспрещен», провод к лампе держался на фарфоровых изоляторах. Ни камеры, ни пластикового короба, ни светодиодного прожектора. Все выглядело старым, но не музейным: снег возле двери был истоптан, петли смазаны, из неплотного притвора тянуло жаром.

Я мог бы еще долго стоять во дворе, щупать молодое лицо и придумывать, чем меня накачали в реанимации. Из машинного зала донесся частый сухой треск на низком гуле — будто кто-то сыпал гайки в жестяное ведро. Двигатель протянул ноту, сбился и снова загудел. Кавитация. Сетевой насос уже не просто хватал пузырьки, он жрал сам себя, и по звуку делал это давно.

Из здания кто-то заорал: «Козлов, не трогай!» — что-то тяжелое упало, загремело по настилу. Я сунул удостоверение в карман и пошел к двери. У меня текла кровь, из красной книжечки смотрела чужая рожа, а я думал о лопатках рабочего колеса и о том, сколько насос уже успел нахватать воздуха. Нормальный человек, наверное, остался бы снаружи. Я последние тридцать лет работал на теплосетях.

***

В котельной меня обдало влажным жаром и тем запахом, который ни с чем не перепутаешь: горячее масло, мокрая спецовка, угольная пыль и слабая аммиачная вонь из химводоочистки. Я никогда прежде здесь не бывал, но ноги понесли вправо без колебаний, мимо раздевалки и лестницы на котлы. То ли я ориентировался по звуку, то ли тело знало дорогу. Второй вариант мне не понравился, и я постарался о нем не думать. Навстречу выбежал худой мужик в расстегнутой робе; лицо у него было серым от пыли, на голой груди прилип к волосам обрывок нитки. Увидев меня, он остановился так резко, что подошвы пискнули по плитке.

— Мельников? Ты откуда вылез? — Он оглянулся, будто собирался позвать кого-то покрупнее, и только потом заметил кровь. — Тебя что, опять били?

— Где сетевые?

— Чего?

Насос за стеной взвыл, и где-то наверху часто застучал обратный клапан. Мужик тоже услышал, дернул щекой.

— Машзал там. Только ты не лезь, Борис Палыч…

Я уже прошел мимо. Коридор вывел на металлическую площадку над машинным залом, и там стало понятно, почему насос слышно на улице. Первый агрегат ходил на фундаменте, хотя исправный насос такого размера обязан стоять на месте, как дом. Корпус подрагивал, из сальника летели редкие брызги; стрелка манометра на всасывании металась возле нуля. На напоре было меньше четырех килограммов, и давление продолжало падать. Возле второго насоса суетились трое: пожилой машинист, молодой электрик у пускателя и еще один слесарь, который обеими руками крутил задвижку. Судя по положению штока — открывал напор. Отличная идея, если хотелось угробить и второй агрегат сразу.

— Закрой обратно! — крикнул я с лестницы.

Машинист поднял голову. У него были рыжие усы и узкое обиженное лицо человека, которого жизнь все время назначала виноватым.

— Еще тебя не хватало. Вон отсюда!

— Напор закрой и воздушник открой. Насос заполнен?

— Мельников, иди проспись.

— Значит, не заполнен.

Я спустился, оттеснил слесаря и повел маховик обратно. Тот ухватил меня за локоть. Двигался я в новом теле быстрее, чем ожидал: выдернул руку, толкнул его плечом и едва не упал сам — пол качнулся, в затылке полыхнуло. Слесарь принял мою слабость за приглашение и шагнул ближе, но первый насос так загрохотал, что мы оба повернулись. Стрелка на всасывании на мгновение легла на упор.

С площадки котлов крикнули:

— Сто девять на выходе! Борис Палыч, растет!

— Горение убирайте! — ответил я. — Питатель остановить, дутье до минимума!

Машинист фыркнул и все-таки закрыл напорную задвижку второго насоса. Не мне подчинился — цифре. Я положил ладонь на корпус: холодный, внутри под рукой что-то глухо плеснуло. Воздуха там было чуть ли не половина улитки.

— Кнопку не трогать, — сказал я молодому электрику. Он руку убрал, но посмотрел не на меня, а за мою спину.

— Не командуй здесь, — произнес оттуда низкий голос.

По лестнице спускался мужчина лет сорока в синей робе, с разводным ключом в руке. Широкий, тяжелый, с мокрыми волосами и красными от жара глазами. Я его не знал — и одновременно знал слишком хорошо. На долю секунды перед машинным залом встало другое место: тесный кабинет, этот же человек держит меня за грудки, а я кричу ему про склад и какие-то накладные. Вспышка оборвалась, оставив во рту вкус железа и такую злость, что пальцы сами сжались.

Глава вторая

— Борис Палыч, — сказал рыжеусый машинист, — я его не звал. Он сам приперся.

— Вижу, Козлов. — Борис Палыч остановился в двух шагах от меня. Его взгляд прошелся по разбитому лицу, крови на телогрейке и руке, все еще лежавшей на корпусе насоса. Жалости там не было. — Мельников, ты до утра не дотерпел? Тебе русским языком сказали: на территорию не являться.

— Первый насос теряет подпор.

— Я без тебя слышу.

— А второй вы собирались запустить с воздухом и открытой напорной.

Козлов начал было оправдываться, но Борис Палыч остановил его одним взглядом. Потом подошел к манометру первого насоса, постучал ногтем по стеклу. Стрелка подпрыгнула, вернулась почти туда же.

— Прибор врет.

— Насос тоже? — спросил я. — Или он из солидарности гремит?

— Умный стал после вчерашнего?

— Борис Палыч! — сверху снова позвала женщина. — Уже сто десять! Расход падает!

Он вытер ладонью пот с верхней губы. Времени на выяснение отношений у нас оставалось меньше, чем ему хотелось.

— Первый останавливаем, второй пускаем, — решил он.

— Остановите сейчас первый — котлы встанут без расхода. Второй вы развоздушите минуты за две, но на том же всасе он сразу начнет жрать воздух. Сначала верните подпор.

— Каким образом, профессор?

Я посмотрел на трубы. Схему я видел впервые, обозначения на арматуре были затерты, а голова продолжала медленно наливаться болью. В современной котельной я бы потребовал мнемосхему и показания с трех точек; здесь пришлось идти глазами по обратной линии, читать выцветшие бирки и угадывать, куда уходит вертикальный участок за перекрытием. Тело снова помогло — при виде большой красной задвижки у дальней стены в памяти мелькнуло: «перемычка на обратку». Воспоминание было не моим, но спорить с ним я не стал.

— Подпитка сколько?

— Семьдесят кубов, — ответила женщина с площадки. — Больше ХВО не дает, бак ниже половины.

— Перемычка на обратку открыта?

Козлов хмыкнул:

— Она сроду закрыта. Через нее котлы гонять начнет.

— Вот и хорошо. Сейчас нам нужен подпор, а не красота режима. Открываем понемногу, одновременно прижимаем напор первого. Расход упадет, но кавитация уйдет. Как всас поднимется — переключим насосы.

Борис Палыч смотрел на меня с тем выражением, с каким обычно изучают трещину на сварном шве: пока не опасна, но оставлять без внимания нельзя.

— А температура?

— Горение снимайте. И воду через котлы не запирайте, пока уголь лежит на решетке. Если есть рециркуляция — открыть.

— Есть, — нехотя сказал Козлов. — На втором котле.

— Так какого хрена ты молчишь?

— А ты какого хрена вообще живой? — огрызнулся он.

Вопрос был неплохой. Я промолчал.

Сверху опять крикнули цифру, уже сто одиннадцать. Борис Палыч выругался, сунул разводной ключ за пояс и начал раздавать команды. Не повторил мои слова дословно — это было бы слишком большим признанием, — но Козлова отправил прижимать напор первого насоса, женщине велел поднять подпитку до предела, а худому мужику из коридора, которого звали Давыдов, приказал идти со мной к перемычке. Я добрался до красного маховика и понял, почему его «сроду» не трогали: шток зарос грязью, сальниковая набивка окаменела, на спицах лежала такая пыль, что под ней можно было выращивать картошку.

— Не пойдет, — сообщил Давыдов. Он принес металлический крюк, но держал его без надежды. — Весной вдвоем пробовали.

— Весной вам не надо было.

Мы посадили крюк на спицу. Я навалился, рассчитывая на молодое тело, и тут же получил две новости. Силы у него действительно было больше, чем у меня прежнего. Зато левое плечо оказалось ушиблено, а волдырь под большим пальцем — не таким уж старым и безобидным, каким показался во дворе. Стоило сжать крюк, как кожу пронзило. Перед глазами мелькнула темная теплокамера, горячая труба и папка, затянутая бельевой резинкой. Я дернулся, крюк сорвался, Давыдов едва не получил им по зубам.

— Ты совсем? — Он отшатнулся и уставился на меня. — Говорил же, не ходит.

— Не туда давим. — Я сказал это больше себе, перехватил крюк и качнул маховик сначала на закрытие. Задвижка едва заметно подалась. — Теперь обратно. Только без рывка, шток свернем.

На третий раз под краской что-то хрустнуло. Маховик прошел на четверть оборота. Из сальника выступила черная вода.

— Все, набивку выдавило, — сказал Давыдов. — Закрывай.

— Пусть течет. Ведро подставь.

— Борис Палыч с меня шкуру снимет.

— Если насос разлетится, снимать будет не с чего.

Он посмотрел на меня исподлобья, но ведро принес. Мы открыли перемычку еще на пол-оборота. Грохот первого насоса изменился не сразу; сначала в нем появился низкий стон, потом сухие удары стали реже. Я крикнул Козлову, чтобы дальше не душил, и полез к манометру. Стрелка на всасывании поднялась всего на два деления, остановилась. Этого было мало, однако насос хотя бы перестал прыгать на фундаменте.

— Подпитка восемьдесят пять! — сообщила женщина. — Больше не дам, бак посадим!

— Как тебя зовут? — крикнул я.

Она на секунду растерялась.

— Зина.

Имя отозвалось в теле легким узнаванием, и я добавил уже тише, хотя она все равно услышала:

— Зина, еще пять минут подержи. Потом снимем.

— Я-то подержу. Химводоочистке сам объяснять будешь.

— Если доживем — объясню.

— Оптимист, — сказала она и потянулась к телефону.

Температура замерла возле ста одиннадцати. С площадки котлов тянуло жаром, транспортер еще лязгал, хотя подачу угля остановили; раскаленный слой продолжал греть воду и не интересовался нашими распоряжениями. Борис Палыч сам поднялся к кочегарам. Через минуту над нами изменился голос вентиляторов, дым из газохода потемнел. Козлов тем временем отвернул пробку на втором насосе. Воздух пошел с таким свистом, что молодой электрик присел.

— Тряпку накинь, — сказал я. — И лицо убери. Когда вода пойдет, ошпарит.

— Холодный же.

— Пока холодный.

Козлов бросил на меня злой взгляд, но тряпку набросил. Из-под нее сначала брызнула ржавая пена, потом ровная вода. Он завернул пробку, вытер руки о робу и спросил:

— Теперь можно, начальник?

Я не ответил сразу. Всасывание первого все еще было ниже нормального. Запусти второй в параллель — оба потянут из одной бедной трубы, и выигранные две минуты превратятся в две новые проблемы. Борис Палыч вернулся с площадки, спрыгнул с последней ступени и подошел к нам.

— Горение сняли. Что тянешь?

— Жду подпор.

— Первый долго не выдержит.

— Знаю.

Он посмотрел на стрелку, потом на корпус, с которого уже не летели брызги, и неожиданно спросил без прежнего нажима:

— Если не поднимется?

— Тогда придется разгрузить сеть. Прикрыть выход на поселок, оставить циркуляцию через котельную и ближайший контур, потом поднимать по частям.

— Там больница.

— Где?

— На ближайшем. — Он ткнул пальцем в сторону стены. — Поселок за железной дорогой.

Слова «за железной дорогой» неприятно зацепили память, но ухватить мысль я не успел. Стрелка дрогнула и поползла вверх. Подпиточная вода дошла до нас, перемычка тоже сделала свое дело. Козлов выпрямился.

— Пошло.

— Первый напор еще на четверть закрой, — сказал я. — Борис Палыч, второй пускаем с закрытой, потом открываем не спеша. Как примет давление — первый разгружаем и останавливаем. Только не одновременно.

— Я знаю, как насосы переключать, — буркнул он.

— Тогда почему Козлов открывал задвижку заранее?

— Потому что Козлов мудак, — спокойно ответил Борис Палыч.

— Борис Палыч! — возмутился машинист.

— Кнопку жми.

Молодой электрик посмотрел на всех по очереди, словно хотел получить письменное распоряжение, потом все-таки нажал зеленую кнопку. Контактор грохнул, двигатель тяжело взял обороты; лампы под потолком притухли, вернулись. Я положил ладонь на подшипниковый узел. Насос загудел ровно, без пустого шелеста внутри. Козлов взялся за маховик напорной задвижки, открыл на пол-оборота и замер.

— Еще, — сказал Борис Палыч.

— Подожди, — одновременно сказал я.

Козлов остановился и с явным удовольствием посмотрел, как мы будем спорить. На манометре давление поднялось, обратный клапан один раз тяжело хлопнул. Я досчитал до пяти. Вибрация оставалась ровной.

— Теперь еще пол-оборота.

— Командир нашелся, — пробормотал Борис Палыч, но не торопил.

Мы передавали нагрузку медленно, по пол-оборота. Первый насос снова загремел, когда второй начал брать расход; пришлось на минуту остановиться, добавить подпитку и еще прижать его напор. Зина сверху кричала, что уровень в баке на минимуме. Давыдов держал ведро под сальником перемычки и ругался, потому что вода лилась мимо. Козлов дважды пытался открыть быстрее, Борис Палыч оба раза бил его по руке. Никакой красивой слаженности не было: мы мешали друг другу, орали, повторяли команды и чуть не закрыли не ту задвижку. Но через четыре минуты второй насос принял сеть. Первый отключили. Его двигатель еще долго вращался на выбеге; в подшипнике шуршало так, будто там перекатывали сухой песок.

Тишины не наступило: звенел транспортер, гудели вентиляторы, по трубам шла вода, где-то стучал незакрепленный лист обшивки. Исчез только кавитационный грохот, но этого хватило — Козлов отнял ладонь от кнопки, будто она была горячей, и вытер лоб, Давыдов поставил переполненное ведро на пол, Зина сверху перестала кричать цифры. Борис Палыч стоял рядом со мной, тяжело дышал и смотрел на работающий агрегат; похвалы от него я не ждал, но все равно неприятно кольнуло, когда он сказал:

— А теперь пошел вон.

— Сначала вскройте всасывающий фильтр первого. И проверьте уровень в обратной камере. Подпор не просто так пропал.

— Я сказал — вон. Тебя вчера отстранили, ключи от склада нашли у тебя, задвижка исчезла. Сегодня ты являешься весь в крови и начинаешь распоряжаться моей сменой. Мне, по-твоему, делать больше нечего?

Кровь уже стекала с виска за воротник, холодила шею. Я провел пальцами по ране и увидел, что рука дрожит. Пожалуй, только теперь организм решил сообщить: с ним тоже не все в порядке.

— Какая задвижка?

Козлов коротко рассмеялся. Борис Палыч не улыбнулся.

— Бронзовая, сто пятидесятая. Та, которую твой дружок со снабжения списал как треснувшую, а я потом лично видел целой. Хватит комедию ломать, Мельников.

От слов «бронзовая» и «склад» в голове опять вспыхнуло чужое. Свет фонаря прыгал по стеллажу. Двое мужчин катили тяжелую арматуру на тележке. Я — не я, другой Андрей — лежал за штабелем труб, прижимая ладонь ко рту, и ждал, пока они пройдут. Потом горячая теплокамера, папка под трубой, чьи-то пальцы на воротнике. Воспоминание исчезло так резко, что меня качнуло.

Борис Палыч схватил за рукав. Тело отреагировало само: кисть вывернулась, локоть пошел вверх, я освободился и толкнул его в грудь. Не сильно, но в зале сразу перестали заниматься своими делами. Козлов повернулся всем корпусом. Давыдов отступил от ведра. Борис Палыч посмотрел на пустую руку, потом на меня.

— Смелый?

— Не трогайте меня.

— Вчера был тише.

— Я не помню вчера.

— Удобно.

— Мне тоже не нравится.

Мы стояли друг против друга, и я чувствовал чужую злость в собственном теле. Молодой Мельников ненавидел этого человека — искренне, горячо, без скидок. Я не знал за что. Сам Борис Палыч мне пока не нравился, но ненависти не заслужил: он выслушал, когда прижало, и не стал изображать главного после того, как понял опасность. Для начальника смены уже немало.

Давыдов неловко кашлянул.

— Борис Палыч, он со двора пришел. Там снег весь в крови. Может, его приложили? Вон глаз какой.

— Жаль, второй не закрыли, — сказал Козлов.

— Рот закрой, — бросил Борис Палыч, не оборачиваясь. Потом указал мне на лестницу. — В медпункт. После — за проходную. Если милиция захочет с тобой поговорить, это уже не моя забота.

— Сменный журнал покажите.

Он даже не сразу нашелся с ответом.

— Зачем?

— Хочу понять, когда начало падать давление.

— Тебя отстранили.

— Насос об этом не знает. Сейчас вы поменяли агрегаты, а причина осталась. Второй через час запоет так же, и все начнется сначала. Вскройте фильтр, проверьте обратную камеру и не снимайте подпитку резко.

Борис Палыч потер переносицу двумя пальцами. Я видел, как он прикидывает: проще вытолкать меня сейчас или дать пять минут, а вытолкать потом.

— Давыдов, фильтр первого вскрыть. Козлов, подпитку снижать по десять кубов, смотри за всасом. Зина, позвони начальнику котельной. — Он дождался, пока люди задвигались, и только тогда снова посмотрел на меня. — Журнал в щитовой. Пять минут. Ничего руками не трогать.

— Головой можно?

— У тебя, похоже, уже нечем.

Это было почти перемирие. Ненадолго.

***

В щитовой оказалось душно даже после машинного зала. На стене висела мнемосхема, собранная из крашеной фанеры, лампочек и черных ручек; красные линии обозначали подачу, синие — обратку, возле насосов кто-то приклеил бумажные номера, один угол уже отваливался. За столом сидела Зина. Белую косынку она сняла, под ней обнаружилась тугая седая коса, а на носу — очки в тяжелой оправе. Одной рукой она держала телефонную трубку, другой записывала показания. Увидев меня, Зина сказала в трубку: «Перезвоню», положила ее и достала из ящика пузырек йода.

— Садись.

— Мне журнал нужен.

— А мне чистый стол. Кровью не заляпай.

Я сел. Она встала за спиной и без предупреждения прижала к затылку вату. В глазах вспыхнуло, я выругался и едва не опрокинул стул.

— Живой, значит, — удовлетворенно сказала Зина. — Где тебя носило?

— Во дворе очнулся.

— Это я вижу. Как во двор попал?

— Не помню.

— Конечно. Вчера склад не помнил, сегодня двор. Завтра мать забудешь.

Последние слова она произнесла уже без злости и чуть слабее прижала вату. Я промолчал. У этого тела, оказывается, была мать. От простой мысли, что где-то сейчас женщина считает его своим сыном, стало не по себе. Не жалко, не тепло — именно не по себе, как бывает, когда входишь в чужую квартиру своим ключом.

Зина заклеила рану полоской пластыря и пододвинула журнал. Страница была разлинована от руки. В графах стояли температура, расход, давление, уровень в баке; цифры шли по часам, некоторые исправляли поверх старых так старательно, что бумага лоснилась. Я нашел падение всасывания еще в начале смены, потом восстановление без записанной причины и новое падение после двух ночи. Кто-то подгонял показания под норму, но сейчас меня зацепило не это. В верхнем углу страницы стояла дата: 12 декабря 1985 года.

Я прочитал ее один раз, потом второй. Цифры не изменились. Рядом с журналом лежала «Правда», сложенная вчетверо; на первой полосе был Горбачев, молодой и пятнистый, а дата под названием газеты совпадала. На стене висел отрывной календарь с красной двенадцаткой. Даже телефон был тот самый, тяжелый, черный, с диском, хотя раньше я почему-то видел в нем просто аппарат. Когда мир не укладывается в голове, мозг долго не замечает очевидных вещей, а потом наваливает их все сразу.

— Зина, — сказал я. Голос прозвучал хрипло. — Полное название предприятия какое?

Она насторожилась.

— Ты издеваешься?

— Нет.

— Североречьевое городское предприятие объединенных котельных. Ты здесь третий год работаешь.

Североречье я знал. Не этот стол и не людей за стеной; город я помнил по толстому серому делу, которое нам раздавали на курсах лет пятнадцать назад. Преподавателя звали Григорий Матвеевич; он курил у открытого окна даже в январе, держал мел скрюченными пальцами и терпеть не мог слово «форс-мажор». В папке лежали фотографии лопнувшей магистрали, обледеневших подъездов и больничной палаты, где на кроватях лежали дети в пальто. Ночь со второго на третье января восемьдесят шестого. Разрыв под железнодорожной насыпью, пожар в угольной галерее, потеря циркуляции и резервный насос, который числился исправным, но не запустился. Восточный поселок замерз при сорока пяти ниже нуля. В официальной справке было восемнадцать погибших.

Я тогда поспорил с Григорием Матвеевичем. Молодые инженеры вообще любят спорить с теми, кто уже видел все, о чем они только читали. Сказал, что людей убил не мороз, а два десятка мелких неисправностей: здесь не проверили, там подписали, тут отложили до понедельника. Он докурил, стряхнул пепел в банку из-под кофе и ответил: «После аварии все умные, Мельников. Ты попробуй быть умным за день до нее».

Зина следила за мной поверх очков.

— Тебе плохо?

— Когда магистраль под железной дорогой последний раз испытывали?

— Какую магистраль?

— На Восточный поселок.

— Я откуда знаю? Это теплосети. Андрей, ты меня пугаешь.

За стеной снова коротко застучало. Второй насос поймал воздух, выплюнул и выровнялся, но я уже слышал то, что остальные пока могли принять за случайность. Подпор продолжал гулять. Причина никуда не делась.

Двадцать один день. Я посчитал еще раз, потому что надеялся ошибиться хотя бы на неделю. Не ошибся.

Глава третья

Дверь щитовой открылась, вошел Борис Палыч. Он держал в руке комок черной пакли, перемешанной с ржавчиной.

— Фильтр забит, — сказал он. — Этого там полведра. Откуда ты знал?

Я посмотрел на паклю, на журнал, на дату в верхнем углу. Потом потянул к себе чистый лист и взял Зинин карандаш.

— Не знал. Угадал. Где хранятся паспорта насосов и схема сети?

— В кабинете начальника. А тебе зачем?

Карандаш царапнул бумагу. Рука была молодая, почерк — мой прежний.

— Хочу посмотреть одну трубу.

***

Паспорта насосов мне не дали. Борис Палыч сходил за ними, вернулся без папки и с Фаиной Марковной — фельдшерицей в белом халате, накинутом прямо поверх шерстяной кофты. Она была маленькая, круглая и злая, как все медики, которым приходится лечить людей в нерабочее время, а не когда положено по расписанию. С порога велела мне убрать руки от журнала, посветила в глаза карманным фонариком и спросила, сколько пальцев показывает. Пальцев было два, но я сказал три — хотел проверить, правда ли левый глаз видит хуже, или это мне кажется. Фаина Марковна ответила, что с такими шутками я скоро стану первым человеком на котельной, которому она поставит клизму от сотрясения мозга. Потом ощупала затылок, выругалась уже без юмора и приказала Борису Палычу вызывать скорую.

— Скорую не надо, — сказал я. — В больнице и без меня весело.

— А я не спрашиваю, что тебе надо. Тошнило?

— Пока нет.

— Сознание терял?

Я посмотрел на дату в журнале. На этот вопрос правдивого ответа у меня не было.

— Возможно.

— Он во дворе валялся, — подсказала Зина, не отрываясь от приборов. — Давыдов нашел.

— Не находил он меня. Сам пришел.

Фаина Марковна подцепила пальцем мой подбородок, повернула лицо к свету и долго разглядывала заплывший глаз. От нее пахло валерьянкой и дымом: видимо, прибежала из курилки. В ее руках было что-то материнское, но ласкового в этом не было ни капли — так же осматривают кастрюлю, которую уронили на пол и теперь решают, можно ли еще пользоваться.

— В больницу, Мельников. Швы наложат, снимок сделают.

— Какой снимок ночью в Североречье? — спросил Борис Палыч. — Дежурный хирург посмотрит и домой отправит. Только машину на полсмены займем.

— Тогда в медпункт и под наблюдение.

— Я дома полежу, — сказал я. — Здесь от меня все равно хотят избавиться.

— Наконец-то одна здравая мысль. — Борис Палыч стоял у двери, привалившись плечом к косяку. После машинного зала лицо у него осунулось, на скуле засохла черная полоса от руки. — Только сначала отдай бумагу.

Я прикрыл ладонью лист, на который успел перенести показания из сменного журнала. Сделал это скорее по привычке: если прибор начинает чудить, смотри не последнюю цифру, а то, как она ползла до аварии. В журнале давление на всасывании падало уже девять дней. Падало неровно, с чудесными ночными выздоровлениями: к пересменке стрелка якобы возвращалась ровно к норме, а после приемки снова сползала вниз. Такое бывает, когда грязь гуляет по сетке. Еще чаще — когда один человек сдает смену другому и обоим не хочется объяснять начальству, почему они вовремя ничего не сделали.

— Это мои записи.

— Из моего журнала.

— Цифры казенные, лист ваш. Можете удержать из зарплаты.

— Какой зарплаты? — Борис Палыч усмехнулся одними губами. — Твою завтра комиссия посчитает.

Фаина Марковна перестала греметь инструментами в своем чемоданчике. Зина, наоборот, очень занялась мнемосхемой. Про комиссию здесь знали все; только мне забыли рассказать.

— Во сколько? — спросил я.

— В десять. Коровин сам приедет, из кадров будут и инженер по технике безопасности. Может, еще милиция, если задвижка не найдется. Ты ведь затем вернулся, да? Бумажки собрать, хвосты подчистить?

Он говорил негромко, но чем тише становился голос, тем сильнее в теле поднималась знакомая чужая злость. Хотелось вскочить, ударить его в скулу и уже потом разбираться, что за Коровин и при чем здесь милиция. Я остался сидеть. Мне давно не требовалась особенная выдержка, чтобы не лезть в драку: я слишком хорошо помнил, как долго потом ноет сломанная костяшка.

— Я вернулся, потому что ваш насос было слышно через стену.

— Мой насос. Моя смена. Моя подпись под журналом, в который ты сейчас полез. — Борис Палыч оттолкнулся от косяка, подошел к столу и постучал ногтем по моему листу. — Оставь.

— На первом фильтр забило паклей. Откуда она взялась?

— Из сети. Откуда еще.

— За девять дней три раза падал подпор, а в журнале к восьми утра каждый раз все становилось хорошо. Само. Сегодня почти угробили агрегат. Не любопытно?

Он нахмурился. Слова про «девять дней» заставили его посмотреть на лист внимательнее, но спорить при Зине и фельдшерице Борис Палыч не стал. Забрал бумагу, сложил пополам, потом еще раз и сунул мне в карман телогрейки.

— Пять минут назад ты не знал, какой нынче год. Теперь ревизию устроил. Забирай и проваливай, пока я не передумал.

— А паспорта?

— Завтра на комиссии попросишь.

— До завтра третий насос не трогайте.

Он прищурился.

— Какой третий?

На мнемосхеме справа от двух горящих зеленых лампочек оставался еще один контур, почти скрытый приколотым сверху графиком. Линия уходила за рамку, к маленькому прямоугольнику с выцветшей цифрой «3». Я заметил его только сейчас. В машинном зале третьего агрегата не было; значит, стоял в пристройке или в старом насосном помещении.

— Резервный.

— Иди домой, Мельников, — устало сказал Борис Палыч. — Просто иди домой и постарайся до десяти утра никого не убить. Это все, чего я от тебя хочу.

Фаина Марковна все-таки отвела меня в медпункт. Дорогу тело знало, я — нет, поэтому шел за ней, стараясь не глазеть по сторонам. Медпункт оказался комнатой возле проходной: кушетка под коричневой клеенкой, стеклянный шкаф с лекарствами, плакат о первой помощи при поражении электрическим током. Фаина Марковна состригла с волос подсохшую кровь, промыла рану, наложила два шва — без обезболивания, зато быстро — и заставила лечь. Через десять минут меня вырвало в эмалированный таз. Она молча пододвинула его ногой, дождалась, пока закончу, и сказала Борису Палычу, который курил за дверью, что одного Мельникова отпускать нельзя.

— У меня смена, — ответил тот.

— А у него мать. Позвони Галине, пусть забирает.

При слове «Галина» в голове что-то шевельнулось, но лица не появилось. Только белый халат, запах хозяйственного мыла и женские пальцы, застегивающие на детской рубашке тугую верхнюю пуговицу. Не воспоминание даже — ощущение, которое прошло раньше, чем я успел его рассмотреть.

— Телефона у них нет, — сказал Борис Палыч. — Через соседей пока дозвонишься, он еще раз помрет. Коля с углем вернулся?

— Машина у весовой.

— Вот пусть и отвезет.

Так через полчаса я оказался в кабине старого «уазика» рядом с Николаем Пархоменко, водителем котельной. Дядя Коля был сухим мужиком неопределенного возраста, в заячьей шапке и огромных рукавицах, которые он не снял даже за рулем. В кабине пахло бензином, табаком и яблоками; одно желтое яблоко каталось под моими ногами на каждом повороте. Печка дула куда-то в правое колено, зато боковые стекла затянуло льдом, и дядя Коля время от времени скреб их обломком оргстекла, не снижая скорости.

— На Лесную? — спросил он, выезжая за ворота.

Я ответил не сразу. Название улицы ничего мне не говорило, но внутри возникло слабое узнавание — двор между пятиэтажками, деревянная горка и рябина возле второго подъезда.

— На Лесную.

— А куда еще. — Дядя Коля повернул, вильнул между сугробом и автобусом, который стоял с открытым моторным отсеком. — Мать тебя прибьет. Она вчера два раза на проходную приходила.

— Зачем?

Он скосил на меня глаза, и «уазик» чуть не снес женщину с санками. Женщина ударила варежкой по крылу, дядя Коля высунулся в окно, извинился, получил в ответ длинное пожелание и поехал дальше.

— Тебя искала, зачем еще. Ты после отдела кадров пропал. Она думала, опять с этими связался.

— С какими?

— Ну да. — Он кивнул, словно я подтвердил что-то неприятное. — Фаина правильно сказала: мозги отбили.

Город за заледеневшим стеклом проходил кусками. Низкие дома возле котельной, трубы над дорогой, темная громада какого-то завода. На площади висел красный транспарант, половину букв залепило снегом; у магазина стояла очередь, человек тридцать, хотя вывеска была еще не зажжена. Две женщины несли между собой сетку с капустой. На остановке мерзли люди в одинаково тяжелых пальто, и никто не смотрел в телефон. Я узнавал не Североречье, а время: все было на месте, все работало, никто не играл для меня декорацию. В две тысячи седьмом после удара задвижкой я несколько минут был уверен, что сижу на рыбалке. Та галлюцинация состояла из реки, поплавка и покойного отца — мозг взял три знакомые вещи и кое-как склеил. Здесь были яблоко под педалями, разбитая защелка бардачка и водитель, который обиделся на меня за что-то прошлогоднее. Слишком много для больной головы.

Дядя Коля включил поворотник, тот щелкал через раз.

— Я тебя, Андрюха, учить не буду. Сам большой. Только с Сазановым не связывайся. Он тебе не ровня, а ты все правду ищешь, как будто она на складе под брезентом лежит. Нашел?

Фамилия отозвалась короткой болью за левым глазом. Вспомнился голос из темноты: «Скажи Сазанову, пацан понял». Потом удар — не по голове, куда-то под ребра — и снег, летящий навстречу. Я ухватился за край сиденья.

— Что с тобой?

— Тормози.

Дядя Коля ударил по тормозам. Я открыл дверь, наклонился наружу, но рвать уже было нечем. Несколько раз вдохнул морозный воздух, сплюнул. Водитель не торопил. Только яблоко уперлось мне в пятку, я поднял его и положил на панель.

— Кто такой Сазанов? — спросил я, когда мы снова тронулись.

— Начальник снабжения. — Дядя Коля ответил после паузы, следя за дорогой. — Ты у него сам две недели ошивался. Не помнишь — и хорошо. Меньше знаешь, целее ходишь. Хотя на тебе уже места целого нет.

— Вчера меня били его люди?

— Я не видел. И ты не видел, понял? — Он повернулся ко мне, теперь уже не боясь снести кого-нибудь. Лицо у него осталось добродушным, но пальцы на руле сжались. — Мне до пенсии три года. Дочь в техникуме. Я тебя довезу, матери сдам, если надо — за врачом схожу. А про Сазанова не спрашивай. Особенно при проходной.

Я кивнул. Не потому, что согласился. Дядя Коля это понял и больше не говорил до самого дома.

***

Дверь открыла женщина, которая выглядела младше меня прежнего лет на пять. Ей не могло быть и пятидесяти: серые глаза, две глубокие складки у рта, волосы собраны кое-как, на плечах старый пуховый платок. Она стояла на пороге в домашних тапках и синем халате, смотрела сначала на машину во дворе, потом на мою голову. В подъезде пахло вареной капустой и мокрой штукатуркой. Где-то наверху плакал ребенок.

— Здравствуйте, Галина Петровна, — бодро сказал дядя Коля. — Вот, доставил. Фаина Марковна велела сегодня не спать одному и, если опять тошнить начнет, сразу в больницу.

Женщина перевела взгляд на него.

— Где нашли?

— Сам пришел.

— Я не тебя спрашиваю, Коля.

Я стоял на площадке, не зная, что сделать с руками. Назвать ее мамой язык не поворачивался. Обнять — тем более. В моей прежней жизни мать умерла одиннадцать лет назад, маленькая, сухая, с такими же внимательными глазами. Последние полгода она путала меня с отцом и каждый раз спрашивала, почему я так поздно вернулся из школы. Я тогда научился соглашаться, потому что правда только пугала ее. Сейчас передо мной была чужая женщина, которая знала обо мне больше, чем я сам, и ждала объяснений.

— Во дворе котельной очнулся, — сказал я. — Дальше не помню.

Она шагнула ближе и взяла меня за подбородок. Фаина Марковна делала то же самое, но у этой руки тело подчинилось раньше головы — я нагнулся, чтобы ей было удобнее. На мгновение всплыло: летняя кухня, разбитая коленка, та же женщина дует на зеленый йод и сердится, что я опять полез через забор. Воспоминание было теплым и оттого особенно чужим.

— Заходи, — сказала она. — На лестнице нагляделись.

Дядя Коля снял шапку, пообещал после обеда заехать и исчез с такой скоростью, будто боялся, что его тоже оставят отвечать. Я переступил порог. Вешалка оказалась справа, выключатель слева. Рука сама нашла крючок, на котором висела старая матерчатая сумка, и повесила телогрейку рядом. Квартира была двухкомнатная, тесная даже для троих. Из прихожей сразу виднелась кухня; в дверях стояла девчонка с карандашом в руке. Худенькая, темные волосы обрезаны по плечи, на носу россыпь веснушек. Я узнал ее не по лицу. Сначала пришло чувство: раздражение, привычная тревога и желание проверить, застегнула ли она пальто. Потом имя.

Лена.

— Ну? — спросила она.

— Что «ну»? — Галина Петровна закрыла дверь и дернула меня за рукав. — Разувайся. Лен, поставь чайник и принеси чистое полотенце.

— Я спросила: живой?

— Похож, — ответил я.

Лена не улыбнулась. Подошла, встала на носки и заглянула мне в глаза, как делала ее мать.

— Ты пьяный?

— Нет.

— Врешь обычно быстрее.

Она развернулась и ушла на кухню. Галина Петровна смотрела ей вслед, потом на меня. На безымянном пальце левой руки белела узкая полоска, будто кольцо сняли недавно. Я зачем-то отметил это и тут же разозлился на себя: женщина ждет сына со вчерашнего дня, а я рассматриваю ее руки, как арматуру перед ремонтом.

— В ванную, — приказала она. — Одежду снимай, я посмотрю ребра.

— Фаина Марковна уже посмотрела.

— Фаина на работе смотрит, я дома.

— Разница?

— Сейчас узнаешь.

Ванная нашлась без подсказки. Тело знало, что горячий кран надо сперва потянуть на себя, иначе он прокручивается, а дверь не закрывается, пока не приподнимешь ее за ручку. Я разделся до пояса и впервые увидел себя нормально. Молодой, сухой, сильный, без лишнего веса. На левом боку расплывался свежий багровый синяк, под ребрами темнели два круглых следа, похожих на удары носком ботинка. Старых шрамов хватало: тонкий на предплечье, грубый возле ключицы, белая полоска у пупка. Я провел пальцем по груди. Сердце билось быстро, но ровно. В зеркале парень повторил движение и посмотрел на меня с таким выражением, будто сам хотел выяснить, кто из нас здесь лишний.

Глава четвертая

Галина Петровна вошла без стука, заставила поднять руки, ощупала ребра. Когда нажала слева, я втянул воздух.

— Не сломано. Кто?

— Не помню.

— Андрей.

— Я правда не помню.

Она отступила. Лицо у нее сделалось усталым, не сердитым. Это было хуже.

— В прошлый раз ты тоже не помнил. Потом пришел тот парень из гаража и две недели сидел у нас на кухне, пока ты ему деньги не отдал. Я не спрашиваю, потому что люблю скандалы. Мне надо знать, кто может прийти следом.

— Никто не придет.

— Откуда ты знаешь, если ничего не помнишь?

Ответить было нечего. Я натянул рубашку. Пуговицы оказались не на тех местах, к которым привыкли пальцы, и с первой я провозился слишком долго. Галина Петровна заметила, сама застегнула ее, резко и сердито, хотя мне было на голову выше нее.

— Сотрясение, — сказала она. — Фаина права. Поешь и ложись. На комиссию не пойдешь.

— Пойду.

— Тебя там уволят.

— Поэтому и пойду.

— Господи, какой же ты… — Она не договорила, махнула рукой и вышла.

На кухне Лена раскладывала по тарелкам жареную картошку. Стол занимал почти все свободное место; чтобы открыть холодильник, ей пришлось подвинуть табурет. Старый «Саратов» загудел, затрясся и, кажется, собрался уйти в коридор. Лена ударила его коленом, гул стал тише. На дверце под магнитом висели три талона — на масло, мясо и что-то еще, надпись затерлась. Рядом был приколот список дежурств по квартире, где мое имя встречалось реже остальных. Я сел на свое место без раздумий и только потом понял, что выбрал его по привычке тела.

— Хлеба нет, — сказала Лена. — Ты вчера обещал принести.

Галина Петровна поставила передо мной стакан крепкого чая.

— Обойдемся.

— Я не упрекаю, мам. Просто говорю.

— Ты всегда просто говоришь.

Лена поджала губы. Я взял вилку. Картошка была пережарена, с темной корочкой и луком, и оказалась такой вкусной, что первые несколько минут я ел молча. После котельного жара и рвоты желудок сначала протестовал, потом сдался. Женщины не начинали разговор, пока я не опустошил половину тарелки; сидели напротив и смотрели. Моя мать делала так же. Сперва ставила на стол суп, потом сообщала, что натворил мой младший брат или сколько я задолжал соседу за разбитое окно. На сытый желудок семейные неприятности, по ее мнению, усваивались лучше.

— Значит, комиссия, — сказал я.

Галина Петровна положила вилку.

— Ты все знаешь.

— Хочу услышать от вас.

— Зачем? Новую историю придумать?

— Чтобы старую не перепутать.

Лена перестала жевать. Мать бросила на нее взгляд, но выгонять из кухни не стала.

— В понедельник на складе недосчитались задвижки, — сказала Галина Петровна. — Большой, бронзовой. Я в ваших железках не разбираюсь. Ключ от боковой двери был у тебя. Коровин приезжал сюда вечером, говорил, если вернешь до комиссии, дело можно замять. Ты ему нахамил и ушел. Вчера вызвали в отдел кадров, отстранили до разбирательства. После этого ты пропал. Этого достаточно?

— Не совсем. Задвижку нашли?

— Если бы нашли, тебя бы не увольняли, — ответила Лена. Она ковырнула вилкой лук, размазала его по тарелке. — Ты сказал, что знаешь, кто взял. Еще сказал, что сам им всем устроишь. Очень умно получилось.

— Кому сказал?

— Мне. Здесь, на кухне. Потом маме велел не лезть, хлопнул дверью и ушел.

— А имя называл?

— Нет. Ты вообще любишь говорить половину. Так все должны понимать, какой ты загадочный.

В ее голосе было больше обиды, чем насмешки. Тело ответило на нее короткой памятью: Лена сидит на подоконнике, болтает ногой и держит брошюру подготовительных курсов политеха; я считаю деньги, откладываю купюры в конверт и обещаю, что к январю будет вся сумма. Затем картинка пропала. Осталось знание — обещал и не дал.

— Я задвижку не брал, — сказал я.

Галина Петровна закрыла глаза. Не от облегчения; она уже слышала это раньше.

— Тогда почему ключ был у тебя?

— Не знаю.

— Опять.

— Мам, у него голова разбита, — неожиданно вступилась Лена. — Фаина сказала следить.

— Я слежу. У меня сын два дня ходит с людьми, которых боится весь склад, потом приходит избитый и ничего не помнит. Я очень внимательно слежу.

Она встала, собрала тарелки, открыла холодильник. Дверца не закрылась; Галина Петровна прижала ее бедром и подождала, пока схватит резинка. Моя мать в девяностые так же закрывала свой «ЗИЛ», только еще подпирала дверцу табуретом. Я пообещал заменить уплотнитель, привез через месяц, а поставить забыл. Теперь смотрел на Галину Петровну и думал уже о дочери. Та тоже когда-то сидела напротив, рассказывала про школу, а я слушал вполуха и записывал на салфетке расход воды для очередного объекта. Потом она перестала рассказывать. Все произошло без одной большой ссоры — просто однажды между нами оказалось больше молчания, чем слов. Сообщение в телефоне, оставшемся под плитой, было результатом, а не причиной.

— Галина… — начал я и запнулся. Назвать ее по отчеству после ванной и картошки было бы совсем дико. — Мам.

Она замерла у раковины.

Слово получилось чужим и все-таки задело обоих. Галина Петровна не обернулась, только включила воду сильнее.

— Я не знаю, что вчера произошло. Это не отговорка. Если вспомню — скажу. Никого сюда не приведу.

— Ты себя сюда привел еле живого. Мне пока этого хватит, — тихо ответила она.

Лена посмотрела на мать, потом на меня. Я не понял, что именно стояло за этими двумя словами: усталость, страх или то, о чем в семье не говорили при младшей. Спросить не успел. В коридоре хлопнула соседская дверь, кто-то настойчиво постучал.

На пороге стояла полная женщина в махровом халате и с телефонной трубкой в руке. Шнур тянулся через площадку в ее квартиру.

— Галя, твоего. С котельной, говорят срочно.

— Он никуда не поедет, — сразу сказала мать.

— Я только трубку дам. — Соседка протянула ее мне, но с места не сдвинулась. Слушать собиралась здесь же.

Я взял трубку. Пластмасса была теплой и пахла духами.

— Мельников.

— Андрей Сергеевич? — Женский голос я не узнал. — Анна Михайловна, отдел кадров. Вам завтра к десяти часам на заседание комиссии. Паспорт, пропуск и трудовую книжку иметь при себе.

— Трудовая у вас.

— Значит, паспорт и пропуск. Вы меня поняли?

— Понял. Кто будет на комиссии?

В трубке стало тихо. Анна Михайловна явно не ожидала вопроса.

— Николай Петрович Коровин, представитель профкома, начальник котельной, товарищ Чумаков. Возможно, сотрудник милиции. Остальное вам сообщат на месте.

— Документы по задвижке там будут?

— Какие документы?

— Накладная, акт списания, карточка складского учета.

Соседка в халате чуть приблизилась. Я отвернулся к стене.

— Комиссия решит, какие материалы необходимы, — сухо сказала Анна Михайловна. — Ваша задача — явиться.

— Явлюсь.

— И, Андрей Сергеевич… Николай Петрович просил передать: если вы готовы дать объяснения до заседания, подойдите к нему в девять. Это может облегчить решение.

— Чье?

Она положила трубку.

Соседка приняла аппарат, все еще ждала продолжения.

— Спасибо, — сказал я.

— Да не за что. Галя, я дверь прикрою, а то тянет. Если звонить — два коротких у нас, три у Лебедевых.

Когда она ушла, Галина Петровна оперлась спиной о стену.

— Не ходи к Коровину один.

— Почему?

— Потому что в прошлый раз после разговора с ним ты разбил дома чашку и полночи курил на лестнице. А утром сказал, что он тебя утопит и еще виноватым сделает.

— Очень содержательно.

— Другого ты мне не рассказал.

Я достал из кармана пачку «Примы», повертел. Курить не хотелось. Молодой Андрей, судя по голосу тела, хотел — во рту сразу появилась слюна, пальцы сами нашли спички. Я положил пачку на тумбочку.

— Больше сегодня никуда не пойду.

— Обещаешь?

— До утра.

— И на том спасибо.

Она устало потерла лицо. Я заметил белую полоску на пальце снова, но спрашивать не стал.

Моя комната оказалась самой маленькой. Вдоль одной стены стояла узкая кровать, вдоль другой — письменный стол, и между ними оставался проход, по которому взрослый человек мог двигаться только боком. На полках теснились учебники: теплотехника, гидравлика, котельные установки, справочник монтажника. Корешки были затерты, страницы исписаны карандашом. Рядом лежали три детектива, недособранная модель самолета и шахматная доска без белого коня. Никакой тайной роскоши, никакого следа денег за проданную задвижку. Даже магнитофон на шкафу был старый, с треснувшей крышкой; Лена предупредила из коридора, что правый канал не работает и трогать его не надо.

Я лег, как велела Фаина Марковна, но стоило закрыть глаза, сверху поползла дорожная плита. Под ней снова был Костя — без шапки, с мокрой челкой, — и шевелил губами. Потом его лицо становилось лицом дочери. Я просыпался, хотя еще не уснул, смотрел на незнакомый потолок и слушал квартиру: на кухне лилась вода, мать шепталась с Леной, холодильник включался с тяжелым вздохом. Один раз за стеной закашляли, и я вскочил, решив, что это насос ловит воздух. Вышло смешно. Смеяться не хотелось. По-настоящему меня отключило ближе к полудню. Я еще слышал, как Лена собирается в школу во вторую смену, а открыл глаза уже в темноте; часы на столе показывали двадцать минут девятого, из кухни пахло разогретым супом. Восемь часов выпали без снов и не принесли никакой ясности.

***

Около девяти вечера Галина Петровна заглянула, потрогала лоб и заставила выпить две таблетки. Я спросил, что это. Она ответила: «От головы», и по тону стало ясно — спорить с дозировкой бесполезно. Перед уходом выключила свет, но дверь оставила приоткрытой. Из большой комнаты падала узкая полоса, по ней ходила тень Лены. Я дождался, пока в квартире утихнут шаги, включил настольную лампу и вытащил на кровать содержимое карманов.

Три ключа я уже видел во дворе, но теперь рассмотрел внимательно. Один квартирный, с потертой синей ниткой. Второй маленький, от почтового ящика или стола. На третьем висела жестяная бирка с выбитым номером семнадцать. Стоило покрутить ее между пальцами, как в памяти возник ряд серых шкафчиков в котельной, третий от окна, нижняя дверца заедает. Личный шкаф молодого Мельникова. Туда меня сегодня не пустили бы даже при целом черепе.

Телогрейка лежала на стуле. Галина Петровна собиралась утром выбросить ее, поэтому я проверил карманы еще раз. В правом, кроме табака, ничего не было. В левом за подкладкой пальцы нащупали бумагу. Шов разошелся возле пуговицы; листок провалился между ватой и тканью, оттого я не заметил его во дворе. Пришлось распороть еще немного. На кровать выпал сложенный вчетверо клочок миллиметровки, замасленный по краям.

Записи сделал не я. Почерк был резкий, крупный, цифры с длинными хвостами. Вверху стояло «№ 3», ниже четыре даты — четырнадцатое сентября, двадцать первое октября, двадцать шестое ноября и девятое декабря. Напротив каждой даты молодой Андрей записал два давления: на всасывании ноль, на напоре ноль. Рядом — короткие пометки: «задвижки закрыты», «пломба цела», «кабель холодный». Последняя строка была подчеркнута дважды: «В журнале — пуск 10 минут».

Я развернул лист, который скопировал в щитовой. Там были показания только за декабрь, зато запись за девятое число я перенес полностью. В десять утра резервный насос № 3 якобы опробовали под нагрузкой: давление на всасывании — одна целая восемь, на напоре — четыре целых шесть; ток двигателя — семьдесят два ампера; замечаний нет. Под записью стояли две подписи. Одну я не разобрал, вторая принадлежала Чумакову.

Борис Палыч.

Я положил листы рядом. Можно было решить, что прежний Андрей ошибся: посмотрел не на тот прибор, пришел после испытания, не знал, что пломбу заменили. Только четыре даты растянулись почти на три месяца, а официальные цифры были слишком аккуратными. В каждый пробный пуск насос выдавал ровно одну и восемь на всасывании и четыре и шесть на напоре. Ни на десятую больше, ни на десятую меньше. Даже температура подшипников останавливалась на сорока трех градусах. Машина, которая три месяца подряд повторяет показания лучше лабораторного стенда, существует только в журнале.

В столе нашлась рабочая папка. Не спрятанная — лежала под стопкой старых газет, будто хозяин бросил ее, собираясь продолжить вечером. Внутри были копия приказа об отстранении, объяснительная на имя Коровина и акт о недостаче задвижки. По акту бронзовую арматуру диаметром сто пятьдесят миллиметров сняли с баланса как треснувшую и должны были передать в металлолом. На полях прежний Андрей написал: «Трещины нет. Видел 2.12». Ниже стоял номер накладной и фамилия «Сазанов».

Я перечитал объяснительную. Молодой Мельников писал зло, путано, давил на то, что боковую дверь открывали запасным ключом, а его собственный мог взять любой из мастеров. Ни одной фамилии не назвал. Видимо, надеялся сначала добыть доказательства. Или боялся. Судя по синякам, не зря.

Следующим документом оказалась сложенная схема сети с синим штампом предприятия. Бумага разошлась на сгибах, один угол подпалили сигаретой. Вверху стояло: «Оперативный план действий при прекращении циркуляции. Котельная № 3». Я разложил ее на кровати, прижал края книгами и нашел Восточный поселок. От котельной линия уходила под железную дорогу, делилась на больничный контур и жилой. На месте будущего разрыва никакой пометки не было. Обычный участок магистрали, исправный по документам.

В аварийном плане все выглядело просто. При падении давления — увеличить подпитку. При отказе работающего агрегата — перевести нагрузку на второй. Если оба основных насоса недоступны, запустить резервный № 3 из пристройки; нормативное время выхода на режим — четыре минуты. Четыре минуты были напечатаны жирно и обведены красным карандашом. Кто-то очень верил в эту цифру.

Я нашел приложение с результатами испытаний. Резервный насос значился исправным, последнее опробование — девятого декабря. Те же одна и восемь, четыре и шесть, семьдесят два ампера. Подписи Чумакова и начальника котельной. А рядом на замасленном клочке, который прежний Андрей прятал в подкладке, — ноль на всасывании, ноль на напоре, целая пломба и холодный кабель.

Значит, насос не запускали. Не только девятого декабря — как минимум с сентября.

В коридоре скрипнула половица. Я успел накрыть акт о задвижке газетой, но Лена все равно увидела разложенные бумаги. Она стояла в дверях в длинной ночной рубашке и теплых носках, щурилась на лампу.

— Мама сказала тебе спать.

— Я лежу.

— С бумагами.

— Они мягкие.

Обычно такой ответ ее бы рассмешил — тело ожидало именно этого, — но Лена осталась серьезной. Вошла, прикрыла дверь и села на край стола. Комната стала еще теснее.

— Тебя правда увольняют?

— Попробуют.

— Не говори так, будто тебе все равно.

— Мне не все равно.

— Тогда почему ты спокойный?

Я посмотрел на нее. За день она уже дважды поймала меня на том, чего я сам не замечал. Прежний Андрей, судя по всему, кричал, хлопал дверьми, обещал разобраться один. Я тоже боялся. Только за тридцать лет на авариях привык сначала считать время и людей, а уже после давать волю голосу. Через три недели могли замерзнуть восемнадцать человек; на их фоне увольнение шумело где-то далеко. Объясни такое семнадцатилетней девчонке — и с комиссии можно сразу ехать в психиатрическую больницу.

— Голова болит, — сказал я. — На крик сил нет.

Она кивнула, но не поверила. Взяла со стола замасленный клочок.

— Это что?

— Показания насоса. Положи.

— Ноль, ноль, ноль. Он сломанный?

— Не знаю. Его не включали.

— А здесь написано, что включали.

Я забрал бумагу осторожнее, чем требовалось. Лена не обиделась; посмотрела на схему и провела пальцем по синей линии до больничного контура.

— Это наша котельная?

— Да.

— У нас в школе батареи еле теплые. Елена Сергеевна уроки в пальто ведет. Это из-за насоса?

— Не только.

— Ты починишь?

Вопрос прозвучал буднично, как просьба купить хлеб. Тело тут же подкинуло картинку: маленькая Лена держит сломанный велосипедный звонок, а молодой Андрей забирает его и говорит: «После смены сделаю». Лена даже не проверяет, просто убегает во двор. Я не знал, починил ли он тогда звонок, зато ее уверенность запомнилась. Она полагалась на брата, не на меня, и пользоваться этим было бы свинством.

— Сначала надо понять, что сломано. Потом найти детали и людей. Может не получиться.

— Ты раньше говорил «сделаю».

— Раньше я был глупее.

Лена опять посмотрела внимательно.

— Тебя точно только били?

— Еще кормили картошкой.

На этот раз она фыркнула. Встала, дошла до двери, но на пороге задержалась.

— Ключ от твоего шкафчика мама искала. Думала, там деньги на курсы. Если завтра тебя не пустят, у Павла Кузьмина есть другой. Он тебе давал, когда вы ночную смену вместе работали.

— Какого Павла?

— Кузьмина. Сварщика. Ты что, и его не помнишь?

Имя ничего мне не дало. Лена покачала головой и ушла, не дожидаясь ответа.

Я снова посмотрел на бирку с номером семнадцать. В шкафчике могло лежать продолжение записей или просто грязные носки — прежний Андрей не оставил инструкции для человека, который займет его место. Зато он сумел проверить резервный насос и понял, что журналы подделывают. За это ли его избили, за задвижку или за оба дела сразу, я пока не знал.

На официальной схеме насос № 3 был закрашен зеленым. Возле него стояла аккуратная надпись: «Исправен. Готов к немедленному пуску». Я перевернул приложение и посмотрел на оборот — иногда рабочие записывают там то, что не хотят оставлять на лицевой стороне. Бумага была чистой. Потом поднес к лампе замасленный клочок. В нижнем углу, почти стертая сгибом, обнаружилась еще одна строка:

«В пристройке лед. Вал не провернуть».

Глава пятая

Мать поймала меня в прихожей в половине шестого. Я уже надел чистую рубашку молодого Андрея, нашел под кроватью рабочие ботинки и теперь пытался снять с вешалки пальто так, чтобы не звякнули плечики. Получалось плохо. В тесной квартире вообще трудно сбежать незаметно, особенно если холодильник среди ночи гремит тише тебя.

— Ты куда?

Галина Петровна стояла босиком на линолеуме, поверх ночной рубашки накинула тот же синий халат. Волосы распустились, и без привычного узла она выглядела еще моложе. Мне снова стало неуютно оттого, что женщина, которую я должен был называть матерью, годилась мне в младшие сестры.

— На комиссию.

Она посмотрела на часы. Врать под таким взглядом было стыдно, но я все равно попробовал:

— Хочу пройтись. Голова тяжелая.

— До котельной три остановки. Очень полезная прогулка.

— Мне надо забрать вещи из шкафчика. Потом к Коровину.

— Тебя отстранили.

— А мои носки здесь причем?

Галина Петровна не оценила. Включила свет, прищурилась на повязку у меня на затылке и заставила повернуться. За ночь кровь не проступила, температура спала; тошноты тоже не было, если не считать легкой при одной мысли о комиссии. Она потрогала лоб, потом молча ушла на кухню. Я уже решил, что разговор закончен, но мать вернулась с шерстяным шарфом, двумя кусками хлеба, завернутыми в газету, и маленьким пузырьком.

— Таблетки. Одну после еды. Если опять вырвет или двоиться начнет, не геройствуй — в больницу.

— У меня вчера и так двоилось.

— Вчера у тебя один глаз не открывался. Это другое.

Она сама обмотала шарф вокруг моей шеи. Пальцы работали сердито, затягивали узел сильнее, чем требовалось. Когда я был мальчишкой, моя мать так же собирала меня в школу после очередной ангины: ругалась, совала в карманы яблоки, а потом весь день звонила соседке и спрашивала, дошел ли. Я тогда считал это недоверием. Только много позже понял, что ей просто некуда было деть страх.

— Ты обещал до утра, — напомнила Галина Петровна.

— Уже утро.

— Андрей.

— Домой никого не приведу. К Сазанову не полезу. Заберу бумаги и вернусь после комиссии.

Она открыла дверь и отступила, но, когда я вышел на площадку, ухватила за рукав.

— Не дай им сделать из тебя вора. Ты дурак, это я признаю. Но не вор.

Я хотел спросить, почему она уверена, однако в квартире заскрипела кровать — Лена перевернулась во сне. Галина Петровна отпустила меня и тихо закрыла дверь.

На улице было тридцать четыре ниже нуля. Мороз сразу нашел щель между шарфом и воротником, полез под рубашку. До остановки я дошел бодро, молодые ноги не жаловались, зато в автобусе стало душно, запах солярки и мокрой шерсти ударил в голову. Пришлось ехать стоя возле двери и смотреть в покрытое инеем стекло, чтобы не укачало. Кондукторша дважды спросила билет, пока я сообразил, что десятикопеечная монета в руке предназначалась ей. Тело помнило дорогу лучше меня: на нужном повороте я заранее потянулся к кнопке, которой в старом автобусе не оказалось, и вышел вместе с ночной сменой приборного завода.

У проходной котельной горела одна лампа. В будке за стеклом сидела Тамара Федоровна, крупная женщина в форменной куртке, вязала серый носок и слушала радио. Мое появление ее не удивило. Она положила спицы, достала из ящика лист и прочитала вслух, медленно, с удовольствием:

— «Мельникова Андрея Сергеевича на территорию не допускать до особого распоряжения». Подпись Коровина. Вчера, шестнадцать сорок. Особого распоряжения пока не было.

— Мне вещи забрать.

— Вещи тебе соберут.

— И документы из шкафчика.

— Документы тоже соберут. Когда комиссия решит, какие твои.

Она снова взялась за спицы. Я остался у окошка. За ее спиной на гвозде висел телефон, рядом — связка запасных ключей. Можно было спорить, угрожать трудовым законодательством, изображать больного. Тамара Федоровна за жизнь пропустила через турникет столько таких умных, что пережила бы и меня.

— Павел Кузьмин уже пришел?

Спицы остановились.

— А тебе зачем?

— У него мой ключ.

— Все ключи у тебя были, Мельников. Потому и сидишь снаружи.

Она сказала это без злобы, как известный факт: утром холодно, уголь черный, мастер Мельников вор. Я почувствовал, как молодой Андрей внутри сразу вскинулся, но ругаться не стал. Отступил от окна и закурил бы, если бы курил. Пачка «Примы» лежала дома на тумбочке; тело вспоминало о ней каждые пять минут и теперь мстило кислым привкусом во рту.

Павел появился через десять минут. Шел быстрым шагом, засунув руки в карманы короткого полушубка; на плече болталась сварочная маска, хотя до начала смены оставалось еще полчаса. Он был чуть старше тела — лет двадцать шесть, — невысокий, жилистый, с перебитым носом и светлыми усами, которые на морозе покрылись инеем. Увидев меня возле будки, остановился, осмотрел с головы до ног.

— А я говорил, хоронить рано. Ты мне рубль восемьдесят должен.

Фраза отозвалась слабым узнаванием, лицо — нет.

— За что?

— За культурный отдых. — Павел ухмыльнулся, но глаза остались настороженными. — Значит, правда память отшибло. Обычно ты первым вспоминаешь долги, которые не собираешься отдавать.

— Лена сказала, у тебя ключ от моего шкафчика.

— Ленка? — Улыбка исчезла. — Ты домой ходил?

— Я там живу.

— Последние два дня это было неочевидно.

Он подошел к окошку, поздоровался с Тамарой Федоровной и положил пропуск на полку. Та показала ему распоряжение. Павел прочитал, почесал нос костяшкой.

— Так он вещи заберет и уйдет. Я провожу.

— Не положено.

— Тамар Федорна, у него в шкафу мои электроды.

— Вчера у него на складе тоже все было чужое.

Павел хотел ответить резко, но сдержался. Вытащил из кармана жестяную фляжку, поставил на полку перед ней.

— Чай. С малиной. До обеда верну.

— Подкуп должностного лица?

— Забота о здоровье старших товарищей.

Тамара Федоровна понюхала пробку, фыркнула и открыла журнал посещений.

— Десять минут. Кузьмин отвечает. Если Чумаков спросит, я вас обоих не видела, а запись в журнале появилась по вине сквозняка.

— Сквозняк у нас надежный, — сказал Павел. — С сорок седьмого года работает.

В проходной он шутил легко, почти лениво, но, когда дверь за нами закрылась, сразу взял меня за локоть и отвел в сторону от окон.

— Где тебя били?

— Не помню.

— Кто?

— Не помню.

— Удобная болезнь. А меня помнишь?

— Имя теперь знаю.

Павел отпустил руку. Обиделся по-настоящему, хотя постарался спрятать это за усмешкой.

— Мы семь лет знакомы, Мельник. Ты меня в училище от отчисления отмазал, я тебе шов на четвертом котле за ночь переварил. Ладно, хрен с ним. Ключ отдам, вещи возьмешь — и вали. Борис Палыч со вчерашнего сам не свой.

— Насос как?

— Второй держит. Фильтр еще раз чистили в два часа, пакли меньше. Подпитку опустили до шестидесяти пяти. — Он ответил без паузы, и я понял, почему прежний Андрей дружил именно с ним: Павел не был машинистом, но слушал, что происходит вокруг, и запоминал цифры. — На первом подшипник гудит. Козлов говорит, до ремонта дотянет.

— Козлов вчера много чего говорил.

— А ты вчера много чего сделал. Об этом теперь вся котельная гудит громче насоса.

Раздевалка встретила влажным теплом и запахом сапожной мази. Серые шкафы стояли в два ряда. Номер семнадцать нашелся у окна; нижняя дверца действительно заедала. Павел достал из-за отворота шапки плоский ключ, открыл замок и отступил.

Внутри висела запасная роба, на полке лежали рукавицы, обмылок хозяйственного мыла, кружка без ручки и моток изоленты. Внизу — грязные носки, как я и предполагал. Денег на Ленины курсы не было. Продолжения записей тоже. Я проверил карманы робы, провел рукой под полкой; Павел наблюдал и постепенно хмурился.

— Что ищешь?

— Сам не знаю.

— Ты и раньше так говорил, когда в чужой шкаф лез.

Я снял с крючка робу.

— Ты куда переодеваешься? — спросил Павел.

— Хочу посмотреть резервный насос.

— Там лед и крысы. Чего на него смотреть?

— Ты знал, что вал не проворачивается?

Он пожал плечами.

— Его с осени не трогают. Пристройку топило, потом труба лопнула. Сазанов обещал калорифер привезти, не привез. Насос все равно резервный.

— В журнале его испытывали четыре дня назад.

Павел медленно снял маску с плеча.

— Кто?

— Вот и хочу узнать.

В раздевалку вошел Борис Палыч. Судя по лицу, о сквозняке в журнале он уже слышал. На нем была чистая синяя роба, волосы еще не успели намокнуть от жара, но тяжелые мешки под глазами никуда не делись. Он остановился в дверях, увидел меня с расстегнутой рубашкой и рабочими брюками в руках.

— Кузьмин, выйди.

Павел не двинулся.

— Я ему вещи помогаю собрать.

— Уже помог. Выйди.

— Борис Палыч…

— Павел.

Тот все-таки вышел, но дверь не закрыл. Борис Палыч подошел к шкафчику и захлопнул его так, что с верхних дверец посыпалась пыль.

— Ты специально проверяешь, насколько у меня хватит терпения?

— Девятого декабря резервный насос запускали?

На лице ничего не изменилось. Только взгляд на секунду ушел в сторону.

— Я задал вопрос.

— Ты здесь больше не мастер.

— В журнале ваша подпись. Давление одна и восемь, напор четыре и шесть. Ток семьдесят два ампера. В пристройке лед, вал не провернуть, пломба на пускателе целая. Так запускали или нет?

Борис Палыч взял меня за ворот робы, но не дернул. Просто сжал ткань в кулаке и приблизился. От него пахло зубным порошком и табаком.

— У тебя комиссия через четыре часа. Вот там и задавай свои вопросы.

— Значит, не запускали.

— Я подписал показания, которые мне дали.

— Кто дал?

— Вон отсюда.

— Под аварийным планом тоже не вы дежурить будете?

Чужая злость снова поднялась в теле, но теперь к ней примешалась моя собственная. Чумаков не выглядел человеком, который не понимает, чем кончается фиктивный резерв. Он понимал. От этого подпись становилась хуже.

— Хочешь, чтобы я тебя ударил? — спросил он.

— Сотрясение уже есть. Второе будет лишним.

За дверью Павел шумно выдохнул, то ли подавил смешок, то ли приготовился вмешаться. Борис Палыч отпустил ворот.

— Одевайся и уходи. Кузьмин проводит до проходной. Если через десять минут увижу тебя внутри, вызову милицию сам.

Он повернулся к двери и замер.

Сначала я решил, что Чумаков передумал. Потом услышал то же, что и он: низкий гул котельной на секунду стал неровным. Где-то за стеной прошла короткая дрожь; стекла в окнах раздевалки тихо звякнули и успокоились. Через три-четыре секунды повторилось. Не удар — тяжелый перекат, будто по железному листу прокатили болт.

Павел заглянул внутрь.

— Второй дымосос?

Борис Палыч уже вышел в коридор. Я натянул робу поверх рубашки и пошел следом.

***

Дымосос котла № 2 стоял в отдельном тягодутьевом помещении за кирпичной стеной. Пока мы дошли, перекат повторился дважды, а постоянный гул стал шероховатым. Машина была большая, центробежная: улитка выше человеческого роста, электродвигатель на общей раме, между ним и валом — муфта под сетчатым кожухом. От корпуса тянуло горячей золой. На подшипниковом узле дрожал маслопровод, гайка на креплении защиты медленно ползла по резьбе.

Возле направляющего аппарата стоял Козлов. Он придерживал рычаг обеими руками и ругался на молодого кочегара, который, по его мнению, слишком резко дал уголь. Увидев меня, машинист сбился, но сразу нашел виноватого:

— Я говорил, его не пускать!

— Что началось первым: вибрация или стук? — спросил я.

— Ничего не началось. Золу на колесо налипло, прогонит.

— Когда?

— Минут десять назад. После шуровки.

Я не стал подходить к валу сразу. Сначала посмотрел на раму. Двигатель дрожал ровно, мелко; подшипниковая опора ходила заметнее и не в одном направлении — ее толкало вверх и чуть вбок. При обычном дисбалансе от налипшей золы тряслась бы вся машина в ритм оборотов. Здесь поверх ровной вибрации жил другой удар, медленнее, с пропусками. Поврежденный ролик или разваливающийся сепаратор.

— Направляющий прикрой на два деления, — сказал я Козлову.

— Не командуй.

— Прикрой, — повторил Борис Палыч.

Козлов перевел рычаг. Гул стал ниже, нагрузка упала, но перекат остался. Даже громче проявился без общего шума. С лестницы спустился старик в выцветшей робе и меховой безрукавке. Маленький, сутулый, с желтыми от табака усами. Он ничего не спросил; подошел к перилам, положил на них ладонь и прикрыл глаза.

— Задний катает, — сказал старик.

— Степан Ильич, вы бы наверх шли, — поморщился Борис Палыч. — Смена закончилась.

— Закончится, когда пальто надену. А второй вчера так не ходил.

Арсеньев. Имя пришло вместе с запахом махорки и картинкой: молодой Андрей сидит рядом с ним на мешке огнеупорной глины, слушает рассказ про аварию семьдесят девятого года. Старик помнил котельную дольше, чем некоторые трубы.

Я приложил тыльную сторону пальцев к переднему корпусу подшипника. Горячий, но терпимо. Заднего коснулся на мгновение и сразу отдернул руку. Кожа побелела.

— Масло когда доливали?

— На прошлой неделе, — ответил Козлов. — Уровень есть.

В указателе действительно темнела полоска, только масло было почти черным. Я взял у Павла длинную отвертку, упер жало в корпус заднего подшипника, рукоятку прижал к уху. Через металл пошел сухой хруст, неравномерный, с отдельными тяжелыми щелчками. Передний подшипник гудел чисто.

— Останавливать.

Козлов засмеялся.

— Может, сразу котельную закроем? На улице минус тридцать четыре. Второй котел половину поселка держит.

— Если подшипник заклинит, колесо утянет к коллектору. Срежет муфту — повезет. Не срежет — разнесет ходовую и улитку. Тогда второй котел до весны держать не будет ничего.

— Дотянет до дневной, — сказал Борис Палыч, но уже без уверенности. — Ремонтники придут, посмотрят.

— Он сейчас на одном-двух роликах идет. Слышите пропуск? Сепаратор развалился или дорожку выбило. Чем дольше крутится, тем больше металла гуляет внутри.

Старик Арсеньев вынул изо рта незажженную папиросу.

— На четвертом в семьдесят восьмом так же ждали ремонтников. Потом колесо из улитки автогеном вырезали.

Будто в подтверждение внутри опоры хрустнуло. Дымосос дернулся, гайка на кожухе муфты подпрыгнула и упала на пол. Павел отступил.

— Все, — сказал Борис Палыч. — Второй котел разгружаем. Зина, диспетчеру: временно снижаем выдачу. Козлов, аппарат закрывать плавно. Арсеньев, на площадку — питатель остановить, дутье убрать. Воду через котел не режьте.

Люди задвигались сразу. Здесь его слушали не потому, что любили, а потому, что он говорил привычными словами и знал, кого куда послать. Я остался возле дымососа. Борис Палыч заметил.

— А ты к проходной.

— Сначала дождитесь, пока уголь прогорит. Резко тягу снимете — газ пойдет в зал.

— Без тебя знаю.

— Тогда не мешаю.

Он выругался, но выгонять не стал. Козлов закрывал направляющий аппарат по делению, следя за разрежением в топке. Наверху прекратил лязгать питатель. Голос дутьевого вентилятора стих, из котельного зала донеслись крики кочегаров. Температура воды на выходе еще держалась, раскаленный слой продолжал отдавать тепло, поэтому циркуляцию не трогали. Через несколько минут Борис Палыч дал команду остановить двигатель.

Рубильник грохнул. Мотор смолк, а тяжелое колесо продолжало вращаться. Без общего гула каждый оборот слышался отдельно. Вал шел туже, замедлялся быстрее, чем должен, и раз за оборот задняя опора отзывалась коротким ударом. Мы стояли в стороне и ждали. Павел засек время на часах.

— Две минуты.

— К нему не лезь, — предупредил я.

— Я и не лезу. У меня, в отличие от некоторых, голова целая.

Через четыре минуты вал почти остановился, потом вдруг сделал еще пол-оборота и замер с металлическим скрипом. Козлов потянулся к кожуху.

— Не трогай. Электрик где?

— Сейчас будет.

— Пусть снимет предохранители и проверит отсутствие напряжения. Табличку на пускатель. Пока не сделает, кожух не открывать.

Козлов посмотрел на Бориса Палыча. Тот кивнул.

— Слышал. И старшего электрика позови.

Павел покрутил в руках маску.

— Все, Мельник, пошли. Тебя вывести велели, меня проводить.

— Ты иди.

— Конечно. Я тебя сюда привел, ты сейчас залезешь в улитку, а Тамара Федоровна меня фляжкой убьет. — Он вздохнул и повесил маску на крюк. — Ладно. Что делать?

Чумаков его не оставлял. Павел мог уйти, сдать меня Тамаре Федоровне и спокойно закончить смену, но остался. Благодарить вслух я не стал — от благодарностей посреди ремонта люди обычно начинают неловко материться.

— Когда отключат, снимаем защиту муфты и крышку заднего корпуса. Нужны съемник, емкость под масло, керосин и нормальный свет. Не переноска с голой скруткой.

— Еще кофе и духовой оркестр.

— Кофе можешь оставить себе.

Павел усмехнулся и ушел за инструментом.

***

Крышку подшипникового корпуса мы снимали сорок минут. По правилам это делалось шестью болтами; по факту два отвернулись, один сломался, еще три приросли так, будто их ставили вместе с фундаментом. Павел приварил к сорванной головке гайку, обжег рукавицу, обматерил неизвестного слесаря, который в прошлый ремонт забивал резьбу молотком, и все-таки стронул болт. Я тем временем стоял возле рубильника, пока электрик снимал предохранители. Дважды проверил, что табличка «Не включать — работают люди» висит именно на нашем пускателе. Козлов обиделся: он, дескать, двадцать лет здесь и еще никого не включил. Я ответил, что люди обычно погибают в первый раз, второго им не требуется.

Борис Палыч занимался котлом. После отключения дымососа выдача начала падать. Первый котел нагрузили выше обычного, третий был разобран — меняли несколько колосников и сушили обмуровку, быстро поднять его не получалось. Зина каждые десять минут передавала температуру: сначала сто восемь, потом сто четыре, сто два. На обратке изменения пока не было, но до больницы горячая вода шла почти час. Мы имели небольшой запас, купленный чужими холодными палатами.

Когда крышка наконец поднялась на двух рым-болтах, Козлов перестал спорить. В масле лежали куски латунного сепаратора. Один ролик развернуло поперек, дорожка внутреннего кольца посинела от перегрева. Наружное еще держалось, но по корпусу уже пошла выработка. До заклинивания оставалось не определить сколько — может, час, может, пять минут. На таких подшипниках прогноз всегда точен только задним числом.

— Зола, говоришь? — спросил Павел.

Козлов вытер нос рукавом.

— Иди ты.

— Я бы пошел, но у вас тут культурный отдых.

Я провел пальцем по маслу. На коже осталась металлическая пыль. Сам подшипник вынимать пришлось съемником; штатный нашелся без одной лапы, поэтому Павел собрал новый из толстой пластины, двух шпилек и обрезка трубы. Варил прямо на ремонтном столе, не торопясь, хотя Зина продолжала кричать цифры с площадки. Защитный щиток он опускал раньше, чем вспыхивала дуга, шов клал короткими участками, давал металлу остыть. Шутил Павел часто, а работал молча.

— Где запасной подшипник? — спросил я Бориса Палыча.

— На складе должен быть.

Козлов усмехнулся.

— Был. В октябре на ремонт списали.

— Куда?

— В акте смотри. Мне не выдавали.

Борис Палыч позвонил кладовщице. Разговор получился коротким: он спросил номер, она долго шуршала бумагами, потом сообщила, что подшипник выдан по требованию и установлен. На какой агрегат — в карточке неразборчиво. Остаток ноль.

— Новый к обеду не появится, — сказал он, повесив трубку. — Собирайте старый.

Я посмотрел на синий ролик и куски сепаратора.

— Его можно собрать только в ведро.

— Тогда второй котел сегодня не поднимем.

— На списанном четвертом дымососе такой же стоял, — сказал Арсеньев. Старик все это время сидел на перевернутом ящике у двери, будто ждал, когда молодые исчерпают очевидные решения. — Если Кузьмин его на металлолом не сдал.

Павел поднял маску.

— Я все ценное сдаю только после вас, Степан Ильич. Где он?

— За угольной галереей. Под навесом.

— На улице? — спросил я.

— Третий год.

Борис Палыч поморщился.

— Там один ржавый ком.

— Посмотрим. Другого все равно нет.

За списанным дымососом пошли вчетвером: я, Павел, Арсеньев и Давыдов, которого сняли с фильтра насосов. Машина лежала за галереей под навесом из шифера, наполовину занесенная снегом. Корпус сняли, колесо увезли, остались вал и две подшипниковые опоры на перекошенной раме. Внешне все действительно проржавело. Арсеньев ткнул рукавицей в дальний корпус.

— Этот меняли перед списанием. Месяца два отходил.

— Почему не сняли?

— Потому что акт надо было писать. А если не трогать, то вроде как имущество хранится.

Павел смахнул снег с крышки.

— Люблю государственный подход. Даже ржавчина по ведомости.

Болты здесь поддались легче. Под крышкой вместо воды оказалась густая старая смазка; кто-то перед отправкой все-таки законсервировал узел. Наружное кольцо потемнело, но ржавчина сидела только на открытой кромке. Мы вытащили подшипник, завернули в промасленную ветошь и понесли внутрь. Весил он килограммов пятнадцать. Молодое тело справлялось, пока на середине двора не ударила боль в затылке. Меня качнуло, край кольца выскользнул из рук.

Павел успел подхватить.

— Эй. Сядь.

— Нормально.

— Ты сейчас подшипник ногой поймал бы, инженер. Сядь, говорю.

Он усадил меня на стопку досок, сам отнес железо к двери, потом вернулся с моей газетой. Хлеб замерз так, что ломался, но я съел оба куска, запил сладким чаем из его фляжки. Таблетку Галины Петровны тоже выпил. Павел стоял рядом, делал вид, что рассматривает сварочные краги.

— Ты другой, — сказал он наконец.

— Лена то же говорит.

— Ленка умная. В отличие от нас. — Он вытер иней с усов. — Раньше ты бы скорее руку оторвал, чем признал, что плохо. И Борису Палычу уже морду набил бы.

— Может, возраст.

— Тебе двадцать четыре.

— Тяжелые годы.

Павел хмыкнул, но тему не оставил.

— Ты в ту ночь мне сказал, если до утра не вернешься, отдать ключ Ленке. Потом ушел к старой теплокамере за железной дорогой. Что там было?

Ладонь под рукавицей обожгло памятью. Горячая труба, папка под ней, свет фонаря за спиной. Я сжал руку.

— Не помню. Пока не помню.

— А я, дурак, решил, ты просто драму ломаешь. Ключ не отдал. Утром тебя уже искали.

— Ты не виноват.

— Да я знаю. — Он ответил слишком быстро. — Пошли, пока без нас старый поставили молотком.

Донорский подшипник отмывали керосином в широкой ванне. Павел хотел продуть его воздухом, я остановил: незачем раскручивать тяжелую обойму без масла и ловить грязь из шланга. Ролики оказались целыми, без раковин; дорожки — серые, ровные. Для нового агрегата такой не взял бы, но до поставки нормальной детали проживет, если не перегреть и следить за маслом.

С валом было хуже. Разрушенный ролик оставил на посадочном месте заусенец, внутреннее кольцо протащило по шейке и подняло металл тонким гребнем. Насади новый подшипник поверх — встанет криво, нагреется и умрет следом за первым. Я попросил микрометр. Давыдов принес штангенциркуль с разболтанной рамкой.

— Другого нет.

— Есть в механической мастерской, — сказал Павел. — Только Гриша ключ унес.

— Разбуди Семена.

— Он меня потом сварит вместо детали.

— Зато ровно.

Павел ушел звонить. Через двадцать минут появился сонный мастер Гриша с футляром микрометра под мышкой, долго ругался, но измерить дал. Вал не повело. Выработка укладывалась в терпимый зазор, если снять гребень и не увлечься. Чистили шейку втроем: сначала шабером, потом мелкой шкуркой с маслом. Я вел, Давыдов проверял световой блик, Павел снимал заусенец у заплечика. Один раз он полез глубже, я остановил; он не огрызнулся, только перевернул шкурку.

Подшипник грели в чистом масле на электрической плитке. Зина принесла из лаборатории термометр и осталась смотреть, потому что в щитовой телефон не замолкал. Больница уже жаловалась на падение подачи, школа № 6 — на холодные батареи. Зина повторяла диспетчеру, что котел временно разгружен, а сама следила за столбиком.

— Восемьдесят, — сказала она.

— Хватит. Вынимаем.

Павел подцепил кольцо проволочным крюком, мы быстро вытерли масло и насадили подшипник на вал. Он дошел до заплечика без удара, как и должен. Пока кольцо остывало, держали его прижатым трубчатой оправкой. Никто не разговаривал. У таких работ есть несколько секунд, когда ошибку уже нельзя исправить молотком, а признать еще поздно.

Новую прокладку вырезали из обрезка паронита, уплотнение — из технического войлока, найденного у насосников. Козлов принес масло и получил от меня тряпку, чтобы вычистить указатель уровня. Он хотел обидеться, но посмотрел на остатки старого подшипника и промолчал. В корпусе пришлось снять еще два острых наплыва, потом проверить, как садится крышка без прокладки. Болты заменили: Павел где-то добыл четыре новых, два старых прогнали плашкой. В семь пятьдесят мы начали собирать узел.

Борис Палыч пришел, когда оставалось поставить муфту и защитный кожух. Он выглядел так, будто за эти два часа постарел на десять лет.

— Подача девяносто семь. Больница звонит через каждые пять минут. Сколько?

— Полчаса, если вал вручную пойдет ровно.

— А если нет?

— Снимем и начнем заново.

— У меня нет «заново».

— У подшипника есть.

Он выругался, но спорить не стал. Павел провернул вал за полумуфту. Первый оборот прошел тяжело из-за свежего уплотнения, второй легче. На третьем раздался тихий шорох.

— Стоп, — сказал я.

Все замерли.

— Что еще? — Борис Палыч побелел.

Павел провел пальцем по краю кожуха и вытащил шайбу, прилипшую к внутренней стороне на старой смазке. Если бы запустили, ее могло затянуть в муфту.

— Подарок, — сказал он. — Чтоб ремонт не казался простым.

Мы еще раз осмотрели площадку, пересчитали инструмент и провернули вал пять оборотов. Ход был ровным, без заедания. Крышка не грелась — пока греться было не от чего. Можно было пробовать.

***

Перед пуском я выгнал из помещения всех, кто не требовался. Козлов ворчал, что и без меня знает порядок; при этом сам проверил под улиткой дважды. Электрик вернул предохранители, снял табличку, доложил Борису Палычу. Направляющий аппарат закрыли. Павел стоял у аварийной кнопки, хотя по должности там должен был быть Козлов; машинист не возражал.

— Короткий толчок, — сказал я. — Только направление и посторонний звук.

Двигатель взялся, вал сделал несколько оборотов и остановился. Ничего не задело. Второй пуск дали уже нормально. Мотор вышел на обороты, пустой дымосос загудел высоко, почти чисто. Я держал пальцы на заднем корпусе. Первые секунды подшипник шел суховато, потом масло разошлось, шорох стал мягче.

— Открывай на одно деление, — сказал Борис Палыч.

Козлов перевел рычаг. Улитка приняла дымовые газы, гул налился тяжестью. Вибрация появилась — совсем без нее такие машины существуют только в паспорте, — но рама дрожала ровно. Никаких перекатов. Через минуту открыли еще, потом еще. На четвертом делении дымосос вышел в режим.

Арсеньев снова положил ладонь на перила. Постоял, кивнул и пошел к лестнице.

— Степан Ильич, куда? — окликнул Павел.

— Домой. Автобус через пятнадцать минут.

— Так вы еще живой!

— Это временно.

Старик ушел, оставив за собой запах махорки. Мы следили за узлом еще двадцать минут. Температура поднималась медленно: сорок пять, пятьдесят, пятьдесят три. Вибрация не росла. Котел начали нагружать, сперва дутье, потом тонкий слой угля. Температура подачи остановилась на девяноста шести и наконец поползла вверх.

Я сел на корточки у стены. Стоило закончиться работе, как голова напомнила о себе сразу всем: затылок тянуло, левый глаз пульсировал, во рту появилась горечь. Павел протянул фляжку.

— Малину Тамаре Федоровне обещал.

— Ей полезнее без твоих микробов.

— Тогда пей. Ты сегодня дорогой специалист: подшипник спас, чай украл.

Борис Палыч стоял у манометров. Он дождался, пока температура опоры перестала расти, и сказал Козлову записать временный ремонт, контроль каждый час и разгрузку при шестидесяти пяти градусах. Потом повернулся ко мне.

— На комиссию опоздаешь.

Я посмотрел на часы. Без пяти девять.

— Коровин просил к девяти.

— Он уже здесь. В кабинете начальника. И очень хочет знать, почему больница подняла город на уши.

— Потому что второй котел два часа стоял.

— Это он и без тебя понимает. Главврач требует человека на контур. Говорит, у нее в дальней палате тринадцать градусов.

Я вспомнил старую фотографию из учебного дела: дети в пальто поверх больничных пижам, на стекле изнутри иней. Тогда это был архив и чужая ошибка. Сейчас в дальней палате уже падала температура, потому что два часа назад мы остановили дымосос. Зина позвала Бориса Палыча к телефону. Он ушел в щитовую, приказав мне не исчезать.

Павел начал собирать обломки подшипника в ведро. Я взял со стола журнал ремонтов, чтобы записать, что мы поставили и откуда сняли донор. Чистого бланка в папке не оказалось; пришлось перебирать старые акты. За тридцать лет я видел сотни таких бумаг: «произведено», «проверено», «замечаний нет». По самому тексту никогда не угадаешь, действительно ли человек закончил работу или устал объяснять, почему не закончил.

Между актами дымососов лежал лист с заголовком «Ревизия резервного сетевого насоса № 3». Дата — двадцать первое ноября. По документу насос разобрали, очистили от коррозии, заменили оба подшипника, провернули вал вручную и опробовали электродвигатель. Это был не тот декабрьский пуск, который подписал Чумаков, а более раннее основание считать агрегат исправным. Внизу стояли подписи начальника котельной, механика и инженера предприятия Г. В. Морозова.

Я позвал Арсеньева, но старик уже ушел. Павел посмотрел фамилию и пожал плечами.

— Морозова не застал. Степан Ильич должен знать.

За ним пришлось бежать до проходной. Арсеньев стоял у Тамары Федоровны, наматывал шарф и пытался вернуть ей пустую фляжку. Я протянул акт.

— Степан Ильич, кто такой Г. В. Морозов?

Старик не взял бумагу. Прочитал подпись с расстояния, потом поднял глаза на дату.

— Генка Морозов. Инженером-механиком был.

— Где он сейчас?

Арсеньев посмотрел на меня с жалостью, как на действительно больного.

— На Северном кладбище. Мы его в июле восемьдесят третьего хоронили.

За моей спиной открылась дверь. Борис Палыч стоял на пороге проходной и смотрел не на меня, а на подпись внизу акта.

Глава шестая

Борис Палыч не сразу взял акт. Сначала посмотрел на Арсеньева, словно старик мог сейчас смягчить сказанное, вспомнить другого Морозова или хотя бы другой год. Арсеньев уже застегнул ватник и торопился на автобус; чужое начальственное недоумение его не трогало.

— В июле восемьдесят третьего? — переспросил Чумаков.

— Двадцать шестого, — уточнил Арсеньев. — В воскресенье хоронили. Дождь шел. Я еще сапоги у автобуса в глине оставил, жена неделю поминала. Хочешь, на кладбище свожу.

Борис Палыч выдернул лист у меня из рук. Бумага была обычная, с синей копирочной грязью по краям, печать внизу расплылась от сырости. Подпись покойного инженера выглядела увереннее остальных: длинный первый росчерк, короткая петля, точка там, где точки не требовалось. Человек, заполнявший акт, не торопился. Он перечислил снятые крышки, замененные подшипники и пробный пуск электродвигателя, которого не было. Даже температуру в пристройке указал — плюс двенадцать. В ноябре там уже стоял лед.

— Где нашел? — спросил Чумаков.

— В папке дымососов.

— Кто тебе разрешал архив перебирать?

— Я искал чистый бланк.

— И, конечно, случайно достал именно этот.

— Борис Палыч, — сказал Павел, ставя ведро с обломками подшипника на пол, — если хочешь спрятать бумагу, папка с надписью «Дымососы» вообще-то неплохое место. Андрей бы туда полез только при поломке дымососа. А он у нас ломается редко. Раз в утро.

Чумаков дернул щекой, но на Павла не сорвался. Он перечитал дату, потом подписи. Напротив своей фамилии стоял размашистый росчерк бывшего начальника котельной, уволившегося весной. Механика я не знал. Морозов был мертв уже два года.

— Отдай, — сказал я.

— Еще чего.

— Это не твой личный акт.

— А твой, что ли? Ты вообще отстранен.

Он сложил бумагу вчетверо и сунул во внутренний карман куртки. Спрятал быстро, привычным движением, и сам это понял. Павел перестал улыбаться. Арсеньев посмотрел на часы над проходной.

— Автобус, — сказал он.

— Степан Ильич, никому пока, — бросил Чумаков.

Старик уже толкнул дверь.

— Я с покойниками не сговариваюсь, Борис. А живых ты сам уговаривай.

За дверью его сразу прихватил мороз. Арсеньев поднял воротник и пошел к остановке, не оглянувшись. Мы остались в проходной втроем. Тамара Федоровна за стеклом будки делала вид, что ищет пропуск в ящике, хотя ящик был пустой и все она слышала.

— В кабинет, — сказал Чумаков мне. — Коровин ждет.

— Акт возьми.

— Взял уже.

— Поэтому и говорю.

Он шагнул ко мне, но Павел поставил между нами ведро. Не нарочно вроде бы — просто поднял с пола и понес в мастерскую. Кусок сепаратора звякнул о стенку.

— Я тоже зайду, — сказал Павел.

— Ты пойдешь к дымососу и не отойдешь от него до пересменки.

— Он же работает.

— Вот и проследи, чтобы не передумал.

Борис Палыч ушел первым. Я задержался у двери, потому что голова снова качнулась отдельно от пола. Тамара Федоровна молча протянула мне стакан воды через окошко. Вода пахла железом.

— Бледный, — сказала она.

— У меня цвет лица производственный.

— У покойника Морозова теперь тоже. Иди уже. Только на лестнице за перила держись.

Кабинет начальника котельной находился на втором этаже административной пристройки. По дороге я слышал, как набирает нагрузку второй котел: дымосос тянул ровно, без прежнего переката, и это пока было единственной вещью, которой можно было верить. В коридоре пахло мокрыми валенками, угольной пылью и дешевыми папиросами. У двери стоял незнакомый мужчина в хорошем сером пальто, держал шапку за меховой край и читал стенгазету так внимательно, будто там напечатали решение Политбюро. Когда мы подошли, он отступил, пропуская Чумакова, а на меня посмотрел дольше, чем требовала вежливость.

Коровин сидел за чужим столом. Пиджак висел на спинке стула, рукава белой рубашки были застегнуты, галстук ослаблен ровно настолько, чтобы показать занятость, но не усталость. Перед ним лежали мой приказ об отстранении и оперативный план. Рядом стоял телефон, трубка была снята и положена на стол. Из нее доносился женский голос — далекий, сердитый и неразборчивый.

— Наконец-то, — сказал Коровин. — Закройте дверь. Борис Павлович, что с котлом?

— В работе. Временная замена заднего подшипника, контроль каждый час. Нагрузка пока семьдесят процентов.

— Кто принял решение об остановке?

Чумаков посмотрел на меня.

— Я, — ответил он после паузы. — Мельников обнаружил дефект.

— Мельников у нас обнаруживает больше, чем положено человеку с сотрясением. — Коровин поднял глаза. — Садитесь, Андрей Сергеевич.

Я сел. Чумаков остался стоять. Акт жег ему карман, и я видел, как он дважды коснулся груди локтем, проверяя, на месте ли бумага.

— Мы договаривались встретиться в девять, — продолжил Коровин. — Вы должны были дать объяснение до комиссии. Вместо этого у меня остановлен котел, больница звонит в горисполком, а в котельной посторонние люди проводят ремонт.

— Посторонний человек нашел подшипник до того, как дымосос разнес бы колесо.

— Не будем спорить о терминах. Результат я вижу и не отрицаю. Но нельзя каждый локальный вопрос превращать в чрезвычайное положение.

Голос в телефонной трубке стал громче. Коровин накрыл ее ладонью, будто это могло помочь.

— В дальней палате тринадцать градусов, — сказал я. — Для них вопрос уже не локальный.

— Именно поэтому вы сейчас туда поедете.

Чумаков поднял голову.

— Он отстранен.

— На период выяснения обстоятельств. Не уволен. Главный врач требует специалиста, который понимает сеть. Вы, Борис Павлович, нужны на котлах. Механик на больничном. Мастер участка не отвечает. — Коровин говорил спокойно, раскладывая людей по клеткам, как инструмент по ящикам. — Андрей Сергеевич уже успел показать инициативу. Пусть подтвердит, что это не случайность.

— А если там авария? — спросил я.

— Тем более разберетесь.

— Приказ напишите.

Коровин медленно снял ладонь с трубки.

— Какой еще приказ?

— О том, что вы направили отстраненного мастера обследовать больничный контур. С бригадой и машиной. Иначе через два часа выяснится, что я самовольно полез еще и туда.

Чумаков хмыкнул. Коровин перевел взгляд на него, потом снова на меня.

— Вы всегда так разговаривали с начальством?

Тело ответило раньше памяти: под столом напряглась правая нога, ладонь сама сжалась на колене. Молодой Андрей, похоже, разговаривал хуже.

— Судя по приказу, нет. Но теперь голова болит, Николай Петрович. Вежливость вылетела.

Чумаков кашлянул в кулак. Коровин не улыбнулся. Он подтянул к себе чистый лист, написал несколько строк и поставил подпись. Перьевая ручка царапала бумагу громче, чем требовалось.

— В распоряжение главного врача на время обследования внутреннего узла и наружной сети до камеры семнадцать, — прочитал он. — Транспорт и один слесарь от котельной. Достаточно?

— Два человека. В камеру один не полезет.

— Вы еще не знаете, что придется лезть в камеру.

— А вы еще не знаете, что не придется.

Он дописал «ремонтная группа — два человека» и протянул лист. На секунду его пальцы остались на бумаге.

— Комиссия переносится на пятнадцать часов. Не потому, что вопрос снят, а потому, что Рыбакова устроила междугородный разговор с областью и обещает повторить. К двум вы должны быть здесь.

— Если закончим.

— Закончите. — Коровин придвинул телефон к себе. — И еще, Андрей Сергеевич. В больнице не надо рассуждать о неработающем резервном насосе, поддельных показаниях и прочих версиях. Сначала мы обязаны проверить факты.

Чумаков снова коснулся кармана.

— А мертвую подпись тоже сначала проверим? — спросил я.

Тишина получилась короткой, но мужчина за дверью успел перестать шелестеть стенгазетой.

Коровин посмотрел на Бориса Палыча.

— О чем речь?

— Архивный акт, — сказал Чумаков. — Ошибка в подписи.

— Человек, который якобы перебрал резервный насос двадцать первого ноября, умер в восемьдесят третьем.

— Значит, перенесли фамилию из старого документа, — сказал Коровин. — В архивах встречается. Не надо сейчас создавать вокруг технической описки уголовное событие.

Мужчина за дверью кашлянул. Коровин повернулся на звук, затем взял трубку.

— Зоя Семеновна? Коровин. Машина выезжает. Да, специалист. Нет, не к обеду. Сейчас.

Чумаков вытащил акт из кармана и положил на стол. Коровин продолжал слушать главврача, глядя на лист. Лицо у него не изменилось. Только свободная рука сразу легла поверх подписи Морозова.

***

На больницу мы поехали на аварийном ГАЗ-53 с красной полосой по борту, когда-то белой. За рулем сидел дядя Коля Пархоменко. Увидев меня, он хотел что-то спросить, но заметил распоряжение в руке и только открыл пассажирскую дверь. В кузове под брезентом ехали Павел, Давыдов, два ключа, лом, переносная лампа, ведро с ветошью и ящик инструмента, собранный так поспешно, что молоток торчал наружу рукоятью.

— Тебя же к дымососу поставили, — сказал я Павлу.

— Поставили. Я постоял. Он не убежал. Борис Палыч велел Давыдову ехать, а потом посмотрел на меня и добавил: «И этого возьми, все равно не отвяжется».

— Не перевирай, — отозвался Давыдов. — Он сказал «болвана».

— Болван — должность ответственная. Без назначения нельзя.

Пархоменко выпустил воздух из тормозов, машина дернулась и покатила от котельной. В кабине было жарко у правой ноги и холодно у левого плеча. На стекле оставалась узкая протертая полоса; через нее Североречье выглядело собранным из серых стен, черных труб и людей, которые шли боком против ветра. После бессонной ночи город плыл. Я держался за край сиденья и считал повороты, чтобы не закрыть глаза.

— Сазанов сегодня был? — спросил я.

Пархоменко крепче взял руль.

— Не видел.

— Его машина?

— На базе с утра нет.

— Куда поехал?

— Я диспетчер, что ли? — Дядя Коля повысил голос, а потом тише добавил: — Не лез бы ты сейчас. Тебя и так ждут.

— Кто?

— Разные.

Он больше ничего не сказал. У главного корпуса затормозил так резко, что я уперся ладонью в панель. Павел из кузова постучал по крыше и крикнул, что инструмент пока жив.

Нас ждали на крыльце. Главного врача я узнал сразу не потому, что когда-то видел ее фотографию, а потому, что остальные стояли вокруг, оставляя ей место. Зоя Семеновна Рыбакова была невысокой, широкой в плечах, без шапки. Седые волосы выбились из-под белой косынки, поверх халата она накинула мужское пальто. Рядом стояла молодая женщина в застегнутом до горла халате. Она не переминалась от холода, хотя была в туфлях, и смотрела на нас так, словно заранее знала цену аварийным машинам с красной полосой.

— Который специалист? — спросила Рыбакова.

— Я.

Она окинула меня взглядом: разбитая бровь, ватник в мазуте, шапка, натянутая поверх повязки. Вывод ей не понравился.

— Мне обещали инженера.

— Инженер занят. Я мастер.

— Чудесно. В детском корпусе сорок три ребенка, из них восемь после операции. В хирургии сто двенадцать больных, пять лежачих у наружной стены. В дальней палате тринадцать и две десятых. Было тринадцать и четыре, пока я звонила. Сколько времени вам нужно?

— Сначала увидеть узел.

— Тогда идемте быстро. Температура увидеть себя не даст.

Она развернулась, не представившись. Молодая женщина задержалась.

— Снимите шапку, — сказала она.

— В подвале?

— Здесь.

Я снял. Она отвела край повязки, не спрашивая разрешения, посмотрела на швы и провела пальцами за ухом. Пальцы были холодными и точными. Я поморщился.

— Тошнота?

— Нет.

— Двоение?

— Только начальство иногда множится.

Она не улыбнулась.

— Фамилия?

— Мельников.

— Я спрашиваю не для знакомства. После сотрясения вы не должны находиться в тепловой камере.

— Пока я в коридоре.

— Пока вы плохо понимаете простые вопросы. Наталья Викторовна Орлова, приемное отделение. Если потеряете сознание, я запрещу Рыбаковой считать это производственной необходимостью.

— Наталья, — позвала главврач из вестибюля. — Не лечи единственного слесаря, пока он не починил отопление.

— Он мастер.

— Тем более. Слесаря мы бы нашли.

Орлова вернула мне шапку. На правом рукаве ее халата осталось маленькое бурое пятно — видимо, кровь с моей повязки. Она заметила, но стирать не стала.

— Сколько времени? — спросила она.

— Сказал же: посмотрю.

— Нет. Вы сказали это Зое Семеновне. Мне скажите, когда начинать переводить послеоперационных в приемный покой. Там теплее на четыре градуса, но только шесть свободных мест.

— Через двадцать минут дам ответ.

Она посмотрела на настенные часы. Было девять двадцать семь.

— В девять сорок семь, — сказала Наталья Викторовна. — Не «скоро».

Потом пошла за главврачом. Павел, стоявший за моей спиной с ящиком, проводил ее взглядом.

— Суровая.

— Восемь послеоперационных детей.

— Я не про детей.

— А она про них.

Мы пошли в подвал.

Тепловой пункт находился под прачечной. Сверху гудели машины, по потолку дрожью ходила вода, и все помещение пахло мокрым бельем, ржавчиной и паром. Больничный слесарь Федор Иванович встретил нас у элеваторного узла. Маленький, седой, в синем халате поверх свитера, он держал в руке разводной ключ такого размера, что им удобно было отбиваться от проверяющих.

— Я все открыл, — сказал он вместо приветствия. — Подача есть. Ихняя котельная просадила температуру, вот и результат.

— Подача сейчас какая?

— Семьдесят девять.

— Обратка?

— Тридцать шесть.

— Давление?

— На подаче три и семь, на обратке три и пять.

Он произнес цифры быстро, чтобы они сами все доказали. Манометры стояли рядом, оба с мутными стеклами. Стрелка подачи подрагивала чуть ниже трех и восьми, обратная держалась на трех и шести. Перепад был такой, что вода через дальние стояки могла двигаться только из уважения к должностным инструкциям.

Я снял рукавицу и коснулся трубы до элеватора. Горячая, руку долго не удержишь. После элеватора — заметно холоднее, но не настолько, чтобы объяснить тринадцать градусов в палатах. Обратная труба от дальнего крыла была почти холодной. От ближнего корпуса шло тепло. Не котел. Не только котел.

— Когда упало? — спросил я.

— В семь начали звонить. До этого тоже не Африка была.

— Вчера вечером?

— Пятнадцать в дальней. Я заявку давал на участок.

— Ответили?

Федор Иванович посмотрел на Рыбакову, стоявшую у двери.

— Сказали, график выдерживается.

— Кто сказал?

— Диспетчер участка. Я фамилии не собираю.

Я прошел вдоль узла. Запорная арматура на вводе была открыта. Грязевик могли забить, особенно после вчерашних манипуляций на сети, но тогда перепад на нем получился бы заметный. Отборы к манометрам заросли и врали каждый в свою сторону, поэтому попросил два ведра. Федор Иванович решил, что я собираюсь сливать систему, и встал перед вентилем.

— Даже не думай. У меня операционная наверху.

— Ведро под контрольный спуск. На две секунды. Сначала до грязевика, потом после.

— Манометр же есть.

— Есть. И глаза у него красивые.

Он все-таки поставил ведро. Из первого контрольного крана вода ударила сильно, ровной струей. Из второго чуть слабее, но не так, как при забитом сетчатом фильтре. Вода была темная, с хлопьями ржавчины. Давыдов подставил ладонь к трубам и кивнул: грязевик не душил контур.

— Элеваторное сопло могли забить, — сказал он.

— Могли. Но ближний корпус тогда тоже сел бы. Где ветки сходятся?

Федор Иванович повел нас за трубами. Отопление больницы делилось после элеватора: главный корпус, хирургия и детский блок. На стене висела схема, выцветшая до цвета старой простыни. Дальний корпус на ней уходил отдельной веткой и возвращался прямо в общий коллектор. Никакого общежития не было.

— А это что? — спросил я, показывая на трубу, пришедшую через стену рядом с обраткой детского корпуса.

— Старый ввод.

— Откуда?

— Не используется.

Труба была теплая. Не горячая, но живая. На ней недавно меняли сальниковую набивку: гайки блестели, под фланцем лежала свежая пакля.

— Хорошо не используется, — сказал Павел. — Даже потеет от безделья.

Федор Иванович нахмурился.

— Это не наша сеть. Она из камеры приходит.

— Из семнадцатой?

— Наверное. Там все перекладывали, когда общежитие пристроили.

— Когда?

— Лет пять назад. Может, шесть.

Рыбакова подняла трубку внутреннего телефона, висевшего на колонне. Пока она слушала сестру из хирургии, я приложил ладонь к старому вводу и почувствовал слабую дрожь. Вода шла. Мало, но шла — и возвращалась не от больницы.

— Общежитие на какой ветке? — спросил я.

— На своей, — ответил Федор Иванович уже без уверенности. — Через камеру.

— А обратка у него, похоже, на нашей.

— По схеме нет.

— По схеме Морозов еще живой.

Рыбакова положила трубку.

— Двенадцать и девять. У вас осталось девять минут, мастер.

— Наружную камеру надо смотреть.

— Смотрите.

— И дайте человека, который знает двор.

— Федор Иванович знает каждую яму. Особенно ту, которую не засыпали.

— Я в камеру не полезу, — сказал слесарь. — У меня радикулит.

— Я вас не лечить туда посылаю, — отрезала Рыбакова. — Покажете люк.

Наталья Викторовна появилась у двери, посмотрела сначала на часы, потом на меня.

— Девять сорок три.

— Нужна камера семнадцать. Четыре минуты.

— Это ответ?

— Это еще четыре минуты.

— Удобная профессия.

Она прошла к обратному коллектору, положила на трубу ладонь и тут же убрала.

— Что вы ищете?

— Куда уходит вода.

— В трубы.

— Если бы только в трубы, у вас было бы теплее.

Мы вышли во двор. Камера оказалась за пищеблоком, между мусорными баками и глухой стеной общежития. Над люком снег просел широким серым блюдцем. Не растаял до земли, но корка была мокрой, хотя мороз держался около двадцати. Утечка. Небольшая или придушенная.

Федор Иванович ткнул ключом в сторону люка.

— Семнадцатая. Вчера участок приезжал. Покрутили и уехали.

— Кто приезжал?

— Двое на летучке. Одного знаю, Васька с четвертого участка. Второй из управления, в каракулевой шапке.

— Сазанов?

— Я их начальство по шапкам не различаю.

Павел с Давыдовым уже отбивали ломом примерзшую крышку. Пар из щели не шел, только тянуло теплой сыростью. Крышка поднялась тяжело. Под ней показалась черная горловина и скобы, покрытые блестящей пленкой.

Павел посветил вниз переноской. Вода стояла на дне, сантиметров двадцать, не больше. Две толстые трубы уходили вдоль камеры, еще две приходили со стороны общежития. На общей обратной линии возле стены сидела большая задвижка. Шток был выдвинут всего на несколько ниток — почти закрыта. На подаче общежития маховик выглядел целым и был открыт, а парная ему задвижка на обратке заросла ржавчиной.

— Ну? — спросила Орлова за моей спиной.

Я посмотрел на часы. Девять сорок семь.

— Тепло в палаты начнет возвращаться через сорок минут. До семнадцати градусов — часа три, если котельная удержит подачу.

— Если не удержит?

— Тогда через сорок минут мы это увидим по обратке, и вы начнете переводить сначала послеоперационных из наружных палат.

— Почему не сейчас?

— Потому что в коридорах вы потеряете тепло быстрее, а шесть мест все равно не вместят восемь детей.

Она чуть прищурилась. Я ждал, что врач пошлет мастера заниматься трубами и не считать ее больных. Вместо этого она спросила:

— Три часа от какого момента?

— От десяти пятнадцати, если не сорвем шток.

— Запомнила.

Рыбакова стояла рядом, спрятав руки в рукава пальто.

— Что сделали вчера?

— Прикрыли общий возврат, — сказал я. — Так уменьшили расход через поврежденную ветку общежития. И заодно через дальний корпус больницы. Когда котел просел на два часа, запаса не осталось.

— Почему не закрыли само общежитие?

Я показал вниз.

— Обратная задвижка общежития не ходит. Общая ходит. Если закрыть ветку целиком, придется оформить отключение и начать земляные работы. А так на бумаге никого не отключили: потерю придушили и размазали холод между общежитием и больницей. Вот и весь инженерный расчет.

Федор Иванович заглянул через плечо Давыдова.

— Они сказали, временно поджали, пока давление не выровняется.

— Выровнялось, — сказал Павел. — Теперь везде одинаково холодно.

Открыть общий возврат было делом на пять минут, если не думать о воде под камерой. Но тогда мы дали бы полный расход в ветку общежития, а оттуда он уходил куда-то под снег. Подпитка на котельной могла справиться с нынешней потерей только потому, что вчера ее придушили. Открой сразу — просадишь давление всей сети и получишь уже не одну холодную палату.

— Сначала отсечь общежитие с обеих сторон, — сказал я. — Потом медленно открыть общую.

Давыдов посветил на ржавый маховик.

— Этот не пойдет.

— Пойдет. Вопрос — вместе со штоком или отдельно.

Павел перестал шутить. Он сидел на корточках у люка, держа лампу, и смотрел вниз не на задвижку, а на воду между трубами. Провод переноски дрожал у него в руке.

— Я спущусь, — сказал Давыдов.

— Вдвоем, — ответил я. — Павел сверху. Инструмент и страховка.

— Сам не полезешь, — сказала Орлова.

— Полезу.

— У вас сотрясение.

— У Давыдова две руки. Нужен человек, который скажет, что крутить.

— Скажите сверху.

Я снова заглянул в камеру. Бирки на задвижках были сорваны. Одна труба после фланца уходила под другой и меняла сторону; сверху можно было перепутать подачу с обраткой, особенно по чужой схеме.

— Сверху не видно.

Орлова взяла меня за рукав. Не сильно, но так, как берут пациента, уже решившего быть глупее врача.

— Потеряете сознание там — за вами полезет второй человек. Это уже не ваша личная храбрость, Мельников.

Она была права, и от этого раздражала сильнее. В пятьдесят четыре я сам выгонял с площадки мастеров с давлением и больным сердцем. В двадцать четыре почему-то считал, что два шва дают право спорить с медициной.

— Веревку, — сказал я Павлу. — Обвяжем Давыдова. Я остаюсь у горловины и веду по трубам.

Павел поднял глаза.

— Я могу вниз.

— Можешь. А Давыдов уже идет.

— Я не боюсь.

— Я не спрашивал.

Он дернул узел на веревке так, что тот затянулся на поясе Давыдова. Давыдов поморщился, но промолчал. Я лег животом на край люка, опустил голову и плечи внутрь. От теплой сырости сразу защипало швы. Внизу пахло железом, стоял тихий плеск. Давыдов спустился по скобам, проверяя каждую ногой, и встал на узкую полку между стеной и трубой.

Глава седьмая

— Правую от тебя, — сказал я. — Сначала найди, куда она уходит.

Он провел рукавицей по трубе до стены, потом по ответвлению. Горячая линия приходила из магистрали, обратная была ниже. От общежития возврат действительно врезался перед общей задвижкой. Тот, кто переделывал камеру, сэкономил несколько метров трубы и не исправил схему. Или исправил, а потом лист заменили.

Подачу общежития закрыли первой. Ее задвижка пошла туго, но без фокусов: восемь оборотов, еще семь, затем последний короткий дожим без трубы на маховике. Шум в верхнем ответвлении стих. Только после этого Давыдов взялся за ржавую обратную.

— На ветке общежития сальник мокрый, — доложил Давыдов. — Шток ржавый.

— Простучи корпус деревянной ручкой. Не маховик.

Он взял молоток, легкими ударами прошел по крышке. Ржавая корка посыпалась в воду. Павел подавал проникающую смесь — керосин с маслом в жестянке, — и отворачивался от люка всякий раз, когда снизу плескало.

— Пробуй закрывать, — сказал я. — Без удлинителя.

Маховик не двинулся. Давыдов уперся плечом.

— Стой. Сорвешь.

— Тогда никак.

— Дай обратно на открытие. Миллиметр.

Он качнул в другую сторону. Железо скрипнуло, вода под сальником зашевелилась.

— Есть.

— Теперь назад. По чуть-чуть. Не выигрывай у нее сразу.

Так задвижки и брали: не силой, а надоедливостью. Пол-оборота вперед, четверть назад, снова вперед. Резьба освобождалась медленно. Давыдов работал обеими руками, я считал обороты. На третьем сальник потек сильнее, тонкая струя ударила в бок трубы.

— Подтянуть набивку? — спросил он.

— Равномерно, по четверти гайки. Шток не зажми.

Снизу зазвенел ключ. Павел сжал веревку так, что побелели костяшки.

— Паш, отпусти немного, — сказал Давыдов. — Я тут не колбаса.

— Колбасу так не страхуют. Она дефицитная.

Шутка вышла слабой, но провод переноски дрожать перестал. Через десять минут обратная задвижка общежития закрылась до упора. Полного доверия старому железу не было, поэтому мы проверили обе трубы рукой: шум стих, дрожь ушла, обратка начала остывать. Ветка оставалась под статическим давлением, но сквозного расхода через повреждение больше не было; полностью снять ее можно было только после согласованного отключения и дренажа.

— Теперь общую, — сказал я.

Там маховик пошел легче. Вчера его закрывали и даже смазали шпиндель. Давыдов открыл сначала на один оборот. В трубах низко загудело, вода в камере пошла кругами.

— Ждем.

— Чего? — спросила Рыбакова.

— Давления на котельной. Если там начнет падать, закроем обратно.

Телефона у люка не было. Пархоменко побежал к проходной больницы звонить диспетчеру, а Павел отсчитывал минуты по часам. Мороз лез под ватник. Я стоял на коленях возле люка, и голова наливалась тяжелой мутью. Орлова принесла из корпуса белую простыню, сложенную жгутом, подложила мне под колени.

— Не больничная? — спросил я.

— Уже ваша. Кровью испачкали.

— Это с головы.

— Я догадалась.

Пархоменко вернулся запыхавшись.

— Подпитка ровно. Давление держит. Борис сказал открывать еще, но медленно.

Мы дали второй оборот, потом третий. В камере шум усилился, однако ветка общежития оставалась тихой. Давыдов выбрался наружу мокрый до колен и злой.

— Общая на пять оборотов открыта. Дальше клинит.

— Пока хватит. До полного открытия потом разработают, с нарядом.

— А если не хватит?

— Тогда вернемся. Сейчас в подвал.

Когда мы подняли крышку на место, Павел сделал это вместе с Федором Ивановичем, не подходя к открытой горловине ближе, чем требовалось. Никто ничего не сказал. Я тоже.

***

В подвале больницы обратная труба уже менялась. Не грелась — отогревалась: сначала ушел ледяной мертвый холод, потом металл стал прохладным, затем под ладонью появилась слабая жизнь. Стрелка обратного манометра поднялась на деление, перепад вырос. В дальнем стояке вода зашумела, воздух пошел к верхним точкам.

— Сбрасывать воздух по корпусам, — сказал я Федору Ивановичу. — По одному стояку, не все сразу. И записывай, где не пойдет вода.

— Я и без тебя знаю.

— Тогда почему не сделал вчера?

Он вскинулся, но Рыбакова оказалась рядом.

— Потому что вчера ему сказали, что котельная выдерживает график, — ответила она. — Федор Иванович, идите. Разговор о том, что вы знали и чего не знали, будет после восемнадцати градусов.

Слесарь ушел, бряцая ключами. Я посмотрел на часы. Десять тридцать две. Общую задвижку мы открыли на семнадцать минут позже обещанного, а обратка ожила на пять минут позже названных сорока: ржавый шток съел время дважды. В палате за стеной еще не могло стать теплее — сначала надо было нагреть воду, чугун, стены, постели, все, что за ночь успело высосать из людей тепло. Но циркуляция вернулась.

— Пять минут, — сказала Орлова.

— Я вижу.

— Вы обещали с четверти.

— Я ошибся.

Она ждала оправдания. Его не было.

— И на семнадцать с задвижкой, — добавил я. — Теперь смотрим температуру обратки до одиннадцати. Если поднимется хотя бы на пять градусов, три часа остаются. Если нет — начинайте перевод.

Наталья Викторовна присела у трубы, сама приложила ладонь.

— Эта уже теплее.

— Уже.

— Почему тогда в палатах холодно?

— Потому что труба тоньше стены.

— Вот это я понимаю. — Она выпрямилась. — В одиннадцать приду за следующей цифрой.

Рыбакова приказала провести нас в дальнюю палату, хотя я сказал, что смотреть там пока нечего. Она ответила, что специалист, назвавший три часа, должен знать, для кого они идут.

***

Детский корпус был соединен с главным застекленным переходом. На окнах уже проступала вода, не иней; санитарки заклеили щели ватой и полосками бумаги. В коридоре пахло кашей, лекарством и мокрой шерстью. Дети лежали под двумя одеялами, некоторые в кофтах. В дальней палате у наружной стены было восемь коек. На подоконнике стоял спиртовой термометр: тринадцать с небольшим.

Девочка лет девяти сидела, поджав ноги, и читала потрепанную книжку. На голове у нее была красная вязаная шапка. Когда мы вошли, она посмотрела на мой грязный ватник и спросила:

— Вы батареечник?

— Временно.

— А батарея будет горячая?

Я хотел сказать «будет». Простое слово, которое взрослые раздают детям, когда не могут дать ничего другого. Когда-то я так же пообещал дочери прийти на школьный концерт, а потом остался на пуске. Она стояла на сцене во втором ряду, читала две строчки про осень и все время смотрела в зал. Запись я увидел вечером. На ней свободное кресло рядом с ее матерью было заметнее дочери.

— Сначала теплая, — сказал я девочке. — К обеду должна стать горячее. Если нет, врач вас отсюда переведет.

— Я не хочу. Тут окно.

— Тогда будем греть тут.

Она кивнула и вернулась к книге, будто мы заключили обычный рабочий договор. Орлова стояла у двери. В ее лице ничего не смягчилось, зато она перестала смотреть на меня как на бредящего пациента.

На выходе из палаты Рыбакова спросила:

— Общежитие теперь без отопления?

— Да. Подачу и возврат мы закрыли. Теперь надо согласованно снять давление, вскрывать трассу и искать утечку. До ремонта ветку открывать нельзя.

— Сколько там людей?

— Не знаю.

— Триста восемьдесят шесть, из них сорок семь детей, — сказала она. — У меня цифры не кончаются там, где заканчивается территория больницы.

— Тогда вызывайте Коровина. Нужна земляная бригада, экскаватор и место, куда расселить хотя бы наружные комнаты. За три часа общежитие не починим.

— А больницу?

— Больницу вернули на циркуляцию. Прогрев пойдет. Если котельная не просядет.

Она долго смотрела на меня, затем сняла трубку телефона у сестринского поста.

— Соедините с горисполкомом. Нет, теперь не с теплосетями. Сначала с Беляевым.

На часах было без десяти одиннадцать.

***

К одиннадцати обратка прибавила шесть градусов. В дальней палате было тринадцать и восемь — почти ничего для человека под одеялом, но уже не падало. Батарея у окна прогревалась сверху, чугунина щелкала, освобождаясь от холодной усадки. Федор Иванович обошел стояки и вернулся с листком: два воздушили, один не шел совсем. Давыдов ушел с ним искать забитый кран. Павел сидел на лавке у подвала, грел руки о кружку больничного чая и молчал.

— Ноги промочил? — спросил я.

— Давыдов промочил.

— А лицо у тебя.

— У меня лицо отзывчивое. За всех переживает.

Я сел рядом. Тело сразу попыталось уснуть. Стена за спиной была прохладной, но уже не ледяной.

— В старой камере за железной дорогой вода есть? — спросил я.

Павел дунул в кружку.

— Откуда мне знать.

— Ты там бывал?

— Все бывали.

— Сегодня у люка ты веревку чуть не порвал.

— Давыдов тяжелый.

— Паш.

Он повернулся ко мне. Глаза у него были злые, и злость эта предназначалась не мне.

— Не сейчас, ладно? — сказал он тихо. — Я приехал. Сделал, что надо. Не сейчас.

— Ладно.

Он допил чай, поднялся и протянул кружку санитарке, проходившей мимо.

— Спасибо, тетя Люба. Если что, я сахар не брал. Он сам растворился.

— Еще попросишь, не дам, — сказала санитарка. — У нас больным.

— Так я после вашего чая вполне больной.

Она фыркнула и ушла. Павел немного ожил.

Наталья Викторовна появилась ровно в одиннадцать. На этот раз без халата, в темном платье под белой курткой, со стетоскопом в кармане. Она держала два термометра — комнатный и медицинский.

— Шесть градусов на обратке, — сказал я. — В палатах рост начался. Перевод пока не нужен.

— Я уже видела. Три часа остаются?

— Если подача не упадет ниже семидесяти пяти.

— А если упадет?

— Вы узнаете раньше меня. Термометр у вас.

— У вас телефон в подвале.

— Тогда договоримся. Ниже четырнадцати снова — звоните в котельную и начинайте готовить шесть мест. Не переносить всех сразу, готовить.

— Вот теперь вы говорите как человек, — сказала она.

— До этого как труба?

— Труба хотя бы не обещает сроков.

Она поставила комнатный термометр на лавку и неожиданно присела передо мной.

— Глаза откройте шире.

— Они открыты.

— Поэтому и прошу шире.

Она проверила зрачки, заставила проследить за пальцем и спросила, не усилилась ли головная боль. Я соврал, что нет. Наталья Викторовна отвела руку и посмотрела на Павла.

— Усилилась?

— Он у нас вообще здоровый, — сказал Павел. — Только вчера очнулся, сегодня котел отремонтировал, сейчас в люк полез. Завтра, думаю, родит.

— Спасибо.

— Предатель, — сказал я.

— Меня сахаром не угостили. Я слаб.

Орлова поднялась.

— Вам нужен покой и осмотр не в котельной. Как только закончите, в приемное отделение.

— У меня комиссия в три.

— После комиссии.

— Там могут уволить.

— Тогда тем более появится свободное время.

В коридоре кто-то громко потребовал главного врача. Голос был мужской, уверенный, привычный к тому, что двери открывают до второго стука. Павел поставил кружку на подоконник.

— А вот и общежитие нагрелось.

Пришел Коровин. Вместе с ним был тот самый мужчина в сером пальто, который утром изучал стенгазету у кабинета. Теперь пальто он расстегнул, под ним оказался темный костюм, на лацкане — значок без всякой показной важности. В руке мужчина держал тонкую коричневую папку.

Коровин увидел меня и сразу спросил:

— Почему перекрыли общежитие?

— Потому что его обратка течет.

— Где подтверждение?

— Мокрый грунт над трассой, вода в семнадцатой камере и падение расхода при открытой ветке. Для точного места надо вскрывать.

— У нас нет согласованного вскрытия.

— Тогда у вас есть холодное общежитие.

— Не надо ставить вопрос таким образом. Временное ограничение допустимо, полное отключение — нет. Откуда вы вообще взяли, что эта задвижка относится к общежитию?

— Проследили трубу.

— По какой исполнительной схеме?

— По настоящей. Она в железе.

Коровин побледнел пятнами. Мужчина в сером пальто стоял чуть в стороне и слушал, не глядя ни на кого прямо. Рыбакова вышла из ординаторской.

— Николай Петрович, — сказала она, — если вы откроете ветку без ремонта, я через десять минут снова позвоню Беляеву и сообщу, что теплосети сознательно снижают циркуляцию больницы. Можете согласовывать формулировку по дороге к экскаватору.

— Зоя Семеновна, никто не собирается оставлять больницу без тепла. У нас произошла несогласованность действий участка и котельной.

— У меня произошло тринадцать градусов.

— Сейчас сколько?

Орлова посмотрела на часы.

— Четырнадцать и два. Рост четыре десятых за двадцать восемь минут.

Коровин будто впервые ее заметил.

— Вы кто?

— Врач. Поэтому считаю не только среднюю температуру по зданию.

Рыбакова протянула Коровину телефонную трубку с поста.

— Звоните. Земляная бригада нужна сейчас, не после комиссии.

Он трубку не взял.

— Решим. Андрей Сергеевич, пройдемте. Есть еще один вопрос.

— Я должен следить за узлом.

— Давыдов следит, — сказал Павел. — И Федор Иванович. Я позову, если стрелка дернется.

Мужчина в пальто наконец посмотрел на него.

— Павел Олегович Кузьмин?

Павел не сразу ответил.

— Просто Павел.

— Марат Рашидович Гарифуллин. Капитан ОБХСС. С вами тоже поговорим, но позднее.

Он произнес это мягко, почти извиняясь за неудобство. Павел сунул руки в карманы и отступил от двери.

***

Нас провели в комнату медицинской статистики. Там стояли два стола, шкаф с картами и счетная машинка под клеенчатым чехлом. Коровин сел первым. Гарифуллин снял пальто, аккуратно повесил на спинку стула и положил папку перед собой. Мне он указал на свободное место напротив. Рыбакова осталась у двери.

— Зоя Семеновна, разговор служебный, — сказал Коровин.

— Комната моя.

— Вопрос не медицинский.

— Тогда не занимайте больничную статистику.

Гарифуллин открыл папку.

— Присутствие Зои Семеновны мне не мешает. Мы пока ничего не оформляем. Андрей Сергеевич, голова позволяет разговаривать?

— Врач говорит, нет.

— Он разговаривает, — сказала Орлова из коридора. — Но о провалах памяти предупрежден еще вчера.

— Хорошо. — Гарифуллин достал один лист. — Вчера вы объясняли милиции, что не помните события вечера десятого декабря. Сегодня память не вернулась?

— Нет.

— Совсем?

— Кусками. Ничего, что помогло бы вам.

— Вы не знаете, что мне поможет.

Он положил лист перед собой, не придвигая ко мне. Это была копия требования на выдачу материальных ценностей. Я успел увидеть номер — тысяча восемьсот сорок семь — и дату, третье декабря.

— Задвижка бронзовая, условный проход сто пятьдесят миллиметров, одна штука, — прочитал Гарифуллин. — Назначение: аварийный запас Восточного участка. Получатель — мастер Мельников Андрей Сергеевич. Подпись имеется. Вы получали эту задвижку?

— Не помню.

— Вы выдавали кому-то доверенность на получение?

— Не помню.

— Кто имел право расписываться вашей фамилией?

— Никто.

— Вот уже что-то помните.

Коровин положил ладонь на стол.

— Марат Рашидович, Мельников после травмы. Все его объяснения сейчас имеют ограниченную ценность. К тому же речь идет о внутренней проверке материального учета.

— Если вещь числится выданной, а на месте ее нет, учет действительно внутренний. Если вещь вывезли за ворота по подложным документам, внутренним он быть перестает.

Гарифуллин сказал это без нажима. Коровин убрал ладонь.

— Откуда копия? — спросил я.

— Со склада управления. Оригинал из книги выдачи исчез. Копию кладовщик держал у себя в столе, потому что на ней не хватало второй подписи. Сегодня утром решил, что лучше вспомнить.

— После чего?

— После того, как мы спросили.

Он достал второй лист — пропуск на вывоз. Номер машины был вписан от руки. Я не успел разобрать цифры.

— Третьего декабря в восемнадцать сорок задвижку вывезли с центрального склада, — продолжил Гарифуллин. — В пропуске указано, что вы находились в машине и сопровождали груз. Водитель пока не установлен. Вы были на складе третьего декабря?

— Не помню.

— Где вы были третьего декабря?

— Не помню.

— Кто может подтвердить, что вас там не было?

— Если бы я знал, где был, начал бы с этого.

Гарифуллин чуть кивнул и наконец придвинул ко мне требование.

— Посмотрите на подпись.

В графе «получил» стояла короткая ломаная закорючка. Такая же была на моей объяснительной дома — я разглядывал ее ночью, пытаясь понять характер человека по движению ручки. Первая буква уходила вверх, потом перо резко возвращалось и перечеркивало фамилию. Подделать можно. Любую подпись можно подделать, если образец лежит в каждом журнале. Но бумага не дрогнула у меня в руках. Дрогнула правая кисть.

На секунду пришел запах мокрого брезента. Темный кузов. Ладонь в рукавице прижимает лист к холодному капоту. Кто-то рядом говорит: «Ставь, потом разберемся». Фары режут снег. Лица не было. Номера машины тоже.

Я отпустил лист.

— Узнали? — спросил Гарифуллин.

— Вспомнил капот. Кажется, я что-то подписывал на улице.

Коровин резко повернулся ко мне.

— Что именно?

— Не вижу.

— Кто был рядом? — спросил Гарифуллин.

— Не вижу.

— Вам сказали подписать?

— Сказали: «Ставь, потом разберемся».

— Мужчина, женщина?

— Мужчина.

— Знакомый голос?

Я закрыл глаза, но воспоминание уже ушло. Остались боль в затылке и стыд молодого тела, густой, почти физический. Он подписал. Не обязательно это требование. Не обязательно добровольно. Но что-то подписал и понимал, что делает не так.

— Не знаю.

Гарифуллин забрал бумагу.

— Попробуем иначе. Если мастер получает задвижку для аварийного запаса, куда он обязан ее доставить?

— На участок или в котельную, оформить приемку.

— Вы оформили?

— В документах, которые я видел, нет.

— Тогда куда вы ее отвезли?

— Не помню.

— Хорошо. Кто мог попросить вас взять со склада задвижку без приемки?

— Сазанов.

Коровин тихо выругался.

Гарифуллин не записал фамилию. Он просто посмотрел на меня внимательнее.

— Почему именно Виктор Леонидович?

— Потому что перед тем, как меня избили, я искал накладную с его фамилией. Потому что водитель видел, как мы разговаривали. Потому что резервный насос не работает, а Сазанов обещал калорифер для пристройки и не привез. И потому что в акте на пропавшую задвижку я сам написал его фамилию.

— Вы написали?

— Прежний я.

— Это интересное выражение.

— До удара.

— Николай Петрович, — Гарифуллин повернулся к Коровину, — где сейчас Виктор Леонидович?

— На объектах. Он начальник снабжения, у него весь город.

— Утром его служебной машины на базе не было.

Коровин посмотрел на меня, потом на капитана.

— У снабжения есть утвержденный маршрут. Я уточню.

— Уже уточняют.

Гарифуллин сложил листы в папку и разгладил угол пропуска большим пальцем.

— Андрей Сергеевич, до окончания проверки прошу не выезжать из Североречья. Это пока просьба. На комиссии в пятнадцать часов я буду присутствовать.

— В качестве кого?

— Человека, которому интересно, почему ваша подпись появляется на выдаче, а ваша фамилия — на пропавшей вещи.

— Вы считаете, что я украл задвижку?

— Я считаю, что она покинула склад с документом, где вы указаны получателем. Все остальное вы сейчас добавили сами.

Он застегнул папку. На самом верху остался пропуск на вывоз, и теперь я разобрал номер машины: 31–47 ТОМ. Цифры зацепились за что-то в памяти. Не вспышкой — тупой болью, как зуб за холодную воду.

— Дайте посмотреть пропуск, — сказал я.

— Зачем?

— Номер знакомый.

Гарифуллин развернул лист, но из рук не выпустил.

Внизу, под номером машины и временем выезда, была еще одна строка. «Груз сопровождает мастер А. С. Мельников». А напротив — подпись. Уже не короткая закорючка со складского требования, а полная, старательная, почти детская фамилия.

Обе считались моими.

Глава восьмая

— Обе считались моими.

Я сказал это вслух, хотя никто не спрашивал. Гарифуллин перевернул требование и пропуск обратной стороной вверх, словно подписи могли продолжить разговор без нас. Коровин сидел у стены, вытянув ноги, и смотрел не на бумаги, а на часы. До комиссии оставалось больше трех часов, но он уже опаздывал во все места сразу.

— Вы уверены, что это разные подписи? — спросил капитан.

— У меня глаза пока работают.

— Глаза видят линии. Я спрашиваю, уверены ли вы, что их ставили разные люди.

Я снова потянулся к листам. Гарифуллин не отдал, только развернул к свету. На требовании подпись была быстрой, привычной, той самой, которой молодой Андрей расписывался в сменных журналах и на объяснительной. На пропуске фамилию вывели медленно, со старательным «М», похожим на две крыши. Подделыватель боялся ошибиться. Или настоящий Андрей почему-то решил написать полностью.

— Нет, — ответил я. — Не уверен.

— А минуту назад?

— Минуту назад я видел две разные подписи. Сейчас вижу, что одна могла быть моей, а вторую могли срисовать. Или наоборот. Хотите точнее — отдайте эксперту.

Гарифуллин кивнул, будто именно этого и добивался. Он не ловил меня на слове ради удовольствия. Ему нужно было знать, насколько быстро я начну считать догадку фактом. Я ему не нравился. Это было взаимно, но работу он делал правильно.

За дверью медицинской статистики прошел кто-то с металлическим лотком; звякнули зажимы, пахнуло спиртом. Наталья Викторовна сказала в коридоре, чтобы не ставили каталку у батареи. Батарея, значит, уже грела достаточно, чтобы возле нее что-то не ставить. Я прислушался к трубам за стеной, хотя отсюда их не было слышно.

— Номер машины вам знаком, — напомнил Гарифуллин. — Чем?

— Не знаю.

— Вы сказали, что знаком.

— Цифры дернули память. Это не одно и то же.

— Как дернули?

Я закрыл глаза. Не для красивого воспоминания — просто так меньше мешала белая больничная стена. Номер стоял на листе: 31–47 ТОМ. Четыре цифры, три буквы. Внутри головы они распались на отдельные детали. Три один. Сорок семь. Черная табличка, белая краска. Под ней вмятина на борту. Мокрый брезент. Не складской двор: снег там был укатан грузовиками, а в памяти под сапогом хрустел шлак. Справа тянулся деревянный забор, поверх него торчали голые ветки. Где-то рядом гудел трансформатор — старый, с неровным железным басом. И еще запах. Не бензин, не уголь. Горелая резина и хвоя.

— Машина старая, — сказал я. — Номер черный. Борт зеленый, на правой стороне большая вмятина. Кузов под темным брезентом. Мы были не у склада. Под ногами шлак, рядом трансформатор и деревянный забор.

— «Мы» — это кто?

— Я и тот, кто сказал подписывать.

— Водитель?

— Может быть.

— Сазанов?

— Лица нет.

Коровин поднялся.

— Марат Рашидович, у Мельникова сотрясение. Если долго задавать вопросы, он вам и номер вагона вспомнит. У нас в городе десятки зеленых грузовиков и деревянных заборов.

— Поэтому я пока спрашиваю, а не записываю показания, — спокойно ответил Гарифуллин. — Николай Петрович, вы можете идти. Когда понадобится, вас найдут.

Коровин не привык, что его отпускают из чужого разговора. Он застегнул пиджак, посмотрел на меня и задержался у двери.

— В четырнадцать тридцать в управлении. Не опаздывайте. Комиссия начнется ровно в пятнадцать.

— Вы же сказали к двум.

— Обстоятельства изменились. И, Андрей Сергеевич, никаких самостоятельных поездок по городу. Вы уже достаточно проявили инициативу.

— Я все еще в распоряжении главврача.

— До окончания обследования. Оно окончено?

Из коридора ответила Рыбакова:

— Когда у меня будет восемнадцать градусов, я сообщу.

Коровин вышел. Его шаги стихли не сразу: сперва он что-то тихо говорил главврачу, потом получил ответ погромче и перестал говорить. Гарифуллин спрятал листы в папку.

— Водитель аварийной машины где?

— Во дворе. Николай Пархоменко.

— Он видел ваши разговоры с Сазановым?

— Один видел. Другой, прежний я, участвовал.

— Оставим прежних и новых для врача. Пархоменко вам доверяет?

— Нет.

— Это хорошо.

— Чем?

— Недоверчивые свидетели реже стараются помочь лишнего.

Во дворе Пархоменко курил за кабиной, прикрывая папиросу ладонью от ветра. Павел стоял рядом и ковырял носком сапога ледяную колею. Увидев папку под мышкой капитана, дядя Коля выбросил папиросу раньше, чем докурил, и сразу посмотрел на меня с упреком. Будто я притащил ОБХСС лично, в ящике с инструментом.

— Николай Степанович? — спросил Гарифуллин.

— Петрович.

— Извините. Николай Петрович Пархоменко. Вы водитель предприятия теплосетей?

— Сегодня да.

— А вчера?

— И вчера.

— Третьего декабря работали?

Пархоменко почесал подбородок. Щетина у него была седая с одной стороны и рыжая с другой.

— Если не болел, работал.

— Не болели. Путевой лист есть. Машину 31–47 ТОМ знаете?

Дядя Коля моргнул и посмотрел на папку.

— А чего ее знать? Зеленая пятьдесят вторая, автобаза управления. Борт справа мятый. На ней Шурка Глотов ездил.

Гарифуллин ничего не записал. Только сунул руки в карманы пальто.

— Сейчас где машина?

— С октября у ремонтников стояла. Коробку будто бы меняли. Потом видел ее у снабжения, уже с брезентом. Не знаю, на ходу или таскали.

— Почему «будто бы»?

— Потому что коробка у нее выла пять лет и никому не мешала. А как инвентаризацию затеяли, сразу сломалась.

— Шурка Глотов сегодня на работе?

— С утра не видел.

— Где он живет?

Пархоменко отступил к кабине.

— Вы его сами спросите.

— Спрошу. Адрес?

— Не знаю.

— Николай Петрович, — сказал я, — ты его в ноябре домой отвозил. Сам рассказывал, что он в машине сапоги оставил.

— Вот память у человека, — мрачно сказал Пархоменко. — Свою потерял, чужую собирает.

— Адрес, — повторил Гарифуллин без нажима.

— За Еловкой он живет. Переулок Садовый, дом не помню. Но днем его дома не будет. Если опять не запил, он в гаражах ошивается.

— В каких?

— В «Сосне». Кооператив за старой пилорамой.

Горелая резина и хвоя. Трансформаторный гул. Шлак под ногами. Я ухватился за борт аварийки, потому что двор качнулся.

— Там, — сказал я.

Гарифуллин повернулся.

— Что там?

— Забор, трансформатор. Пилорама жгла обрезки. Мы были у гаражей.

— Вы вспомнили слово «Сосна»?

— Нет. Место.

— Удобно, — сказал он, и непонятно было, верит или раздражается.

Павел перестал мучить лед.

— Я эти гаражи знаю. Там у Сазанова бокс.

Все посмотрели на него. Павел пожал плечами, но вышло небрежно только наполовину.

— Сам говорил, что машину там ставит. Не служебную. «Москвич» у него. Красный, с черным крылом. Я пороги варил прошлой весной, в боксе двадцать семь.

— Вы были внутри? — спросил Гарифуллин.

— Был.

— Что еще видели?

— Тогда? Верстак, погреб, три канистры, календарь с голой бабой. Это преступление?

— Зависит от календаря.

Павел усмехнулся. Капитан сказал это с тем же лицом, которым спрашивал про задвижку, и я впервые понял, почему его вежливость действует хуже крика: человек не показывал, где у него заканчивается обычный разговор и начинается протокол.

— Бокс оформлен на Сазанова? — спросил он.

— Понятия не имею. Ключи были у него.

— Поедем, — сказал я.

— Нет, — ответил Гарифуллин.

— Почему?

— Потому что вы подозреваемый, у вас травма головы, а я еще не установил, существует ли этот гараж для нашего дела.

— Он существует для арматуры. Если машина вывозила задвижку и стояла у гаражей, там надо смотреть сейчас.

— Смотреть где? В закрытый частный бокс? На основании вашего запаха хвои?

— На основании номера в пропуске, слов водителя и того, что Сазанов держал там ключи.

— Номер мог быть вписан позже. Пархоменко не видел машину третьего декабря. Кузьмин варил автомобиль весной и не знает владельца помещения. А вы вчера не помнили собственного адреса.

Он перечислил все без издевки. От этого доводы не стали слабее.

— Пока будете собирать бумагу, гараж опустеет.

— А если я сейчас полезу туда без постановления и ничего не найду, следующий гараж опустеет еще быстрее. Вместе с вашим делом.

Наталья Викторовна вышла на крыльцо. Она накинула поверх халата короткую куртку и держала в руке мою шапку. Я только сейчас заметил, что снова стою с непокрытой головой.

— Мельников, — сказала она, — вы собирались после комиссии вернуться на осмотр.

— Комиссия в три.

— До нее четыре часа.

— Уже меньше.

Она спустилась и надела шапку мне на голову сама, резко, до ушей. Гарифуллин наблюдал с таким выражением, будто получил еще одно свидетельское показание.

— В дальней палате четырнадцать и шесть, — сказала Наталья Викторовна. — Подача семьдесят восемь, обратка сорок четыре. Рыбакова отпускает ремонтную группу, но вас я не отпускаю ездить по гаражам.

— Почему все сегодня знают, куда я собираюсь?

— Потому что вы говорите громко. И потому что после лестницы держитесь за машину.

— Я посижу в кабине.

— Вы будете сидеть в приемном покое.

— Наталья Викторовна, — вмешался Гарифуллин, — мне надо уточнить обстоятельства с водителем. Мельников поедет с нами до управления, не дальше. Я прослежу.

— Вы врач?

— Нет.

— Тогда проследите, чтобы он оказался у врача до комиссии.

Гарифуллин посмотрел на меня.

— Договорились.

— А со мной вы договориться не хотите? — спросил я.

— Вы в этой беседе самый ненадежный участник.

Павел полез в кузов за инструментом. Я остановил его.

— Останься с Давыдовым. Проверьте стояки и передайте Борису температуры. Общую задвижку не трогать без меня.

— А гараж?

— Капитан сказал, не существует.

— Я сказал другое, — поправил Гарифуллин.

— Вот и докажите.

Мы сели в аварийку втроем: Пархоменко за руль, Гарифуллин у двери, я между ними. Коленями упирались в панель. Капитан пах холодным сукном и табаком, хотя сам не курил. По дороге он попросил дядю Колю сначала заехать в управление, но тот на первом перекрестке свернул не к центру, а к Еловке.

— Вы куда? — спросил Гарифуллин.

— Мост перекрыт, трубу копают.

— Утром проезжали.

— Утром не копали.

Я посмотрел на дядю Колю. Он не повернул головы.

— Через «Сосну» короче, — сказал он.

— Николай Петрович, я просил в управление.

— Так я и везу. Дорога городская.

Гарифуллин мог приказать развернуться. Вместо этого достал из кармана маленький блокнот и написал номер аварийной машины. Пархоменко заметил и фыркнул.

— Жалобу будете писать?

— Путевой лист проверю.

— Тогда почерк разборчивее. У нас бухгалтерша нервная.

За Еловкой кончился асфальт. Дорогу засыпали угольным шлаком, колеса хрустели именно так, как в памяти. Слева тянулась закрытая пилорама: над кучами обрезков поднимался сизый дым, пахло смолой и горелой резиной — кто-то кинул в костер старую покрышку. За деревянным забором гудел трансформатор. Я не вспомнил. Я узнал.

— Останови, — сказал я.

Пархоменко проехал еще метров двадцать и поставил машину у колонки. Гаражный кооператив «Сосна» состоял из двух рядов кирпичных боксов и нескольких деревянных сараев, пристроенных так, что между ними едва проходил человек. Над въездом висела доска с выжженной сосной. В будке сторожа никого не было; дверь подпирал кирпич, на гвозде висела кружка.

— До управления, значит, короче, — сказал Гарифуллин.

— Срезал, — ответил Пархоменко.

Капитан не стал спорить. Он застегнул пальто и вышел. Мне велел остаться в кабине. Я дождался, пока он обойдет машину, открыл другую дверь и тоже вышел.

— Вы плохо понимаете просьбы, Андрей Сергеевич.

— Это от сотрясения.

— Не злоупотребляйте диагнозом. Который бокс?

Номера были намалеваны белой краской прямо на воротах. Двадцать седьмой находился во втором ряду. Красного «Москвича» рядом не было. Ворота закрывали на внутренний засов: снаружи замка не висело. Из трубы под крышей шел слабый дым.

— Внутри кто-то есть, — сказал Пархоменко.

Гарифуллин постучал костяшками. Дым продолжал идти. За воротами что-то скребнуло, затем стихло.

— Милиция, — сказал капитан. — Откройте.

Никто не ответил.

Соседний бокс был деревянным. Между досками оставалась щель, через нее виднелся дворик за гаражами и боковая стена двадцать седьмого. Окно там заложили не до конца: в верхнем углу вместо стекла стоял кусок фанеры, отошедший от рамы. Я обошел ряд. Гарифуллин взял меня за локоть.

— Куда?

— Посмотрю снаружи.

— Смотрите, не трогая.

За боксами снег был истоптан. От двадцать седьмого к крайнему сараю тянулись две глубокие борозды, будто волокли тележку. Фанера в окне держалась на одном гвозде и оставляла щель шириной с ладонь. Я встал на перевернутое ведро, заглянул.

Внутри горела лампа под жестяным колпаком. Первым увидел красное крыло «Москвича», снятое и поставленное у стены. Потом верстак, бочки, старый сварочный трансформатор. Под брезентом лежало что-то длинное. А возле печки, прямо на деревянном поддоне, стояли три задвижки. Две чугунные, в облупившейся синей краске, третья бронзовая. Корпус широкий, фланцы на сто пятьдесят. На правой щеке темнела полоса от напильника — там искали трещину, которой не было. Маховик снят. Рядом в ящике лежала новая шпилька и латунная гайка.

Тело вспомнило ладонь на холодном металле. Второе декабря. Склад. Я — тот Андрей — провожу ногтем по полосе и говорю кладовщику: «Где трещина? Покажи». Кладовщик отворачивается. За спиной Сазанов просит не устраивать цирк. Потом обрыв.

— Она здесь, — сказал я.

Гарифуллин встал рядом, но с его роста через щель было видно только верх поддона. Я уступил ведро. Капитан заглянул, долго молчал.

— Которая?

— Бронзовая у печки.

— Чем докажете, что со склада?

— Полоса на корпусе. Ее точили, будто искали трещину. В акте списания написано, что корпус треснул, а я второго декабря проверил — трещины нет.

— Где акт?

— Копия дома. Еще одна должна быть у Коровина.

— Инвентарный номер?

— На табличке. Отсюда не вижу.

— Заводской?

— На обратной стороне корпуса.

В гараже звякнул металл. Кто-то прошел совсем близко к окну. Фанера прижалась изнутри, закрывая щель, и мы едва успели отступить. Дверь крайнего сарая хлопнула. Между гаражами мелькнул мужчина в телогрейке, перескочил через сугроб и ушел к пилораме. Гарифуллин крикнул остановиться. Мужчина побежал.

Капитан рванул следом. Я сделал два шага и получил в голову горячий удар. Земля поднялась, пришлось схватиться за стену. Пархоменко обогнул ряд с другой стороны, но беглец уже нырнул в пролом забора. За ним залаяла собака. Через минуту Гарифуллин вернулся один, тяжело дыша, с еловой иголкой на воротнике.

— Разглядели? — спросил я.

— Со спины. Среднего роста, темная шапка, телогрейка. Полгорода.

— Это не Сазанов.

— Почему?

— Тот моложе двигался.

— Вы Сазанова после удара видели?

— Нет.

— Тогда не улучшайте мне свидетеля.

Он подошел к воротам и снова постучал. Изнутри никто не ответил. Дым из трубы уже не шел.

— Лом в машине, — сказал Пархоменко.

— Лом останется в машине.

— Там краденое.

— Там предмет, который Мельников считает краденым. Я через щель не вижу ни номера, ни происхождения. Ворота частного гаража. Для обыска нужно постановление и санкция прокурора.

— Пока принесете, унесут, — сказал я.

— Знаю.

Впервые его спокойствие треснуло. Не голос — только пальцы на папке сжались так, что картон прогнулся.

— Тогда оставайтесь здесь, — сказал Пархоменко. — Я привезу кого надо.

— Не имею права бросить оформление на водителя. И не знаю владельца бокса.

— Сазанов.

— Кузьмин сказал, что у Сазанова были ключи. Это не одно и то же. Если владелец даст согласие на осмотр, войдем быстрее. Если нет — получу санкцию. Сначала установим владельца через правление кооператива.

— Поставьте человека у ворот.

— Кого? — Гарифуллин оглянулся на пустую сторожку. — У меня нет отделения в кармане. Участковый сейчас на вызове, дежурная машина уехала на аварию в общежитии. Вашу аварию, между прочим.

Это было правдой. Мы сами оставили триста восемьдесят шесть человек без отопления, и теперь милиция разбиралась, почему жильцы полезли к закрытой задвижке. Любая система ломалась сразу в нескольких местах, а людей всегда выдавали по одному.

— Я останусь, — сказал я.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вас уже били. Потому что человек из гаража знает, что вы его нашли. И потому что через два часа вы должны сидеть на комиссии, где ваше отсутствие станет подарком Коровину.

— Тогда дядя Коля.

— Я не сторож, — быстро сказал Пархоменко. Потом посмотрел на закрытые ворота и добавил: — Но машина может сломаться.

Гарифуллин покачал головой.

— Если кто-то выйдет и увидит вас, он поймет, что гараж держат. Если не увидит — вы не заметите, что вынесли через задний сарай. Здесь четыре прохода. Нужны люди, понятые и нормальный осмотр, а не самодеятельность.

— Значит, оставим им два часа.

— Значит, попробуем уложиться в час.

Он пошел к правлению. Оно находилось у въезда в маленьком домике с заколоченным окном. На двери висело расписание: председатель принимал по вторникам и четвергам с семи до девяти вечера. Сегодня была пятница.

Пархоменко выругался.

На стене под расписанием кнопками прикололи список должников по взносам. Бокс двадцать семь принадлежал не Сазанову, а Кочеткову Ивану Дмитриевичу. Адрес — улица Строителей, общежитие приборного завода. То самое, которое мы утром отключили.

— Совпадение? — спросил я.

— Пока фамилия, — ответил Гарифуллин. — Едем в управление. Я звоню на завод и прокурору. Пархоменко — в больницу с вами. В четырнадцать встречаемся здесь.

— Я вернусь с вами.

— Вы вернетесь, если врач напишет, что можете. И если успеем до комиссии.

Он вырвал из блокнота лист, написал фамилию владельца и номер бокса, затем несколько секунд смотрел на ворота. За ними было тихо. Ни стука, ни шагов, ни дыма.

— Один час, — сказал он уже себе.

Глава девятая

В приемное отделение я попал в двенадцать двадцать. Наталья Викторовна увидела на рукаве кирпичную пыль и спросила, до какого именно управления нас довез капитан. Я ответил, что город маленький и гаражи попались по дороге. Она закрыла дверь смотровой, посадила меня на кушетку и минуту молчала, пока разматывала повязку. Это молчание оказалось хуже Рыбаковой.

— Швы разошлись? — спросил я.

— Один кровит.

— Сильно?

— Достаточно, чтобы вы перестали разговаривать.

Она обработала затылок. Спирт обжег кожу, я дернулся и получил ладонью по плечу — не больно, но с ясным медицинским смыслом. В соседней комнате плакал ребенок, сестра уговаривала его открыть рот. За окном заводили аварийную машину; стартер крутил вхолостую, потом мотор схватил.

— В больнице сколько? — спросил я.

— Пятнадцать и один в дальней палате. Температура растет медленнее, чем вы обещали.

— Я обещал семнадцать к часу с четвертью.

— У вас осталось пятьдесят пять минут.

— Успеет.

— Вы опять говорите раньше термометра.

Она затянула бинт и встала передо мной, не давая спрыгнуть с кушетки.

— Сейчас полежите двадцать минут. Потом проверю давление. Если будет тошнота, двоение или сонливость — на комиссию не пойдете.

— У меня и без симптомов сонливость.

— Тогда спите.

— В два надо вернуться к гаражу.

— Не надо.

— Там задвижка.

— У меня здесь сорок три ребенка. У капитана там одна задвижка. Пусть каждый занимается своим.

— Из-за этой одной задвижки в январе может лечь вся сеть.

Наталья Викторовна перестала складывать окровавленный бинт. Я сказал лишнее. В две тысячи двадцать шестом подобная фраза прошла бы как расчет риска. Здесь она звучала как бред человека со швами на голове.

— Почему в январе? — спросила она.

— Потому что мороз. Потому что резервного насоса нет, магистраль не отсечь, а бумаги врут. Если рванет участок, эту задвижку должны поставить вместо поврежденной. Но ее уже нет.

— «Если рванет» — это ваше предположение?

— Да.

— Тогда не выдавайте его за диагноз.

— Вы же готовите места, когда температура только начинает падать.

— Потому что вижу больных. Вы видели трубу?

Я вспомнил архивную фотографию разрушенной камеры, темный разрыв вдоль шва, фамилии на титульном листе. Видел. Через сорок лет.

— Не эту, — сказал я.

— Значит, сначала найдите ее и осмотрите. Потом пугайте январем.

Она подошла к раковине и начала мыть руки. Я лег. Потолок был в мелких трещинах, одна напоминала реку на карте. Спать не хотелось, но тело провалилось сразу.

Разбудил меня телефон в коридоре. Наталья Викторовна спорила с кем-то о переводе больного, голос приближался и удалялся. На часах было без десяти два. Я сел слишком быстро. Желудок остался на кушетке, комната накренилась. Пришлось подождать, пока все вернется.

На стуле лежала моя шапка, под ней — записка: «Давление 125/80. До комиссии допущен при условии сопровождения. Орлова». Внизу время — 13:42. Она успела измерить, пока я спал, и не разбудила.

В коридоре ее не было. Я сунул записку в карман и вышел во двор. Пархоменко ждал у аварийки, ел пирожок с капустой и второй держал для меня.

— Врач сказала сопровождать, — сообщил он. — Не уточнила куда.

— Умная женщина.

— Поэтому тебя и не уточнила. Садись. Гарифуллин уже звонил. Владельца нашли на заводе, он едет в гараж.

— Согласился открыть?

— По телефону все соглашаются.

Я съел пирожок по дороге. Он был холодный, масло на тесте застыло белыми пятнами, но после суток на хлебе и чае показался лучшей едой в городе. Пархоменко гнал машину, не жалея рессор. У общежития на Строителей стояли две милицейские машины и толпа жильцов; из выкопанной ямы поднимался пар. Земляная бригада все-таки пришла. Экскаватор сдвинул снег, люди отогревали грунт жаровней. Я успел увидеть Коровина у края котлована — он размахивал папкой перед Рыбаковой. Главврач приехала считать не койки, а жильцов.

— Остановиться? — спросил Пархоменко.

— Нет. Там без меня справятся.

Слова дались неприятно. Еще утром я полез бы в яму только потому, что она открыта. Но Давыдов знал ветку, Павел знал, какие задвижки мы закрыли, Борис держал котлы. Если без меня они не могли сделать следующий шаг, значит, я плохо объяснил предыдущий.

У «Сосны» стоял серый милицейский УАЗ и красный «Москвич» с черным правым крылом. Возле двадцать седьмого бокса ждали Гарифуллин, молодой лейтенант с фотоаппаратом, двое понятых и худой мужчина лет тридцати в заводской робе. Мужчина курил одну папиросу от другой, роняя пепел на ботинки.

— Кочетков Иван Дмитриевич? — спросил я.

— А ты кто?

— Тот, из-за кого вас с работы сняли.

— Очень приятно.

Гарифуллин подошел к нам.

— Осмотр будет с письменного согласия владельца. Иван Дмитриевич утверждает, что гаражом пользуется редко и ключ никому не передавал.

Кочетков затянулся и сразу закашлялся.

— Я сказал, иногда оставлял знакомому. Машину поставить. Ничего про железо не знаю.

— Какому знакомому? — спросил я.

— Не твое дело.

— Виктору Сазанову?

Кочетков бросил папиросу и растер ее каблуком, хотя вокруг лежал снег.

— Я фамилии не спрашивал.

— У человека, которому дали ключ от гаража?

— Мельников, — сказал Гарифуллин. — Отойдите.

Он говорил по-прежнему тихо, но спорить сейчас не стоило. Лейтенант записал время начала. Понятыми оказались пенсионер из соседнего бокса и женщина из правления кооператива; она держала сетку с пустыми бутылками и все время спрашивала, успеет ли сдать их до закрытия магазина. Кочетков отпер навесной замок, которого утром не было. Это заметил не только я. Гарифуллин попросил лейтенанта записать: в 11:48 ворота были закрыты на внутренний запор, наружный замок отсутствовал.

— Может, забыли, — сказал Кочетков.

— Кто? — спросил капитан.

— Не знаю. Вы все из меня преступника делаете.

Ворота открылись. Внутри было холодно. Печь погасла, на полу возле нее чернели свежие капли воды. Красное крыло стояло там же, верстак тоже. Поддон был пуст.

Я вошел первым, хотя Гарифуллин велел ждать. Три прямоугольных пятна в пыли показывали, где стояли корпуса. От поддона к задней стене тянулась свежая борозда. Сарай за гаражом соединялся с боксом узкой дверью, скрытой за брезентом. Утром я видел сам брезент и решил, что под ним лежит длинная деталь. Теперь он валялся на полу, дверь была открыта.

— Здесь стояли три задвижки, — сказал я.

Кочетков засмеялся. Смех получился короткий и тут же умер.

— Может, танк стоял.

Гарифуллин присел у поддона. Провел пальцем по пыли, посмотрел на темную полоску на коже.

— Масло и бронзовая пыль, — сказал я.

— Эксперт скажет.

Лейтенант фотографировал следы. Вспышка била по глазам, после нее гараж на секунду исчезал. В ящике возле печки остались латунная гайка, шпилька и кусок промасленной ветоши. На стене висели два маховика, но оба маленькие, от чугунных вентилей. Большого не было.

— Куда ведет сарай? — спросил Гарифуллин.

Женщина из правления открыла заднюю дверь. За ней шел узкий проход между гаражами и забором пилорамы. Следы тележки уходили к пролому, дальше снег истоптали. На той стороне могла ждать машина. Не обязательно зеленая.

— Когда вы последний раз были здесь? — спросил капитан у Кочеткова.

— В воскресенье.

— Печь сегодня кто топил?

— Не знаю.

— Замок чей?

— Мой.

— Утром его не было.

— Значит, в кармане был.

— В каком кармане, если вас здесь не было?

Кочетков вытер губы рукавом. Закашлялся снова, теперь дольше.

— Я запутался. На работу спешил. Может, утром заезжал.

— До смены?

— Может.

— В котором часу?

— Не смотрел.

Гарифуллин задал то же самое еще дважды. Сначала спросил, когда Кочетков повесил замок, потом — во сколько открывал гараж, наконец — каким маршрутом ехал на завод. Ответы сдвигались: без семи, около семи, после семи. Заводская смена начиналась в восемь. На вопрос, кому он дал ключ, Кочетков отвечал одинаково: знакомому, фамилии не знаю. Это постоянство выглядело заученным.

Мы осмотрели погреб, полки, яму под машиной. Нашли два новых электродвигателя без табличек, бухту кабеля, ящик шаровых подшипников и шесть латунных кранов. На все Кочетков показал квитанции — мятые, но с печатями. Квитанций на задвижки не требовалось, потому что задвижек не было.

На внутренней стороне задней двери остался свежий след бронзы: тяжелый корпус задел косяк. Я показал капитану.

— Снимем соскоб, — сказал он.

— И что докажет бронза в гараже?

— Что вы не все придумали.

— Я и так знаю.

— Мне недостаточно того, что знаете вы.

Кочетков стоял у ворот между понятыми. Когда фотограф повернулся к задней двери, хозяин быстро посмотрел на меня. Взгляд был не злой. Испуганный. Он боялся не милиции и не найденных моторов. Он боялся, что мы вернемся без формы и понятых.

Я подошел ближе.

— Кто забрал задвижку?

— Не было ее.

— Она весит больше центнера. Один человек через сарай не вытащит. Кто помогал?

— Ты больной, что ли?

— Да. Справка есть.

Он отступил к воротам.

— Первый раз тебя мало научили.

Слова прозвучали так тихо, что женщина с бутылками не услышала. Гарифуллин услышал. Он оказался рядом сразу, хотя до этого стоял у погреба.

— Чему его учили, Иван Дмитриевич?

Кочетков побелел.

— Я сказал, меня мало не уволили. Из-за него с работы сняли.

— Вы сказали другое.

— Послышалось.

— Мне редко.

Капитан отвел его к столу и продиктовал лейтенанту фразу дословно. Кочетков отказался подписывать эту часть объяснения. Гарифуллин не давил. Он вообще больше не задавал вопросов, только велел опечатать заднюю дверь и перечислить найденные предметы. Без связи с конкретной кражей забрать все сразу он не мог; двигатели и кабель оставили под сохранную расписку владельца.

К двум сорока осмотр закончили. До управления было двадцать минут по чистой дороге и сколько угодно по пятничной. Гарифуллин закрыл папку и повернулся ко мне.

— На комиссию поедете со мной.

— Я думал, вы не возите подозреваемых.

— Я не хочу, чтобы Коровин потом утверждал, что милиция вас задержала.

— А задвижка?

— Ее здесь нет.

— Была.

— В протоколе будет: обнаружены следы перемещения тяжелых металлических предметов, частицы цветного металла, слова владельца. Ваше заявление — отдельно. Это лучше, чем ничего, и хуже, чем сама вещь.

— За два часа ее увезли.

— За два часа семнадцать минут, — поправил он. — Я обещал уложиться в час. Не уложился.

Он не оправдывался прокурором, заводом и владельцем. Просто назвал время. Я вспомнил Орлову и ее пять минут у теплой трубы. Люди, которым я начинал верить, почему-то всегда смотрели на часы.

***

УАЗ Гарифуллина обогнал автобус на мосту и приехал к управлению без трех минут три. Я сидел сзади между папкой капитана и лейтенантским фотоаппаратом, который пах нагретой кожей. На каждом повороте мутило, но признаваться было поздно: Наталья Викторовна разрешила комиссию при сопровождении, а сопровождение понимало медицину еще хуже меня.

Здание теплосетей я видел вчера из кабины аварийки. Двухэтажное, желтое, с обледеневшими ступенями и доской почета у входа. На фотографиях отличников производства все выглядели так, будто их заранее предупредили о будущем допросе. В вестибюле дежурная попросила у меня пропуск. Я отдал красную книжечку. Она посмотрела фамилию, потом список у себя под стеклом и не вернула.

— После комиссии получите у кадров, — сказала она.

— Уже решили?

— Мне велели изъять пропуск.

Гарифуллин услышал. Ничего не сказал, только посмотрел на настенные часы. Было две пятьдесят девять.

Комиссию собрали в актовом зале, хотя для семи человек хватило бы кабинета. На переднем краю сцены поставили длинный стол, накрытый зеленым сукном. Под потолком висел лозунг о качестве труда, буква «ч» отклеилась и держалась одним углом. В первом ряду сидели Коровин, кадровичка с высокой прической, председатель профкома — плотный мужчина в коричневом костюме — и незнакомая женщина из бухгалтерии. Борис Палыч устроился сбоку, положив на колени сменный журнал. Рядом оставили место Гарифуллину.

Виктора Сазанова не было.

— Три часа ровно, — сказал Коровин, когда я вошел. — Начинаем.

— Мельников прибыл со мной, — произнес Гарифуллин. — До четырнадцати сорока двух участвовал в осмотре по моей просьбе.

— Я не собирался ставить ему опоздание, Марат Рашидович.

— Тогда хорошо.

Капитан снял пальто и сел. Мне указали на стул перед столом. Получилось не совещание, а маленький суд, только судьи сидели под лозунгом и все время перекладывали папки.

Кадровичка представилась Марией Васильевной и спросила, знаю ли я причину заседания. Голос у нее был усталый, не злой. Наверное, она уже провела с Коровиным утро и получила свою долю локальных вопросов.

— По приказу — исчезновение задвижки и утрата доверия.

— Не по приказу, — поправила она. — Приказа пока нет. Комиссия рассматривает результаты служебной проверки по факту недостачи материальных ценностей и ваши нарушения трудовой дисциплины.

Перед ней лежал приказ. Нижний край бланка выступал из папки, в строке основания виднелась моя фамилия.

— Тогда уберите готовый приказ со стола, — сказал я. — Он мешает поверить в «пока».

Председатель профкома кашлянул. Коровин подвинул папку к Марии Васильевне, и она закрыла ее второй папкой.

— Андрей Сергеевич, — начал Коровин, — никто не отрицает, что сегодня вы оказали помощь котельной и больнице. Это будет учтено в характеристике. Но положительный поступок не отменяет системных нарушений. Третьего декабря со склада управления на ваше имя выдана бронзовая задвижка стоимостью две тысячи восемьсот сорок рублей. На участок она не поступила. В аварийном запасе отсутствует. Документы содержат вашу подпись. Десятого декабря вы самовольно оставили рабочее место, после чего трое суток отсутствовали без надлежащего объяснения. Вчера, находясь под действием приказа об отстранении, вы вмешались в управление котельной. Сегодня проникли на объект через проходную без разрешения администрации.

— Через проходную трудно проникнуть. Там дверь.

— Не надо превращать рассмотрение в балаган.

Павла здесь не было, шутить приходилось самому. Получалось хуже.

— Десятого декабря меня нашли избитым. Вчера я предотвратил остановку циркуляции. Сегодня Чумаков сам принял решение остановить дымосос, Коровин письменно отправил меня в больницу. Это тоже в материалах?

Мария Васильевна открыла тонкую папку.

— Медицинская справка об ушибах имеется. Листка нетрудоспособности нет. Объяснительная за десятого число вами не представлена. По событиям двенадцатого и тринадцатого есть докладные начальника смены и диспетчера.

— Прочитайте докладную Чумакова.

Борис Палыч переложил журнал с колен на стол.

— Там написано, что Мельников дал технически обоснованные указания при падении подпора и обнаружил дефект подшипника. Решения принимал я.

Коровин повернул к нему голову.

— Борис Павлович, вас спросят.

— Уже спросили, — сказал председатель профкома. — Раз человек ссылается.

Он представился Владимиром Антоновичем Рудневым и придвинул к себе докладную. Читал долго, двигая губами. Потом спросил Чумакова, был ли от действий Мельникова ущерб.

— От его действий — нет. Первый насос приняли на резерв, второй работает. Дымосос тоже работает.

— А если бы не вмешался?

Борис Палыч потер подбородок.

— Первый раз могли уронить сеть. Сегодня могли потерять дымосос и второй котел.

— «Могли» в акт не положишь, — сказала бухгалтерша. — А задвижка стоит две восемьсот сорок. И ее нет.

— Подшипник с дымососом тоже не бесплатные, — ответил Чумаков.

Она обиделась так, будто подшипник покупали у нее лично.

— Мы сейчас не оцениваем героизм, — сказал Коровин. — Мы выясняем, может ли материально ответственное лицо продолжать работу после крупной недостачи.

— Я не признавал получение задвижки, — сказал я.

Гарифуллин открыл свою папку.

— Уточню. В документах есть две подписи, обе требуют исследования. Оригинал требования отсутствует. Вопрос о причастности Мельникова к хищению не решен.

Бухгалтерша поджала губы.

— Но подпись-то его?

— Если бы я уже знал, чья подпись, меня бы здесь не было.

— Марат Рашидович, — сказал Коровин, — комиссия не подменяет следствие. Для работодателя достаточно факта выдачи на имя сотрудника и отсутствия имущества.

— Вы можете принимать кадровое решение. Только не записывайте, что милиция установила вину.

Мария Васильевна зачеркнула строку в черновике. Перо зацепилось за бумагу и оставило кляксу.

— Андрей Сергеевич, объясните еще раз, — попросил Руднев. — Вы получали третьего декабря эту задвижку или нет?

— Не помню. Сегодня вспомнил, что подписывал бумагу на капоте машины. Какую — не вижу. Потом нашли гараж, где два часа назад стояла бронзовая задвижка того же размера с тем же следом зачистки, который я отмечал второго декабря.

За столом стало тише.

Коровин первым посмотрел на Гарифуллина.

— Нашли?

— При первичном наружном наблюдении Мельников указал на предмет в гараже. Через щель невозможно было установить номер и принадлежность. К моменту оформленного осмотра предмет отсутствовал. Зафиксированы следы перемещения и частицы цветного металла.

— То есть не нашли, — сказала бухгалтерша.

— Я употребил те слова, которые хотел, — ответил капитан.

— Чей гараж? — спросил Руднев.

— Ивана Дмитриевича Кочеткова, работника приборного завода. Есть сведения, что ключом пользовался другой человек.

— Кто?

— Проверяем.

— Сазанов, — сказал я.

Коровин ударил ладонью по столу. Не сильно, но зеленое сукно вздрогнуло.

— Достаточно. Виктора Леонидовича нет, и превращать комиссию в раздачу обвинений я не позволю.

— Почему его нет? В акте на задвижку его фамилия.

— Он на аварийном объекте.

— На каком?

— На общежитии.

— Я проезжал там двадцать минут назад. Сазанова не видел.

— Вы теперь еще и явку снабжения контролируете?

— Пытаюсь найти человека, который приказал мне подписать бумагу.

— Вы не помните, кто приказал.

— Зато вы очень хотите, чтобы я не вспоминал.

Коровин откинулся на стуле. Мария Васильевна перестала писать. Борис Палыч смотрел на меня тяжело, почти сердито: не потому, что я соврал, а потому, что полез без инструмента туда, где могло сорвать резьбу.

— Это уже недопустимо, — сказал Коровин.

— Николай Петрович руководит предприятием пятнадцать лет, — вмешался Руднев. — Обвинять его без оснований не надо. Но и Сазанова следовало пригласить, раз фамилия есть в материалах.

— Его объяснение приобщено.

— Покажите, — сказал Гарифуллин.

Коровин замялся всего на секунду.

— После комиссии.

— Сейчас. Если оно касается выдачи третьего декабря.

Мария Васильевна достала из папки два листа и передала капитану. Гарифуллин прочитал. Лицо у него не изменилось.

— Виктор Леонидович пишет, что в день выдачи находился в областном управлении снабжения с десяти до девятнадцати часов. Кто подтвердил командировку?

— Есть отметка.

— Вижу печать вашей канцелярии. Областную не вижу.

— Запросили.

— Когда?

— Сегодня.

— После моего вопроса?

Коровин забрал объяснение.

— Следствие можете вести в своем учреждении. Здесь трудовая комиссия.

— Поэтому я и не мешаю. Уточняю, какие документы вы кладете в основание решения.

Руднев потянул к себе приказ, спрятанный под папкой. Прочитал строку и снял очки.

— Пункт второй статьи двести пятьдесят четвертой, утрата доверия. Андрей Сергеевич по должностной инструкции непосредственно обслуживает материальные ценности?

— Получает оборудование и отвечает за участок, — сказала бухгалтерша.

— Отвечать за участок и быть кладовщиком не одно и то же.

— Он расписался в получении.

— Так мы как раз не знаем, он ли расписался.

Коровин повернулся к председателю профкома.

— Владимир Антонович, при аварии отсутствие этой задвижки может оставить Восточный поселок без отопления. Вы готовы сохранить на должности человека, на которого она выдана и который не может объяснить, куда дел? Под свою ответственность?

Руднев надел очки. В зале было слышно, как за стеной звонит телефон. Никто не отвечал, и звонок повторялся через одинаковые промежутки.

— Я готов дать ему время до окончания проверки милиции, — сказал Руднев.

— Времени нет. Через две недели ввод новой магистрали. У нас каждый день проверки, объекты, областная комиссия. Мастер с такой историей не может подписывать акты.

— Пусть не подписывает. Переведите временно.

— Куда?

— В ремонтную бригаду.

— После самовольного проникновения? Он завтра разберет насос без наряда и скажет, что спас город.

Борис Палыч шумно вдохнул.

— Резервный насос и так никто не разберет, — сказал он. — Потому что в пристройке лед, вал не крутится, а в плане он исправный.

Коровин медленно повернулся.

— Сейчас не об этом.

— Именно об этом. Если вы увольняете Мельникова за опасность для предприятия, запишите, что опасность он нашел.

— И вы подписали, что она исправна, — сказал я.

Борис Палыч посмотрел на меня.

— Подписал.

Он мог опять сказать, что цифры дали другие. Не сказал. Бухгалтерша опустила глаза, Мария Васильевна потерла кляксу промокашкой. Руднев спросил, где акт последней ревизии насоса.

— У Николая Петровича, — ответил я. — С подписью инженера Морозова, умершего в восемьдесят третьем.

Гарифуллин перестал листать бумаги.

— Мне этот акт не показывали.

Глава десятая

— Потому что это архивная техническая ошибка, не имеющая отношения к недостаче, — сказал Коровин.

— Теперь имеет. Предъявите после заседания.

— Он направлен механику для проверки.

— Какому механику? — спросил Борис Палыч. — Наш на больничном.

Коровин снял очки, хотя до этого не читал.

— Довольно. Комиссия не будет обсуждать весь документооборот предприятия из-за одной неправильной фамилии. Мария Васильевна, огласите характеристику.

Характеристика занимала страницу. Молодой Андрей опаздывал, спорил с начальниками, дважды получал выговор, однажды ушел со смены после драки с машинистом. При этом разбирался в оборудовании, имел рационализаторское предложение по обвязке насосов, добровольно выходил на аварии и пользовался уважением части коллектива. Слово «части» было подчеркнуто. Чужая жизнь оказалась неприятно похожа на мою: человек умел работать и считал, что этого достаточно, чтобы ему простили все остальное. Мне потребовалось тридцать лет, развод и непрочитанное сообщение дочери, чтобы понять цену такой арифметики. Ему не дали и двадцати пяти.

— Есть замечания? — спросила Мария Васильевна.

— Драка с машинистом из-за чего?

Борис Палыч ответил:

— Тот пьяный пришел на смену. Мельников хотел снять, сцепились.

— В характеристике только драка.

— Потому что машинист через неделю уволился, — объяснила кадровичка. — Взыскание осталось Мельникову.

— Тогда замечание есть.

Она сделала пометку карандашом. Ничего не зачеркнула.

Коровин предложил перейти к решению. Руднев попросил перерыв, но начальник отказал: аварийное общежитие, рабочий день заканчивается, всех ждут на объектах. Они совещались при мне, понижая голос только там, где и без слов все было ясно. Бухгалтерша требовала увольнения. Руднев — временного перевода. Мария Васильевна повторяла, что приказ подготовлен по указанию администрации, а правовую оценку даст юрист, который сегодня в области. Чумаков в голосовании не участвовал. Гарифуллин тоже.

— Андрей Сергеевич, — спросил Руднев, — если вам предложат до конца проверки перейти слесарем без материальной ответственности, согласитесь?

Коровин резко поднял голову.

Я мог сказать да. Слесарем, кочегаром, уборщиком — должность не имела значения, пока оставался доступ к котельной и сети. Но предложения не было. Руднев вытаскивал из воздуха веревку, второй конец которой Коровин не собирался держать.

— Соглашусь, если это оформят сейчас.

— Вакансий нет, — сказал Коровин.

— В ремонтной бригаде не хватает троих, — возразил Борис Палыч.

— Они предусмотрены под ввод ТЭЦ и будут укомплектованы централизованно.

— То есть вакансии есть.

— Не для перевода.

Руднев снял очки второй раз. Теперь протер их полой пиджака, хотя стекла были чистые.

— Профком согласия не дает, — сказал он.

Бухгалтерша возмутилась. Коровин не повысил голоса.

— Тогда оформим протокол разногласий и передадим в вышестоящий профсоюзный орган. До решения Мельников останется отстраненным.

Мария Васильевна наклонилась к нему и прошептала несколько слов. Коровин ответил так же тихо. Руднев смотрел на них устало. Потом спросил меня:

— Вы член профсоюза?

— Наверное.

— Что значит «наверное»?

— После удара часть памяти пропала.

Кадровичка нашла карточку.

— Заявление о выходе подано шестого декабря. Взносы уплачены по ноябрь.

Я не знал об этом. Прежний Андрей вышел из профсоюза за четыре дня до избиения. Сам — или ему помогли. Руднев прочитал заявление. Подпись была короткая, привычная. Та, которую я считал настоящей.

— Если не член, предварительное согласие профкома не требуется, — сказала Мария Васильевна.

Коровин не удивился. Бухгалтерша тоже. Удивился только Руднев.

— Почему я не видел заявления?

— Оно зарегистрировано в кадрах.

— Я председатель профкома.

— Вы были в отпуске.

— Шестого декабря я проводил собрание на втором участке.

Мария Васильевна покраснела пятнами.

Гарифуллин протянул руку.

— Покажите заявление.

— Это внутренний документ, — начал Коровин.

— В деле уже две подписи Мельникова. Появилась третья. Я посмотрю и верну.

Он сравнивал заявление с копией требования долго, положив листы рядом. Потом вернул.

— Похожи, — сказал он. — Но эксперт все равно нужен.

— Заседание продолжим, — произнес Коровин.

Приказ достали из-под папки. В нем стояла дата — тринадцатое декабря — и основание: пункт второй статьи 254 КЗоТ РСФСР, совершение действий, дающих основание для утраты доверия со стороны администрации. Ни гаража, ни больницы, ни дымососа в двух абзацах не было. Задвижка стоимостью две тысячи восемьсот сорок рублей была. Подпись Коровина стояла уже с утра: чернила успели высохнуть.

— Ознакомьтесь, — сказала Мария Васильевна.

Я взял ручку. Правая рука снова помнила больше меня. На секунду захотелось поставить ту короткую закорючку, которой молодой Андрей подписывал журналы, — как будто от правильной подписи зависело, кто из нас сейчас встает со стула. Вместо этого написал полностью: «С приказом ознакомлен. Не согласен. А. С. Мельников». Медленно, своим почерком, которым тридцать лет подписывал наряды и акты в другой жизни.

Гарифуллин смотрел на строку.

Теперь подписей стало четыре.

Мария Васильевна выдала мне копию приказа, справку для расчета и сказала прийти в понедельник за трудовой книжкой. Пропуск не вернула. Руднев хотел что-то сказать, но Коровин попросил всех, кроме меня, освободить зал. Борис Палыч задержался у двери.

— Температуру дымососа записывают каждый час, — сказал он. — В три было пятьдесят семь.

— Если дойдет до шестидесяти двух, разгружай. Не жди шестидесяти пяти.

— Сам знаю.

— Знаешь.

Он сжал журнал под мышкой и вышел. Это было все прощание, которое мы пока могли себе позволить.

Гарифуллин забрал у Коровина акт с подписью Морозова. Начальник пытался оставить оригинал, предлагая копию завтра, но капитан составил короткую расписку и унес лист в папке. Я видел, как Коровин провожал бумагу глазами. Потом дверь закрылась, и мы остались вдвоем под кривой буквой лозунга.

— Садитесь, — сказал он.

— Я уже уволен. Можно постоять.

— Как хотите.

Коровин убрал со стола лишние папки. Делал это медленно, давая мне время остыть. На сцене за его спиной стоял старый рояль под чехлом; один колесик провалился в щель пола, и инструмент накренился. В пустом зале пахло пылью и мокрой одеждой.

— Вы неглупый человек, Андрей Сергеевич, — начал Коровин. — Несмотря на манеру поведения. Поэтому давайте без театра. В Североречье вам работать не дадут. Даже если обжалуете приказ, материалы по задвижке останутся. Любой начальник отдела кадров сначала позвонит мне.

— Для этого вы изъяли пропуск до комиссии?

— Пропуск изъяли по приказу об отстранении. Не цепляйтесь к мелочам.

— Из мелочей у вас предприятие состоит.

— У любого предприятия так. Только одни люди понимают и работают, другие вытаскивают каждую ошибку на стол, пока работать становится невозможно.

— Мертвая подпись — ошибка?

— Перепутали акт, перенесли фамилию. Насос все равно будем восстанавливать.

— Когда?

— До ввода новой магистрали он не понадобится.

— А если новая не примет нагрузку?

— Примет. Есть график, испытания, решение области. Не вам сейчас оценивать.

Он говорил это уверенно. Не изображал. Коровин действительно верил в новую магистраль, потому что без нее последние годы его работы превращались в набор поддельных журналов, замерзших пристроек и чужих фамилий. Человек может долго закрывать задвижку не только ради выгоды. Иногда ему просто страшно увидеть, что за ней уже нет давления.

— Что вы предлагаете? — спросил я.

— В понедельник получите расчет. Завтра утром идет автобус в Асино. Там у моего бывшего заместителя ремонтное управление, нужны мастера. Я дам рекомендацию, общежитие предоставят. Через полгода все забудется.

— А дело по задвижке?

— Если не будете раздувать, объясним нарушением учета. Материальный ущерб удержат частично, остальное спишут. Гарифуллин увлечется чем-нибудь более существенным.

— Вы за него решили?

— Я знаю, как работают органы. Без вещи и свидетеля дело не живет.

— Свидетель есть. Кочетков.

— Который ничего не видел.

Коровин знал результат осмотра. Возможно, Гарифуллин сообщил перед комиссией. Возможно, раньше.

— И задвижки в гараже не было, — продолжил он. — Вы увидели через щель кусок бронзы, потом его не нашли. На вашем месте я бы подумал, прежде чем еще раз рассказывать эту историю. С вашим состоянием она звучит неубедительно.

— Я назвал Гарифуллину только одну задвижку. Вы откуда знаете, что видел кусок бронзы?

Он взял со стола карандаш, проверил грифель.

— Вы только что сказали.

— Нет.

— Значит, капитан сообщил комиссии. Какая разница?

— Время.

Карандаш сломался у него в пальцах. Совсем немного, щелчок почти потерялся в пустом зале.

— Вы хотите сделать из меня участника хищения?

— Хочу понять, почему вы увольняете человека, который нашел вещь, раньше, чем милиция выяснила, чья она.

— Потому что этот человек сам подписал ее получение.

— Одну бумагу подписал я. Вторую кто-то рисовал. Заявление из профсоюза появилось вовремя. Сазанов отсутствует, гараж успели очистить. Вы называете все это учетом.

Коровин бросил обломки карандаша в пепельницу.

— Хорошо. Допустим, Сазанов позволял себе лишнее. Доставал дефицит, менял оборудование между объектами без оформления, закрывал срочные вопросы. Так работает снабжение. Если каждую передачу вести через три комиссии, зимой вы будете греться накладными. Я мог не знать отдельных деталей. Но вы не понимаете главного: через две недели старая котельная перестанет быть единственной опорой поселка. Надо дотянуть спокойно. Без милиции, газет и областных скандалов.

— До третьего января?

Он удивился дате.

— До ввода. Двадцать девятого планируем подать тепло по новой нитке.

В исходной истории новую нитку не приняли под полную нагрузку. В ночь аварии она осталась теплой на бумаге, как резервный насос. Я помнил это из учебного дела: «пусконаладочные работы не завершены, подключение потребителей невозможно». Кто поставил подпись под декабрьским графиком, в архивной копии не было.

— Она не готова, — сказал я.

— Откуда вам знать?

— Если бы была готова, вы бы не душили общежитие общей задвижкой и не рисовали пуск насоса покойником.

— Вы не ответили.

— Проверю.

Коровин встал. Разговор закончился не потому, что мы все сказали, а потому, что он понял: в Асино я не поеду.

— Подумайте о матери и сестре. У Лены выпускной класс. Галине Петровне еще работать в городе. Уголовное дело не украшает семью, даже если потом его закроют.

— Это угроза?

— Совет. Взрослый. Не тот, который дают на капоте.

Последние слова он произнес и сразу пожалел. Я увидел по лицу. Фразу про капот Коровин слышал в больнице, при Гарифуллине, так что доказательством она не была. Но прозвучала слишком точно.

— Кто был со мной третьего декабря?

— Не знаю.

— Где Сазанов?

— На объекте.

— На каком?

— Разговор окончен.

Я поднял с края стола свою копию приказа.

— В Асино не поеду.

— Из-за котельной?

— Из-за Мельникова. Того, которого вы уволили до меня.

Коровин нахмурился.

— Вас уволили сегодня.

— Вот поэтому вы его и не помните.

Объяснять я не стал. Вышел из зала, спустился по лестнице и забрал у дежурной свою шапку. Пропуск она все-таки не вернула.

***

На улице уже темнело. До автобуса оставалось двадцать минут, но сидеть в управлении я не хотел и пошел пешком. Мороз усилился. Снег под подошвами скрипел сухо, фонари зажигались через один. У общежития продолжали копать: жаровни горели оранжевым, экскаватор стоял с поднятым ковшом, сварщики спускали в яму кабель. Павел увидел меня издалека и вылез из-за ограждения.

— Ну? — спросил он.

Я протянул копию приказа. Он прочитал первые строки, потом последнюю, вернулся к середине.

— За утрату чего?

— Доверия.

— У них оно на складе лежало?

— Лежало. Я расписался и потерял.

Павел смял край листа, заметил и разгладил рукавицей.

— Борис Палыч знает?

— Был на комиссии.

— И промолчал?

— Не совсем.

— Это как — не совсем уволили?

— Уволили совсем. Он сказал про насос.

Павел посмотрел на котлован. Внизу Давыдов с двумя слесарями очищал трубу от мокрой земли. До самой камеры было метров шесть; место утечки нашли по размытому грунту, но вскрыть трубу еще не успели.

— Сварку к ночи закончим, — сказал Павел. — Если стенка вокруг свища не бумага. Подачу больницы держат, в дальней палате семнадцать и три. Орлова звонила в диспетчерскую и сказала передать тебе, что три часа закончились в час пятнадцать. Семнадцати тогда не было.

— Сколько было?

— Шестнадцать и восемь.

— На две десятых ошибся.

— Она сказала: на две десятых и на двадцать минут.

Я представил, как Наталья Викторовна диктует это диспетчеру, пока вокруг больные, холодные палаты и телефоны. Не поздравление. Отчет.

— Еще сказала показаться врачу, — добавил Павел. — Но это уже без цифр.

— Завтра.

— Ты теперь вольный человек. Можешь болеть когда хочешь.

Из котлована крикнули, чтобы Павел не прохлаждался. Он отозвался, что ведет работу с населением, и сунул приказ мне обратно.

— Что делать будем?

— Сегодня — эту трубу. Вы изолировали ветку, теперь дренируйте от камеры к общежитию. Перед сваркой проверьте с двух сторон, не верьте одному манометру. Если стенка вокруг свища тоньше спички, ставьте катушку, хомут не держите за ремонт.

— Я не про трубу.

— Я знаю.

Павел ждал. За его спиной сварщик зажег дугу на куске металла, проверяя кабель; синий свет выхватил лица людей у ямы, пар, снег на касках.

— Завтра найдем машину 31–47, — сказал я. — И того, кто увез задвижку.

— Тебя же попросили из города не уезжать.

— Машина городская.

— Это сильно облегчает.

Он полез обратно через ограждение. Я остановил.

— Паш. В камеру не спускайся один.

Павел замер, не оборачиваясь.

— Там сухо.

— Все равно.

— Понял.

Он ушел к котловану. Я постоял, пока Давыдов не поднял руку, показывая, что дренаж пошел, потом продолжил к Лесной.

В подъезде не горела лампочка. На первом этаже пахло кошками и жареным луком, на втором кто-то ругался из-за телевизора. Я поднимался медленно, считая ступени. У двери нашей квартиры лежал сложенный вчетверо листок, засунутый под край половика. Бумага была вырвана из школьной тетради, клетка знакомая. Снаружи написано одно слово: «Андрею».

Я не стал брать голой рукой. Достал из кармана медицинскую записку Орловой, подцепил угол и развернул на подоконнике. Снимать отпечатки умели и в восемьдесят пятом, а человек, оставивший лист, мог быть достаточно глуп, чтобы этого не знать.

Внутри было две строки, написанные печатными буквами с сильным нажимом:

«ПЕРВЫЙ РАЗ ТЫ НЕ ПОНЯЛ.

ВТОРОГО НЕ БУДЕТ».

Первый раз. Значит, избиение возле старой теплокамеры не было случайной дракой. Молодого Андрея предупреждали. Он все равно вернулся к бумагам, спрятал лист с насосом в подкладку, оставил Лене ключ и пошел за железную дорогу. Горячая труба. Папка под ней. Фонарь за спиной.

За дверью мать спросила у Лены, сколько еще варить картошку. Сестра ответила, что она не инженер по картошке, и получила обычное материнское замечание насчет языка. Значит, Лена уже пришла из школы. Они обе были дома, а записку положили в темном подъезде у самой двери.

Я сложил лист по прежним сгибам, завернул в записку Орловой и спрятал во внутренний карман отдельно от приказа. Потом постучал условным стуком, которого не знал, — два раза, пауза, еще один. Рука сама вспомнила.

Мать открыла сразу. Посмотрела на новую повязку, на грязный ватник, на бумагу об увольнении в руке.

— Уволили? — спросила она.

— Уволили.

Она отступила, пропуская меня, и заперла дверь на оба замка.

— Руки мой, — сказала Галина Петровна. — Потом расскажешь с начала. И ничего не прячь.

Я вошел.

Глава одиннадцатая

Картошка разварилась. Не в кашу, но близко: края у половинок осыпались, вода стала мутной. Галина Петровна сняла кастрюлю с огня и поставила прямо на табурет, подложив сложенную газету. На первой полосе обещали крепить дисциплину труда. Мой приказ об увольнении лежал рядом и неплохо дополнял передовицу.

Я рассказал все. Не красиво и не по порядку. Начал с задвижки в гараже, потом вернулся к бумаге на капоте, вспомнил про резервный насос, перескочил на больницу, снова полез в гараж и только после вопроса матери признался, что Коровин предлагал уехать. Записку положил на стол последней, завернув в лист Орловой. Лена сначала тянулась к ней, но я остановил.

— Не трогай.

— Я читать умею с расстояния.

Она наклонилась. Волосы упали на лицо, Лена убрала их за ухо и прочитала молча. В кухне работал холодильник — долго натуживался, звенел чем-то внутри, потом отключился. После него тишина стала заметнее.

— «Второго не будет» — это убьют? — спросила сестра.

Галина Петровна резко поставила тарелку. По клеенке побежала вода.

— Не выдумывай.

— Я не выдумываю. Тут написано.

— Написать можно что угодно.

— Мам, — сказал я.

Она вытерла лужу тряпкой, хотя та не мешала. Потом сложила тряпку вчетверо, развернула и снова сложила.

— Милицию вызывай, — сказала она. — Сейчас.

— Соседку будить придется.

— Надежда Ивановна до двенадцати телевизор смотрит. Переживет.

Лена уже натягивала кофту. Я пошел с ней. В коридоре мать догнала нас, сунула мне шапку и закрыла дверь на цепочку сразу, как мы вышли. До соседней квартиры было четыре шага. Раньше я считал такие расстояния бессмысленными: если опасность у двери, четыре шага ничего не меняют. Теперь прошел их первым, посмотрел вниз и вверх. На лестнице никого.

Надежда Ивановна действительно смотрела телевизор. Открыла после второго звонка, в халате и с волосами на бигуди, увидела нас и сразу решила, что у Галины кому-то плохо. Пока Лена объясняла, соседка уже снимала трубку.

— Какую милицию? Ноль два, что ли?

— ОБХСС, капитана Гарифуллина, — сказал я. — Если не соединят, дежурного городского отдела.

— Фамилия-то какая удобная. Сейчас забуду.

Она записала на полях телепрограммы: «Гарифулин». Я исправил вторую «л». С городским отделом ее соединяли долго. Надежда Ивановна успела спросить, за что меня уволили, почему Галина не сказала про больницу и правда ли, что общежитие залило кипятком. Лена отвечала на все «не знаю», все более выразительно. Наконец трубка ожила.

Гарифуллин приехал через сорок минут с тем самым молодым лейтенантом, который фотографировал гараж. Лейтенант нес плоский чемоданчик и зевал, не успевая прикрывать рот. Капитан поздоровался с матерью, показал удостоверение, хотя она не просила, и велел нам остаться на кухне, пока они осматривали площадку.

— Мы уже ходили, — сказала Лена.

— Знаю.

— Тогда какие там следы?

— Ваши. Среди них попробуем найти чужие.

Он не ругал. Просто констатировал, как температуру. Лейтенант посветил вдоль двери, припудрил край половика и подоконник темным порошком, снял несколько следов на пленку. Записку развернул пинцетом. Медицинский лист Орловой он убрал отдельно и спросил, кто его касался. Я перечислил себя, врача, возможно, медсестру. На угрозе отпечатков не оказалось — бумагу держали за сгибы или писали в перчатках.

— Фраза похожа, — сказал Гарифуллин, когда вернулся на кухню.

— На слова Кочеткова.

— Слишком похожа. В гараже он сказал: «Первый раз тебя мало научили». Здесь: «Первый раз ты не понял». Смысл один.

Галина Петровна стояла у плиты, скрестив руки.

— Так задержите его.

— За фразу?

— За угрозу сыну.

— Если установим, что написал он, будет предмет для разговора. Пока Иван Дмитриевич утверждает, что Мельников ослышался. Записку мог оставить Кочетков. Мог тот, кому он сообщил об осмотре. Мог другой человек, который знает об избиении.

— Мог я сам, — сказал я.

Капитан посмотрел на меня.

— Могли. Вы знали фразу и заинтересованы показать давление на свидетеля. Поэтому почерк и следы проверим, а вам пока не поверим. Не обижайтесь.

— Я не успел.

— Что?

— Обижаться. Уволили.

Гарифуллин взял кусок картошки с моей тарелки, хотя мать еды не предлагала, и съел. Видимо, с обеда тоже не успел.

— Кочетков после осмотра домой не вернулся, — сказал он. — На заводе его нет, в гараже нет. Зеленый ГАЗ тоже не найден. Глотов по адресу не проживает с ноября. Это не делает вас невиновным, но делает вечер длиннее.

— Акт Морозова?

— Подпись умершего — факт. Бумагу и чернила будут смотреть. Остальные подписи тоже. Быстро не обещаю.

— Заявление из профсоюза забрали?

— Завтра. Кадры закрылись раньше, чем я закончил в гараже.

— Они очень вовремя закрываются.

— Государственное учреждение имеет право закончить рабочий день. Даже если вам это неудобно.

Он достал блокнот и начал спрашивать мать с Леной по отдельности: кто знал адрес, кто заходил в подъезд, когда вернулась сестра, видела ли человека на площадке. Галина Петровна пришла в половине шестого. Лена — без двадцати семь. Записку я нашел около семи. Соседский мальчишка видел возле подъезда мужчину в серой шапке, но серые шапки носило полгорода. Домофона не было, замок на подъездной двери не работал с осени.

— Сегодня никто один не ходит, — сказал Гарифуллин. — Дверь не открывать. Если звонят от предприятия, милиции или больницы — перезваниваете через соседку и проверяете. Лена, из школы вас встретят.

— Кто?

— Мать или брат.

— У брата теперь много свободного времени, — сказала она.

Мать дернула ее за рукав. Гарифуллин не улыбнулся.

— Время у него может закончиться раньше, чем кажется. Поэтому слушайте.

Он оставил номер дежурной части и свой рабочий. Лейтенант упаковал записку, пленки и образец моей новой подписи, который заставил поставить на трех листах: сидя, стоя и с папкой под рукой. Когда они ушли, было почти одиннадцать.

— Почему ты не сказал про третье января? — спросила Лена.

Я поднял глаза.

— Откуда знаешь?

— Ты во сне говорил. Вчера. «До третьего января». Я думала, комиссия.

Галина Петровна посмотрела на меня через стол.

Пришлось рассказать еще раз. Не про две жизни — к этому я не был готов и, возможно, никогда не буду. Рассказал про старое дело, которое помнил после удара: в начале января лопнет магистраль, остановится котельная, Восточный поселок останется без тепла, погибнут люди. Сказал, что не знаю точного механизма и не могу доказать знание. Мать слушала молча, Лена задавала вопросы: какая температура, где разрыв, сколько времени на ремонт, почему никто больше не знает. Чем точнее спрашивала, тем хуже звучали мои ответы.

— Восемнадцать погибших, — сказал я наконец.

Мать села.

— Ты видел?

— Читал материалы.

— Когда?

— Не помню.

Это была худшая ложь из возможных: формально подходила к травме, но не объясняла, откуда в двадцатичетырехлетнем мастере архив сорокалетней давности. Лена заметила. Не стала прижимать. Она вообще умела откладывать вопрос, если понимала, что человек пока соврет.

— Коровину сказал? — спросила мать.

— Нет. Только дату ляпнул.

— И правильно. С таким рассказом тебя не в Асино отправят.

Она убрала со стола остывшую картошку, постелила мне на диване в проходной комнате и положила рядом старый отцовский молоток. Смешное оружие против людей, которые вывозили задвижки машинами. Я все равно положил его под подушку.

Спал часа два. Просыпался от каждого шага в подъезде, вслушивался, как за стеной дышат мать и Лена. В половине пятого во дворе хлопнула дверь автомобиля. Я подошел к окну, отодвинул занавеску на палец. Молочная машина разгружала ящики у магазина. Водитель ругался с грузчиком. Обычная жизнь началась раньше нашей.

В шесть десять позвонила соседка. Три коротких удара в стену — так Надежда Ивановна вызывала к телефону, чтобы не бегать. Галина Петровна уже встала и накидывала халат.

— Я сама.

— Вместе.

Она хотела спорить, посмотрела на молоток у меня в руке и передумала.

Звонила Рыбакова.

— Мельников? — спросила она, когда соседка передала трубку. — Через сорок минут в больнице.

— Я уволен.

— Я в курсе. Коровин сообщил это раньше, чем температуру общежития.

— Тогда зачем?

— Беляев хочет услышать, что вы вчера натворили с контуром. И что собирались натворить дальше.

— Кто такой Беляев?

На другом конце повисла пауза.

— После удара забыли второго секретаря горкома?

— Лично не знаком.

— Познакомитесь. В семь. Опоздаете — я скажу Орловой, что вы опять не спали.

Она положила трубку.

Надежда Ивановна стояла рядом и впитывала каждое слово.

— Второй секретарь? — спросила она. — Это тебя обратно назначат?

— Скорее второй раз уволят.

— Тогда шапку надень. Перед секретарем лысина должна быть прикрыта.

Лысина у этого тела появится еще не скоро, но спорить было дольше. Дома мать уже собирала мне бутерброды. Лена сидела на кухне в ночной рубашке, решала задачу из сборника и делала вид, что проснулась сама.

— Я тебя после школы встречу, — сказал я.

— У меня сегодня консультация до двух. Суббота.

— В два буду.

— Запиши на руке.

— Лена.

— Ты спал два часа и идешь к начальству. Запиши.

Я написал на ладони «14:00 — Лена». Рядом с волдырем молодого Андрея. Мать дала чистую рубашку, заставила сменить окровавленную повязку и только после этого выпустила. До больницы я дошел за тридцать пять минут. Все время оглядывался. Серых шапок встретил двенадцать.

***

В кабинете Рыбаковой сидели четверо. Коровин у окна, Борис Палыч на стуле возле шкафа, сама главврач за столом и незнакомый человек, который занял место для посетителей, но сидел так, будто стол принадлежал ему. Серый костюм, широкое лицо, короткие волосы с проседью. Перед ним лежал лист больничных температур и карта Восточного поселка.

— Мельников, — сказала Рыбакова. — Юрий Андреевич Беляев, второй секретарь горкома. Юрий Андреевич, это человек, который вчера вернул мне циркуляцию, опоздал с температурой и успел заодно уволиться.

— Его уволили, — поправил Коровин.

— Значит, не успел. Помогли.

Беляев показал на свободный стул.

— Садитесь. Докладывайте больницу.

Я сел. Голова после улицы гудела, рубашка под свитером прилипла к спине. Рыбакова придвинула стакан воды, не прерывая разговора.

— Вчера в камере семнадцать общую обратную задвижку почти закрыли, чтобы ограничить утечку на ветке общежития. Из-за неправильной врезки одновременно задушили дальний больничный корпус. Мы отсекли общежитие по подаче и обратке, открыли общий возврат. Давление удержалось, температура начала расти.

— Сейчас?

Рыбакова ответила раньше меня:

— В дальней палате семнадцать и шесть. В четыре утра было семнадцать и восемь, к шести снова упало на две десятых. Подача семьдесят шесть, обратка сорок три. В палатах ближе к узлу — девятнадцать.

— Причина падения?

— Ночью котельная снизила подачу, — сказал я.

Борис Палыч сразу подался вперед.

— Не снижала. На выходе держали девяносто восемь. В три часа дымосос дошел до шестидесяти двух, второй котел разгрузили на десять процентов, но первый подняли. По общему коллектору просадка один градус.

— Тогда сопротивление дальнего корпуса или воздух.

— Воздух Федор Иванович сбросил, — сказала Рыбакова. — Один стояк остается холоднее. И у меня нет человека, который готов назвать причину.

Беляев посмотрел на Коровина.

— У вас есть?

— Мастер больничного участка на выезде, механик на больничном. Сегодня направим другого специалиста.

— Когда?

— К десяти.

— Фамилия?

Коровин перевел взгляд на карту.

— Уточняется.

— Значит, нет.

Он сказал это без раздражения. Просто закрыл пустую клетку.

— Общежитие, — продолжил Беляев.

— Утечка локализована, — ответил Коровин. — Аварийная бригада работает. Плановый срок заполнения — двенадцать часов.

— Что нашли?

Борис Палыч посмотрел на меня, затем сказал:

— Свищ по нижней образующей обратной трубы. Вокруг металл тонкий. Хомут не ставят, вырезают катушку. Павел Кузьмин передал в пять сорок: сварку закончили, ждут контроль шва и заполнение.

— Двенадцать часов от какого времени? — спросила Рыбакова.

Коровин сжал губы.

— От начала сегодняшней смены.

— Люди мерзнут со вчерашнего дня.

— Зоя Семеновна, земляные работы начались, как только получили согласование.

— Землю согласовывали дольше, чем она промерзала.

Беляев поднял ладонь. Спор закончился.

— Резерв котельной.

На этот раз Коровин ответил сразу:

— Два котла в работе, третий на ремонте. Два основных сетевых насоса исправны, резервный готов по аварийному плану.

Борис Палыч опустил глаза. Я поставил стакан на стол.

— Резервный насос не запускался с сентября. В пристройке лед, вал не проворачивается. Акт ноябрьской ревизии подписан человеком, умершим два года назад. Оригинал у капитана Гарифуллина.

Беляев не переспросил, правильно ли услышал. Повернулся к Коровину.

— Это так?

— Идет проверка. Мельников видел агрегат через дверь после самовольного проникновения. Состояние еще не подтверждено комиссионно.

— Борис Павлович?

Чумаков поднял голову.

— Вал не крутится. Пускатель опломбирован. Я подписал декабрьскую проверку по чужим цифрам. Фактического пуска не видел.

Коровин побелел вокруг рта.

— Вы понимаете, что говорите?

— Со вчера понимаю.

Беляев взял карандаш и провел на карте линию от котельной к больнице.

— Получается: больница не держит дальний корпус, общежитие пока отключено, в котельной два работающих насоса без резерва, один котел временно отремонтирован, другой разобран. Новая магистраль не введена. А предприятие уволило человека, который это собрал в одну картину.

— Предприятие уволило материально ответственное лицо после недостачи на две тысячи восемьсот сорок рублей, — сказал Коровин. — Техническая квалификация не отменяет дисциплины.

— Увольнение отменять не будем.

Коровин не успел скрыть облегчение. Я тоже не ожидал.

— Пока, — добавил Беляев. — Пусть разбирается профсоюз и милиция. У меня другая задача. На семьдесят два часа создаем две оперативные группы. Группа «А» заканчивает общежитие. Группа «Б» проходит фактическую схему от котельной до больницы, снимает режимы, устраняет то, что можно устранить без капитальных работ, и дает перечень того, что нельзя.

— Группа «Б» из кого? — спросил Коровин.

— Чумаков — ответственный от теплосетей. Мельников — привлеченный технический специалист в распоряжении главного врача. Кузьмин — ремонт. Арсеньев — по старой схеме.

— Арсеньев пенсионер.

— Поэтому знает то, чего нет в ваших бумагах.

— Мельников уволен и не имеет права находиться на объектах предприятия.

— На объектах предприятия — только в присутствии Чумакова. На больничном контуре — по временному пропуску Рыбаковой. Решение оперативной комиссии горисполкома получите к девяти. Если юрист найдет более красивую форму, исправите после того, как в больнице станет восемнадцать.

Коровин открыл рот, но Беляев уже повернулся ко мне.

— Семьдесят два часа. До десяти утра семнадцатого декабря. На выходе мне нужны не рассказы о январе, а фактическая схема, температура и давление в контрольных точках, дефекты, ответственные и сроки. В склады, гаражи и уголовное дело не лезете. Камеры без наряда не открываете. Самостоятельно арматуру на магистрали не трогаете. Понятно?

— Нет.

Рыбакова посмотрела на меня почти с интересом. Коровин — с надеждой, что я сам сейчас все испорчу.

— Что непонятно? — спросил Беляев.

— Кто дает транспорт, инструмент и людей. На бумаге можно обследовать только бумагу.

— Транспорт — одна аварийная машина. Инструмент — по заявке Чумакова. Люди названы.

— Павел до заполнения общежития занят. Арсеньева еще никто не спросил. Борис Палыч нужен на котлах. Если он будет все время со мной, кто отвечает за смену?

Борис Палыч сердито дернул ворот рубашки. Ему не нравилось, когда его делили при нем.

— На котельной остается старший машинист Козлов, — сказал он. — Я могу приезжать на пуски и разбор. Телефон есть.

— Телефон есть не в камерах, — напомнил я.

— Тогда не полезем каждый в свою.

Это была первая фраза, в которой он признал нас одной работой.

Беляев постучал карандашом по карте.

— Кузьмин переходит после заполнения общежития. Арсеньев — с его согласия. До этого работаете втроем с больничным слесарем. Доклад каждые шесть часов через Рыбакову. Что еще?

— Доступ к журналам котельной и паспортам насосов.

— Получите.

— Копии схем не изымать.

Коровин усмехнулся.

— Уже условия диктует.

— Копии останутся на объекте, — сказал Беляев. — Мельникову разрешено делать выписки. Оригиналы — у ответственного.

— И доска, — сказала Рыбакова.

Все посмотрели на нее.

— Какая доска? — спросил Беляев.

— Обычная. Чтобы я видела, кто и к какому часу обещал мне тепло. После вчерашнего слова без цифры не принимаю.

— Найдите доску, — распорядился он, будто это был дефицитный насос.

Коровин встал.

— Николай Петрович, — остановил его Беляев. — Увольнение Мельникова остается вашим решением. Если группа сорвет работу, отвечаете вы как начальник предприятия. Если добьется результата, не пытайтесь записать его задним числом на управление.

— Я понял.

— Не уверен. Но времени проверять нет.

Он собрал бумаги и вышел первым. Коровин дождался, пока дверь закроется, и только тогда посмотрел на меня. Мне дали три дня, временный пропуск и начальника, который хотел, чтобы я оказался неправ. По сравнению со вчерашним это считалось хорошим утром.

Глава двенадцатая

Доску нашли в комнате лечебной физкультуры. Когда-то на ней мелом рисовали суставы, теперь за шкафом осталась половина таза и подпись «сгибание». Федор Иванович принес ее в подвал, ворча, что отопление не становится лучше от художеств. Мы поставили доску на два ящика напротив теплового узла. Рыбакова принесла белый и красный мел.

— Красным просроченное, — сказала она. — Чтобы видно было из двери.

— Сразу все красным, — предложил Борис Палыч.

— Тогда вас можно не звать.

Я стер таз мокрой тряпкой. В верхней строке написал время — восемь сорок — и пять граф: участок, режим, дефект, кто и когда. Слова «кто» и «когда» Рыбакова обвела красным, хотя срок еще никто не сорвал. Получилось криво. Линейки не было, мел ломался, вода на доске превращала цифры в серую грязь.

— У нас журнал есть, — сказал Федор Иванович.

— Есть. В нем общая подача и обратка раз в смену. Мне нужно видеть дальний стояк, насос и камеру одновременно.

— Для этого схема есть.

— На схеме нет общежития.

Он замолчал. Борис Палыч взял мел и сам написал первую строку: «Котельная: 98/54, насос № 2, дымосос 58°, контроль 9:00 — Козлов». Почерк у него был крупный, угловатый. Ни одной цифры не приукрасил.

— Больница, — сказал я.

Федор Иванович продиктовал: ввод семьдесят шесть, обратка сорок три, дальний корпус после элеватора пятьдесят восемь, обратка тридцать семь. Перепад на ветке оставался слабым. Один стояк был холоднее, но не настолько, чтобы съедать весь расход.

— Что еще на дальнем корпусе? — спросил я.

— Трубы.

— Кроме труб.

— Задвижки.

— Федор Иванович.

Он снял очки и протер их краем халата.

— Малый насос есть. В пристройке прачечной. Но он отключен.

— Почему вчера не показали?

— Потому что не работает. Вы спрашивали, где ветки сходятся, а не где у нас весь металлолом.

— Когда остановили?

— В октябре. Потек сальник, потом загудел подшипник. Участок обещал перебрать. Открыли байпас, так и жили.

Борис Палыч выругался без громкости.

— Заявка есть?

— Три. Последняя от двадцать восьмого ноября.

— Почему мне не докладывали?

— Потому что вы котельная, а это внутрибольничное оборудование. Ваш мастер участка знал.

На доске появилась вторая красная строка. Рыбакова посмотрела на часы.

— Девять ноль пять. Когда увижу насос разобранным?

— Сначала увидим его целым, — сказал я.

— В девять двадцать, — уточнила она.

Пристройка прачечной стояла ниже основного корпуса. Туда вела лестница с выбитыми краями и дверь, которую Федор Иванович открыл с третьего ключа. Внутри было тепло и сыро. По потолку шли трубы горячей воды, на стенах висели капли. Малый насос стоял на отдельной раме между дальним контуром и байпасом. К-20/30, старый, зеленый, с электродвигателем на общем основании. Напорную задвижку закрыли, байпас открыли полностью. Под сальником корпус оброс белой коркой, муфта пряталась под кожухом, примятым с одного края.

Я коснулся двигателя. Холодный. Пломбы на рубильнике не было, только картонная табличка «НЕ ВКЛЮЧАТЬ — РЕМОНТ», потемневшая от сырости.

— Кто последний пускал? — спросил Борис Палыч.

— Я, — ответил Федор Иванович. — Загудел сразу. Через минуту сальник полил. Остановил.

— Вал проворачивали?

— До ноября. Потом туго стал.

Я снял кожух. Полумуфты стояли не в одной линии: двигатель просел к насосу, под дальней лапой торчали три жестяные прокладки, одна вылезла наружу. Резиновые втулки пальцев превратились в овальные черные кольца. Если подшипник и не был причиной гула, долго ждать ему не оставалось.

— Питание снимите на щите и повесьте человека, — сказал я. — Не табличку. Человека.

— Электрик придет к десяти, — ответил Федор Иванович.

— Тогда до десяти только осмотр.

Борис Палыч уже тянулся к муфте.

— Руками можно.

— А если кто-то решит проверить рубильник?

— Табличка висит.

— На резервном насосе пломба тоже висит.

Он убрал руку.

Федор Иванович пошел звонить электрику. Я записал на доске: «К-20/30, вал туго, муфта смещена, 10:00 — питание снято, Чумаков». Борис Палыч прочитал и добавил ниже: «Мельников — не лезет раньше». Красным.

— Это что? — спросил я.

— Ответственный от теплосетей.

Рыбакова, проходившая к лестнице, посмотрела на надпись.

— Оставить, — сказала она.

Павел пришел в половине десятого. Ватник на плече прожгло искрой, лицо серое от бессонной ночи. Он поставил ящик с инструментом и первым делом изучил доску.

— «Мельников — не лезет раньше», — прочитал он. — Наконец нормальная организация труда.

— Мы, значит, группа «Б»? — спросил он, дочитав верхнюю строку.

— Больница, — сказал Борис Палыч.

Павел взял кусок мела и над таблицей вывел крупно: «СМЕНА Б».

— Почему смена?

— Группа звучит так, будто мы собрались поговорить.

— Общежитие?

— Шов проверили керосином. Сейчас заполняют медленно с нижней точки. Давыдов остался. Если не потечет, к двенадцати дадут циркуляцию.

— Спал?

— На лопате минут десять. Удобно, только сосед храпел.

— Домой надо было.

— А ты, смотрю, из санатория.

Он заметил надпись на моей ладони.

— Лена в два?

— Встретить.

— Записал правильно. Год не добавил?

В десять пришел электрик, снял предохранители, запер щит и остался у двери с табуретом. Только после этого мы разобрали муфту и попробовали вал. Насос проворачивался рывками. Двигатель отдельно шел свободно, значит, проблема сидела в насосе. Сальниковую крышку перетянули: гайки затянуты до упора, набивка затвердела и прихватила защитную втулку вала. Когда ослабили, из корпуса вышла ржавая вода.

— Вот и ремонт, — сказал Федор Иванович. — Набивку поменять, и поедет.

— Подшипник все равно откроем.

— Зачем, если вал пошел?

Павел провернул его еще раз. В задней опоре послышался сухой перекат.

— Потому что он разговаривает, — сказал Павел. — И просит не Федора Ивановича.

Федор Иванович обиделся, но принес керосин, ветошь и старый поддон. Насос пришлось отсоединить от труб и сдвинуть по раме. Фланцы не расходились, прокладки прикипели; Павел вбивал тонкий клин равномерно с двух сторон, чтобы не отколоть чугун. Я держал корпус и чувствовал, как в затылке с каждым ударом отзывается тупой молоток.

— Сядь, — сказал Борис Палыч.

— Держу.

— Павел удержит.

— У него две руки заняты.

— Значит, Федор удержит.

— У меня радикулит, — напомнил больничный слесарь.

— Тогда я удержу, — сказал Чумаков. — Ты на доске главный. Иди рисуй.

Он оттеснил меня плечом. Я хотел возразить, но Рыбакова стояла в дверях и уже подняла красный мел. Пришлось уйти.

К одиннадцати насос лежал на поддоне частями. Рабочее колесо оказалось целым, только в каналах набилась черная мягкая грязь — не настолько, чтобы остановить подачу, но достаточно для дисбаланса. Защитную втулку вала сальник проточил по окружности, на металле блестела ровная канавка. Задний радиальный подшипник был хуже: смазка смешалась с водой и стала серой, на наружной дорожке проступили две раковины. Второй, радиально-упорный, промыли и проверили — ход чистый, без заеданий.

— Один менять, второй оставлять, — сказал Борис Палыч.

— Парой надежнее, — возразил Федор Иванович. — У меня два новых.

Мы одновременно посмотрели на него.

— Где?

— В шкафу.

— С какого времени?

— В конце ноября привезли. Я в заявке подшипники отдельно писал.

— Насос не работает с октября, подшипники лежат с ноября, а вы ждете мастера участка, — сказал Чумаков. — Он что, руками должен был их уговорить встать?

Федор Иванович вспыхнул.

— Я один здесь на прачечную, кислород, воду и отопление. Попробуй насос снять без электрика и людей, когда операционная через стену. Если потечет фланец, Рыбакова меня этим насосом закопает.

— Не закопаю, — сказала главврач от двери. — Он казенный.

Федор Иванович развел руками. Обидеться на нее не получалось.

Подшипники действительно лежали в шкафу, завернутые в промасленную бумагу. Не два одинаковых, а как раз радиальный и радиально-упорный, комплектом на вал. Складская бирка от двадцать девятого ноября. Рядом нашлись графитовая набивка восемь на восемь и лист паронита. Все детали для ремонта две недели находились в десяти метрах от остановленного агрегата. Не дефицит мешал. Никто не хотел первым открыть корпус и получить еще одну неисправность на свою фамилию.

— Меняем оба, — решил я. — Втулка?

— Нет, — сказал Федор Иванович. — Только подшипники и набивка.

Втулку можно было развернуть, если канавка позволяла, или проточить и поставить ремонтную, но станка в больнице не было. Павел измерил выработку микрометром из своего ящика. По кругу она шла неравномерно, в худшем месте чуть больше трех десятых. Для честного ремонта — новая втулка. Для трех суток работы с контролируемой протечкой — проживет, если не пережать сальник.

— Развернем втулку чистой стороной к набивке, — сказал Борис Палыч. — После обследования закажем.

— В заявку сейчас, — ответил я.

Он сам написал на доске красным: «Втулка вала К-20/30 — изготовить, Чумаков, 16.12». Рыбакова подошла и добавила рядом время — двенадцать ноль-ноль. Срок заявки, не изготовления.

— Вы наслаждаетесь, — заметил Борис Палыч.

— Я два месяца слушала «в работе». Теперь хочу знать, в какой именно минуте.

Степан Ильич Арсеньев появился без четверти двенадцать. Его привез Пархоменко, которого Беляев снял с перевозки труб на три дня. Старик вошел в подвал в чистом ватнике, с палкой и полотняной сумкой. На доску посмотрел раньше, чем на нас.

— Сгибание где? — спросил он.

— Стерли, — ответил Павел. — Теперь разгибание.

Арсеньев прочитал все строки. Возле фиктивной схемы общежития задержался, провел пальцем по нарисованной врезке.

— Ее в восемьдесят первом сделали, — сказал он.

— По какому проекту? — спросил я.

— По пятнице. В понедельник общежитие принимать хотели, в пятницу трубы не сходились.

— Кто решил врезать возврат перед общей задвижкой?

— Начальник участка. Его уже нет. Схему потом обещали исправить.

— Не исправили.

— Значит, обещание дольше человека прожило.

Он снял ватник и положил на трубу, чтобы не на мокрый пол. Подошел к насосу, осмотрел дорожки подшипника, втулку и прокладки, ничего не комментируя. Потом взял старый вал двумя пальцами и провернул.

— Люфт крышкой отрегулируйте, — сказал он. — Набивку кольцами, стыки в разные стороны. Не сушите сальник. Капать должен.

— Знаем, — ответил Борис Палыч.

— Тогда чего ждете?

Мы ждали, пока Павел вырежет прокладки, но после слов старика стали ждать заметнее. Арсеньев достал из сумки хлеб, кусок сала и четыре вареных яйца. Рыбакова увидела еду и распорядилась всем подняться в комнату персонала. Борис Палыч сказал, что руки в керосине. Главврач ответила, что керосин не заменяет завтрак.

В комнате стоял круглый стол, шесть разных стульев и шкаф с лекарствами, запертый на два замка. Мы ели молча первые минуты. Сало было соленым до боли, хлеб плотным, еще теплым изнутри. Я съел бутерброды матери раньше, но организм будто не заметил. Павел очистил яйцо одним движением и спросил у Арсеньева, почему тот согласился.

— На пенсии скучно?

— Дома кран течет. Жена велела чинить. Я сюда.

— Уважительная причина.

— А ты почему?

Павел посмотрел на меня.

— У меня начальник уволен. Теперь можно не слушаться.

— Ты и раньше мог.

— Раньше удовольствие было не то.

Борис Палыч разлил чай из больничного чайника. Арсеньев держал кружку обеими руками и смотрел, как пар оседает на стекле.

— Старую камеру за железной дорогой открывать будете? — спросил он.

— Если режимы укажут, — сказал я.

— Режимы всегда куда-нибудь указывают. Вопрос, кто смотреть хочет.

— Ты знаешь участок?

— Я весь Восточный поселок знаю. Там сначала поле было.

— Про шов под насыпью что знаешь?

Арсеньев отпил чай, обжегся и поставил кружку.

— Сначала насос запустите. Потом швы считайте.

Он сменил тему так явно, что Павел перестал жевать. Давить на старика сейчас означало получить еще меньше. Я оставил.

После еды начали собирать вал. Новые подшипники прогрели в масле, посадили без ударов, установили в кронштейн. Осевой люфт выбирали прокладками под крышкой. Я взял набор щупов, проверил зазор, записал на бумаге «0,4» и сказал убрать одну тонкую прокладку.

Павел не двинулся.

— Четыре десятых?

— Да.

— Там щуп на четырнадцать сотых.

Я посмотрел. На пластине было выбито 0,14. Цифры расплывались, ноль и единица слиплись под керосиновой пленкой. На бумаге стояло 0,4, без единицы.

— Четырнадцать сотых, — сказал я. — Прокладку не трогать.

— Это я понял.

— Тогда собирай.

— А ты чего злишься? Я эти цифры не писал.

Наталья Викторовна стояла у лестницы с температурным листом. Я не заметил, когда она вошла. Она подошла, взяла бумагу с моим «0,4», потом посмотрела на ладонь.

— Сколько спали?

— Нормально.

— В часах.

— Два. Может, два с половиной.

— Вчера?

— Сегодня.

— Головная боль?

— Есть.

— Тошнота?

— Нет.

— Вы сейчас ошиблись в измерении?

— Павел проверил.

— Я спросила не про Павла.

Борис Палыч снял очки и начал протирать, хотя линзы были чистые. Предательство принимало коллективную форму.

— Ошибся, — сказал я.

Наталья Викторовна подошла к доске и написала красным: «Мельников — отдых 40 минут, Орлова, 12:35». Ни давление, ни температура, но почерк уверенный.

— Некогда.

— Тогда отстраняю по медицинским показаниям до завтра.

— У вас нет такой власти. Я не сотрудник.

— Вы в распоряжении главного врача.

Рыбакова появилась сверху, как будто ждала эту реплику.

— Подтверждаю власть, — сказала она.

— Насос разобран.

— Он и пять минут назад был разобран. А вы за эти пять минут сделали его хуже на одну неверную прокладку.

— Павел поймал.

— Значит, Павел сорок минут справится без вас.

Я посмотрел на Бориса Палыча. Он вернул очки на нос.

— Справимся, — сказал он.

Арсеньев уже расстелил мой ватник на лавке.

— Ложись. Мы тебя, если что, разбудим за день до аварии.

— Очень смешно.

— Я не шутил.

Сопротивляться дальше было глупо, а я еще держался за глупость из принципа. Наталья Викторовна взяла меня за локоть и отвела в комнату персонала. Проверила зрачки, давление, пульс, заставила лечь на два стула, потому что свободной кушетки не было.

— В два Лену встречать, — сказал я.

— Сейчас без двадцати час.

Я поднял руку. Надпись на ладони почти стерлась керосином. Оставалось «14» и половина имени.

— Забыл.

— Я вижу.

— В час двадцать разбудите.

— В час пятнадцать. Дойдете медленно.

— Насос…

— Будет без вас. Попробуйте пережить.

Она накрыла меня больничным одеялом. Оно пахло хлоркой и чужим сном. Я хотел слушать удары из подвала, определить по звуку, что они делают, но отключился раньше первого.

Проснулся сам. На часах было час двадцать. Пять минут Орлова мне подарила или часы отставали. В подвале звенели ключи, насос еще не запускали. Я спустился, не заходя внутрь, посмотрел с двери. Вал стоял в корпусе, крышки затягивали крест-накрест, новая набивка лежала кольцами на чистой тряпке. Павел увидел меня.

— Вон, — сказал он.

— Я только…

— Вон. У тебя сестра.

Борис Палыч не обернулся.

— К трем выровняем муфту. Втулку развернули. Люфт выставили четырнадцать сотых, потом крышкой выбрали до легкого сопротивления. Все записано.

Он показал на доску. Там действительно появились строки, время и фамилии. Не моим почерком. Мир не рухнул.

Я вышел.

Лена ждала у школы, прижав к груди папку с задачами. Пришел я без пяти два. Она посмотрела на часы над входом, потом на меня.

— Запись помогла?

— Врач помогла.

— Какая?

— Злая.

— Значит, хорошая.

Мы пошли домой длинной улицей, не через дворы. Я все время проверял отражения в витринах. За нами никто не шел, но у булочной долго стоял мужчина в серой шапке, и я заставил Лену зайти внутрь. Купили батон, хотя дома был хлеб. Мужчина сел в автобус и уехал, не посмотрев в нашу сторону.

— Так жить будем? — спросила Лена, когда мы вышли.

— Пока да.

— Удобно. Будем все время с батонами.

У подъезда нас встретила Галина Петровна. Она поменялась сменами и теперь работала во вторую половину дня, чтобы утром быть с Леной. Мать увидела меня и спросила, почему я не в больнице. Пришлось объяснить про семьдесят два часа. Слово «группа» ей понравилось меньше, чем мне.

— Тебя уволили вчера.

— Формально.

— Формально у тебя кровь на бинте, а работа настоящая.

— Я сорок минут спал.

— Тогда бессмертный.

Она ушла в поликлинику, велев Лене закрыться. Я дождался щелчка обоих замков и вернулся в больницу. На этот раз оглянулся одиннадцать раз. Серых шапок стало меньше — город ушел на субботний обед.

В три двадцать насос уже стоял на раме. Под лапами двигателя вместо жестяной стопки лежали две ровные стальные прокладки, которые Павел вырубил из листа. Полумуфты выровняли по линейке и щупу; зазор по окружности отличался меньше чем на десятую. Новые резиновые втулки пальцев нашли у больничного электрика в шкафу — тоже по старой заявке.

— Без меня, значит, умеете, — сказал я.

— Тяжело, — ответил Павел. — Каждые пять минут останавливались и страдали.

Борис Палыч показал журнал сборки. Там были размеры, номера подшипников, толщина прокладок и фамилии. В конце написал: «Мельников отсутствовал по предписанию врача». Подчеркнул два раза.

— Чтобы не присвоил, — пояснил он.

К пяти насос подключили к трубам. Фланцы сошлись без натяга; это было важнее красивой муфты. Если труба тянет корпус в сторону, выравнивай двигатель хоть микрометром — после заполнения все уйдет. Мы проверили вал еще раз, набили сальник отдельными кольцами, разводя стыки. Крышку подтянули равномерно, оставив место для регулировки на ходу.

На доске срок пуска стоял семнадцать тридцать. В семнадцать десять начали заполнять насос. Всасывающую задвижку открыли полностью, воздух выпускали через верхнюю пробку, пока не пошла ровная вода. Байпас пока оставили открытым. Электрик вернул питание, проверил защиту. Двигатель коротко толкнули — направление правильное.

— Все лишние наружу, — сказал Борис Палыч.

Рыбакова посмотрела на него.

— Я лишняя?

— На пуске — да.

— Наконец честный ответ.

Она вышла вместе с Федором Ивановичем, который возмущался, что это его насос. Остались мы вчетвером: Борис у рубильника, Павел у напорной задвижки, Арсеньев возле рамы, я у манометров. Старик положил пальцы на корпус подшипника.

— Пуск, — сказал Чумаков.

Мотор набрал обороты быстро. Насос загудел выше, чем большие сетевые, но звук был ровным. Стрелка напора поднялась. Я дал Павлу знак открывать. Он повернул маховик на оборот, вода приняла нагрузку, гул стал ниже. Еще оборот. Потом начали прикрывать байпас, не сразу, чтобы не ударить по дальнему контуру.

Из сальника пошли капли. Федор Иванович, заглядывавший из-за двери, застонал.

— Течет!

— Должен, — сказал я. — Если высушим, снова проточит втулку. Регулируем после прогрева.

— У меня под насосом лужа будет.

— Поставишь отвод.

— Двадцать лет сухо стоял.

— Два месяца из них не работал.

Арсеньев поднял ладонь, требуя тишины. Мы замолчали. Подшипники шли мягко. Ни сухого переката, ни удара муфты. Через пять минут корпус был чуть теплым, через десять температура остановилась. Сальник подтянули на четверть гайки с каждой стороны; капли стали редкими, но не исчезли.

Павел открыл напорную до рабочего положения, байпас прикрыл до отметки, которую сделали мелом. Давление на дальнем контуре выросло. Не чудо: стрелка сдвинулась на полделения, вода в трубах зашумела увереннее. Федор Иванович побежал наверх сбрасывать воздух с последнего стояка.

На доске в семнадцать сорок появилась новая строка: «К-20/30 в работе; подача после насоса 2,8; дальняя обратка 39; контроль 18:10 — Кузьмин». Я хотел написать сам, но Павел отобрал мел.

— Ты четыре с четырнадцатью путаешь.

— Один раз.

— На доске нет графы «один раз».

В восемнадцать десять дальняя обратка стала сорок один. В восемнадцать сорок — сорок два. Температура в крайней палате поднялась до восемнадцати ровно. Рыбакова пришла с термометром, показала нам столбик и сама стерла красную черту возле больницы. Не всю строку. Под ней оставались втулка, контроль сальника и холодный стояк.

— Восемнадцать, — сказала она. — Через сутки после обещанного.

— Через сутки после того, как показали насос.

— Не спорьте. У меня хорошее настроение, могу испортить.

Беляев позвонил в семь. Рыбакова доложила: общежитие заполняется, больничный контур держит, малый насос в работе. Потом передала трубку мне.

— Что дальше? — спросил второй секретарь.

— Снять режимы по всей ветке и проверить старую магистраль под железной дорогой.

— Почему именно ее?

— Исторически слабый участок. В документах труба после ремонта восемьдесят первого года, продольный шов, отдельный акт испытаний. Фактического состояния не знаем.

— Кто сказал, что слабый?

Я посмотрел на Арсеньева. Старик сидел у доски и чистил ножом мел с пальцев.

— Пока расчет. К следующему докладу дам цифры.

— Камеру без наряда не открывать.

— Помню.

— Мельников, мне Рыбакова сообщила, что вы перепутали измерение.

Я посмотрел на главврача. Она невинно перебирала истории болезни.

— Перепутал.

— Если еще раз потеряете точность, руководить будет Чумаков. Вы останетесь консультантом.

— Понял.

— Не уверен, — сказал Беляев и положил трубку.

Эту фразу он, видимо, использовал вместо прощания.

***

К восьми подвал опустел. Федор Иванович ушел проверять стояки, Павел дежурил у насоса, Борис Палыч звонил на котельную. Наталья Викторовна принесла из ординаторской настольную лампу и поставила возле доски. Свет лег на карту, журналы и паспорт К-20/30. На улице стемнело, в вентиляционном окошке белел снег.

Я перенес на бумагу фактические температуры и давления. Не все цифры можно было сравнивать: манометры разного класса врали каждый по-своему, расходомеров на ветке не было. Поэтому брали изменения — до пуска малого насоса и после, на одном и том же приборе. Прирост напора дал прирост циркуляции. По характеристике насоса и температурной разнице получалось, что дальний корпус вернул примерно тот расход, который потерял после октябрьской остановки.

— Победа? — спросила Наталья Викторовна.

Она сидела напротив, заполняла историю болезни и время от времени смотрела, не упал ли я лицом в схему.

— Локальная.

— Вы научились у Коровина словам.

— Насос вернул больнице тепло. Району он не поможет.

— Тогда зачем вы считаете район на больничной доске?

— Потому что доска свободная.

— Неправильный ответ.

— Потому что через двадцать дней здесь снова станет тринадцать, если ляжет магистраль.

Она отложила ручку.

— Опять третье января?

— Я вам не говорил дату.

— Вчера сказали «в январе». Сегодня Рыбакова упомянула, что вы спросили Коровина про третье. В больнице тайны живут хуже микробов.

— И что вы думаете?

— Что после травмы вы зацепились за старое дело об аварии и теперь ждете ее повторения. Это может быть полезно, если заставляет проверять. И опасно, если вы начинаете подгонять цифры под страх.

— Поэтому и считаю.

— Поэтому Павел проверяет ваши щупы.

Она вернулась к истории болезни. Я хотел огрызнуться, но не нашел честного довода.

Тепловую нагрузку считал двумя способами. Сначала от площадей и наружной температуры, потом по фактической разнице подачи и обратки. Результаты расходились на двенадцать процентов — терпимо для схемы, где половина труб существовала только по памяти Арсеньева. При нынешних минус двадцати двух котельная держала поселок на подаче около ста градусов. На расчетном морозе за сорок либо надо было поднимать температурный график, либо гнать больше воды. И то и другое упиралось не только в насосы.

Борис Палыч вернулся и сел рядом. Я показал две колонки. Если оставить расход близким к нынешнему, для дальних потребителей требовалась подача выше ста двадцати пяти. Если ограничить температуру сотней пятнадцатью — так был принят старый участок под насыпью, — при расчетной обратке около семидесяти температурного перепада не хватало, расход надо было увеличить примерно в полтора раза. Потери давления росли не в полтора. Почти в два с половиной.

— Два насоса параллельно столько не дадут, — сказал Чумаков.

— Дадут меньше. Даже если третий восстановим.

— Тогда поднимем график.

— Через участок, которому по акту сто пятнадцать и восемь килограммов на квадратный сантиметр.

— Рабочее давление сейчас меньше пяти.

— Сейчас вода сто градусов, расход ниже, наружный воздух минус двадцать два. При ста двадцати пяти надо держать подпор, иначе верхние точки вскипят, плюс тепловое удлинение. Запаса между режимом и актом почти нет.

Он взял мой карандаш и пересчитал квадрат расхода. Ошибки не нашел. Потом открыл паспорт основного насоса, провел пальцем по характеристике.

— Здесь рабочая зона заканчивается раньше.

— Знаю.

— Почему на доске не написал?

— Потому что сначала хотел проверить.

— Доска как раз для того, что проверять надо.

Он подошел и добавил красным: «Магистраль под ж/д: режим при −40 не обеспечен. Проверить акт, камеру, шов. 15.12 — Чумаков/Мельников». В графе срока поставил восемь утра.

Арсеньев перестал чистить мел.

— Покажи, — сказал он.

Я подвинул расчет. Старик не стал разбираться во всех формулах, посмотрел на конечные температуры и давление.

— Восемь не держали, — сказал он.

Борис Палыч поднял голову.

— В акте испытание на восемь.

— В акте много чего.

— Сколько держали?

Арсеньев потер большой палец, будто на нем осталась старая окалина.

— На шести с половиной шов запотел. Начальник сказал: манометр врет, подтянули стрелку до восьми и подписали.

В подвале работал малый насос. Ровный гул проходил через пол и стол. Хороший звук. Мы добились его за день, и на несколько минут этого хватало. Теперь поверх гула легли слова старика.

— Какой шов? — спросил я.

— Продольный. Труба под насыпью, со стороны старой камеры. Мы ее в восемьдесят первом принимали.

— «Мы» — кто?

— Я был от котельной.

— Почему молчал?

Арсеньев посмотрел на Наталью Викторовну, потом на Бориса Палыча. Не на меня.

— Потому что до этой зимы дожило. Каждый год думаешь: раз прошлый выдержало, еще один выдержит. Потом годы кончаются, а подпись остается.

— Толщину мерили?

— Писали восемь миллиметров. Чем мерили — не видел. Трубу привезли уже с ржавчиной по кромке, шов варили на месте. После испытания зачистили и замазали.

Борис Палыч медленно снял очки.

— Коровин знает?

— Тогда он главным инженером был.

Наталья Викторовна закрыла историю болезни. Я взял красный мел и обвел строку про магистраль. Рука хотела написать: «не выдержит». Это уже было бы страхом вместо измерения. Написал другое: «Без повышения режима. До осмотра».

— Насосами это не исправить, — сказал Борис Палыч.

— Нет.

Арсеньев застегнул ватник.

— Камеру надо открывать ночью. Днем железная дорога людей не пустит, а утром Коровин успеет запретить.

— Без наряда не полезем, — сказал я.

— Тогда добывай наряд. Ты теперь начальник доски.

На часах было девять двадцать. До следующего доклада Беляеву оставалось сорок минут. До восьми утра — меньше одиннадцати часов. Малый насос держал дальний корпус, общежитие медленно заполняли, а под железной дорогой лежала труба, которую через три недели разорвет по продольному шву.

Теперь это была не строчка из архивного дела. Рядом, у доски, застегивал ватник человек, который подписал тот акт.

Глава тринадцатая

Беляев позвонил без минуты десять. Мы успели только перенести расчет с доски на лист, чтобы красный мел не оказался единственным документом, и дважды переписали последнюю цифру: сначала Борис Палыч по привычке округлил пятьдесят четыре и семь до пятидесяти пяти, потом Арсеньев ткнул ногтем в паспорт и сказал, что паспорт врет в большую сторону с восемьдесят первого года. На третьем варианте оставили обе цифры. Наталья Викторовна сидела у настольной лампы, держала палец между страницами истории болезни и смотрела, как мы втроем спорим о десятых долях давления, от которых через двадцать дней мог зависеть целый район. Не мешала. Наверное, берегла силы на тот момент, когда я попробую встать.

Телефон стоял в кабинете Рыбаковой. Зоя Семеновна сняла трубку, выслушала городскую телефонистку и протянула мне, не отпуская провод.

— Докладывайте, — сказал Беляев.

Я начал с больницы. Дальняя обратка держалась на сорока двух, крайняя палата — на восемнадцати, малый насос шел без нагрева и лишней вибрации. Общежитие заполнили, но до полного режима еще не довели: сварную катушку проверяли на течь, Давыдов обходил этажи. Уже потом дал расчет по морозу, старому участку под железной дорогой и акту на восемь килограммов. Про признание Арсеньева сказал последним.

— Он рядом? — спросил Беляев.

— Рядом.

— Дайте трубку.

Арсеньев взял ее не сразу. Сперва вытер ладонь о ватник, словно на черном бакелите могли остаться следы той подписи, и только потом прижал трубку к уху.

— Степан Ильич Арсеньев… Да… Был от котельной… Не держала она восемь. На шести с половиной по продольному пошла влага… Нет, не течь струей. Мелкие капли… Кто распорядился? Начальник участка. Фамилию скажу, только он умер давно… Коровин был главным инженером. Акт видел. Подписывал после нас… Я не сказал, что приказал. Я сказал: видел.

Он слушал дольше, чем говорил. Под конец отвернулся к стене.

— Уверен, — произнес он. — Потому что сам стрелку придерживал, пока остальные расписывались.

Арсеньев вернул трубку мне и отошел к окну. В больничном дворе санитарка тащила через снег два ведра, из прачечной валил пар. Старик смотрел туда так внимательно, будто Беляев продолжал спрашивать.

— Железная дорога дает доступ к камере с часу десяти до двух двадцати, — сказал второй секретарь. — Путевой мастер будет на месте. В габарит пути не входить, грунт под насыпью не разбирать, плиту со стороны рельсов не трогать. Коровин обязан оформить наряд и прислать ответственного.

— Ответственный уже здесь. Чумаков.

— Коровин считает иначе.

— Он успел вам позвонить?

— Он успевает туда, где слышит свою фамилию. У вас задача — обследовать, а не выяснять, кто что успел в восемьдесят первом. Наружный осмотр, замер стенки, состояние шва. Арматуру без согласования с диспетчером не трогать.

— Для замера нужен толщиномер. У теплосетей его нет.

— На «Сибиряке» есть «Кварц». Лаптев привезет к полуночи.

— Семен Лаптев из ремонтно-механического?

Вопрос задал Борис Палыч, стоявший у моего плеча. Беляев услышал.

— Он самый. На заводе больше никто не согласился провести воскресную ночь под железной дорогой.

— Лаптев согласился? — переспросил Чумаков.

— Нет. Поэтому я и уверен, что приедет.

Рыбакова забрала у меня трубку.

— На сколько отключите подачу?

— Зоя Семеновна…

— Юрий Андреевич, я спрашиваю как главный врач. У меня только что стало восемнадцать. Если ваши обследователи снова сделают тринадцать, я закрою их в палате и обследую сама.

Беляев не стал объяснять ей, кто в городе кому подчиняется. Это мне в нем начинало нравиться.

— Мельников, отвечайте.

— Сам переход отсечем минут на сорок. Больничный насос продолжит гонять внутренний контур, за это время корпус не остынет. Но котельная должна заранее поднять запас по подаче на два-три градуса, без скачка давления. После включения вернем участок медленно.

— «Не остынет» — это сколько? — спросила Рыбакова.

— Не ниже семнадцати и восьми в дальней палате.

— Орлова замерит до и после. Упадет ниже — прекращаете.

— Согласен.

— Я не с вами разговаривала.

— Согласен, — сказал Беляев. — Доклад после вскрытия. Коровину передайте: подпись на наряде должна быть до одиннадцати тридцати.

Связь щелкнула. Рыбакова положила трубку и посмотрела на часы. До половины двенадцатого оставалось час двадцать семь минут.

— Телефон домой, — сказал я. — Можно?

— После того как Орлова решит, что вы способны отличить телефон от толщиномера.

Наталья Викторовна уже стояла в дверях.

— Телефон от толщиномера он отличит, — сказала она. — Цифры на них — не всегда.

— Я сорок минут спал.

— Это медицинский прорыв. Сядьте.

Она отвела меня в смотровую, заставила снять свитер и посветила в глаза. Швы на затылке снова ныли под повязкой, но не кровили. Давление оказалось ниже утреннего, пульс — выше. Я следил за ее лицом и пытался заранее понять решение. По тому, как Наталья Викторовна поджала губы, ничего хорошего для моей свободы не выходило.

— Тошнота?

— Нет.

— Двоится?

— Только начальство.

— Это не симптом. Их действительно много. На высоту не лезете, в камеру не спускаетесь, за руль не садитесь.

— В камере шов.

— А у вас сотрясение. Шов от этого не переместится.

— Мне надо показать место.

— Покажете сверху.

Я натянул свитер. Левая рука не сразу нашла рукав; Наталья Викторовна заметила, но не помогла. Ждала, пока справлюсь, и от этого было хуже, чем если бы подала одежду.

— Там будет Чумаков, Павел, Арсеньев и Лаптев, — сказала она. — Четыре взрослых человека. Попробуйте хотя бы один раз допустить, что без вас они не ослепнут.

— В прошлый раз допустил. Мы получили фиктивный акт.

— Нет. В прошлый раз вы еще не жили. Это удобная причина отвечать за всех, но плохая.

Я замер с головой в вороте. Она не могла знать, насколько точно попала, и именно поэтому попала.

— Если закружится голова, останусь наверху, — сказал я.

— Если закружится, вы не успеете выбрать, где остаться.

— Тогда Чумаков вытащит.

— Чумаков сегодня уже вытащил вас из одного ремонта. Не злоупотребляйте человеком.

Она все-таки разрешила уйти. Не потому, что признала меня здоровым: в листе написала «осмотр через четыре часа» и заставила Рыбакову расписаться под тем, что главврач отпускает пациента против рекомендации. Я тоже поставил подпись — полную, новую, такую же, как на приказе об увольнении. Настоящих подписей в бумагах молодого Андрея становилось больше. Гарифуллину теперь будет с чем сравнивать.

Домой дозвонились через Надежду Ивановну. Сначала соседка долго выясняла, почему я звоню из больницы и не положили ли меня опять, потом позвала мать. Галина Петровна взяла трубку сонным голосом, но после слов «железная дорога» проснулась сразу.

— Тебе у двери мало написали?

— Я буду не один. Чумаков, Павел, Арсеньев, путейцы.

— Капитан?

— Гарифуллин ищет Кочеткова.

— Значит, человек с угрозой пропал, а ты ночью идешь туда, где тебя уже били.

— Меня били у другой камеры.

Мать молчала несколько секунд.

— Очень утешил.

Я прислонился лбом к стене возле телефона. Краска была прохладной. Из подвала тянулся ровный звук малого насоса; теперь я различал его даже через два этажа и закрытые двери.

— Не прийти не могу.

— Можешь. Не хочешь.

— Могу не полезть один.

— Это уже слова получше. Во сколько вернешься?

— После шести. Если задержусь, позвоню. Один домой не пойду, попрошу Пархоменко довезти до подъезда.

— И дождаться, пока войдешь.

— И дождаться.

В трубке зашуршало. Лена отобрала ее у матери.

— На руке запишешь?

— Что?

— «Не умереть до шести».

— Места нет.

— Там половина имени стерлась.

— Тебе завтра в школу не надо?

— Воскресенье. Ты совсем календарь освоил.

Она старалась говорить обычно, но дыхание было слишком близко к трубке. Я представил ее в коридоре соседской квартиры, босиком в валенках, потому что надеть носки не успела, и Галину Петровну рядом, с рукой на цепочке халата. Две женщины, которых молодой Андрей пытался защитить молчанием и чуть не оставил одних. Я делал почти то же самое, только называл это работой.

— Закройтесь, — сказал я. — Утром позвоню.

— Ты уже говорил.

— Тогда проверь.

Лена отдала трубку соседке, не попрощавшись. Надежда Ивановна успела пожелать мне не простудиться под железной дорогой и спросить, ходят ли ночью поезда. Я сказал, что именно это и собираюсь выяснить.

***

Коровин ждал нас в диспетчерской котельной. Приехал раньше, чем мы, и успел занять стол Тамары Федоровны, снять пальто и разложить бумаги так широко, будто собирался оформлять не ночной осмотр, а передачу предприятия другому министерству. Рядом стоял его водитель с мокрой от снега шапкой в руках. На стене тикали часы. Было без двадцати одиннадцать.

— Вы не имели права обращаться в горком с неподтвержденными сведениями, — сказал Николай Петрович вместо приветствия.

— Я обращался с цифрами, — ответил я. — Сведения дал Арсеньев.

— У Арсеньева нет ни должности, ни допуска к оценке трубопроводов. Человеку шестьдесят два года, он путает даты.

Степан Ильич снял шапку и отряхнул ее о колено.

— Тебе было сорок три, — сказал он. — Серый плащ носил, рукав у манжеты подпаленный. Дату я могу спутать. Твой плащ — нет.

Коровин посмотрел на него без узнавания. Слишком старательно.

— Мы здесь не воспоминания проверяем. Наружный осмотр можно провести утром комиссионно, с представителем технадзора и лаборатории. Ночная самодеятельность под действующей железной дорогой создает риск больший, чем предполагаемый дефект.

— Лаборатория будет, — сказал Борис Палыч. — Путевой мастер тоже.

— А технадзор?

— В воскресенье спит.

— Значит, дождемся понедельника.

Чумаков положил перед ним наряд. Писал он не тем почерком, которым выводил цифры на доске: здесь буквы стали мелкими, школьными, каждое условие заняло отдельную строку. Состав бригады, отключение участка, проверка отсутствия давления, проветривание камеры, анализ воздуха, двенадцативольтовое освещение, страховочные пояса, два наблюдающих сверху. Отдельно — запрет открывать арматуру в камере двадцать два до распоряжения ответственного. Борис Палыч подвинул лист Коровину и положил сверху авторучку.

— Беляев сказал подписать до одиннадцати тридцати.

— Беляев не отвечает за тепловые сети.

— Зато вы отвечаете, — сказал я.

Коровин поднял глаза. Тамара Федоровна сидела за запасным столиком и делала вид, что переписывает сводку. Машинист Козлов у щита смотрел только на приборы. Все слышали.

— Мельников в состав бригады не входит, — произнес Николай Петрович. — Он уволен.

— Привлеченный специалист по решению комиссии, — напомнил Чумаков. — В наряде указан без права самостоятельных переключений.

— И без права руководства.

— Ответственный я.

Борис Палыч сказал это неохотно, но не тихо. Коровин прочитал лист еще раз, зачеркнул слово «вскрытие» перед словом «изоляция», сверху вписал «частичное снятие в доступных местах», поставил время начала — ноль тридцать — и расписался. Авторучка прорвала бумагу возле последней буквы.

— Фактическое состояние участка до заключения комиссии не устанавливается, — сказал он, возвращая наряд. — Сегодня вы собираете исходные данные. Никаких решений об остановке магистрали на месте. Подача должна быть восстановлена не позднее двух пятнадцати.

— Если увидим трещину?

— Не передергивайте. Трещины пока нет.

— Тогда вам нечего бояться осмотра.

Водитель Коровина поднял голову. Николай Петрович медленно застегнул авторучку, убрал в карман пиджака и встал.

— Я боюсь не осмотра, Мельников. Я боюсь людей, которые после двух удачных ремонтов начинают считать себя умнее системы. В Восточном поселке одиннадцать тысяч жителей. Если вы остановите им подачу из-за показаний старого прибора и рассказа пенсионера, отвечать за последствия будете не в больничном подвале.

— Если участок лопнет, жители останутся те же.

— У вас на любую фразу есть авария.

— Работа такая.

Он надел пальто и ушел. Подпись осталась.

Борис Палыч подождал, пока за начальником закроется дверь, и выругался. Не зло, а с облегчением, как выпускают воздух из верхней точки. Потом раздал работу. Козлову — поднять температуру на два градуса без изменения давления. Давыдову — взять два комплекта ключей и проволоку для контрольных пломб. Павлу — проверить страховочные пояса. Мне — сидеть и сверять схему с выписками Арсеньева.

— Почему я сижу?

— Потому что в наряде ответственный я. Красный мел сюда не дотянется, но Рыбакова дотянется.

Он был прав. Это раздражало сильнее самого распоряжения.

Переносной насос хранился в пристройке за резервным сетевым. Мы все равно пошли туда: Павел сказал, что без меня не отличит насос от табуретки, а Чумаков ответил, что пусть тогда берет оба. В пристройке за день стало еще холоднее. Иней на стенах подрос, у двери хрустела замерзшая грязь. Резервный агрегат стоял под брезентом, край которого кто-то заправил под раму, чтобы не волочился по полу. Пломба на пускателе оставалась целой. На корпусе белели даты прежнего Андрея, написанные мелом: сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь — четыре месяца нулевого резерва.

Погружной насос лежал за рамой в деревянном ящике. Павел полез за ним, зацепился рукавом за примятый кожух муфты и сдвинул его. Из-под нижнего края посыпалось что-то сухое, зашуршало по железу.

— Стой, — сказал я.

Он замер. Я посветил фонарем. Между защитной втулкой вала и отжатой сальниковой крышкой была набита желто-серая крупка. Не ржавчина: ржавчина размазывается, а эта хрустела под кончиком отвертки. Павел снял перчатку, растер одну крупинку между пальцами и понюхал.

— Песок.

— Не трогай больше.

— Я уже понюхал. Поздно.

Борис Палыч присел рядом. Взял чистый лист бумаги, согнул желобком и подставил под щель. Несколько крупинок упали на лист.

— Пристройку заливало, — сказал он. — С пола нанесло.

— Вода носила песок вверх под крышку? — спросил Павел.

— Кожух снимали, могли уронить. Потом поставили.

Я провел светом по раме. На полу лежала черная промерзшая жижа, в ней попадались угольная пыль, куски пакли, окалина. Песок там тоже мог быть. Но под сальниковой крышкой он оставался сухим и чистым, словно его насыпали из ладони. Делать из этого саботаж было рано. Не заметить — поздно.

— Запиши, — сказал я.

— Куда? — спросил Борис Палыч. — На больничную доску?

— В нарядный лист на обороте. Время, кто нашел, не разбирали.

Он записал. Павел накрыл щель чистой ветошью и обвязал проволокой, чтобы никто до осмотра не полез. Песок оставили внутри.

— Если он туда сам натек, никуда не денется, — сказал Павел. — Если не сам — тоже понервничает.

Мы вытащили погружной насос, проверили кабель и изоляцию у электрика. Взяли два шланга: один до придорожного лотка, второй запасной. Пархоменко принес из аварийки газоанализатор, ручной вентилятор с брезентовым рукавом, ограждения и лампу в металлической сетке. Борис Палыч потребовал трансформатор на двенадцать вольт. Электрик предложил обычную переноску на двести двадцать, потому что провод новый. Чумаков посмотрел на него поверх очков.

— Новый провод током бьет по-новому?

Трансформатор нашелся.

Страховочные пояса лежали в сушилке. Два старых, с широкими брезентовыми лямками, и один почти новый, кожаный. Павел перебирал карабины, проверял защелки и слишком долго тянул каждую веревку. На последней обнаружил перетертое место под оплеткой и молча отложил.

— Возьмем пожарную, — сказал Борис Палыч.

— Возьмем две.

— Две зачем?

Павел посмотрел на него так, что тот не повторил вопрос. В машинном зале загудел телефон. Тамара Федоровна крикнула, что звонят с завода.

Семен Лаптев приехал в одиннадцать пятьдесят семь на сером заводском УАЗике. Вошел в котельную с деревянным ящиком в одной руке и металлической кассетой в другой, не поздоровался и поставил все на стол диспетчера. Был он лет сорока, сухой, с глубокой складкой между бровей. На ватнике белела эмалевая табличка ремонтно-механического цеха.

— Кто Мельников?

— Я.

Он оглядел бинт на голове, синяк и чужую больничную рубашку, ворот которой торчал из-под свитера.

— Беляев сказал: лучший теплотехник города.

— Он любит распоряжения.

— Это я уже понял. Лучшего пока не вижу.

Лаптев открыл ящик. Внутри, между серыми войлочными прокладками, лежал «Кварц-6»: тяжелая коробка со стрелочным индикатором, переключателями диапазона и кабелем к датчику. Рядом — контрольные образцы, наждачная бумага, бутылочка масла и запасные элементы «Марс». Семен поставил прибор на стол осторожнее, чем собственную руку.

— Диапазон первый, от двух до десяти, погрешность пятнадцать сотых, если поверхность подготовите и контакт будет нормальный. На рыхлой ржавчине покажет погоду. На самом валике шва цифрам не верить, мерим основной металл по обе стороны. Я записываю только показания. Годность трубы определяет комиссия, а не вы, не я и не второй секретарь.

— Если вместо восьми покажет пять?

— Я запишу пять.

— А трубу оставите?

— Я прибор привез. Трубы ваши.

Он защелкнул крышку и поднял ящик.

— Еще условие. В камеру первым лезет тот, кто ее проветрит. Я на заводе один раз уже нюхал чужую экономию на вентиляции. Второй раз не хочу.

— В наряде двадцать минут, — сказал Чумаков.

— Значит, посидим двадцать минут. Поезда без нас ходили и еще походят.

Путевой мастер передал через станцию, что будет ждать у пикетного столба в ноль сорок. Мы погрузили инструмент, насос, вентилятор и ограждения в аварийку. В кабине поместились Пархоменко, Арсеньев и Лаптев с прибором на коленях; остальные сели в крытый кузов. Когда машина тронулась, Павел проверил обе веревки еще раз. Шуток про санаторий и ночную прогулку не было.

***

За насыпью ветер стал другим. В городе его резали дома, заборы и тополя, а здесь он разгонялся вдоль путей, подхватывал с балласта мелкий снег и бил им в лицо почти горизонтально. Аварийка остановилась возле черно-белого пикетного столба. Дальше дорога превращалась в две промерзшие колеи, уходившие к дренажной канаве. Над рельсами горели редкие синие фонари, далеко на станции переставляли вагоны — удары сцепок доходили через мороз отдельно от звука локомотива.

Путевой мастер ждал с красным фонарем. Василий Кириллович Клягин оказался маленьким, широким человеком в железнодорожном полушубке и валенках, обшитых снизу кожей. Он прочитал наряд прямо в свете фары, каждую страницу перевернул дважды, потом заставил Чумакова показать, где именно мы собираемся работать.

Борис Палыч ткнул в схему.

— Камера двадцать один, девять метров от подошвы насыпи.

Клягин поднял фонарь и осветил ровное снежное поле.

— Где?

— По схеме — здесь.

— По снегу — везде.

Арсеньев прошел вдоль канавы, считая шаги. Остановился возле бетонного столбика, который едва торчал из сугроба, повернулся спиной к путям и пошел по диагонали.

— Береза стояла, — сказал он. — От нее одиннадцать шагов.

— Нету березы, — заметил Клягин.

— Поэтому от столбика семнадцать.

На семнадцатом шаге палка Арсеньева ударила не в землю. Под снегом глухо отозвался металл. Мы расчистили круг лопатами, отбили лед по краю и нашли квадратную крышку без номера. По официальной схеме люк должен был находиться правее на двенадцать метров. Борис Палыч ничего не сказал, только вынул карандаш и поправил привязку на своей копии.

Молодое тело узнало место раньше меня. Волдырь на ладони, почти заживший, вдруг заныл под перчаткой. За насыпью гудел трансформатор, шпалы пахли креозотом даже в мороз, а у старого деревянного забора ветер перебрасывал сухой шлак. То же самое я видел обрывком в гараже, только тогда память повела к «Сосне». Здесь запахи легли один к одному, и на секунду я снова почувствовал чужую ладонь на затылке — не удар, а тяжелое движение, которым голову пригибают к капоту или к трубе.

— Андрей? — спросил Павел.

Я стоял с лопатой, уставившись на черный край люка.

— Сюда я ушел?

Он перестал счищать лед.

— Ты сказал: к старой камере за железной дорогой. Их здесь две. Давыдов нашел тебя утром во дворе котельной.

— Как я вернулся?

— Не знаю. Никто не видел.

— Почему раньше не сказал, что это та камера?

— Ты не спрашивал номер. Сказал: старая за железной дорогой. Их здесь две.

Павел говорил ровно, но веревку на его плече будто кто-то подтянул: он все время поправлял ее у шеи. Я хотел спросить про вторую камеру, про ключ и папку, которую прежний Андрей мог прятать здесь. Клягин посмотрел на часы.

— Товарный пройдет через четыре минуты. До прохода крышку не поднимать.

Вопросы пришлось оставить. Мы поставили ограждения со стороны колеи, аварийку развернули фарами к люку. Пархоменко протянул рукав вентилятора и закрепил, чтобы его не затянуло под крышку. Когда показался поезд, Клягин отогнал всех за машину. Тепловоз вышел из темноты двумя белыми кругами, ударил воздухом и протащил мимо нас длинный ряд полувагонов. Земля под валенками дрожала. Лед на крышке звенел мелко, почти по-комариному. Павел смотрел не на вагоны — на люк.

После последнего фонаря выждали, пока стихнет рельс. Крышку поднимали двумя специальными крюками. Руками к ней никто не полез. Сначала край не шел, потом лед хрустнул, из щели пахнуло теплой ржавчиной и стоячей водой. Крышку сдвинули на деревянные бруски, не переворачивая. Под ней открылась бетонная горловина и мокрые скобы лестницы.

— Вентиляцию, — сказал Лаптев.

Пархоменко пустил ручной вентилятор. Брезентовый рукав задрожал, воздух из камеры пошел наружу серым паром. Газоанализатор сначала опустили на веревке к верхнему настилу, потом ниже, к приямку. Прибор ничего опасного не показал, но Семен все равно засек двадцать минут. Клягин ходил между пикетным столбом и нами, смотрел на часы и каждый раз возвращался с новым поездом, который обязательно должен был пройти именно сейчас.

Давыдов с больничной ветки приехал отдельно. Вместе с котельным слесарем Козловым они обошли насыпь по служебному переезду и открыли камеру двадцать два на противоположной стороне. Связи между камерами не было; договорились по времени. В час двадцать они должны были закрыть дальнюю задвижку подачи до упора, повесить проволочную пломбу Чумакова и вернуться. Возврат оставляли в работе. Район на сорок минут терял горячую подачу, но внутренние контуры продолжали циркулировать.

В час двадцать две Давыдов показался из-за насыпи. Щеки у него побелели от ветра, в руке болтались клещи.

— Двадцать вторая закрыта. Девятнадцать оборотов, дальше не идет. Проволока и пломба стоят, крышку заперли.

— Люфт шпинделя? — спросил Чумаков.

— Пол-оборота. Не больше.

— Кто видел?

— Козлов. И путеец ваш видел.

Клягин кивнул. Борис Палыч записал время на обороте наряда. Потом надел пояс и полез в камеру первым. Ноги ставил на скобы боком, каждую проверял каблуком. Внизу включил двенадцативольтовую лампу. Желтый свет лег на две большие трубы, бетонные стены и черную воду в приямке. Камера была теснее, чем казалась сверху: по центру шли подача и обратка в старой изоляции, между ними оставался проход на одного человека. Возле стены стояла ближняя секционная задвижка, за ней от трубы уходил вниз дренаж с открытым сливом в приямок. По нынешним нормам воду следовало отводить отдельно, но камеру строили тогда, когда бетонный колодец считался отдельным от людей только на чертеже.

Чумаков закрыл ближнюю подачу, посчитал обороты вслух и открыл дренаж. Сначала в приямок ударила толстая горячая струя, поднялся пар; переносной насос загудел, шланг дернулся. Через три минуты струя ослабла. Манометр на отсеченном куске опустился к нулю. Борис Палыч выждал еще две минуты, проверил вентиль контрольного спуска и только после этого дал подниматься обратно.

— Участок без давления, — сказал он. — Подача девяносто девять перед отсечением. В камере тридцать один градус. Газ чисто. Лаптев и Арсеньев вниз. Мельников остается сверху.

— Я покажу привязку.

— Арсеньев покажет.

— Он помнит восемьдесят первый. Я сверяю с актом.

— А голова у кого из вас зашита?

Клягин отвернулся к рельсам, чтобы не участвовать. Лаптев проверял кабель датчика и тоже не вмешивался. Я мог остаться наверху. Шов никуда бы не делся, цифры записали бы без меня. Но под крышкой было место, куда прежний Андрей пришел перед тем, как его избили, и признаться в настоящей причине я не мог.

— В наряде я есть, — сказал я. — Головокружения нет. Спускаюсь третьим, наверху остаются четверо.

Борис Палыч посмотрел на меня, потом на Павла.

— Веревку держишь?

— Две, — ответил тот.

— Если этот начнет чудить, вынимаешь без разрешения.

— С удовольствием.

Шутка вроде удалась, но Павел не улыбнулся.

Глава четырнадцатая

Арсеньев полез первым. На него надели новый пояс; старик поворчал, что в шестьдесят втором его привязывают хуже, чем корову, однако карабин проверил сам. Лаптев спустил прибор отдельно, в ящике на веревке, затем полез следом. Я оказался последним. На третьей скобе шум ветра пропал, вместо него пришел гул обратной трубы. Она оставалась в работе, теплая, живая. Под подошвами был мокрый бетонный настил, ниже плескалась вода, которую насос успевал уводить из приямка.

Лампа висела на крюке. Изоляция на подаче напоминала грязный гипс: асбестоцементная корка треснула, под ней виднелись слои стеклоткани и минеральной ваты. Арсеньев прошел вдоль трубы на корточках, ощупывая оболочку. Остановился у места, где верхняя половина была замазана более светлым раствором.

— Здесь.

— По акту катушка на метр дальше, — сказал я.

— Акт наверху. Шов здесь.

Павел подал нож и узкую лопатку. Корку снимали не по всей окружности, а окнами, как разрешил Коровин: сначала сверху, потом с боков. Минеральная вата под оболочкой намокла и слежалась. От нее шел тяжелый запах сырого камня. Мы складывали куски в мешок, чтобы потом вернуть и закрыть трубу, если она окажется целой.

Первое окно показало обычный заводской металл под двумя слоями краски. Второе — ржавые потеки. На третьем из-под ваты вышел продольный валик, неровный, широкий, с остановкой посередине. Сварщик менял электрод и возобновил шов чуть сбоку; на валике осталось утолщение, похожее на костяшку пальца.

Арсеньев провел вдоль него ногтем.

— Чечель варил. Левша. На перехвате всегда влево уходил.

— Ты по этому узнаешь?

— Я лампу держал. И мел ему подавал. Трубу привезли листом свернутую, кромка рыжая была. На заводе сказали: снимайте, другой нет. Начальник участка велел прихватить и закончить здесь.

Лаптев присвистнул, но тихо.

— Продольный шов на катушке под путями варили в камере?

— Не в камере. Наверху. Потом затянули.

— Кто принимал сварку?

— Все принимали.

— Это не фамилия.

— Поэтому и живучая.

Я зачистил участок по обе стороны валика до голого металла. Ржавчина въелась пятнами; ближе к нижней образующей скребок снимал ее вместе с тонкими чешуйками стали. Сам валик трогать не стали. Лаптев достал контрольный образец, выставил прибор, капнул масло на первую площадку и прижал датчик. Стрелка качнулась, вернулась, замерла.

— Семь и семь.

Я записал. На второй точке вышло семь и четыре, на третьей семь и шесть. Это было меньше номинальных восьми, но для трубы, которая несколько лет жила в мокрой изоляции, еще не приговор. Перешли ближе к шву.

— Шесть и два, — сказал Лаптев.

Он убрал датчик, вытер площадку, нанес масло заново и повторил.

— Шесть и один.

Арсеньев стоял за его спиной, согнувшись под низким перекрытием. В свете лампы лицо старика стало серым.

Следующая площадка дала пять и восемь. Еще ниже — пять и четыре. Лаптев каждый раз повторял измерение, иногда менял положение датчика на полпальца и заставлял меня записывать обе цифры, а не удобную среднюю. На нижней стороне трубы, куда стекала вода из изоляции, стрелка показала пять и два, затем пять и три.

— Погрешность пятнадцать сотых, — сказал Семен. — Температура металла высокая, контакт плохой. В заключение пойдет пять и две десятых как минимальное фактическое, с оговоркой о повторном контроле.

— Номинал восемь, — произнес Чумаков сверху.

Он лежал грудью на краю горловины и видел нас между трубами.

— На здоровом месте семь и семь, — ответил Лаптев. — У шва потеря больше двух с половиной миллиметров. Я сказал: цифры. За выводы мне Беляев не доплачивает.

Я представил те самые шесть с половиной килограммов в восемьдесят первом. Новая труба с плохой кромкой, непроваром и стенкой, которую в акте сделали восьмимиллиметровой одним росчерком. Тогда она запотела. Потом ее завернули в мокнущую вату и четыре года грели, охлаждали, двигали давлением. В исходной истории она проживет еще двадцать дней.

— По другую сторону шва, — сказал я.

Лаптев передвинул датчик. Стрелка метнулась к краю шкалы и не вернулась.

— Контакта нет.

Он зачистил поверхность шире, снова смазал. На контрольном образце прибор работал. На трубе в десяти сантиметрах — семь и один. Возле валика стрелка опять потеряла донный сигнал.

— Глухо, — сказал Семен.

— Что значит «глухо»?

— Значит, я не вижу отражения от внутренней стенки. Может быть расслоение. Может, внутренняя поверхность съедена. Может, геометрия шва такая. Толщиномер не дефектоскоп, гадать не буду.

Он провел датчиком вдоль шва. Глухой участок тянулся сантиметров на сорок, прерывался возле места смены электрода и возникал снова ниже. Арсеньев присел рядом. Не касаясь трубы, водил пальцем по воздуху, повторяя линию валика.

— Там и мокло, — сказал он. — Отсюда до перехвата. Мы паклей вытерли, мелом намазали. Сначала сухо было. Потом мел серый стал.

— А в акте?

— «Падения давления не обнаружено».

— Кто написал?

— Коровин принес готовый лист. Его рукой или нет — не помню.

Над нами прошел поезд. Клягин заранее крикнул, но в камере все равно стало теснее от звука. Бетон мелко дрожал, с перекрытия посыпалась песчаная крошка. Глухой шов оставался под датчиком, а над ним шли вагоны, один за другим, и каждый передавал металлу короткий удар. Лаптев убрал прибор, пока состав не прошел.

Моя ладонь снова заболела. Не старая кожа — молодая, под зажившим волдырем. Я поднял лампу и осветил стену за подающей трубой. Там был узкий карман между бетонным выступом и неподвижной опорой, заложенный кусками кирпича. На одном кирпиче белела свежая по сравнению с остальными царапина. В голове мелькнула рука, которая что-то заталкивала в щель, и тут же исчезла. Я сделал шаг туда.

— Не ходи, — сказал Арсеньев. — За опорой вода по колено.

Носок сапога уже коснулся темной поверхности. Погружной насос стоял в другом приямке; за опорой дно уходило ниже. Чтобы проверить кирпичи, пришлось бы переставлять свет, веревки и лезть по трубе. Клягин сверху объявил, что до восстановления пути осталось двадцать две минуты.

Я отступил. Запомнил кирпич с царапиной, расстояние от сварного перехвата — два шага и опора. Записывать не стал. Рядом стояли люди, которым я доверял больше, чем вчера, но прежнего Андрея здесь избили именно за то, что он нашел. До тех пор пока Гарифуллин не будет рядом, память могла подождать.

Лаптев повторил минимальные точки. Пять и два осталось пятью и двумя. Он начертил на трубе мелом сетку, пронумеровал замеры и попросил поднять его журнал наверх, чтобы сырость не разъела бумагу. Арсеньев снял шапку, хотя в камере и без того было жарко.

— Восемь не было даже новой, — сказал он.

— Было в документах, — ответил я.

— Документы под насыпь положить надо было. Они толще.

Сверху хлопнула дверца автомобиля. Клягин высунулся из-за ограждения, посмотрел в сторону дороги и тихо выругался.

Коровин все-таки приехал.

Он спустился к ограждению один, без водителя. Пальто надел поверх костюма, на ноги натянул чьи-то большие резиновые сапоги, из-за чего шел по снегу короткими осторожными шагами. Шапки не было. Волосы сразу побелели от крупы, которую несло с путей. Николай Петрович показал Клягину удостоверение, хотя тот не спрашивал, и потребовал доложить, почему окно уже заканчивается, а магистраль не восстановлена.

— Потому что ваши люди под землей, — ответил путевой мастер. — Вы их начальник, у них и спросите.

Коровин подошел к люку. Павел и Борис Палыч одновременно загородили край, чтобы он не наклонялся без пояса.

— Мельников! Поднимайтесь.

В камере его голос стал жестяным. Лаптев уже упаковал датчик и привязывал ящик к веревке. Я помог поднять прибор, затем полез следом. Арсеньев остался внизу собирать снятую изоляцию в мешок. Он сказал, что выйдет последним, когда закроет окна хотя бы стеклотканью: голый участок остывал быстро, на металле выступала влага.

Наверху Коровин выхватил журнал из рук Чумакова.

— Что это?

— Замеры, — сказал Лаптев. — Сетка на трубе, номера совпадают.

— Почему минимальная толщина записана дважды?

— Потому что измерена дважды.

— Прибор поверен?

Семен раскрыл металлическую кассету и показал свидетельство. Коровин прочитал дату, потом нашел другое место для сомнения.

— Температурная поправка?

— Указана. Поверхность готовил сам. На контрольном образце проверял до, в середине и после. Хотите четвертый раз — полезайте.

— Я не ставлю под сомнение вашу квалификацию.

— Очень аккуратно ставите.

Коровин вернул журнал Чумакову.

— Пять и две десятых в одной точке не являются основанием для вывода из эксплуатации. Нужен повторный контроль, дефектоскопия шва, расчет прочности, заключение технадзора. До этого участок считается работоспособным.

— На участке нет донного сигнала вдоль сорока сантиметров, — сказал я. — Стенка у шва потеряла треть номинала, а при приемке он потек на шести с половиной. Какой еще вывод вам нужен?

— Мне нужен не вывод человека с сотрясением, а заключение комиссии.

— Труба до понедельника об этом не знает.

— Не надо дешевых фраз.

Он повернулся к Чумакову.

— Заканчивайте. В два десять закрыть дренаж, открыть задвижки по схеме, доложить диспетчеру. Изоляцию восстановить, камеру закрыть. Утром подготовите служебную записку, в понедельник соберем комиссию.

Борис Палыч снял очки. Снег тут же лег на стекла, и он вытер их полой ватника.

— Полный режим не дам, — сказал он. — До решения Беляева — не выше ста на подаче и пяти по давлению.

— Решение о режиме принимает начальник предприятия.

— Тогда напишите на наряде.

— Я уже подписал восстановление подачи до двух пятнадцати.

— Там нет полного графика.

Коровин посмотрел на лист, который ему протянули. Борис Палыч держал бумагу за верхний край, авторучку — за нижний. Оставалось взять и написать один абзац. Николай Петрович не взял.

— Вы сознательно срываете теплоснабжение, — сказал он.

— Я сознательно не хочу потом объяснять, почему под моей подписью рвануло пять миллиметров.

В люке показалась голова Арсеньева. Он поднялся до верхней скобы, но выходить не стал: страховочная веревка зацепилась за мешок с изоляцией, старик распутывал ее одной рукой.

— В восемьдесят первом ты тоже писать не хотел, Коля, — сказал он снизу.

Николай Петрович дернулся, будто в него бросили снегом.

— Не называйте меня так.

— Тогда ты Коля был. Главный инженер в сером плаще. Принес акт и сказал, что если к утру не пустим, начальника участка снимут, а нас разгонят по бригадам.

— Я сказал выполнить решение комиссии.

— Комиссия трубы не видела.

— В городе стоял минус тридцать семь. Две пятиэтажки подключили времянкой, больница сидела на пониженном графике. Другой катушки не было. Что вы предлагаете мне сейчас признать? Что я должен был оставить район без тепла из-за влажного мела?

Арсеньев поднялся еще на одну скобу. Лицо оказалось почти вровень с нашими ботинками.

— Предлагаю признать, что мы зассали. Все. Я — подпись поставить отказался только до первого крика. Ты — наверх доложить. Начальник участка — до понедельника ждать. Потом включили и обрадовались, что не потекло сразу.

Коровин смотрел вниз. Впервые за все время я увидел в нем не начальника, который подбирает правильное слово, а человека, помнившего тот мороз. Это ничего не прощало. Наоборот: забытая ошибка еще могла считаться глупостью, а прожитая четыре года рядом с трубой становилась выбором каждое утро.

— Вы подписали акт, Степан Ильич, — сказал он. — Не я держал вашу руку.

— Не держал.

Арсеньев вылезать перестал. Спустился на одну скобу, освобождая веревку.

— Поэтому я внизу, а ты наверху.

Коровин отвернулся к путям. Клягин стоял в стороне и курил, пряча огонек в рукавице. Никому не нравилось быть свидетелем чужой давней трусости, особенно когда своя могла понадобиться через минуту.

— Восстанавливайте подачу, — сказал Николай Петрович. — Режим до утра ограничить сотней градусов. В восемь комиссия у Беляева. Камеру закрыть.

Это было меньше, чем требовалось, и больше, чем он собирался дать пять минут назад. Я хотел потребовать письменное ограничение. Борис Палыч уже протягивал ему наряд.

Из-под земли донесся удар.

Не громкий. Будто в камере уронили ключ на трубу. Потом под снегом протяжно застонал металл. Манометр, привязанный к контрольному штуцеру отсеченного участка, ожил: стрелка поднялась с нуля, прошла единицу и не остановилась.

Чумаков увидел первым.

— Кто открыл двадцать вторую?

Никто не ответил. Давыдов стоял возле аварийки, Козлов — у вентилятора. Оба закрывали дальнюю задвижку и оба находились перед нами.

Из люка вырвался пар.

Дренаж внизу был открыт. Пока участок оставался отсечен с двух сторон, через него стекали последние ведра. Теперь со стороны камеры двадцать два в трубу снова пришла котельная подача — почти сто градусов, с полным напором. В приямке загрохотало. Погружной насос взвыл, захлебнулся, напорный шланг выгнулся дугой и выскочил из лотка.

— Степан Ильич, наверх! — крикнул я.

Арсеньев не появился. Страховочная веревка в руках Павла дернулась и пошла вниз на полметра.

— Тяни!

Павел не двинулся.

Он стоял на коленях у горловины, обеими руками сжимал веревку и смотрел в белый пар. Не вниз — сквозь него. Лицо стало пустым, губы шевельнулись.

— Серега…

— Паша!

Я схватил его за плечо. Он не обернулся. Веревка снова рванулась, обожгла ему ладони через рукавицы. Павел удержал, но тянуть не начал.

— Он кричал, — сказал он. — Я тоже держал. Потом перестал.

Борис Палыч вырвал веревку у него из рук и намотал на предплечье.

— Давыдов, Козлов — в двадцать вторую! На машине! Закрыть подачу!

Пархоменко уже заводил аварийку. Давыдов прыгнул в кабину, Козлов не успел закрыть дверь; машина пошла по колее, разбрасывая снег. До противоположной камеры по прямой было меньше двухсот метров. По дороге через переезд — почти километр.

— Дренаж закрыть! — крикнул Коровин.

— Он внизу, — ответил Чумаков. — К вентилю не подойти из-за струи.

Манометр показывал четыре и продолжал расти. Ближняя секционная задвижка оставалась закрытой, поэтому вода не уходила в район: она заполняла отсеченную трубу и вылетала через открытый дренаж в камеру. Переносной насос мог откачать десять кубов в час. Через слив сейчас шло больше в несколько раз.

Лаптев лег возле края, опустил лампу на кабеле. Пар проглотил свет почти сразу. На секунду внизу показался Арсеньев: он лежал у приямка, одна нога ушла под сдвинутую решетку, страховочная веревка обвилась вокруг стойки задвижки. Вода уже закрывала настил. Старик поднял руку, попробовал зацепиться за трубу и снова исчез.

— Решеткой прижало, — сказал Семен. — Веревка не вытянет.

Коровин сбросил пальто. Под ним был костюм и белая рубашка. Он потянулся к поясу, но Чумаков остановил.

— Вы в наряд не вписаны.

— Там человек!

— Поэтому не мешайте.

Борис Палыч говорил резко, без прежней почтительности. Передал арсеньевскую веревку Лаптеву, сам взял второй пояс и посмотрел на меня.

— Я вниз.

— Ты ответственный. Отсюда командуешь закрытием и людьми.

— А ты с зашитой башкой.

— Я моложе и уже был внизу. Знаю, где стойка.

— Орлова запретила.

— Потом сдашь.

Мы оба понимали, что спорить некогда. Пархоменко мог добраться до двадцать второй за три минуты, открыть запертый люк еще за две, спуститься и закрыть девятнадцать оборотов — если там никто не заклинил привод. Арсеньев лежал в воде, температура которой не оставляла времени ждать.

Чумаков затянул на мне пояс так, что пряжка вошла в бок. Вторую веревку закрепил отдельным узлом и отдал Клягину. Путевой мастер выбросил папиросу, снял рукавицы и обмотал конец вокруг фонарного столба.

Павел все еще стоял рядом. Пар оседал на его лице, превращался в воду. Я взял его за ворот и повернул к себе.

— Паша. Смотри.

Он сфокусировался не сразу.

— Это не Серега, — сказал я. — Там Степан Ильич. Ты наверху. Я внизу. Держишь резервную веревку и слушаешь Бориса. Понял?

— Я его тогда отпустил.

— Сейчас не отпустишь.

Павел перевел взгляд на веревку. Пальцы разжались и снова сомкнулись, уже иначе. Не уверенно, но по-настоящему.

— Понял, — сказал он.

Я повернулся к люку.

— Двадцать вторая сама не открылась, — произнес Лаптев. — Там девятнадцать оборотов и пломба.

— Знаю.

Кто-то находился на другой стороне линии. Он видел нашу машину или знал время из наряда. Поднял крышку, сорвал проволоку и крутил маховик, пока мы спорили, кто имеет право бояться старого шва. Сейчас он мог стоять над камерой двадцать два и ждать, когда вода закончит работу.

Я сел на край горловины, поставил сапог на верхнюю скобу. Пар ударил в лицо влажным жаром. Видно было на две ступени; дальше лампа превращалась в желтое пятно. Снизу Арсеньев стукнул чем-то по трубе — один раз, потом второй.

— Иду! — крикнул я.

На третьей скобе вода ударила в правую перчатку. Сначала рука ничего не почувствовала, будто ее выключили вместе со светом. Потом боль вошла под кожу сразу до локтя. Я перехватился левой, прижал обожженную ладонь к груди и полез дальше.

Глава пятнадцатая

Правую руку пришлось убрать за пазуху. Перчатка за три ступени успела напитаться горячей водой и теперь грела уже не снаружи — варила ладонь в собственном маленьком котле. Снять ее одной рукой я не мог, да и времени разбираться с ожогом не было. Ниже, за желтым пятном лампы, снова ударил металл. Арсеньев еще был в сознании. Это пока считалось хорошей новостью; плохих вокруг хватало и без счета.

— Сколько до двадцать второй? — крикнул я вверх.

Ответ пришел через пар, рваный и чужой:

— Только у переезда! — это был Чумаков. — Две минуты, может три!

Две минуты в диспетчерской проходят быстро. Успеваешь подвинуть журнал, снять трубку, соврать начальству, что режим держится. Здесь вода уже переливалась через край приямка и шла по настилу, подбираясь к подошвам. Она успевала смешаться с тем, что стояло внизу до открытия подачи, поэтому кожу с ног не снимала сразу, но ждать, пока камера прогреется целиком, было совсем необязательно. Пар забивал горло; вдох получался коротким, с металлическим привкусом. Брезентовый рукав вентилятора метался возле стены, бесполезный против нескольких кубов горячей воды.

Я спустился еще на две скобы. Левой рукой держался за лестницу, правую прижимал к груди, пояс тянул назад — наверху выбирали слабину и этим хотя бы напоминали, где выход. Ноги нащупали настил. Вода закрывала носки сапог и бежала слева направо, к приямку, откуда ее тут же выталкивало обратно. Лампа лежала на трубе сеткой вниз. Я поднял ее за кабель и увидел Арсеньева.

Старик сидел боком у неподвижной опоры, привалившись плечом к бетону. Правая нога осталась на настиле, левая ушла в приямок по колено. Сдвинутая решетка встала ребром и прижала голенище сапога к бетонному краю. Страховочная веревка обогнула стойку ближней задвижки, легла под маховик и затянулась на поясе так, что Арсеньев не мог ни подняться, ни лечь. Хорошо устроилось все сразу. Если тянуть сверху, пояс сломает ему ребра раньше, чем решетка отдаст ногу.

— Живой? — спросил я, опускаясь рядом.

Арсеньев открыл глаза. Вода стекала у него с бровей и белых усов.

— Нет, — сказал он. — С утра помер. Ты чего полез?

— Проверить.

— Проверил?

— Ага.

Я посадил лампу повыше, на кронштейн, и потянулся к узлу. Правой рукой коснулся мокрой веревки — боль прошила до плеча, в глазах на секунду почернело. Пришлось отвернуться и переждать, пока желудок перестанет выворачиваться. Арсеньев следил за мной без особого сочувствия. Старые кочегары вообще считали жалость разновидностью плохой смазки: липнет, пачкает, делу не помогает.

— Руку сварил? — спросил он.

— Немного.

— Значит, сварил. Немного у вас, мастеров, только в отчетах бывает.

— Можешь ворчать — можешь дышать. Дыши и не дергайся.

Узел на поясе не поддавался. Веревка набухла, затянулась под нагрузкой, а свободный конец зажало между стойкой и трубой. Нож лежал во внутреннем кармане телогрейки; я достал его левой, раскрыл зубами и подрезал конец, не трогая основную ветвь. Сверху сразу закричали: натяжение изменилось. Я ответил тремя рывками за свою линию — не тянуть — и прокричал то же самое, но пар съел половину слов.

— Решетку надо поднять, — сказал Арсеньев. — Там лом был.

— Где?

— У трубы. До потопа лежал.

Лом нашелся под водой по звону: я задел его сапогом и нагнулся. В этот момент из дренажа ударило сильнее. Струя била в стенку приямка, разворачивалась веером и швыряла горячую воду прямо в решетку. Лицо обдало паром. Я отшатнулся, ударился затылком о трубу — не сильно, но швы под повязкой напомнили о себе белой вспышкой. Лом удалось зацепить носком и подтянуть к себе. Взять его одной рукой было можно. Подсунуть под чугунное ребро, удержать и одновременно вытащить чужую ногу — нет.

— Сейчас закроют, — сказал я.

— Если тот, кто открыл, ключ не унес.

— Маховик руками ходит.

— Раньше ходил.

В этом и заключалась вся честность старого оборудования: оно работало до той секунды, когда становилось нужнее всего. Я завел конец лома под решетку и навалился плечом. Чугун поднялся на палец, сапог Арсеньева шевельнулся, но поток тут же сбил лом в сторону. Старик втянул воздух сквозь зубы. Лицо у него стало серым, и это мне не понравилось больше крика.

— Ногу чувствуешь?

— Твою — нет.

— Свою.

— Пальцы жмет. Колено цело. Не тяни, говорю.

Сверху спустили вторую веревку с петлей. Чумаков догадался без объяснений. Я пропустил петлю Арсеньеву под мышки, застегнул карабин на груди и дважды проверил защелку. Теперь, если он отключится, хотя бы не уйдет лицом в воду. Старую веревку освободил от стойки и оставил на поясе. Вытаскивать все равно было рано.

Манометр наверху кто-то называл вслух, каждые несколько секунд. Четыре и две. Четыре и три. Потом голос Коровина сорвался на «почему не закрыли», Чумаков ответил так, что слов я не разобрал, зато смысл дошел без помех. Вода поднялась до щиколотки. Ватные штаны быстро намокали снизу и становились тяжелее; жар пробирался через сапоги. Я переставил лампу, заслонил Арсеньева от прямых брызг своим плечом и начал считать вдохи. На пятнадцатом понял, что считаю не ради него. В голове плыло. Обещание Орловой не лезть вниз теперь выглядело не нарушением, а очень поздно прочитанной инструкцией.

Дренаж захлебнулся на полуслове. Грохот не исчез сразу: струя ослабла, ударила еще дважды, потом превратилась в хриплый слив. В трубе прошел тяжелый толчок — Давыдов с Козловым закрыли дальнюю задвижку. Манометр наверху начали выкрикивать уже в обратную сторону.

— Закрыли! — донесся голос Лаптева. — Подача падает!

Я подождал несколько секунд. Задвижка могла не сесть, неизвестный мог сорвать кромку, а первый спад давления ничего не гарантировал. Струя, однако, слабела. Переносной насос снова поймал воду: под настилом загудело ровнее, шланг задрожал и начал отбрасывать в лоток мутный поток.

— Лом! — крикнул я. — И второго вниз! Одному решетку не взять!

Наверху ответили сразу несколько человек. Чумаков требовал ждать, Клягин предлагал спустить Давыдова, которого не было рядом, Коровин опять вспомнил про наряд. А потом в горловине показались сапоги Павла.

Он спускался слишком медленно для кипятка и слишком быстро для человека, который несколько минут назад не мог посмотреть в люк. На поясе висел второй лом, карабин страховки звякал о скобы. Павел дошел до середины и остановился. В желтом свете я увидел его лицо: глаза смотрели мимо меня, вниз, туда, где вода крутила мусор над приямком.

— Паша, — сказал я. Громко не получилось, горло обожгло паром. — На меня смотри.

Он перевел взгляд.

— Там не Серега. Здесь я, Степан Ильич и поганая решетка. Больше никого.

Павел сглотнул. Подошва скользнула по мокрой скобе, он прижался грудью к лестнице, переждал и спустился до настила.

— Серега тоже говорил, что все нормально, — произнес он.

— Я не говорю, что нормально. Я говорю: бери лом.

Это подействовало лучше утешения. Павел отцепил инструмент, шагнул в воду и выругался — без затей, от души. Потом увидел мою руку за пазухой.

— Ты чем держать будешь?

— Плечом. Ты поднимаешь, я вытаскиваю сапог.

— Одной рукой?

— Другую потом выдадут.

— На складе? Тогда хрен дождешься.

Шутка вышла не смешной, но голос у него перестал дрожать. Мы поставили ломы с двух сторон. Павел уперся ногой в стойку, я завел свой под край и прижал древко левым плечом. Арсеньев попытался помочь здоровой ногой; решетка качнулась, заскрежетала по бетону и снова села. Поток уже не бил, однако чугун закусило в перекошенной рамке. Требовалось не больше силы, а другой угол.

— Стоп, — сказал я. — Паш, переставь к углу. Не вверх тяни, разворачивай.

— Тут ребро сломано.

— За целое заводи. Степан Ильич, когда поднимем — сапог на себя, не ногу. Если зажало голень, оставим сапог.

— Он новый.

— Тогда ногу оставим.

Арсеньев посмотрел на меня мутно, но рука у него легла на голенище. Павел вставил лом глубже. Я навалился. Решетка сначала не пошла, потом из-под края вылетел кусок щебня, и чугун разом повернулся. Павел едва удержал его от падения. Арсеньев рванул сапог, закричал и обмяк на страховке.

— Тяни его к лестнице! — сказал я.

Мы оттащили старика от приямка. Левая нога лежала неправильно только из-за вывернутого голенища; когда я разрезал шнуровку ножом и снял сапог, явной деформации не увидел. Щиколотка уже распухала, кожа над ней была багровой. Пальцы он чувствовал и двигал. Пока этого хватало.

Сверху начали выбирать подмышечную веревку. Арсеньев пришел в себя, вцепился в лестницу обеими руками, но опираться на ногу не мог. Павел встал под ним, подставил плечо. Я держал старую страховку, пропуская ее через ладонь левой руки. В горловине легли на край Чумаков и Лаптев, еще двое тянули за ними. Старик поднимался неловко, бился коленями о скобы, один раз повис всем весом на Павле. Тот зажмурился, но не отступил.

— Правую выше! — кричал Борис Палыч. — Степан Ильич, не мешком! Ногой помогай!

— Сам полезь, покажи! — прохрипел Арсеньев.

— Уже лучше, — сказал Павел ему в спину. — Ругается.

Когда руки сверху ухватили старика за ватник, Павел подтолкнул его последний раз и остался на лестнице, тяжело дыша. Арсеньева вытащили на снег. Веревка освободилась. Я поднял лампу, проверил приямок и дренажный вентиль. Закрывать его сейчас было уже не нужно: отсеченный участок терял остаточное давление, вода уходила в насос, а любая попытка полезть к горячей арматуре добавила бы нам еще одного пациента. Меловую сетку Лаптева смыло почти целиком. На трубе остались белесые разводы и две цифры у верхней образующей; глухой шов блестел мокрым металлом, как ни в чем не бывало.

За неподвижной опорой темнела кирпичная кладка. Вода добралась до нижнего ряда, вымыла из швов грязь. Кирпич с царапиной я нашел сразу. Он стоял на месте. Это было единственное, что я проверил для себя, и от этого стало противнее: пока наверху вытаскивали Арсеньева, часть меня все равно считала чужой тайник.

— Андрей! — крикнул Павел. — Полезли!

— Сначала кабель.

— Да хрен с кабелем.

— Там двенадцать вольт, не двести двадцать. Не сгорит.

Он спустился обратно на одну ступень и посмотрел мне в лицо. Веснушки исчезли под серой грязью, мокрые волосы прилипли ко лбу.

— Ты сейчас наверх полезешь, — сказал Павел. — Я свет заберу.

— Последний выходит тот, кто знает камеру.

— Последний выходит тот, у кого две руки. Ты мне сам велел слушать Бориса. Борис велел вытаскивать тебя.

Сверху подтвердили, причем Борис Палыч выбрал выражения, после которых спорить становилось мелочно. Я хотел ответить, но камера качнулась. На самом деле качнулся я: труба ушла вбок, лампа раздвоились, под повязкой горячо застучало. Павел поймал меня за пояс.

— Видал? — спросил он тихо. — Давай без геройства. Я его уже насмотрелся.

Он не уточнил, чьего. Я отдал ему кабель и полез. Правую руку использовать было нельзя, левой я цеплялся за скобы, пояс тянули сверху. На середине ступни перестали понимать, куда вставать. Пришлось остановиться, прижаться лбом к холодному бетону и ждать, пока мир соберется обратно. Клягин спустил руку почти до плеча, Чумаков ухватил за воротник. Меня выдернули из горловины, протащили по снегу и посадили у колеса аварийки.

Только тогда я увидел, что перчатка на правой руке стала темной и раздутой. Пальцы внутри сгибались, но каждый отзывался отдельной болью. Я взялся левой за манжету.

— Не тяни, — сказал Лаптев и присел рядом. — Прилипло — кожу снимешь.

Он достал из ящика ножницы. Резал медленно, от манжеты к пальцам, пока Клягин светил лампой. Шерстяной вкладыш прилип не к коже, а сам к себе; повезло. Ладонь была красной, у основания большого пальца быстро наливался пузырь. Тот старый волдырь, который принадлежал телу прежнего Андрея, исчез под новым ожогом. Неплохой способ свести две биографии к общему знаменателю.

— Снег приложить? — спросил Клягин.

— Не надо, — ответил я.

— Хоть что-то соображает, — сказал Лаптев. Он полил руку прохладной водой из канистры, не ледяной, затем накрыл чистой салфеткой из аптечки. — Держи выше. В больницу.

— Арсеньев?

Старик лежал на брезенте возле второй машины. Чумаков разрезал ему мокрую штанину, Коровин держал фонарь, не замечая, что стоит в одной белой рубашке и снег тает у него на плечах. На левой голени кожа покраснела, щиколотка распухла, но Арсеньев отвечал и даже пытался сесть. Борис Палыч прижимал его обратно локтем.

— Оба в больницу, — сказал он, увидев меня. — Немедленно.

— Сначала что в двадцать второй?

От дороги донесся двигатель. Аварийка Пархоменко возвращалась через переезд; фары прыгали по насыпи. Машина остановилась поперек колеи, Давыдов выпрыгнул еще до полной остановки. В руках у него были обрезок проволоки и половина навесного замка.

— Закрыли, — сказал он. Дышал он так, словно пробежал весь километр рядом с машиной. — Девятнадцать назад. До упора. Пломбы нет, замок перепилен. Вот.

Он протянул железку Чумакову. Борис Палыч не взял.

— На снег положи. Никому не трогать.

— Я уже трогал.

— Тогда все равно положи.

Козлов подошел следом. На рукаве у него белела свежая металлическая пыль.

— Там стружка под крышкой, — сказал он. — И следы. Только мы сами все затоптали, пока закрывали. Человека не было. Дорога с другой стороны накатана.

Коровин наконец заметил снег на рубашке, накинул пальто и застегнулся не на ту пуговицу.

— Камеру опечатать, — распорядился он. — До прибытия комиссии не входить. Борис Павлович, в наряде было указано ответственное лицо. Почему дальняя задвижка осталась без наблюдения?

Чумаков медленно поднялся от Арсеньева. Очки у него запотели, лицо стало старше лет на десять.

— Потому что после закрытия люди вернулись сюда. Так было в схеме работ, которую вы подписали.

— Схема предусматривала исключение самовольного доступа.

— Замок исключал. Пломба исключала. Кто-то пришел с ножовкой и не прочитал вашу схему.

— Не надо сейчас искать удобного виновного.

— Удобный лежит на брезенте, — сказал Чумаков. — Очень вам повезло, что живой.

Коровин посмотрел на Арсеньева и промолчал. Возле путей приближался поезд. Клягин принялся выгонять людей из габарита, хотя никто туда не лез; просто ему требовалось командовать чем-то, что подчинялось. Колеса прошли над нами с тяжелым ровным грохотом. Под снегом дрожала земля, в открытой камере плескалась вода, а на белом насте между машинами лежал перепиленный замок. Маленькая вещь. Половина ладони. Из-за нее человек едва не сварился заживо.

— Милицию вызывайте, — сказал я.

Коровин резко повернулся.

— Сначала необходимо установить обстоятельства производственного происшествия.

— Обстоятельство у Давыдова на снегу. Само себя ножовкой пилило?

— Вы сейчас в состоянии шока и не уполномочены определять порядок.

— Зато Гарифуллин уполномочен.

Чумаков снял очки, вытер их краем мокрого ватника и отдал распоряжение Пархоменко:

— На станционный пост. Звони в городской отдел, капитану лично. Потом скорую сюда, если не встретишь по дороге.

— Скорую уже вызвали, — сказал Лаптев. — Я через дежурного передал.

— Тогда милицию.

Пархоменко глянул на Коровина. Раньше он при таком взгляде ждал, кто из начальников окажется начальнее. Теперь ждать не стал, развернул машину и поехал к станции.

Сирена скорой появилась минут через пять. Мне показалось — через двадцать, руке — что через час. Все это время Лаптев понемногу лил воду на салфетку, Чумаков следил за Арсеньевым, а Павел не вылезал из камеры. Он поднял насос, лампу, оба лома, свернул кабели и только потом показался в люке. Поднялся сам, без рывков, сел на край и долго смотрел на свои руки.

Я подошел. Ноги не очень хотели держать, поэтому остановился рядом с люком и сделал вид, что так задумано.

— Паш.

Он поднял голову.

— Я веревку не отпустил, — сказал он.

— Не отпустил.

— И вниз полез.

— Полез.

Он ждал еще чего-то. Похвалы, разрешения радоваться, не знаю. Я сел рядом и стукнул его левым плечом в плечо.

— Свет забрал?

Павел посмотрел на лампу у своих ног и выдохнул. Не засмеялся, просто лицо перестало быть чужим.

— Забрал, мастер.

— Тогда работа принята.

Санитары погрузили Арсеньева первым. Когда подошли ко мне с носилками, я отказался. Наталья Викторовна потом наверняка добавит это к обвинению, однако ехать лежа рядом со стариком, которому мы только что объясняли полезность рабочей ноги, было выше моих сил. В машину забрался сам. Павел подал локоть, не спрашивая. Двери закрылись, сирена загудела прямо над головой.

Через заднее стекло я успел увидеть Коровина. Он стоял у перепиленного замка, а Гарифуллина еще не было. До восьми утра оставалось меньше шести часов. Комиссия, которую Николай Петрович собирался провести над старой трубой, теперь начиналась с покушения — как бы он ни называл его в служебной записке.

Глава шестнадцатая

В приемном покое пахло хлорамином и вареной гречкой. Ночью больница не становилась тише — она просто переставала притворяться учреждением и начинала звучать людьми: кто-то кашлял за дверью, в коридоре плакал ребенок, на втором этаже катили тележку с дребезжащим колесом. Нас привезли через служебный вход, потому что у главного заело наружную дверь. Санитар ударил ее плечом, выругался, потом вспомнил про красный крест на машине и выругался тише.

Орлова ждала возле смотровой. Белый халат был надет поверх серого шерстяного платья, волосы собраны кое-как, на щеке отпечатался край подушки. Значит, ее подняли с дежурной комнаты. Она сначала посмотрела на носилки Арсеньева, потом на мою салфетку, прижатую к руке, и только после этого — в глаза. Никаких вопросов не задала.

— Старшего сюда. Сапог где?

— В машине, — сказал санитар.

— Принесите. Не выбрасывать. Мельников, во вторую смотровую. Сядьте и не трогайте повязку.

— У Арсеньева нога…

— Я вижу, что у него нога. У вас рука и голова. Если хотите помочь, не добавляйте мне третью проблему.

Она ушла за носилками, толкнув дверь бедром. Я сел на кушетку во второй смотровой. Медсестра в голубой шапочке принесла таз, две бутылки с водой и эмалированный лоток. Попросила снять телогрейку. Левой рукой молния не пошла; зубцы закусило мокрой тканью. Я дернул сильнее, комната поплыла. Пришлось остановиться.

— Давайте я, — сказала сестра.

— Сам.

— Тогда сидите до утра.

Она расстегнула телогрейку, стянула с левого плеча, правый рукав разрезала. В кармане хрустнули бумаги — копия расчета и выписка по шву намокли по краям. Журнал Лаптева остался у Чумакова наверху, и это было важнее. Сестра бросила одежду в металлический таз, сняла с меня мокрый свитер и укрыла простыней. Молодое тело трясло, хотя в комнате было жарко. После камеры мороз успел пройти сквозь одежду; тепло и холод спорили внутри, не спрашивая хозяина.

Орлова вернулась минут через семь. За это время медсестра успела промыть руку и накрыть ее новой салфеткой. Пузырь у большого пальца стал больше, на тыльной стороне выступили два поменьше. Пальцы сгибались не до конца из-за отека. Я попробовал еще раз, пока никто не видел.

— Очень полезное упражнение, — сказала Наталья Викторовна от двери. — Если пузырь лопнет, будет чем заняться всей смене.

Она вымыла руки, надела перчатки и села напротив. Осмотрела ладонь, каждый палец, запястье, проверила чувствительность иглой. Боль была везде, и впервые за ночь это порадовало: участок без боли понравился бы мне гораздо меньше.

— Поверхностный и местами глубже, — сказала она медсестре. — Кисть, меньше двух процентов. Пузыри не вскрывать. Сухая стерильная, потом шина в функциональном положении. Анальгин внутримышечно. Противостолбнячную по карте проверьте.

— Мне шина не нужна.

Орлова не повернула головы.

— Нужна. И наблюдение у хирурга утром. Сейчас еще раз обработаем швы на голове. Тошнота была?

— В камере.

— Рвота?

— Нет.

— Теряли сознание?

— Нет.

— Головокружение?

— Когда вылезал.

Она положила ладонь мне на подбородок и повернула лицо к лампе. Зрачки проверяла дольше обычного, потом попросила проследить за пальцем. Палец двигался вправо, влево, вверх. На верхнем движении в висках забило.

— Вы обещали не спускаться, — сказала она.

— Обещал не спускаться при головокружении.

— Оно началось после того, как вы оказались в камере. Очень удачно сформулировали.

— Там Арсеньев лежал.

— Я знаю.

— Тогда что обсуждать?

Она сняла старую повязку с головы. Марля присохла возле швов, дернуло неприятно. Наталья Викторовна размочила ее, не спеша, и только потом ответила:

— Обсуждать будем вашу уверенность, что наличие Арсеньева отменяет устройство вашего организма. В следующий раз там тоже кто-нибудь будет. Для этого аварии и случаются. Вы снова полезете один, потом за вами полезут двое, и мне привезут не одного пострадавшего, а троих.

— Я был не один. Наверху держали.

— С обожженной рукой вы продолжили работать внизу.

— Пока не закрыли подачу, выйти и оставить его было нельзя.

— А когда закрыли?

Я промолчал. Павел выгнал меня наверх позже, чем следовало, и это не стоило превращать в медицинский спор.

— Когда закрыли, вы полезли проверять дренаж и собирать свет, — продолжила она. — Мне санитар уже доложил. Он очень впечатлен.

— Свет Павел собрал.

— Вот. Значит, без вас лампу поднять могут.

Медсестра отвернулась к столику, скрывая улыбку. Орлова увидела ее в отражении металлического шкафа.

— Валентина, если весело, можете оформить ему историю болезни под диктовку. Начнем: пациент двадцати четырех лет повторно поступил после нарушения врачебных рекомендаций, критика к состоянию снижена.

— Уже не весело, — сказала Валентина.

— Мне тоже.

Она обработала швы. Работала бережно, а говорила зло; так получалось убедительнее, чем если бы было наоборот. После укола боль в руке не ушла, только отодвинулась, стала широкой и тупой. Кисть уложили на узкую дощечку, пальцы оставили полусогнутыми, перебинтовали. Белая конструкция выглядела крупнее самой травмы. Работать ею было нельзя. Даже ложку держать — с разрешения хирурга.

— Арсеньев как? — спросил я.

— Перелома на снимке пока не вижу. Сильный ушиб, растяжение, сдавление мягких тканей. Голень обварена, но ватные брюки приняли часть тепла. Будем смотреть кровообращение и отек. Дышит нормально, ожога дыхательных путей нет. Ему повезло.

— Нам всем.

— Нет. Вам повезло, ему повезло, Павлу повезло. Когда в одном предложении три раза требуется везение, это плохой производственный план.

Она закончила повязку на голове, выбросила перчатки и села на край второго стула. Усталость теперь была видна: под глазами залегли тени, пальцы после работы на секунду сжались, как от холода. Но отпускать тему она не собиралась.

— Объясните мне, что вы делаете, — сказала Наталья Викторовна.

— В каком смысле?

— В простом. Без «гидравлической устойчивости», «донного сигнала» и других слов, которыми мужчины прикрывают плохие решения. Что случится третьего января?

— Может случиться.

— Уже начали.

Я посмотрел на дверь. За ней двигали носилки, Арсеньев что-то сказал санитару, тот засмеялся. Старик был жив. В этом коридоре, в эту минуту. Моя память все равно подсовывала другой коридор — не настоящий, из фотографий учебного дела: железные койки, люди в пальто под одеялами, иней на внутреннем стекле. Я никогда там не был, но слишком долго разбирал, почему они замерзли.

— Лопнет труба под железной дорогой, — сказал я. — Котельная потеряет воду. Одновременно в угольной галерее начнется пожар, а резервный насос не запустится. Если все совпадет, Восточный поселок останется без циркуляции. При морозе ниже сорока пяти здания начнут остывать быстро. В больнице первыми пострадают дальний корпус и дети, потом хирургия. В исходном… в расчете погибнут восемнадцать человек.

— Почему вы уверены, что совпадет?

— Потому что кто-то уже помогает совпасть. Песок в насосе. Открытая задвижка. Украденная арматура. Ложные бумаги.

— Что надо сделать?

— Заменить участок. Восстановить резервный насос. Вычистить угольную галерею, проверить проводку и генератор. Перепроверить все перемычки по железу, не по схемам. Подготовить отдельное тепло для больницы, если сеть все равно сядет.

— Сколько человек требуется?

— Не считал.

— Значит, плана нет.

— Есть список работ.

— Список, который вы собирались выполнить правой рукой?

Я раздраженно дернул бинтованной кистью и тут же пожалел. Боль вернулась ясная, почти трезвая.

— Не передергивайте.

— Я как раз не передергиваю. Вы называете четыре больших работы, говорите о восемнадцати погибших и в каждом опасном месте оказываетесь сами. Сегодня Павел поднял лампу. Кто завтра сможет вместо вас проверить насос? Кто знает настоящую схему? Кто может вести бригаду, пока вы лежите здесь?

— Чумаков.

— Хорошо. Еще.

— Павел знает ремонт. Давыдов сеть. Лаптев может организовать заводских ремонтников, если Беляев прижмет директора. Рыбакова держит больницу. Вы…

— Что я?

— Не даете мне сдохнуть раньше срока.

Она не улыбнулась.

— Это не производственная должность.

— Очень востребованная.

— Андрей, я серьезно.

Имя прозвучало без отчества впервые. Не мягко, не близко — просто она устала говорить с должностью, которой у меня уже не было. Я отвел взгляд. На стене висел плакат о первой помощи при ожогах. Нарисованный рабочий держал руку под краном и выглядел гораздо послушнее меня.

— Я не боюсь камеры, — сказал я. — В этом проблема.

— Я заметила.

— В пятьдесят четыре года начинаешь думать, что уже видел все. Потом умираешь в горячей воде и понимаешь: нет, не все.

Слова вышли сами. Я услышал их уже после. Орлова замерла, медсестра возле шкафа перестала перекладывать бинты.

— Что вы сказали? — спросила Наталья Викторовна.

Голова гудела. Можно было сослаться на сотрясение. У меня для этого имелась справка и убедительная повязка.

— Работал на авариях, — ответил я. — Видел, как люди заходят туда без страха, потому что считают себя опытными. И как не выходят. Я не камеры боюсь. Я боюсь не успеть до третьего января. Поэтому все время отнимаю работу у тех, кто может сделать ее без меня.

Она смотрела еще несколько секунд. Про пятьдесят четыре не спросила. Либо решила, что ослышалась, либо положила странность рядом с провалами памяти и травмой головы. Я был ей за это благодарен и одновременно боялся, что она запомнила каждое слово.

— Тогда назовите это правильно, — сказала она. — Не ответственность. Страх.

— Назвал.

— И завтра на совещании скажете то же самое без цифры про возраст. Что вам нужны люди, полномочия и замена. Не разрешение лично залезть во все люки города.

— Если доживу до совещания.

— Не кокетничайте. Умирать вы сегодня не собираетесь. Лежать — да.

— В восемь Беляев собирает комиссию.

— Сейчас три двадцать семь. До шести вы лежите. Потом я осмотрю вас еще раз. Если зрачки, давление и тошнота не понравятся, Беляев сам придет сюда вместе со своим горкомом.

— Он не придет.

— Рыбакова приведет.

С этим спорить было трудно. Наталья Викторовна встала, взяла мою мокрую папку и положила на шкаф подальше.

— И еще. Арсеньев просит вас. Пять минут, потом в палату наблюдения.

— Его или меня?

— Обоих. Но он хотя бы не торгуется.

Арсеньев лежал в соседней смотровой под двумя одеялами. Левая нога была поднята на валике, голень закрыта повязкой. Без ватника и шапки старик выглядел маленьким, сухим, почти прозрачным. Только голос остался прежним.

— Садись, — сказал он. — Не стой столбом.

— Мне врач велела лежать.

— Тогда ложись. Пол широкий.

Я сел на табурет. Наталья Викторовна осталась у двери, проверяя записи на планшете. Арсеньев посмотрел на мою шину.

— Хорошо приложило?

— Терпимо.

— Врешь плохо. Старый ты какой-то стал, Мельников.

— За ночь.

Он провел ладонью по краю одеяла, разгладил складку. Несколько секунд слушал больницу так же, как слушал котлы: кашель за стеной, шаги, воду в батарее. Потом заговорил, не глядя на меня.

— Я Гарифуллину все скажу. Про восемьдесят первый, про акт, кто там был. Коля пусть тоже говорит.

— Николай Петрович вряд ли обрадуется.

— Я тоже не радовался. Четыре года уже.

— Почему сейчас?

— Потому что сегодня подписал бы опять.

Я не понял.

Арсеньев повернул голову. Глаза у него были ясные, злые — не на Коровина, на себя.

— Когда он сказал пустить до двух пятнадцати, я полез из камеры. Поругался, совесть показал и полез. Если б воду не открыли нарочно, мы бы этот шов завернули ватой и дали сотню градусов. До утра. Потом комиссия, потом понедельник, потом металл ищут. Так же в восемьдесят первом было. Только тогда я молодой был и думал: один раз отступлю, после исправлю. Сегодня старый, а привычка та же.

— Сегодня мы участок не запустили.

— Не мы. Тот, с ножовкой. Он вместо нашей совести сработал.

Слова были неприятные, потому что правды в них хватало. Без самовольного открытия мы действительно восстановили бы подачу на ограниченном режиме. Я собирался требовать повторный контроль утром, Чумаков — держать сотню, Лаптев — дать сырые показания. Все разумно. Все безопаснее полного графика. И все же вода снова пошла бы через трубу, которая уже однажды не выдержала испытания и теперь потеряла треть стенки возле шва.

— Что ты от меня хочешь? — спросил я.

— Не делай из меня одного подлеца. Удобно будет: старик признался, подпись его, начальник участка помер. Коровин скажет, что не заставлял. И правда — не заставлял. Только акт готовый принес. Снабжение трубу дало. Лаборатория давление нарисовала. Мы все понемногу сделали, чтобы виноватого не было.

— Обещать, что тебя не привлекут, не могу.

— Не про это.

— Тогда обещаю другое. Половину правды никому не отдам. Ни твою половину, ни Коровина, ни свою.

— Твоя-то где?

— Сегодня полез вниз с одной работающей рукой и сотрясением. До этого едва не испортил насос из-за ошибки в щупе. Мне тоже удобно думать, что опыт все прощает.

Арсеньев хмыкнул и прикрыл глаза.

— Это врач тебя так отделала?

— Частично.

— Хороший врач. Держись за нее левой.

Орлова подняла голову от планшета.

— Степан Ильич, еще один совет — и я проверю чувствительность вашей ноги тем способом, который вы запомните.

— Молчу, — сказал он. — Я пенсионер, мне терять нечего.

Дверь в приемный покой хлопнула. В коридоре заговорили мужские голоса. Один принадлежал Чумакову, второй — Гарифуллину. Капитан появился в смотровой без пальто, с папкой под мышкой. На ботинках таял снег. Он посмотрел на Арсеньева, на меня, на Орлову.

— Кого можно спрашивать?

— Никого, — ответила она.

— Тогда начну с Чумакова.

— Пять минут Степану Ильичу. Без давления.

— Я не умею измерять давление вопроса.

— Я умею.

Гарифуллин принял это без спора, придвинул второй табурет и открыл блокнот.

— Степан Ильич, кто знал, что дальняя задвижка будет закрыта с часу двадцати до двух десяти?

— Все, кто наряд видел.

— Фамилии.

Арсеньев перечислил Коровина, Чумакова, меня, Павла, Лаптева, Давыдова, Козлова, Клягина. Беляев знал окно, Рыбакова — выезд, диспетчер котельной — переключение. Список получался не уликой, а производственным коллективом.

— Кто из этих людей отсутствовал у камеры двадцать один в момент открытия?

— Давыдов и Козлов были у нас, — сказал я. — Пархоменко в машине. Остальные тоже на виду. Клягин иногда отходил к путям, но не мог за три минуты обойти переезд.

— Я спрашивал Степана Ильича.

— Он из камеры не видел.

— Поэтому и спрашивал.

Капитан записал мое вмешательство отдельной строчкой. Наверное, имел уже целую страницу таких.

— Приемка тысяча девятьсот восемьдесят первого года, — продолжил он. — Вы готовы дать объяснение?

— Готов.

— Утром оформим протокол. Сейчас кратко: катушку изготовили на месте, шов при испытании дал влагу, акт подписали с другим давлением?

— Да.

— Кто распорядился изменить результат?

Арсеньев помолчал.

— Начальник участка Погорелов. Умер два года назад. Коровин принес акт из управления и сказал заканчивать. Я расписался. Лаборантка Нина Сафроновна давление вписала восемь, хотя манометр выше шести с половиной не держали. Она жива, в Колпашеве у дочери.

— Еще кто видел течь?

— Сварщик Трошин. Уехал на север. Монтажник Бадьин — тот помер. И я.

Гарифуллин не показывал удовлетворения. Получить через четыре года фамилии двух умерших, одной пенсионерки в другом городе и уехавшего сварщика было полезно, но не настолько, чтобы торжествовать.

— Оригинал акта где хранился?

— Один у участка, один в управлении. Схема с привязкой камеры была к акту подшита. Я сам размеры Коровину давал.

— Камера двадцать один на нынешней схеме смещена.

— Значит, схема не та.

Капитан закрыл блокнот.

— Отдыхайте. Борис Павлович, зайдите.

Чумаков вошел, прижимая к груди свернутый наряд. Он успел переодеться только наполовину: ватник снял, мокрые брюки остались, от них на линолеуме собиралась лужа. Увидев меня на табурете, нахмурился.

— Тебе лежать велели.

— Все сегодня врачи.

— Просто ты редкий пациент. Обычному один раз говорят.

Гарифуллин попросил его назвать порядок закрытия камеры двадцать два, номера ключей и место хранения. Борис Палыч отвечал сначала сухо, как по наряду. Два комплекта инструмента взяли в котельной. Навесной замок был из аварийного запаса, новый; ключ после закрытия находился у Давыдова. Контрольную пломбу поставили клещами Чумакова. Открыть задвижку без входа в камеру было невозможно. Дистанционного привода не существовало.

— Кто мог попасть внутрь другим способом? — спросил Гарифуллин.

— Любой, кто перепилит замок.

— Кто знал, что под крышкой именно эта задвижка?

Чумаков посмотрел на наряд, потом на меня. Ответ он знал и не хотел произносить не потому, что сомневался.

— Аварийная служба. Четвертый участок. Управление.

— Снабжение?

Борис Палыч провел пальцем по мокрому краю бумаги.

— У них с прошлого года второй комплект схем и ключей от промзоны.

— Почему?

— Сазанов выбил. Они возят арматуру, изоляцию, принимают лом после ремонтов. Раньше ждали мастера участка, потом Виктор Леонидович оформил распоряжение: чтобы транспорт не простаивал, ответственный снабженец может открывать камеры вместе с бригадиром. Ключи от обычных замков у них в металлическом шкафу. От этого замка ключа не было, мы его сегодня поставили. Но расположение знали.

— Фамилии ответственных снабженцев.

— Сазанов. Кочетков по временным нарядам. Иногда Глотов. Еще двое водителей, их фамилии дам.

В смотровой стало тихо. Кочетков пропал после гаража, Глотов не жил по адресу с ноября, Сазанова никто не мог найти второй день. Трое людей, уже связанных с задвижкой, имели схему камер и законный предлог появляться возле люков. Получалось слишком ровно, чтобы сразу поверить, и слишком грязно, чтобы отмахнуться.

— Когда вы собирались это сообщить? — спросил Гарифуллин.

Чумаков поднял глаза.

— Когда спросили бы.

— Я спрашивал про доступ к складу и гаражу.

— Камеры тогда никто не открывал.

— Вчера Мельникову оставили угрозу. Сегодня неизвестный открыл подачу на человека. Вы решили, что это разные хозяйственные вопросы?

Борис Палыч покраснел, но не отвернулся.

— Решил, что если назову Сазанова еще раз, Коровин скажет: покрываю Мельникова после комиссии. Я и так журналы ему подписывал, насос принимал. Не хотелось самому рядом лечь.

— Куда?

— В вашу папку.

Гарифуллин записал и это.

— Ляжете. Только не рядом, а отдельной строкой. Распоряжение о ключах найдете к восьми.

— Если канцелярия откроется.

— Она откроется.

— Сегодня воскресенье.

— Тем более будет меньше посетителей.

Капитан встал. Орлова сразу указала ему на дверь, хотя пять минут давно прошли.

— Куда теперь? — спросил я.

— На двадцать вторую. Пока снег не закрыл то, что вы не успели затоптать.

— Стружка свежая.

— Это Давыдов сказал. Я предпочитаю, чтобы стружка сказала сама.

— Камеру двадцать один тоже осмотрите. Воду откачают через час.

— Осмотрю. А вы будете лежать.

— Сговорились.

— Нет. Просто признаки очевидны.

Он забрал у Чумакова свернутый наряд, вышел. Борис Палыч задержался возле моей кушетки.

— Павел с Лаптевым остались у камеры, — сказал он. — Никого не пускают. Коровин поехал в управление.

— Зачем?

— Готовить совещание. Или бумаги. У него это одно и то же.

— Насос в пристройке?

— Пломба цела. Там Козлова поставил.

— Больница?

— Малый работает. Дальняя обратка сорок один. Общежитие держится. Подачу через переход не восстанавливал. Ближняя задвижка закрыта, дренаж открыт, участок пустой.

Он перечислял не для отчета — возвращал мне город по частям. Здесь циркулировало, там человек стоял, это закрыто, то не потеряно. Можно было лечь и не держать все одному. Орлова наблюдала от двери, но не вмешивалась.

— Правильно, — сказал я. — До решения комиссии не открывать ни при каком распоряжении. Если Коровин даст письменное — звони Беляеву.

— Уже дал по телефону.

— Что?

— Не открывать. После замка он быстро поумнел.

Чумаков хотел уйти, потом вернулся и поправил край простыни у меня на ногах. Сделал это сердито, словно устранял утечку.

— Спасибо, что полез, — сказал он, глядя на узел батареи под окном. — Я бы не успел.

— Павел полез.

— Павел полез после тебя.

— Вылез последним.

Борис Палыч кивнул. Этого ему хватило.

— В семь заберу на совещание, если врач разрешит.

— В шесть осмотр.

— Значит, в шесть врач скажет «нет», в шесть десять придет Рыбакова, в шесть двадцать ты пообещаешь не вставать, а в семь пойдешь. Я знаю ваш порядок.

— Сегодня порядок лучше не нарушать.

— Тогда лежи.

Он ушел. Орлова проводила его взглядом и закрыла дверь.

— На этот раз я даже не спорил, — сказал я.

— Вы отдали шесть распоряжений лежа.

— Четыре.

— Я считала.

Она выключила верхний свет, оставила лампу у двери и ушла к Арсеньеву. Я лег. Рука пульсировала поверх шины, затылок — под подушкой, перед глазами еще ходил пар. Всякий раз, когда начинал проваливаться, веревка в руках Павла дергалась и уходила вниз. Тогда я просыпался, проверял часы и слышал, как в трубах больницы идет вода.

В пять сорок в коридоре зазвонил телефон. Я сел раньше, чем понял, где нахожусь. Обещал семье позвонить после шести. До шести оставалось двадцать минут, но теперь обещания лучше было выполнять с запасом.

***

Телефон стоял на посту медсестры. Валентина сначала отказалась соединять, сославшись на режим, потом увидела, что я собираюсь идти к соседскому аппарату сам, и сдалась. Номер Надежды Ивановны я вспомнил не сразу. Пальцы левой руки крутили диск неловко, одна цифра ушла мимо; пришлось набрать заново. В трубке долго шли гудки. На пятом сняли.

— Алло? — голос соседки был сонный и сердитый. — Кто умер?

Вопрос показался не суеверием, а обычным способом сортировать ночные звонки.

— Надежда Ивановна, это Андрей. Позовите маму или Лену.

— А где еще шляться в шесть утра, как не в больнице? Сейчас.

Она положила трубку на стол, не прикрыв ладонью. Я слышал, как открылась ее дверь, как она стучала к нам и говорила слишком громким шепотом: «Живой ваш, звонит». Ответа не разобрал. Через минуту в трубке задышала Лена.

— Ты где?

— В приемном покое.

— Это я поняла. Почему?

Я посмотрел на бинтованную руку. Можно было сказать «небольшой ожог», и формально даже не соврать. После ночи с Арсеньевым формальные способы успокаивать близких мне разонравились.

— В тепловой камере открыли воду. Арсеньева прижало решеткой, мы его вытащили. Я обжег правую кисть. Повязка и шина, пальцы чувствую. Еще ударился головой, врач наблюдает. Домой пока не отпускают.

Лена молчала. Потом спросила:

— «Мы» — это кто?

— Павел. Сверху Чумаков и остальные.

— Ты опять полез вниз?

— Полез.

— Наталья Викторовна запретила.

— Ты откуда знаешь?

— Ты вчера по телефону сам сказал маме, что не будешь. Я рядом стояла.

Семья оказалась производством с очень хорошей передачей смены.

— Там человек оставался.

— У тебя на все человек остается. А ты кто?

Я не нашел ответа. Рядом Валентина заполняла журнал и делала вид, что не слушает.

— Маму позови, — сказал я.

— Она одевается.

— Зачем?

— К тебе ехать.

— Не надо. Мороз, автобусы еще не ходят. Я под наблюдением, после семи поеду в управление с Чумаковым, потом…

— Никуда ты не поедешь, — сказала в трубку Галина Петровна. Видимо, вырвала ее у Лены на ходу. — Какой ожог?

Я повторил. На этот раз пришлось перечислить отдельно ладонь, большой палец, пузыри и то, что хирург еще не смотрел. Мать работала медсестрой; слово «терпимо» для нее не являлось диагнозом.

— Кисть держи выше груди, — сказала она. — Повязка сухая?

— Да.

— Кольца нет?

— Нет.

— Пальцы синие?

— Нет.

— Орлова рядом?

— Была.

— Дай ей трубку.

— Она у больного.

— Я тоже у больного. Только через телефон.

Пришлось пообещать, что Наталья Викторовна позвонит после осмотра. Галина Петровна не успокоилась, но перестала надевать пальто. Я попросил их не выходить из дома до моего звонка и напомнил про сопровождение Лены. Сестра снова забрала трубку.

— Ты обещал от машины до подъезда не идти один, — сказала она.

— Сегодня до подъезда не дойду.

— Это не отмена обещания.

— Не отмена. Позвоню, когда будут отпускать. За мной приедет Павел или дядя Коля.

— Записываю.

На том конце зашуршала бумага. Я представил Лену у соседского стола: волосы не расчесаны, поверх ночной рубашки накинута кофта, карандаш прижат к телефонной программе. Прежний Андрей, наверное, терпеть не мог, когда младшая сестра его контролировала. Я пока не решил, кто из нас был умнее.

— И про руку не ври потом, — добавила она.

— Уже не соврал.

— Поэтому и говорю: потом тоже.

Мы попрощались. Я положил трубку и несколько секунд держал ладонь на рычаге. Валентина подвинула ко мне кружку с водой.

— Строгая сестра, — сказала она.

— Наследственное.

В шесть Орлова провела повторный осмотр. Давление оказалось ниже обычного, температура нормальная, зрачки ее не испугали. Меня мутило при резком подъеме, поэтому подниматься она заставляла три раза: медленно, быстро и после наклона. На третьем я ухватился за край кушетки. Наталья Викторовна молча внесла результат в лист.

— До управления доедете сидя, — сказала она. — По лестнице — с сопровождающим. Никаких камер, подвалов, насосов, складов и гаражей. В восемь тридцать обратно на осмотр.

— Совещание в восемь.

— Значит, в восемь двадцать вы встанете и уйдете.

— Беляев не закончит за двадцать минут.

— Это его медицинская проблема.

В дверях появилась Рыбакова, уже одетая для работы: темный костюм, белый халат, папка под рукой. Она посмотрела мой лист поверх очков.

— Дадите сорок, — сказала она Орловой. — В восемь сорок привезу обратно лично.

— Тридцать.

— Тридцать пять. Ему надо сказать не только про трубу, но и про больницу.

— Тридцать. И никаких выступлений стоя.

Они договорились, словно торговались не моим сотрясением, а ящиком бинтов. Рыбакова расписалась под условиями, после чего взяла с поста телефон и позвонила Галине Петровне. Говорила точно: площадь ожога, состояние швов, план наблюдения. Ни одного «ничего страшного». Мать, судя по ответам, задавала те же вопросы, что мне, только врачу разрешила отвечать без подозрений.

Пока Зоя Семеновна разговаривала, приехал Гарифуллин. На этот раз на его ботинках было не только снег, но и рыжая глина. Он поставил на стол два бумажных пакета, снял шапку и попросил Валентину принести Чумакова, если тот уже вернулся. Капитан выглядел так же, как вечером в гараже: уставшим, вежливым и от этого особенно неприятным для человека, который надеялся спрятать что-нибудь за ранним часом.

— Нашли? — спросил я.

— Много чего. Полезного меньше.

Он раскрыл первый пакет, не вынимая содержимое. Внутри лежала половина замка, которую привез Давыдов. На дужке шел косой светлый пропил, рядом остался тонкий заусенец.

— Пилили мелким полотном, — сказал Гарифуллин. — Свежий металл, следы масла. Под крышкой собрали стружку. Часть Козлов унес на рукаве, часть вдавили сапогами, но хватит. Проволочную пломбу не сорвали рывком — перекусили у скрутки. Пломбировочная плашка лежала в снегу. Отпечаток клещей Чумакова совпадает.

— Следы обуви?

— Ваши машины приехали с двух сторон. Давыдов и Козлов бегали вокруг люка, потом Пархоменко разворачивался. Снег шел все время. Есть один след к дороге, поверх старой колеи, но размера недостаточно. За дорогой следы теряются на утрамбованной площадке.

— Машина?

— Колея есть. Там ездят путейцы, снабжение, завод, половина города. Слепок снимут, чудес не обещаю.

Рыбакова закончила разговор и подошла к столу.

— Это было сделано намеренно? — спросила она.

— Замок сам себя не перепилил, — ответил капитан. — Намеренно открыли камеру. Намеренно или по глупости открыли задвижку — установим. Но человек после этого не вызвал диспетчера, не предупредил бригаду и ушел. Для случайной ошибки поведение неудобное.

— Для покушения?

— Юридические слова я выберу после показаний.

Он открыл второй пакет. Там были обрезок контрольной проволоки, несколько темных крупинок на белой бумаге и маленькая фототабличка с номером. Никакой красивой улики, на которой заранее написана фамилия виновного. Ножовочное полотно оставляет не подпись, а только работу для эксперта.

— В двадцать первой воде было по колено, — продолжил Гарифуллин. — Меловая разметка смыта, мусор из приямка разнесло по настилу. Следы, если они там оставались до вашей бригады, теперь смешаны. Замеры сохранились в журнале Лаптева, точки он восстановит по перехватам шва. Камеру закрыл и опечатал. Вход только со мной или по письменному постановлению Беляева.

Я подумал о кирпиче за опорой. Вода могла отмыть царапину, но тайник не вскрыла. Сказать Гарифуллину следовало. Не сейчас, в присутствии Рыбаковой, Валентины и любого, кто войдет за градусником, но следовало. Прежнего Андрея избили после этой камеры; второй попытки дождаться было бы глупее, чем лезть с ожогом. Я уже открыл рот, когда появился Чумаков.

— Распоряжение нашел, — сказал он и положил на стол лист с фиолетовой печатью. — От четвертого октября восемьдесят четвертого. Вот список ключей, вот подпись Сазанова в получении.

Гарифуллин взял документ за края. Распоряжение разрешало отделу снабжения получать комплект ключей от камер промзоны для доставки арматуры, вывоза демонтированного оборудования и доступа подрядчиков. Подписал Коровин. Внизу стояли четыре фамилии: Сазанов, Кочетков, Глотов и водитель Звягин. Последнего я раньше не слышал.

— Звягин где? — спросил капитан.

— В отпуске с девятого, уехал к родителям в Новосибирскую область, — ответил Чумаков. — Путевку закрывали. Адрес принес.

— Хорошо. Кто фактически хранил связку?

— Секретарь снабжения. Шкаф обычный, ключ у Сазанова и у нее. В пятницу связка числилась на месте.

— Числилась или лежала?

— В журнале возврат есть. Сам я не проверял.

Капитан сложил распоряжение в отдельный конверт. Борис Палыч стоял перед ним, не снимая ватника; собирался снова ехать на объект.

— Коровин знает, что вы это нашли? — спросил Гарифуллин.

— Знает. Он и сказал, в какой папке искать.

— Не возражал?

— Сказал, распоряжение хозяйственное и к ночному происшествию отношения не имеет.

— Разумно. Отношение устанавливает не он.

Я попросил Чумакова доложить по теплу. Переход оставался отключен, больничный контур гонял малый насос, температура дальней обратки снизилась еще на градус, но палаты держали восемнадцать. Общежитие после вчерашнего заполнения имело запас. Котельная снизила подачу на две единицы, давление стабильно. Лаптев увез «Кварц» на завод, журнал передал Гарифуллину под расписку. Павел остался у резервного насоса вместе с Козловым и не дал Коровину снять пломбу для «проверки состояния».

— Сам решил? — спросил я.

— Сам. Сказал: после камеры железо без свидетелей не трогаем.

— Правильно.

— Я ему то же сказал. Он теперь ходит важный, как будто сразу умный был.

Чумаков произнес это с привычным раздражением, но угол рта дернулся. За одну ночь Павел не перестал бояться подземной воды и не превратился в бригадира. Просто утром у нас появился еще один человек, который умел сказать начальнику «не трогайте» и остаться возле пломбы. Иногда рост измерялся не должностью, а тем, у какой двери ты не отступил.

В семь десять Пархоменко подал аварийку к служебному входу. Рыбакова хотела посадить меня в свою «Волгу», но она ехала прямо в горком, а мне прежде требовался технический архив теплосетей. Гарифуллин настоял на этом после слов Арсеньева о схеме. Орлова выдала выписку, обезболивающие на утро и список запретов, который занял половину листа. Вторую половину она оставила пустой, видимо, для последующих достижений.

— В восемь тридцать здесь, — сказала она.

— В восемь сорок, — напомнила Рыбакова.

— Восемь тридцать пять. Последнее.

— Я вас понял, — сказал я.

Они обе посмотрели одинаково.

— Он понял, — сказала Рыбакова. — Это хуже, чем если бы согласился.

Наталья Викторовна помогла надеть сухую больничную телогрейку, которую принесли из хозяйственной части. Правый рукав пришлось распороть вдоль, чтобы прошла шина. Вид получился такой, что на совещании меня можно было использовать вместо доклада по технике безопасности. У двери она остановила, взялась за ворот.

— Вы еще что-то не сказали Гарифуллину, — произнесла тихо.

— С чего решили?

— Когда он говорил про двадцать первую, вы перестали дышать.

— Там пар был. Вспомнил.

— Конечно.

Она отпустила ворот, расправила его пальцами.

— Не заставляйте меня угадывать, Андрей.

— Не буду.

На этот раз обещание относилось не к люку, а потому оказалось труднее.

До аварийки от двери было шесть шагов. Пархоменко подошел и взял меня под левый локоть, хотя я не шатался. Обещание семье он знать не мог; просто видел шину и решил не обсуждать. Чумаков сел с другой стороны. Мы поехали в управление втроем, Гарифуллин — следом на УАЗе.

Город просыпался серым. Дворники сгребали снег к обочинам, у хлебного магазина уже стояли люди, из окон первых этажей тянулись шнуры радиоточек. Для них ночь прошла обычно. Батареи были теплыми, вода не исчезла, сирена скорой мелькнула где-то за железной дорогой и не имела к ним отношения. Производство вообще лучше всего выглядит, когда его не замечают.

Управление теплосетей открылось специально для совещания. Вахтерша увидела меня, узнала, посмотрела на отсутствующий пропуск и на бинты.

— Вас же уволили, — сказала она.

— Недостаточно тщательно.

Чумаков кашлянул в кулак. Гарифуллин показал удостоверение, и вопрос с проходом решился без восстановления доверия.

Технический архив занимал две комнаты на втором этаже. Заведующую подняли из дома; она пришла в пуховом платке поверх пальто, сердилась на всех одинаково и оттого внушала доверие. Коровин уже находился там. На столе перед ним лежали три папки, калька, свернутые синьки и акт приемки без приложений.

— Оригинала схемы тысяча девятьсот восемьдесят первого года нет, — сказал он вместо приветствия. — Проверили опись. Вероятно, передан в производственно-технический отдел при корректировке сети.

— Когда? — спросил Гарифуллин.

— Это устанавливаем.

Заведующая архивом фыркнула и сняла платок.

— Ничего мы не устанавливаем. В журнале выдачи нет. По описи дело двадцать один дробь восемьдесят один принято на сорока двух листах. Сейчас тридцать девять. Схемы не хватает, акта испытаний и ведомости сварных стыков.

— При переезде часть приложений могла быть подшита к общему делу, — сказал Коровин.

— Переезд был в семьдесят девятом.

— Тогда при реорганизации.

— Реорганизация в восемьдесят третьем. После нее дело проверяли, сорок два листа стоят рукой Роговой. Она до прошлого года работала, почерк я знаю.

Коровин потер переносицу. Не спорил — архивная женщина защищала свои цифры не хуже Рыбаковой палаты.

— Что осталось? — спросил я.

Она развернула на столе синьку. Бумага была поздняя, края ровные, сгибы не успели протереться. В правом нижнем углу стоял штамп: «Исполнительная схема. Корректировка по состоянию на 1.03.84». Под ним — подпись инженера производственно-технического отдела, которую я не разобрал.

— Это копия с рабочей схемы, — сказал Коровин. — Для диспетчерской. Конфигурация актуальна.

Чумаков наклонился над листом. Я встал рядом, опираясь левой ладонью о стол. Синяя линия подачи пересекала железную дорогу, между камерами двадцать один и двадцать два от нее уходила перемычка на обратку. Возле перемычки стоял маленький квадрат задвижки. На вчерашней схеме он был тоже, только дальше к больнице. В железе не было ни первого, ни второго.

— Где байпас? — спросил Гарифуллин.

— Вероятно, демонтирован при последующем ремонте, — ответил Коровин.

— Тогда почему схема называется исполнительной?

— Потому что отражала состояние на дату выпуска.

— В восемьдесят первом перемычка была? — спросил я.

Чумаков покачал головой.

— Арсеньев говорил, нет. И по камере некуда ей там уходить. Стена целая, старый бетон.

— Могла быть снаружи камеры, под землей.

— Без колодца и арматуры? — Борис Палыч провел ногтем по синей линии. — Тогда как ее переключать?

Коровин раздраженно отодвинул кальку.

— Чертежная ошибка. Сейчас важнее решить судьбу дефектного участка, а не искать каждую неточность четырехлетней давности.

— Ночью неточность была в двенадцать метров, — сказал Гарифуллин. — Теперь появилась несуществующая труба. Дайте оригинал.

— Я уже сказал: его нет.

Капитан повернулся к заведующей.

— Кто имел доступ к делу после восемьдесят третьего?

— ПТО, руководство, начальники участков. По журналу брали Коровин, Чумаков, инженер Клюев, Сазанов дважды.

— Снабжение зачем брало исполнительную схему? — спросил я.

Она достала журнал. Записи шли разными чернилами, но подпись в строке за октябрь восемьдесят четвертого я уже видел на распоряжении о ключах.

— «Для составления ведомости арматуры и демонтажа», — прочитал Гарифуллин. — Получил Сазанов. Вернул через шесть дней. Количество листов при возврате?

— Тогда не считали каждый, — сказала заведующая и впервые смутилась. — Папку смотрели по наличию.

— Кто смотрел?

— Я.

— Схема была?

Она провела пальцем по строке, вспоминая не бумагу, а тот рабочий день два года назад.

— Синька была. Какая — не скажу. Их там несколько.

Гарифуллин переписал запись. Коровин подошел к окну. На дворе его водитель чистил снег с черной «Волги», дальше курили люди, которых вызвали к восьми. До совещания оставалось двенадцать минут.

Я развернул позднюю копию к свету. У несуществующего байпаса стояла короткая приписка: «Нормально открыт». Аварийщик, приехавший на разрыв с этой схемой, должен был искать перемычку, которой не было, терять время, а потом крутить ближайшую подходящую арматуру. Ту самую дальнюю задвижку, возле которой ночью перепилили замок.

— Андрей Сергеевич, — позвал Гарифуллин.

Я не сразу поднял голову.

— Что?

— Вы смотрите так, словно уже видели, к чему эта схема приведет.

— Видел.

Коровин обернулся от окна. Чумаков перестал листать папку.

Я коснулся бинтованной рукой синей перемычки. Боли почти не было — укол еще держал, и от этого пальцы казались чужими.

— На аварии по ней откроют не тот байпас, — сказал я. — Потому что правильного здесь не нарисовано. А того, что нарисовано, вообще нет.

Глава семнадцатая

До зала совещаний я добрался за семь минут. Лестница отняла четыре: на второй площадке в глазах поплыло, и пришлось остановиться, делая вид, что меня заинтересовал стенд рационализаторов. На стенде висел чертеж механической шуровки и фотография Коровина десятилетней давности — волосы гуще, лицо уже, взгляд тот же, как у человека, которому заранее принесли неправильный отчет. Чумаков молча стоял на ступень ниже, не подгонял и не предлагал руку. Только когда я снова пошел, забрал у меня позднюю синьку. Она все равно выскальзывала из-под мышки: правой держать было нечем, левой приходилось цепляться за перила.

— Сколько? — спросил я.

— Пять минут.

— Успеем.

— Ты уже один раз успел.

Он кивнул на шину. Спорить не хотелось. Мы вошли.

Зал был тот же, где меня увольняли два дня назад. За длинным столом лежало зеленое сукно, под потолком по-прежнему держалась одним углом буква из лозунга, только людей стало вдвое больше. Беляев сидел посередине, сняв пиджак и повесив его на спинку. Слева устроились Рыбакова, начальник городского штаба гражданской обороны Игорь Семенович Федотов — сухой мужчина в форме без погон — и незнакомый директор приборного завода «Сибиряк». Директора представили как Александра Тихоновича Литвинова. Был он широколицый, аккуратно выбритый, в темном костюме с заводским значком на лацкане; перед ним лежал карманный календарь, исписанный мелкими цифрами. Справа от Беляева сидели Коровин, главный инженер управления и двое из горисполкома. Гарифуллин выбрал место у края, где раньше сидел профком. Семен Лаптев стоял у окна в своем ватнике, потому что свободных стульев не осталось или он не хотел садиться рядом с начальством. Увидев меня, коротко кивнул.

На стуле перед столом снова предлагалось устроиться мне. В пятницу это место было для обвиняемого. В воскресенье — для специалиста. Сукно не изменилось, и уверенности в моем положении тоже не прибавилось.

Беляев посмотрел на часы.

— Восемь ноль две. Начинаем. Мельников, садитесь.

— Мне схему разложить надо.

— Схему разложит Чумаков. Вы сядете.

Рыбакова не повернула головы, только постучала ногтем по своим часам. До возвращения в больницу оставалось тридцать три минуты. Я сел. Борис Палыч развернул на столе две схемы: позднюю синьку и нашу рабочую, где реальные камеры были нанесены карандашом. Края накрыли пепельницами. Коровин хотел подвинуть одну, но Чумаков придержал бумагу ладонью.

— Сначала происшествие, — сказал Николай Петрович. — В два часа четырнадцать минут при проведении работ неизвестное лицо нарушило контрольное опломбирование камеры двадцать два и произвело несанкционированное переключение. В результате затоплена камера двадцать один, травмированы два человека. Подача на переходе отключена. Я распорядился…

— Вы распорядились в два пятнадцать восстановить подачу, — перебил Беляев. Говорил он негромко. — Что после затопления распорядились, я прочитаю в записке. Марат Рашидович?

Гарифуллин не открыл папку.

— Замок перепилен, пломба перекушена. Задвижка открыта вручную на девятнадцать оборотов. Случайное действие исключаю. Кто вошел и зачем открыл, устанавливаем. Оригиналы схемы, акта испытаний и ведомости стыков отсутствуют в архивном деле. К техническому решению это относится так: пока камеры опечатаны, любое переключение только в присутствии следственной группы и ответственного предприятия.

— Следственной? — переспросил Коровин. — Уголовное дело по ночному событию возбуждено?

— Я сказал «группа». Когда будет решение, вам сообщат.

— То есть юридической квалификации нет.

— Зато ножовка была.

Коровин сжал губы. Беляев дал ему несколько секунд, потом повернулся ко мне.

— Что произойдет, если переход оставить выключенным?

— Сейчас — ничего красивого. Больница и общежитие держатся на внутренних контурах, но запас уменьшается. При нынешних минус двадцати двух можем прожить день, если котельная не просядет и малый насос больницы не остановится. Потом дальние здания начнут остывать. На расчетном морозе переход нужен, но в нынешнем виде пускать его нельзя.

— Почему нельзя, мы слышали. Что делать?

Я попросил Чумакова показать участок. Он прижал палец к карандашной линии под железной дорогой.

— Вырезать ремонтную катушку целиком, — сказал я. — Не латать шов и не обваривать поверх. Нужна заводская электросварная труба четыреста двадцать шесть на девять, сталь двадцать, два новых стыка за пределами истончения. Длина по месту после вскрытия, ориентировочно шесть метров. Одновременно проверить неподвижную опору: если ее ведет, новый участок опять нагрузит шов.

Главный инженер управления снял очки.

— Девятимиллиметровая стенка избыточна для пяти килограммов. По расчету достаточно восьми.

— Восемь уже лежит там с пятью и двумя у шва.

— Я говорю о новом металле.

— А я о том, что он будет лежать в мокрой камере, работать на температурном расширении и переживать чужие испытания. Девять — не роскошь. Запас на коррозию и изготовление.

— Заводская труба четыреста двадцать шесть на девять есть на строительстве новой магистрали, — сказал Коровин. — Но она фондовая. Передать ее эксплуатационному предприятию без изменения лимитов нельзя.

— Лопнуть по лимиту она сможет? — спросила Рыбакова.

Николай Петрович повернулся к ней.

— Зоя Семеновна, я объясняю порядок получения.

— А я уточняю порядок остывания сорока трех детей.

— Трубу найдем, — остановил Беляев. — Дальше.

— Резервный насос номер три, — сказал я. — Он не запускался минимум с сентября, вал не проворачивается. Вчера под отжатой сальниковой крышкой нашли сухой песок. Узел опломбирован. Разбирать только при Гарифуллине, с отбором образца и записью каждой детали. После осмотра — восстановить. Не «провернуть ломом и опробовать», а снять вал, проверить биение, посадки под подшипники, колесо, втулки и муфту. Если вал съеден или погнут, новый.

— Если, — повторил Литвинов. До этого он листал календарь и слушал без выражения. — А станок вы уже просите.

— Пока прошу не обещать, что насос исправен.

— Мне Беляев сказал: заводу надо точить вал и втулки.

— Значит, Юрий Андреевич рассчитывает хуже меня.

Директор завода поднял глаза на второго секретаря. Беляев не обиделся.

— Я рассчитываю, что после трех месяцев в воде вал лучше не стал. Александр Тихонович, механический цех сможет изготовить?

— Сможет все, если снять людей с заказа и остановить план. Не сможет, если завод продолжит работать. Вы сами выбирайте, что написать в область: город не выполнил приборы или город не выполнил тепло.

— Завод не останавливаем, — сказал Беляев.

Литвинов закрыл календарь. Ответ ему понравился, мне — нет.

— Тогда вал пусть точит предприятие котельных, — продолжил он. — У них есть ремонтная база.

— Есть токарный станок с высотой центров двести, — сказал Чумаков. — Вал туда не встанет. И люнет разбит с лета.

— На «Сибиряке» два тяжелых токарных, — добавил Лаптев от окна. — Один в ночь занят ротором для основного заказа, второй стоит без резца и токаря. Заготовка нужна круг девяносто, сталь сорок пять. По втулкам надо смотреть старые.

— Семен, — произнес Литвинов, не повышая голоса, — когда я захочу услышать состояние моих станков на городском совещании, попрошу отдельную справку.

Лаптев пожал плечами.

— Тогда справка: второй станок стоит без токаря.

Беляев провел ладонью по столу, собирая разговор обратно.

— Осмотр насоса — сегодня. К шестнадцати часам дефектная ведомость и решение: ремонт старого вала или изготовление нового. Александр Тихонович, до шестнадцати никто у вас людей не забирает. Дальше решим.

— Вы уже решили не останавливать завод.

— Поэтому Мельников предложит, как получить станок без остановки.

Все посмотрели на меня. Я такого еще не предлагал. Беляев видел это и оставил мне ровно столько времени, чтобы либо придумать, либо честно отказаться. В прежней жизни я бы начал доказывать, что распоряжение невозможно: нет дефектовки, чертежа, материала и смены. Потом все равно нашел бы людей ночью, поссорился с директором и считал это хорошей работой. Сейчас правая рука лежала на коленях бесполезным белым свертком. Ночью лампу за меня поднял Павел. Возможно, и станок не требовалось отнимать лично.

— Сначала послушаю, чего не хватает заводу, — сказал я. — Потом предложу.

Литвинов усмехнулся одним углом рта.

— Заводу не хватает месяца до конца квартала и людей, которые не обещают за него.

— Значит, к шестнадцати.

Беляев кивнул и спросил, что еще входит в план. Коровин попытался вернуть разговор к одному переходу: трубу заменить, насос осмотреть, остальное проводить в плановом порядке. Я попросил Чумакова перенести на доску схему отказов из больничного подвала. Мела в зале не было. Секретарь горисполкома принесла синий карандаш, Борис Палыч начертил прямо на обороте старого плаката: магистраль, три насоса, угольная галерея, больница. Получилось криво, зато линии существовали.

— Разрыв сам по себе город не заморозит, — сказал я. — Котельная потеряет воду, но при исправном резерве и безопасном байпасе контур можно удержать. Пожар в галерее сам по себе тоже не заморозит: разгрузим котлы, подадим уголь вручную, подключим новую нитку, если она будет готова. Людей убивает совпадение. У нас уже нет надежного перехода, нет резервного насоса и нет правильной схемы. В галерее четыре года не делали полной очистки, кабель на приводе транспортера греется — это я помню по…

Я остановился. Из архивного дела я помнил пожар, но кабель в этой жизни еще не видел. При первом обходе транспортер лязгал и работал, защита не срабатывала. Превращать знание будущего в еще одну необъяснимую точную неисправность было опасно.

— По чему? — спросил Коровин.

— По дымососу и журналам. Если подшипники, насосы и схемы у вас исправны на бумаге, кабелю я без осмотра не поверю. Галерею остановить поочередно, секциями. Снять угольную пыль, проверить двигатели, пускатели и защиту. Не ждать пожара.

— Остановка топливоподачи зимой не проводится без утвержденного графика, — сказал главный инженер. — У нас суточный расход угля. Ручная подача ограничена.

— Поэтому поочередно. Один транспортер чистят, второй работает. Котлы не гасим.

— Людей где возьмете?

— У предприятия.

— Они заняты.

— Тогда у завода, автобазы и больницы по два подсобных на смену. Пыль таскать не квалификация нужна, а респиратор, лопата и человек, который не полезет под движущуюся ленту.

Литвинов снова открыл календарь.

— Завод людей не даст.

— Больница даст четырех, — сказала Рыбакова. — Хозяйственная служба и прачечная. По два, не одновременно. При условии, что температуру дальнего корпуса не уронят ниже семнадцати и восьми.

— Городская автобаза даст машину и двух грузчиков, — решил Беляев. — Не на постоянную смену, на вывоз. Предприятие котельных формирует основной состав. Коровин?

— Я не могу обещать людей, не видя графика.

— Увидите через час. Дальше.

— Проверить все перемычки от котельной до больницы по месту, — сказал я. — Не по синьке. Две группы, каждая с рабочим предприятия и человеком, который не подписывал старые схемы. Бирки восстановить, положение задвижек занести на новую карту, крышки опломбировать. Настоящий аварийный байпас найти до того, как он понадобится.

Гарифуллин поднял руку, хотя разрешения говорить ему не требовалось.

— Камеры двадцать один и двадцать два пока не входят. Остальные — после списка людей. Второй экземпляр карты мне.

— Следствию теперь и температура нужна? — спросил Коровин.

— Мне нужно знать, кто имеет доступ к каждой крышке. Температуру оставлю вам.

— И последнее, — сказал я. — Больнице нужен отдельный резерв. Не электрические пушки: сеть при общей аварии просядет первой. У гражданской обороны числятся две передвижные водогрейные установки.

Федотов до этого делал пометки в тонкой тетради. Услышав про установки, перестал писать.

— Кто вам сказал?

— В аварийном деле были.

— В каком деле?

— В старом плане города. Одна на базе механизации, вторая в складском боксе за пожарной частью.

Начальник штаба посмотрел на Беляева. Тот тоже не знал.

— Они мобилизационного резерва, — сказал Федотов. — Использование только по решению председателя горисполкома. Оборудование законсервировано. Мощность ограниченная, больницу они не потянут.

— Всю не потянут. Хирургию и детский блок — потянут, если заранее собрать отдельный контур. Нужны насос, гибкие рукава, топливо, тягачи и место подключения. Не когда магистраль лопнет, а сейчас. Опробовать на воде, не нарушая пломб котлов без комиссии.

— Вы представляете объем согласований?

— Нет. Я представляю палату без тепла.

Рыбакова не вмешалась. Ей не требовалось повторять.

Федотов постучал карандашом по тетради.

— К четырнадцати могу провести внешний осмотр с представителем горисполкома. Расконсервация — после акта. Тягачи заранее не дам, они на очистке дорог.

— Один тягач будет у пожарной части к четырнадцати, — сказал Беляев. — Вторую установку осмотрите на месте. К восемнадцати доклад: комплектность, топливо, рукава, насосы, время развертывания. Никаких формулировок «готова» без пробного пуска.

Федотов хотел возразить, но записал.

На доске-плакате пять линий уже не выглядели планом одного уволенного мастера. Возле каждой появился человек, который возражал, срок и ресурс, которого еще не было. Это делало работу настоящей. Красивые планы обычно живут до первого имени.

— Сколько времени? — спросил Беляев.

— На что?

— На все.

— Три дня на готовность к аварии. Трубу заменить раньше, если металл придет. Насос — дефектовка сегодня, сборка не позднее восемнадцатого. Галерею начать сегодня вечером, закончить за две смены. Карту сети — до завтра. Передвижные установки хотя бы одну опробовать до вторника.

— Сегодня пятнадцатое, — сказал Коровин. — Восемнадцатого участок не собрать. Одни согласования сварки под железной дорогой займут…

— Согласования беру на себя, — сказал Беляев. — Железная дорога даст окно. Горисполком — транспорт. Коровин отвечает за предприятие и людей. Чумаков — за котельную и фактическое выполнение работ. Мельников — техническое решение и сводный график.

Николай Петрович подался вперед.

— Мельников уволен и не может отвечать за решения на объектах повышенной опасности.

— Поэтому подписи ставите вы и Чумаков. Мельников не крутит арматуру, не спускается в камеры и не работает инструментом. Он предлагает. Если не согласны — письменно указываете причину и свое решение. Копия мне.

— Это параллельное управление.

— Это три дня, Николай Петрович. В среду утром обсудим устройство мира.

Беляев повернулся ко мне.

— Срок до восьми часов восемнадцатого декабря. Ночью вы доказали, что умеете находить дефекты. Теперь докажете, что можете организовать людей и не залезть вместо них в каждый люк. Если еще раз сорвете медицинское ограничение, техническую часть передаю Чумакову. Понятно?

— Понятно.

— Борис Павлович?

— Возражаю против последнего, — сказал Чумаков. — Мне его потом из люка вытаскивать.

У Лаптева у окна дернулась щека. Даже Гарифуллин опустил глаза в блокнот. Беляев не улыбнулся.

— Значит, проследите.

Рыбакова поставила ладонь на мою рабочую схему.

— Время.

На часах было восемь тридцать четыре. Обсуждение металла, людей и заводской смены только начиналось. Я мог остаться еще на десять минут. Потом еще на десять — директор завода наверняка дождался бы, пока врачебное обещание станет чьей-то второстепенной формальностью. Вместо этого поднялся. Голова не закружилась сразу; я все равно взялся за край стола.

— К шестнадцати дам дефектовку насоса и предложение по заводу, — сказал я.

— В больнице дадите, — уточнила Рыбакова.

— В больнице.

Литвинов проводил меня взглядом.

— А план по валу кто выполнять будет, пока вы лечитесь?

— Тот, у кого обе руки, — ответил я. — Если найдем ему причину остаться в ночь.

Лаптев оттолкнулся от подоконника и пошел за нами. В дверях Беляев уже требовал от Коровина номер вагона с трубой. Я вышел, не дослушав ответ.

***

В коридоре Лаптев догнал нас возле лестницы. Рыбакова уже спускалась, держась за перила и не оглядываясь; после ночи она двигалась быстрее людей, которым полагалось быть здоровыми. Семен подхватил свернутые схемы у Чумакова и кивнул на мою руку.

— Директор прав, — сказал он. — Ночь не даст.

— Тогда зачем пошел за нами?

— Чтобы объяснить, где у него болит. Он при начальстве про это не любит.

На площадке пришлось снова остановиться. Лаптев не сделал вид, что рассматривает рационализаторов, как Борис Палыч. Просто ждал и говорил, пока я собирал голову.

— В гальваническом корпусе подогреватель оборотной воды четвертый день почти не берет тепло. На сетевой стороне девяносто восемь входит, девяносто четыре выходит. В ванны тридцать один приходит, тридцать два уходит. Две смены моют детали еле теплой водой, брак полез. Наши механики сняли калач с первой секции, увидели грязь и решили ждать понедельника. Энергетик говорит — трубный пучок забит. Технолог говорит — насос не качает. Начальник цеха говорит, что виноваты оба, а директор считает штуки.

— Давление до и после вторичного контура мерили?

— На входе манометр есть. После подогревателя штуцер забит.

— Насос слушал?

— Гудит.

— Это не ответ.

— Потому и рассказываю тебе.

Чумаков посмотрел через плечо.

— Ты хочешь еще и завод на нас повесить?

— Я хочу ночную смену на тяжелом станке, — сказал Лаптев. — Бесплатно директор ее не отдаст. А если гальванику запустим, у него появится чем прикрыть наши часы.

— Подогреватель мы еще не видели.

— Так посмотри.

Рыбакова вернулась на две ступени вверх.

— Он сегодня смотрит только врача и потолок палаты.

— Я и не зову сегодня, — ответил Лаптев. — До обеда поспит, потом привезем схему.

— До обеда он будет в больнице. После обеда тоже.

— Значит, сегодня думает. Завтра смотрит.

Ни Семен, ни Зоя Семеновна не спрашивали, согласен ли я. Один распределял мою профессию, вторая — остатки здоровья. Получалось справедливо.

— Нужны показания по четырем точкам, — сказал я. — Температура и давление сетевой воды до и после, то же на вторичном контуре. Отдельно ток насоса и направление вращения после последнего ремонта. Ничего больше не разбирать до осмотра. Калач закрыть чистой заглушкой, грязь не выбрасывать.

— Направление зачем? — спросил Лаптев.

— Если двигатель переподключали, он может честно гудеть не в ту сторону.

— Переподключали. В ноябре кабель меняли.

— Тогда начните с этого, а не с трубного пучка.

Семен кивнул, уже не споря. Чумаков тяжело вздохнул.

— Полминуты назад ты вышел с совещания, потому что врач запретил работать.

— Я стою на лестнице.

— И чиню завод, — сказала Рыбакова. — Идемте, пока он область не подключил.

На первый этаж меня спустили между Чумаковым и Лаптевым. Со стороны, наверное, выглядело торжественно. Вахтерша снова посмотрела на нашу процессию и решила ничего не спрашивать.

В больницу приехали в восемь сорок одну. Орлова ждала у служебной двери с часами в руке. Четыре минуты опоздания она не назвала, только показала циферблат, потом мне на кушетку. Давление измерила дважды, проверила зрачки, разрезала наружный слой бинта на кисти и осмотрела пузыри. Отек вырос. Большой палец сгибался хуже, зато чувствительность сохранялась.

— Совещание закончилось? — спросила она.

— Для меня.

— Сами ушли?

— Рыбакова выгнала.

— То есть не сами.

— Я не сопротивлялся.

Она закрепила повязку и записала что-то в лист.

— Час лежите без телефона, бумаг и посетителей. Потом решу, можно ли вам сидеть. Если уснете — разбужу через сорок минут.

— К шестнадцати дефектовка насоса.

— У насоса есть люди с двумя руками.

— Они позвонят.

— Через час.

— Через сорок минут.

Наталья Викторовна посмотрела поверх листа.

— Через час. Вы только что получили три дня. Потратьте один из семидесяти двух часов на сон.

— Один из семидесяти двух — это час.

— Счет сохранен. Ложитесь.

Я лег. В коридоре Лаптев разговаривал по телефону с заводом, голос доносился через дверь: «Не крутить, я сказал… Да, фазы тоже не трогать… Потому что потом никто не вспомнит, как было». Чумаков уехал на котельную. Рыбакова забрала схемы в свой кабинет. Мир продолжал работать без моего наблюдения, и это раздражало сильнее ожога.

Заснул я все-таки. Не провалился в пар и не услышал веревку. Просто закрыл глаза, а открыл, когда Орлова тронула за левое плечо. Часы показывали без десяти десять.

— Пятьдесят минут, — сказал я.

— Вам подарили десять. Тошнит?

— Нет.

— Голова?

— Тяжелая.

— Это не медицинское описание.

— Боль на четыре из десяти. При подъеме пока не знаю.

— Уже лучше.

Она посадила меня, подождала, пока перестанет качать, и разрешила перейти в маленькую комнату рядом с кабинетом Рыбаковой. Там стояли два стола, телефон и больничная доска, которую вечером оставили в подвале, но к утру кто-то принес наверх. Красные строки сохранились: втулка малого насоса, холодный стояк, общежитие. Ниже Чумаков уже успел приписать синим карандашом: «ПЕРЕХОД — ЗАКРЫТ. ПУСК ЗАПРЕЩЕН». Павел добавил сбоку: «ПЛОМБЫ ЦЕЛЫ», причем букву «Ы» сделал зеркальной и попытался исправить. От этого доска выглядела надежнее официальной схемы.

Я сел, взял карандаш левой рукой и написал дату. Получилось похоже на кардиограмму. Вторую строку вывел медленнее: «18.12, 08:00». Карандаш все время хотел уйти вправо, пальцы не знали нажима. Через минуту кисть устала.

— Дайте сюда, — сказала Орлова от двери.

— Вы лечить пришли или секретарем работать?

— Проверяю, когда вы попросите помощи.

— Не дождетесь.

— Тогда у вас к вечеру будет очень подробная дата и никакого плана.

Она не взяла карандаш. Оставила выбор. Через пять минут пришла Валентина, поставила воду и села за второй стол с журналом приемного покоя. Я попросил ее записать пять фамилий и сроки. Медсестра ничего не сказала, только перевернула чистый лист. Орлова ушла, не скрывая удовлетворения. Первая строка городского плана оказалась написана почерком дежурной сестры.

До десяти тридцати телефон молчал. Я успел прочитать выписку по насосам, принесенную Чумаковым, и составить порядок вскрытия резервного агрегата. Не инструкцию на шесть страниц, а три условия: Гарифуллин принимает песок и пломбы; электрик снимает напряжение и остается у щита; Павел с Козловым разбирают, Чумаков решает, Андрей не командует каждой гайкой. Последнее Валентина записала по собственной инициативе.

— Этого я не говорил.

— Наталья Викторовна просила писать точно.

— Она не присутствовала.

— Она заведует точностью.

Телефон зазвонил. Я снял трубку левой.

— Больница, Мельников.

— Очень трогательно, — сказал Павел. На заднем плане звенел инструмент. — Мы стоим возле третьего. Гарифуллин пришел с фотографом, Козлов умылся, Борис Палыч надел чистый ватник. Все красивые. С чего начинаем?

— С того, что я не начинаю. Кто ответственный?

В трубке стало тихо.

— Чумаков, — ответил Павел.

— Вот у него и спроси.

— Ты заболел окончательно?

— Временно поумнел.

Я слышал, как он передал мои слова. Чумаков взял трубку.

— Условия видел. Напряжение сняли, предохранители у электрика, пускатель заперт. Пломбу на сальнике Гарифуллин снял. Песок собирают в пакет. Дальше ослабляем крышку, вытаскиваем набивку и пробуем вал без нее. Согласен?

Слово «согласен» чесалось. Хотелось спросить, чем вытаскивают кольца, подложили ли чистую ткань, отметили ли положение крышки. Борис Палыч знал это не хуже меня. В пятницу он бы сделал вид, что не нуждается в чужом разрешении. Сегодня спросил, оставляя мне возможность вмешаться, и я впервые понял: не вмешаться тоже действие.

— Согласен, — сказал я. — После каждого кольца фотография. Если пойдет стружка — стоп.

— Понял. Позвоним после вала.

Он положил трубку. Пять минут спустя я поймал себя на том, что смотрю на аппарат и считаю обороты сальниковых гаек, которых не видел. Валентина листала журнал. Не поднимала головы, но карандаш у нее лежал наготове.

Лаптев позвонил с завода в одиннадцать десять. Показания подогревателя получил не все: после вторичного контура манометр так и не продулся. Зато электрик подтвердил, что после замены кабеля двигатель включали «на толчок», направление записали мелом на кожухе, а потом кожух покрасили. Семен заставил снять крышку вентилятора и коротко пустить насос. Крыльчатка пошла в обратную сторону.

— Значит, теплообменник цел? — спросил он.

— Не значит. Значит, четыре дня его разбирали до первой проверки. Поменяйте две фазы, проверьте ток и расход. Калач пока не ставьте — сначала убедитесь, что из пучка не идет ржавчина кусками.

— Энергетик говорит, без акта не переключит.

— Правильно говорит. Пусть оформит. Директор хотел результат — теперь пусть подпишет проверку.

— Ты бы приехал. Здесь интереснее, чем в больнице.

— Меня не выпускают.

— Редкий случай, когда у нас все по правилам.

Он обещал перезвонить. Через двадцать минут позвонил Чумаков.

— Набивку вынули. Семь колец, нижние сгнили, верхние сухие. Песок был только за крышкой, в глубину почти не прошел. Вал не идет.

— Муфту разъединили?

— Еще ночью. Двигатель отдельно свободный. Сняли крышки подшипников. Передний подшипник снаружи новый, маркировка восемьдесят четвертого года. Задний старый, клеймо семьдесят девятого, сепаратор ржавый. В акте Морозова написана замена обоих.

— Не выбивайте через вал.

— Знаю. Съемник Павел сделал. Колесо в корпусе сидит, но вал после снятия задней опоры дал пол-оборота. На шейке ржавая борозда. Будем вскрывать улитку.

— Решай сам, Борис Палыч.

— Я и решаю. Тебе сообщаю.

Голос был раздраженный. Правильное раздражение: начальник смены не просил команды, а держал техническую связь. Мне следовало научиться различать.

— Принял, — сказал я. — Если колесо цело, вал и втулки везите Лаптеву. Он проверит на призмах. Гарифуллин пусть отдельно опишет старый подшипник и песок.

— Уже описывает. И еще: под корпусом льда больше, чем думали. Фундаментные болты две штуки отпущены, прокладка справа выползла. Если просто соберем, муфту опять уведет.

— Значит, раму выверять заново.

— Значит.

Он помолчал.

— Ты там лежишь?

— Сижу.

— Ложись. До колеса часа два.

Трубку положил первым. Валентина записала на листе: задний подшипник не заменен, борозда, фундамент, рама. Ни одного вывода о саботаже. Песок мог быть насыпан намеренно, мог попасть при прошлой разборке, мог остаться на крышке после затопления пристройки. Подшипник с клеймом семьдесят девятого доказывал ложь ноябрьского акта, но не говорил, кто открыл крышку вчера. Гарифуллин не любил, когда железо заставляли свидетельствовать быстрее, чем оно умеет.

К полудню на доске появились фамилии. Чумаков отвечал за дефектовку и котельную. Павел — за разборку и чертеж старого вала. Давыдов с Козловым получили обход перемычек, но Гарифуллин заменил Козлова на молодого лейтенанта, чтобы в каждой группе был человек не из предприятия. Галерею должен был готовить начальник угольной смены вместе с заводским электриком, которого пока никто не дал. Федотов звонил из штаба ГО: первую передвижную установку нашли под брезентом, колеса на месте, формуляр в сейфе; второй бокс без слесаря не открывали. Доклад выходил обнадеживающий и потому ничего не стоил до проверки.

Рыбакова принесла из столовой тарелку манной каши. Я сказал, что не ем манную кашу с детства.

— В истории болезни этого нет, — ответила она. — Значит, ешьте.

Левой рукой ложка слушалась хуже карандаша. Половину первой порции я пролил на стол, после чего Валентина молча принесла глубокую кружку. Кашу пришлось пить. В этот момент вошли Гарифуллин и Павел. Капитан держал папку, Павел — промасленную бумагу, из которой торчал ржавый подшипник. Увидев кружку в моей руке, он остановился.

— Мастер, может, мы позже? У тебя обед с достоинством.

— Садись.

— Я постою. Вдруг тоже накормят.

Правую рукавицу Павел снял, на ладони краснели две полосы от ночной веревки. Не ожог, кожа цела. Он поймал мой взгляд и сунул руку в карман.

— Это старый задний, — сказал он, положив пакет на край стола. — Новый передний на месте, сухой, только смазка дубовая. А этот в ноябре, видать, омолодили приказом.

Гарифуллин не позволил распаковывать подшипник.

— Вещественный предмет пока у меня. Клеймо сфотографировано, положение при снятии тоже. Песок изъят в двух пакетах: с крышки и с пола пристройки для сравнения. Результат будет не сегодня.

— Вал? — спросил я.

— Снимают колесо, — ответил Павел. — Гайка прикипела. Греть не стали, прорезали две грани и раскололи. Запасная по паспорту должна быть, в шкафу пусто. Сделаем новую.

— Кто решил не греть?

— Я.

Он ответил без вызова, но ждал оценки. Нагревать гайку возле вала, состояние которого еще не знали, можно было. Быстрее. Заодно легко отпустить металл, повести резьбу и потом всю жизнь объяснять, почему сэкономил полчаса.

— Правильно.

Павел кивнул и сел. Не улыбнулся. После камеры ему меньше требовалось подтверждать себя шуткой.

Гарифуллин открыл папку.

— Теперь мой вопрос. Кто мог оформить ноябрьский акт с подписью Морозова?

— Механик предприятия, ПТО, начальник котельной, — сказал я. — И снабжение, если акт был основанием списать детали или получить новые.

— Чумаков говорит, цифры ему принес механик Клюев.

— Тот самый, который брал архивное дело?

— Тот самый. Сейчас в санатории под Белокурихой. Путевка с первого декабря, отъезд подтвержден. Вернется двадцать четвертого.

— Удобно.

— Санаторий выдали в сентябре. Не все удобное преступно.

— Сазанов где?

— Не нашли. Его жена сообщила, что с пятницы дома не ночевал. Служебной машины нет. Пограничные заставы я пока не поднимал, если вас это интересует.

— Не интересует.

— Врете.

Глава восемнадцатая

Он закрыл папку. На столе возле манной каши лежали сроки ремонта, старая схема и пакет с подшипником, который по документам был новым. Два дня назад Гарифуллин спрашивал, не украл ли я задвижку. Теперь приносил железо в больницу, но другом от этого не стал. Просто вопросов стало больше, чем подозреваемых.

— Камеры двадцать один и двадцать два остаются закрыты, — сказал он. — Воду откачали, входы опечатаны повторно. Коровину передадите только режим участка и запрет на переключения. Содержание осмотра — через меня.

— Он потребует журнал Лаптева.

— Получит заверенную копию показаний. Оригинал пока у меня.

— А поздняя схема?

— В архиве под описью. Один экземпляр сфотографирован. Если у Николая Петровича внезапно появится еще один оригинал, не несите его по коридорам — звоните.

Гарифуллин убрал папку.

— К шестнадцати мне нужен ваш список бригад по камерам: фамилии, время и кто держит ключ. Не для производственного плана. Чтобы после следующего перепиленного замка не собирать весь город.

— Будет, — сказал я.

— Хорошо. Планируйте вал.

Капитан ушел. Павел остался, все еще злой. Я подвинул к нему лист Валентины.

— Пиши.

— Рука у меня от веревки.

— Левая цела.

— У тебя тоже.

— Я пишу как врач.

— Врачи обидятся.

Он взял карандаш. Почерк оказался крупным, школьным, зато читаемым. Я продиктовал заготовку под вал, новые защитные втулки после замера, гайку рабочего колеса, оба подшипника, прокладки под раму и новый крепеж. Павел добавил съемник и нормальную лампу в пристройку. Потом зачеркнул слово «нормальную» и написал «12 В», потому что после ночи общие слова ему тоже разонравились.

— Это и есть твой план? — спросил он.

— Пока по валу.

— А по плану?

— Не начинай.

Павел все-таки улыбнулся. Совсем немного.

***

После часа Павел уехал обратно на котельную. Лист с планом оставил Валентине, потому что я все равно не мог удерживать одновременно трубку, карандаш и собственное терпение. Орлова разрешила работать до двух, затем велела лечь на сорок минут. Я успел возмутиться только тем, что сорок минут уже были сегодня, но спор закончился, когда она сняла наружную повязку: отек добрался до запястья, один пузырь все-таки лопнул у края шины. Кожу обработали, повязку сменили. Боль после укола стала тише, зато пальцы теперь существовали отдельно от меня и каждый требовал внимания.

— До трех ни одного звонка, — сказала Наталья Викторовна.

— В два должна быть галерея.

— Она никуда не уйдет.

— В том и проблема.

— Мельников.

— Лежу.

Я действительно лег. За стеной Валентина принимала сообщения и записывала на обратной стороне бланков. Один раз услышал фамилию Федотова, второй — Лаптева. Потом провалился в сон. Приснился станок без токаря: патрон вращался, из него торчала труба с продольным швом, а на суппорте сидел Коровин и аккуратно заполнял акт. Проснулся от собственного смеха и сразу перестал — затылок отозвался болью.

Было три десять. На столе лежали четыре записки. Федотов осмотрел первую передвижную котельную снаружи, формуляр нашел, внутренние пломбы не вскрывал; вторая установка заперта, начальник склада едет с ключами. Давыдов с лейтенантом проверили три камеры больничной ветки и обнаружили две задвижки без бирок, фактическое положение совпало с потоком, но не с поздней синькой. Угольную галерею готовили к вечерней очистке: транспортер номер один остановят в двадцать два часа, после выработки бункера. Из котельной сообщили одним предложением: «ВАЛ СНЯТ. ВЕЗУТ НА СИБИРЯК». Подписи не было. По букве «А» я узнал Павла.

Пятый лист Валентина держала у себя.

— Это вам лично, — сказала она. — Звонил второй секретарь.

— И что?

— Просил после трех соединить с заводом. Еще сказал: если спите, не будить.

— Беляев так и сказал?

— Нет. Он сказал: «Решения в бессознательном состоянии не принимать». Я перевела.

Телефон зазвонил раньше, чем я потянулся. Говорил Лаптев с заводской проходной, вокруг него гремели двери и объявляли фамилии по громкой связи.

— Вал на призмах, — сообщил он. — Биение семь десятых посередине, на задней шейке почти миллиметр. После чистки вылезли раковины, под втулкой продольная риска. Шпоночный паз колеса разбит на полтора. Выправить можем, наплавить тоже, но на сетевой насос я бы не ставил.

— Колесо?

— Целое. Посадка живая, только шпонку новую. Втулки обе в утиль: одна приржавела и снялась с металлом, вторую сальник проел. Павел размеры снял. Чертеж уже делает наш конструктор.

— Подшипники?

— Пара есть в заводском резерве. Отдадим, если директор подпишет. Вал нужен новый. Круг девяносто у нас один, два метра сорок. Сталь сорок пять, сертификат есть. Из него выйдет с припуском.

— Сколько станочного времени?

— Черновая, термообработка нам не нужна — заготовка нормализованная. Чистовая, резьбы, шпоночные, потом проверка в центрах. Две смены, если без брака. Втулки параллельно. К утру семнадцатого можем отдать.

— Директор?

— Рядом.

Трубку взял Литвинов.

— Андрей Сергеевич, мне доложили, что вы уже распоряжаетесь заводским металлом.

— Мне доложили, что он у вас есть. Это не одно и то же.

— Круг заложен в резерв прессового участка. Подшипники — тоже. Вы предлагаете оставить основной заказ без аварийного запаса ради насоса другого предприятия.

— Предлагаю обмен.

— Натурой завод не торгует.

— Работой. Ваш насос гальваники крутился в обратную сторону после замены кабеля. Сейчас направление исправили. Что изменилось?

Литвинов не ответил сразу. Слышно было, как он прикрыл ладонью микрофон и спросил кого-то рядом. Потом в трубке появился Лаптев:

— Расход пошел. На вторичном входе тридцать один, на выходе сорок четыре. Сетевая стала падать на девять градусов вместо четырех. Но первая секция забита, из калача грязь хлопьями. Если собрать так, к вечеру снова сядет.

Директор вернулся.

— Что вы можете сделать?

— Не знаю, пока не видел. По тому, что сказал Лаптев: очистить доступные трубки, промыть секции поочередно, восстановить калач, проверить насос после смены фаз и запустить под контролем температур. Если трубный пучок сгнил, обещать ремонт не буду.

— Очень удобное предложение. Материал я отдаю сейчас, а вы завтра приезжаете и обнаруживаете сгнивший пучок.

— Тогда вал не точите. Заготовка останется у вас. Сегодня вечером моя группа приезжает на дефектовку под вашим нарядом. Если пучок живой и мы возвращаем гальванике режим, вы ставите ночную смену на вал. Если нет — ищем другой расчет.

— «Моя группа» — это кто? Вы уволены.

— Чумаков, Павел и двое слесарей. Решение Беляева.

— Юрий Андреевич сказал не останавливать завод.

— Мы его запустим.

Литвинов снова прикрыл трубку. На этот раз совещался дольше. Я смотрел на бинтованную кисть и понимал, почему прежние переговоры у меня обычно превращались в приказ. Приказ быстрее. В нем не надо признавать, что второй человек тоже рискует планом, материалом и должностью. Директор защищал не только собственное кресло: круг стали был один, заказ действительно мог встать, а мое обещание пока состояло из нескольких температур, услышанных по телефону. Если бы он отдал заготовку сразу, я счел бы его плохим руководителем.

— До восемнадцати часов ваши люди проходят инструктаж и осматривают подогреватель, — сказал Литвинов. — Результат докладывает мой главный энергетик, не Мельников. Если ремонт возможен без замены секции, работаете до пуска. После устойчивого режима не ниже пятидесяти пяти на вторичном выходе я выделяю второй станок, токаря и расточника. Заготовку со склада выдаем под акт временного заимствования предприятию котельных. Подшипники — после возврата равноценных.

— Вал начнете только после пятидесяти пяти?

— После устойчивых пятидесяти пяти в течение часа.

— Мы потеряем ночь.

— А я потеряю сталь.

— Начните разметку и центровку старого вала сейчас. Новый круг не режьте до результата. Конструктор готовит чертеж, токарь проверяет оснастку. Когда получаете пятьдесят пять, не начинаете подготовку, а ставите заготовку.

Он посовещался с Лаптевым еще раз.

— Разметку разрешу. Станок подготовят. Но ваших людей я в цех без заводского мастера не пущу.

— Лаптев будет мастером.

— Это решаю я.

— Решайте.

— Договорились?

— Договорились.

Я передал трубку Валентине и попросил соединить с котельной. Пока она крутила диск, Орлова вошла с историей болезни и остановилась у двери.

— Вы лежали до трех? — спросила она.

— Да.

— Спали?

— Да.

— Кто свидетель?

— Валентина.

Медсестра не отрывалась от телефона.

— Храпел, — сказала она.

— Это клевета.

— Значит, дыхание было свободное, — решила Орлова и подошла проверять пульс. Разговор с заводом она слышала не весь, но слово «договорились» поймала. — Вы сейчас куда-нибудь собираетесь?

— Нет. Поедут другие.

Ее пальцы на моем запястье задержались на секунду дольше. Не ласка, просто врач перепроверил частоту. Однако лицо стало менее жестким.

— Это правильный ответ, — сказала она.

Котельная ответила голосом Зины. Чумакова рядом не было — ушел к насосу, Павел с валом на заводе. Я попросил найти Бориса Палыча и передать условия Литвинова. Зина записала, потом спросила:

— А если он откажется?

— Тогда никого не посылает. Он ответственный.

— Вот так и сказать?

— Дословно.

— Ты точно Мельников?

— Сегодня не уверен.

Она хмыкнула и положила трубку.

Через двадцать минут Чумаков перезвонил сам.

— Поедем, — сказал он без приветствия. — Давыдова с обхода сниму после шестнадцати, Павел уже там. Возьму Козлова и двоих из ремонтной. До пуска гальваники успеем вернуться на очистку галереи, если завод не подсунет дохлый пучок.

— Если подсунет?

— Напишем, что дохлый, и уедем. Ты сам сказал: решение мое.

— Сказал.

— Тогда не мешай привыкать.

Он еще доложил по котельной. Второй основной насос держал сеть, первый после чистки фильтра стоял в горячем резерве, но подшипник продолжал шуршать — до серьезной ревизии полным резервом его не считали. Насос номер три лежал разобранным, детали промаркированы, корпус и колесо очищали. Фундамент оттаяли паровым рукавом, две шпильки требовали замены. Угольная смена разгружала первый бункер перед очисткой. Давыдов нашел в камере четырнадцать перемычку, которой на поздней схеме вообще не было; положение зафиксировали и не трогали.

— Людей хватает? — спросил я.

— Нет.

— Кого не хватает?

— Электрика на галерею. Наш один на смене, от котлов не сниму. Литвинов даст своего после подогревателя?

— В договор не входило.

— Значит, включи.

— Сам позвони.

В трубке повисла пауза.

— Нравится тебе это, да? — спросил Борис Палыч.

— Очень.

— Сволочь.

Он положил трубку. Я усмехнулся, но сразу перестал: Чумаков действительно должен был сам договариваться с заводским мастером. Если вся связь между людьми проходила через мою койку, никакой команды не было — была очередь к одному больному диспетчеру.

В четыре без десяти в комнату принесли городскую карту. Не новую — сняли со стены у Рыбаковой, по краям остались отверстия от кнопок. Валентина разложила ее на свободном столе. Синим карандашом мы нанесли пять направлений: котельная, переход, больница, завод, база гражданской обороны. Красным отметили сроки. Карандаш держала она; я называл не задачи, а ответственных. Возле завода появилась фамилия Чумакова, возле насоса — Павла и Лаптева, возле галереи — начальника угольной смены, которого звали Серов. У передвижных установок стоял Федотов. Обход сети шел за Давыдовым. Моя фамилия осталась вверху, рядом с временем доклада, а не возле каждого объекта. Было непривычно. Даже обидно.

Рыбакова вошла, прочитала карту.

— Больница где?

— Здесь.

— Я вижу здание. Кто отвечает за отдельный контур к передвижной котельной?

Я не назначил. В плане оборудование существовало само по себе: его должны были привезти, подключить и получить тепло. Между прицепом и детским блоком лежали рукава, насос, узел смешения, электрика, дренаж, люди и ответственность больницы за вмешательство в действующую систему.

— Федор Иванович, — сказал я. — С вашим хозяйственным заместителем и человеком Федотова. До вечера выбрать точку подключения, ничего не резать.

— Федор Иванович один не подпишет.

— Вы подпишете решение по больнице.

— Если пойму, кого вы собираетесь сварить в детском корпусе.

— Поэтому сначала схема и расчет.

Она кивнула Валентине, та вписала Рыбакову рядом с больницей.

— Вот теперь это план, — сказала главврач. — До этого был список мест, куда вы собирались приехать.

Возразить было нечем.

В четыре ровно позвонил Беляев. Не спросил про руку и сон. Потребовал дефектовку насоса. Я передал цифры Лаптева, сроки изготовления и условия завода. Он выслушал, попросил повторить обмен, потом вызвал к трубке Рыбакову. Они говорили без меня. Зоя Семеновна записала номер решения горисполкома, которым бригаде Чумакова разрешали работы на заводе, и вернула трубку.

— Сделку принимаю, — сказал Беляев. — Литвинов подтвердил. По насосу срок семнадцатое, шесть утра, не восемнадцатое. Нам нужен резерв до начала замены трубы.

— Если подогреватель запустим к полуночи и вал начнут сразу, к шести он будет только со станка. Еще доставка, сборка, выверка, пробный пуск. Реально — восемнадцать часов семнадцатого.

— Вы просили три дня.

— На весь план. Железо быстрее не режется от решения горисполкома.

Он молчал. Я слышал, как кто-то в его кабинете листает бумаги.

— Хорошо. Вал со станка — к шести. Насос на раме — к восемнадцати. Пуск — до полуночи семнадцатого. Труба должна быть на площадке сегодня. Коровин дал номер вагона, управление строительства подтвердило два свободных хлыста. Пархоменко с краном поедет на станцию к семнадцати.

— Сварщики?

— Железная дорога обещает окно завтра ночью. До этого подготовить котлован и опоры. Людей Коровин даст.

— Если вагон на месте.

— На месте. Вчера прибыл.

После ночи я перестал верить слову «прибыл», пока не видел металл, но спорить не стал. Беляев назначил следующий доклад на двадцать два часа через Рыбакову и положил трубку.

Валентина дописала сроки. Я попросил ее рядом с трубой оставить пустую строку под фактическое получение. Она посмотрела вопросительно.

— Вагон подтвердили.

— Пусть Пархоменко увидит.

Пустую строку оставили.

В половине пятого Орлова выгнала меня из комнаты на очередной осмотр. Пока разматывала бинт, я слышал звонки через стену. Один приняла Валентина, второй Рыбакова. Потом дверь открылась, Зоя Семеновна вошла со своей папкой и молча положила на тумбочку телефонограмму. Бумага была тонкая, с фиолетовой копиркой; буквы местами не пропечатались.

— Со станции, — сказала она.

Я прочитал стоя, потому что садиться не хотелось.

Вагон с трубой четыреста двадцать шесть на девять действительно прибыл в Северореченск вечером четырнадцатого декабря. В пять тридцать утра его включили в состав на северную ветку и отправили дальше. Основанием значилась переадресовочная телеграмма областному управлению снабжения. Получатель — ПМК-17, объект «Береговой». Номер объекта мне ничего не говорил.

Внизу стояло: «Ходатайство СГОПОК. Начальник снабжения В. Л. Сазанов».

— Когда отправили запрос? — спросил я.

— Пархоменко приехал с краном, вагона нет. Начальник станции поднял бумаги и позвонил Беляеву. Это копия для нас.

— Коровин?

— Утверждает, что переадресование не согласовывал. Беляев вызвал Гарифуллина.

Орлова придерживала мою руку, не давая опустить. Снятая повязка лежала на лотке. Кожа у большого пальца была ярко-красной, мокрой, беспомощной. Хотелось немедленно ехать на станцию, искать телеграфистку, грузовые документы, узнавать, куда ведет северная ветка и что строит ПМК-17. Никакого отношения к трубе это желание уже не имело. Это снова была привычка: если ресурс исчез, бежать следом самому.

— Позовите Гарифуллина, — сказал я Рыбаковой. — И Пархоменко пусть привезет копию натурного листа. Я остаюсь здесь.

Наталья Викторовна подняла на меня глаза, но ничего не сказала. Зоя Семеновна взяла телефонограмму.

— А труба?

— Ищем другую. Эту Сазанов увел раньше, чем мы успели составить план.

— Почему раньше? Он не мог знать про шов.

Я посмотрел на дату телеграммы. Ходатайство приняли вчера в семнадцать сорок. В это время я встречал Лену после консультации, а Сазанов уже второй день не появлялся ни дома, ни на комиссии. До ультразвукового осмотра оставалось восемь часов. Он мог не знать, что мы найдем пять и две. Зато знал, какой металл понадобится, если кто-нибудь все-таки полезет к старой катушке.

Орлова начала накладывать новую повязку. За стеной снова звонил телефон. Пустая строка возле трубы продержалась на нашей доске меньше часа.

Глава девятнадцатая

Телефон за стеной звонил, пока Орлова накладывала мне повязку. Первый раз трубку сняли сразу, и стало тихо. Через полминуты аппарат зазвонил снова — длинно, с той настойчивостью, которую в учреждениях приобретали только люди, уверенные, что их время дороже чужого. Наталья Викторовна завязала узел на бинте, проверила, не давит ли шина на основание большого пальца, и не отпустила кисть.

— Сидите.

— Я сижу.

— Внутри тоже.

— Это уже невыполнимое требование.

Она подняла на меня глаза. После суток дежурства под ними легли серые тени, волосы выбились из-под шапочки, но рука оставалась точной: палец прошел по краю повязки, нашел складку и расправил. За дверью Рыбакова сказала кому-то: «Нет, он сейчас не подойдет», — после чего телефон наконец замолчал.

Гарифуллин вошел без стука. В одной руке держал папку, в другой — сложенный вчетверо натурный лист со станции. Молодой лейтенант остался в коридоре разговаривать с Пархоменко; дядю Колю было слышно через дверь, он доказывал, что вагон не мог исчезнуть, потому что собственными глазами видел пустое место, где тот должен был стоять.

— Пустое место обычно подтверждает исчезновение, — заметил капитан и положил бумаги на край кушетки. — Но Николай Иванович считает иначе.

— Куда ушел состав?

— Через Кедровку на север. До ПМК-17 восемьдесят шесть километров и две ведомственные ветки. На промежуточной станции вагон можно задержать телеграммой, если он еще там, но вернуть сегодня не получится. Состав сборный, обратная подача будет не раньше вторника. Это при условии, что трубу не выгрузят и получатель добровольно отдаст.

— Кто получатель по полному наименованию?

— Передвижная механизированная колонна номер семнадцать областного управления мелиорации. Объект «Береговой», насосная станция. Они строят напорный водовод. Труба им тоже подходит.

Я посмотрел на копию. В натурном листе вагон значился исправно: номер, вес, станция назначения, время включения в состав. Бумага не врала. Она просто описывала уже другое хозяйство.

— Ходатайство Сазанова кто согласовал?

— В областном снабжении подпись заместителя начальника. Фамилия Суслин. Сегодня воскресенье, дома его пока не нашли. Коровин утверждает, что заявки не видел. В журнале исходящих предприятия запись есть, номер по порядку правильный, дежурная машинистка говорит, телеграмму принесли вчера под конец дня. Кто принес, не запомнила. Подпись Сазанова похожа на его обычную.

— Суббота — четырнадцатое. В семнадцать сорок.

— Вы уже прочитали.

— В это время Сазанов второй день не появлялся на работе.

— Не появляться на работе и подписать бумагу не противоречит друг другу.

Гарифуллин говорил спокойно, как всегда. Мне хотелось, чтобы хоть кто-нибудь наконец сказал: да, это Сазанов; да, он заранее знал про слабый участок; да, его надо искать не как пропавшего снабженца, а как человека, который готовил город к аварии. Капитан не давал ни одного удобного слова.

— Телеграмму на задержание отправили? — спросил я.

— Беляев отправил. Я попросил отдельно не разгружать до выяснения. Это все, что можно сделать с тем вагоном сегодня. Теперь вы скажете, какой металл подойдет вместо него.

— Не любой круглый.

— Поэтому спрашиваю вас, а не склад.

Орлова забрала у меня натурный лист прежде, чем я успел развернуть его на колене.

— Бумаги — после осмотра.

— Осмотр закончен.

— Я это решаю.

Она проверила чувствительность пальцев, заставила пошевелить каждым отдельно, потом посветила в глаза. На правом зрачке задержалась дольше. Гарифуллин ждал у стены, не торопил и не делал вид, что медицина мешает важному делу. При нем вообще редко удавалось понять, что он считает важным.

— Тошнота?

— Нет.

— Двоится?

— Нет.

— Боль?

— Голова — три, рука — пять.

— После укола было четыре.

— Укол уходит.

— А вы пока остаетесь.

Наталья Викторовна записала цифры и только тогда вернула лист. В дверях появилась Рыбакова с двумя телефонограммами. Одну протянула Гарифуллину, вторую мне.

— Беляев поднял строительный трест, водоканал и три завода, — сказала она. — Водоканал предлагает четыреста двадцать шесть на восемь, одиннадцать метров. На базе «Северстроя» есть три обрезка на девять: три и восемь, два и шесть, два и один. Приборный завод нашел четыреста двадцать семь наружного диаметра, неизвестная сталь, стенка около десяти.

— Водоканал отпадает, — сказал я. — Восемь уже лежит под дорогой и сгнило до пяти. Три обрезка дадут четыре новых стыка, два из них попадут в мокрую зону. Четыреста двадцать семь с неизвестной сталью пусть сначала покажут сертификат. Если это обечайка или труба для печи, на магистраль не пойдет.

— Им очень понравится ваш ответ.

— Мне тоже не нравится.

— Больнице все равно, нравится ли вам металл, — сказала Рыбакова. — Ей нужно знать, когда появится труба.

— Когда найдем один прямой кусок не короче семи метров, сталь двадцать или близкая по свариваемости, стенка не меньше девяти, с документом или возможностью проверить. Концы можно обрезать. Поверхностная ржавчина не страшна. Продольная трещина, расслоение, сильная овальность — страшны.

— Я поняла только про семь метров.

— Этого достаточно для телефонного поиска. Все, что найдут, сначала смотрит Лаптев.

— Лаптев на заводе.

— Значит, везут к нему данные и металл, а не меня к каждому складу.

Орлова посмотрела на меня. Я успел заметить одобрение и сразу пожалел: врачебное одобрение обычно заканчивалось новым запретом.

Гарифуллин раскрыл папку. В ней лежала копия пятничной телеграммы, журнал исходящих и лист с фамилиями. На полях он сделал две короткие пометки.

— Сазанов знал номенклатуру аварийного запаса, — сказал капитан. — Он мог переадресовать подходящую трубу потому, что торговал подходящими трубами, а не потому, что готовил именно ваш разрыв. Это пока две разные версии.

— А замок тоже перепилил по номенклатуре?

— Не знаю. Вы — тоже. Давайте сохраним это редкое единодушие.

Он передал Рыбаковой список.

— Пархоменко поедет с моим лейтенантом. Склад осматривают при кладовщике, номера и маркировку фотографируют. Ничего не грузят без решения Беляева. Мельников остается здесь.

— Я уже остаюсь, — сказал я.

— Хорошо. Сегодня вы удивительно удобный свидетель.

Капитан ушел. За дверью Пархоменко перестал спорить с пустым местом и спросил, дадут ли ему поесть перед новым рейсом. Ответа я не услышал: снова зазвонил телефон.

На этот раз Рыбакова сняла сама. Слушала недолго, затем прикрыла трубку ладонью.

— Чумаков. С заводской проходной.

Орлова протянула руку.

— Дайте громкую связь, — сказал я.

— В тысяча девятьсот восемьдесят пятом? — спросила Наталья Викторовна.

— Тогда трубку.

— Пять минут.

Рыбакова передала аппарат. Провод натянулся через дверь; пришлось сесть ближе к краю кушетки. В трубке шумела заводская связь, кто-то вызывал цех по селектору, металлическая дверь хлопала так, будто Чумаков звонил изнутри шкафа.

— Мы у подогревателя, — сказал Борис Палыч. — Литвинов людей пустил, но только на осмотр. Первая секция забита, калач снят. Павел насчитал в трубной доске сорок три отверстия, из них через двенадцать вода почти не проходит, еще восемь идут тонкой струей. Трубки желтые, не стальные. Шомполом Козлов уже хотел полезть, я отобрал.

— Правильно. Латунь задирете — потом получите течь. Что за грязь?

— Черная, слоится. Магнитом берется не вся. Есть светлая корка. Заводской энергетик предлагает промывать кислотой.

— Сегодня не предлагает. Не знаем состав отложений, концентрацию и состояние трубок. Сначала механически мягким инструментом и обратной водой. Секции сколько?

— Четыре по четыре метра. На второй температуры почти нет, третья и четвертая работают. Калачи между ними. После перестановки фаз получили сорок четыре на выходе. Сейчас все отключили.

— Манометр после вторичного контура оживили?

— Продуть не смогли. Лаптев нашел контрольный штуцер, хочет поставить переносной.

— Пусть ставит. До разборки запишите давление на входе и после каждой секции, если есть точки. И проверьте, как собран поток. Греющая вода должна идти навстречу нагреваемой, а не провожать ее до выхода.

— Схема на стене говорит, навстречу.

— Я сегодня схемам верю только после знакомства с трубой.

Чумаков передал это кому-то рядом. В ответ послышался голос Лаптева: «Пусть сам приезжает и знакомится». Борис Палыч снова взял трубку.

— Литвинов говорит, без вашего решения глубокую чистку не начинает. Сделка была с вами.

— Сделка была с бригадой.

— Ему это объяснили. Он директор, объяснение пережил.

— Что нужно увидеть, чего вы не видите?

— Трубки после первой секции. Там странно. На входе грязь, а на выходном калаче куски свежего паронита и стружка. Будто ее уже открывали и собирали. Лаптев боится, что трубную доску тянули болтами после течи. Если полезем, можем получить не подогреватель, а четыре тонны теплого лома.

Я посмотрел на Орлову. Она услышала достаточно и заранее приготовила отказ.

— Привезите мне схему и фотографии, — сказал я.

— Фотографии проявят завтра. Схема у нас на стене и, по твоим словам, врет.

— Тогда пусть решает Лаптев. Он заводской мастер.

— Он решает не вскрывать без тебя. Я отвечаю за бригаду и с ним согласен.

Это было неприятно не потому, что Чумаков перекладывал решение. Наоборот: он принял его и сообщил. Если я оставался в больнице, заводской обмен останавливался на сутки. Вал не начинали. Резервный насос с разобранным корпусом ждал станка, которого у нас не было.

— Через сколько можете прислать машину? — спросил я.

Орлова вырвала трубку из моей левой руки.

— Через нисколько, — сказала она. — Мельников находится под наблюдением после повторной травмы головы и ожога кисти. На завод он не едет.

Чумаков что-то ответил. Наталья Викторовна слушала, и лицо у нее постепенно становилось тем выражением, с которым врач выбирает между двумя одинаково плохими родственниками.

— Нет. Не полтора часа. Нет, Борис Павлович, то, что у вас есть санитарная машина, не делает завод филиалом больницы. Да, я понимаю, что такое резервный насос. Я его уже видела. Нет.

Она положила трубку. Через секунду аппарат зазвонил снова.

— Это он, — сказал я.

— Я догадалась.

Звонил не Чумаков. Рыбакова взяла трубку, назвала себя и сразу выпрямилась. Беляев говорил громко; отдельных слов я не разбирал, но тон был знакомый — второй секретарь уже решил, что медицинское ограничение относится к другим обстоятельствам. Зоя Семеновна не уступила сразу. Напомнила про головокружение, ожог и ночную камеру. Потом выслушала ответ и протянула аппарат Орловой.

Наталья Викторовна не взяла.

— Я не обсуждаю медицинское решение по телефону с горкомом.

— Он просит не решение, — сказала Рыбакова. — Условия.

— Условие одно: пациент остается.

— Тогда вал не начнут до завтра, — сказал я.

— Это не медицинский показатель.

— Нет. Это время, за которое резервный насос не появится на раме.

— Вы пытаетесь сделать меня ответственной за насос.

— Я объясняю цену.

Она повернулась ко мне. Злости в лице не было, и это заставило говорить осторожнее. Злой врач еще может спорить. Спокойный уже решил.

— А цену второго удара головой вы объясните? — спросила она. — Или ее можно не считать, пока стрелка манометра движется?

— На заводе я не лезу под оборудование. Не беру инструмент. Не поднимаюсь по лестницам. Осматриваю разобранную секцию, даю решение и возвращаюсь.

— Вы вчера обещали не спускаться в камеру.

— Поэтому сегодня условия назначаете не мне. Вы.

Рыбакова молча держала трубку. Беляев ждал на линии. За окном уже синело; в стекле отражались три человека и белая шина на моей руке. Я мог подписать отказ, уйти и потом назвать это ответственностью. Мог остаться и заставить Лаптева принять риск, который тот честно отказался принимать без меня. Третьего хорошего решения не было. Обычно именно его и называют компромиссом.

Орлова подошла к окну, посмотрела во двор. Потом забрала у Рыбаковой трубку.

— Юрий Андреевич, врач Орлова. Записывайте. Машина больницы, не заводская. Выезд в восемнадцать тридцать, возвращение не позже двадцати ноль-ноль. На месте сидит, инструмент не берет, в горячую зону не входит. С ним едет санитар и человек, который отвечает за соблюдение условий. При тошноте, головокружении, усилении боли — обратно без обсуждения. После возвращения остается на ночь. Да. Нет, Чумаков не подходит, он заинтересован в ремонте. Я назначу сама.

Она выслушала короткий ответ, сказала: «Распоряжаться будете своими работниками», — и положила трубку.

— Кто со мной едет? — спросил я.

— Я.

Рыбакова повернула голову.

— У вас смена закончилась пять часов назад.

— Поэтому могу отвечать не как дежурный врач, а как человек, который не даст ему залезть внутрь подогревателя.

— Наталья Викторовна…

— Я не спрашиваю разрешения, Зоя Семеновна. Отпускать его одного вы все равно не подпишете.

Главврач посмотрела на меня так, будто виноват был не подогреватель, не вал и не Беляев, а лично я со своей способностью превращать больницу в транспортное предприятие.

— До восемнадцати лежите, — сказала она. — И если из-за вашего завода у меня завтра не выйдет врач, Литвинов получит счет.

— Натурой завод не торгует, — напомнил я.

Орлова поправила шину так, что ожог прострелил до локтя.

— Это было лишнее.

— Согласен.

Она впервые за весь разговор улыбнулась. Не мне — удачно найденному месту под бинтом.

***

К проходной «Сибиряка» больничный УАЗик подкатил в восемнадцать тридцать семь. Семь минут съела охрана: мой пропуск предприятия котельных давно не действовал, временный список лежал у дежурного в другой папке, а фамилии Орловой не было нигде. Наталья Викторовна стояла рядом в пальто, с медицинской сумкой и таким лицом, что вахтер проверил даже собственную подпись. Потом позвонил Литвинов, трубка у охранника стала влажной от ладони, и нас пропустили.

За забором завод оказался не одним корпусом, а небольшим городом со своими улицами, трубами над дорогой и светофором возле литейного цеха. Смена шла к проходной плотным потоком. Люди смотрели на больничную машину, потом на мою белую шину. Я невольно искал среди лиц Кочеткова, формального хозяина гаража номер двадцать семь, но его не было. Если он и вышел сегодня на работу, Гарифуллин узнал бы раньше меня.

Гальванический корпус стоял дальше механического. У входа пахло мокрой спецодеждой и щелочью, внутри — металлом, мылом и еще чем-то кислым, от чего першило в горле. Над ваннами висел пар. Краны блестели, пол был покрыт деревянными решетками; по ним тележки с деталями грохотали так, что разговор приходилось начинать заново после каждой. В дальнем углу, за сетчатым ограждением, лежали четыре горизонтальные секции подогревателя. Их соединяли калачи, похожие на слишком большие колена. Под первой секцией стояли два корыта, в одном плавала черная шелуха.

Чумаков встретил у двери. Халат ему выдали заводской, серый, на размер меньше, и застегнуть верхнюю пуговицу он не смог. Павел был в своем ватнике, только поверх повязал чистый брезентовый фартук. Козлов держал длинную медную проволоку с загнутым концом и старательно не называл ее шомполом.

— Девяносто минут, — сказала Орлова вместо приветствия. — Он сидит.

— У нас стульев в наряде нет, — ответил Чумаков.

— Теперь есть.

Павел исчез и вернулся с табуретом, на котором краской было написано «НЕ УНОСИТЬ». Поставил возле подогревателя, протер рукавицей и показал мне.

— Техническое место.

— Сам садись.

— У меня обе руки, мне нельзя.

Лаптев вышел из-за секции с заводским энергетиком. Энергетика звали Константином Ефимовичем Расторгуевым; был он полный, краснолицый и с самого начала смотрел на нашу бригаду как на людей, которые пришли не ремонтировать, а правильно оформить его виноватым. Литвинова рядом не было. Директор наблюдал из кабинета и велел докладывать каждые полчаса.

— Вот ваша странность, — сказал Лаптев.

Он посветил внутрь снятого калача. На фланце лежала новая серая прокладка, прорезанная неровно. В одном месте внутреннее кольцо выступало в проход почти на два пальца; край загнулся, размок и начал расслаиваться. На нем собралась черная грязь, куски паронита и тонкая латунная стружка. Трубная доска за фланцем была цела, но двенадцать трубок закрывала плотная пробка из того, что успело пройти через насос и остановилось на мягком краю прокладки.

— Кто собирал? — спросил я.

Расторгуев поправил каску.

— Ремонтная служба цеха. Течь по калачу устраняли в конце ноября. Прокладку сменили, опрессовали, замечаний не было.

— После этого кабель насоса меняли?

— Через два дня.

— И направление не проверили.

— Проверили толчком.

— Кожух покрасили поверх стрелки.

— Это не означает, что направление было неправильным.

— Крыльчатка сегодня означала.

Он начал объяснять про акт электрика, но Лаптев поднял ладонь.

— Потом. Трубную доску тянули?

— Не должны были.

— Следы на гайках свежие.

Мы осмотрели шпильки. Две действительно блестели на гранях. По фланцу шла рыжая дорожка, но не от трубок — вода просачивалась из-под перекошенной прокладки. Латунную стружку дал ее же край: его обрезали уже на месте ножом, задевая трубную доску. Глубоких царапин я не увидел. Лаптев протер поверхность мелом, провел ногтем по рискам и тоже успокоился.

— Секцию не тянули, — сказал он. — Калач притянули криво. Если новую прокладку вырезать по шаблону, фланец должен сесть.

— «Должен» — это хорошо или плохо? — спросила Орлова.

— До воды плохо, — ответил я. — После воды узнаем.

Она стояла за моей спиной и не давала подняться с табурета. До трубной доски было метра три; рассматривать приходилось при свете лампы, которую Павел держал то ближе, то дальше. Когда я один раз потянулся встать, сумка Орловой оказалась у меня на коленях.

— Держите.

— В ней что?

— То, что понадобится, если вы еще раз встанете.

— Угроза медицинской помощью.

— Самая действенная.

Павел спрятал улыбку за лампой. Чумаков разложил на ящике лист дефектовки.

— Решение? — спросил он.

— Первая секция живая. Прокладку выбросить, фланцы очистить деревом или медью, не стальным зубилом. Пробки из трубок вытаскивать отожженной медной проволокой, потом промыть в обратную сторону. Сначала холодной водой, чтобы видеть течи. Вторую секцию открыть со стороны следующего калача и проверить так же. Третью и четвертую без показаний не разбирать.

— Кислота? — спросил Расторгуев.

— Нет. Вы не знаете толщину латунных трубок после работы и состав накипи. Успеете получить дырки вместо чистоты. Химию — после анализа и отдельной технологии, если понадобится.

— Механически сорок три трубки четыре метра каждая до ночи не пройти.

— Все и не надо. Двенадцать закрыты пробкой у входа. Остальные проверяете мягким калибром, не драите до блеска. Нам нужен расход и пятьдесят пять градусов, а не выставочный подогреватель.

Лаптев взял медную проволоку у Козлова, согнул конец петлей и обмотал льняной ветошью.

— Так?

— Без усилия. Не идет — отмечаем, не пробиваем.

— Я знаю, — сказал он.

— Тогда зачем спросил?

— Проверяю, умеешь ли сидеть и все равно мешать.

Он передал проволоку Павлу. Работа началась без команды. Козлов придерживал ведро, Павел вытягивал из трубок размокшие черные комья, заводской слесарь подавал чистую ветошь. Чумаков распределил людей: двое на первую секцию, двое снимают второй калач, электрик готовит временный манометр. Расторгуев хотел оставить своего мастера наблюдать, но через минуту сам взял ключ — наблюдать за чужими руками оказалось тяжелее.

Телефон находился в стеклянной будке начальника корпуса. Когда он зазвонил, никто не услышал. Посыльная прибежала оттуда и крикнула Лаптеву, что звонят из горисполкома. Семен ушел, вернулся через пять минут с листком, исписанным поперек.

— Нашли трубу, — сказал он. — Стройуправление номер четыре, новый молочный комбинат. Четыреста двадцать шесть на десять, сталь двадцать, один хлыст восемь и шесть. Лежит с восемьдесят третьего. Оба конца примяты разгрузкой, между ними семь с половиной живого. Сертификат на пачку есть.

— Маркировка сохранилась?

— Лейтенант прочитал только «426×10» и последние цифры плавки. Поверхность в снегу. Начальник стройуправления Нестеров отдавать не разрешает: труба заложена в тепловой ввод холодильного корпуса. Объект заморожен, но лимит закрыт.

— Десять нам подходит, — сказал я. — После обрезки нужно минимум семь и два, чтобы стыки ушли за слабый металл и осталось на разделку. Пусть промерят между вмятинами не рулеткой по дуге, а по прямой.

— Нестеров сказал, даже мерить не даст без гарантийного письма.

— Кто ему звонил?

— Беляев.

— И не дал?

— Беляев потребовал. Нестеров попросил номер документа, по которому ему в январе вернут такой же хлыст. Второй секретарь назвал его буквоедом. Нестеров согласился, но хлыст все равно не отдал.

Глава двадцатая

Павел перестал тянуть грязь и посмотрел на нас.

— Хороший начальник.

— Потому что не испугался горкома? — спросил Козлов.

— Потому что знает: Беляев завтра забудет, а холодильник весной спросят с него.

— Не забудет, — сказал Чумаков.

— Сам не забудет. Бумага забудет.

Я попросил Лаптева перезвонить Беляеву и продиктовал условия: не изъятие аварийным распоряжением, а временное перераспределение с гарантийным возвратом из первого поступления 426×10 или 426×9; акт между стройуправлением и предприятием котельных; в нем номер сертификата, длина после обрезки, масса и ответственность за замену. Коровин подписывает получение, главный бухгалтер — обязательство, Нестеров — отпуск. До подписи трубу только очищают и проверяют.

— Главбух в воскресенье на даче, — сказал Лаптев.

— Пусть Коровин везет письмо ей. Он хотел подписывать.

Чумаков снял очки, протер их чистым краем халата.

— Ты сейчас специально?

— Что?

— Чтобы он не только правильные решения принимал, но и по снегу за подписью ездил.

— Решение без подписи металл со склада не вытащит.

— Значит, специально.

Он забрал у посыльной листок и ушел в будку. Через стекло было видно, как крутит диск, ждет, снова набирает. Рабочие продолжали чистку. Из двенадцати забитых трубок девять открылись у самого входа. В десятой медная петля ушла почти на метр и застряла. Павел не дергал, вращал проволоку пальцами, пока из трубки не выполз длинный черный жгут с кусками паронита. Вода, оставшаяся в секции, потекла в корыто.

— Один, — сказал он.

— Еще одиннадцать, — поправил Расторгуев.

— Девять уже дышат. Этот первый с характером.

На одиннадцатой трубке ветошь вышла с зеленым следом. Лаптев остановил работу, промыл ее отдельно и поставил под выход сухую бумагу. Появилась капля.

— Течет трубка или доска? — спросил я.

Семен вытер поверхность, подождал. Вода снова собралась в самом отверстии, по фланцу было сухо.

— Трубка.

Расторгуев выругался вполголоса.

— До вас не текла.

— До нас она была забита, — сказал Лаптев. — Это не то же самое, что целая.

— Опрессовку выдержала.

— Какую? Четыре килограмма вместе со всем пучком? Забитая трубка могла не видеть давления с этой стороны.

Энергетик посмотрел на меня, ожидая, чью сторону я приму. Стороны здесь не было. Была тонкая латунная стенка, которая уже не держала воду.

— Глушим с двух концов, — сказал я. — Латунными коническими пробками, без молотка в полную силу. После промывки опрессовать секцию отдельно. В акте указать одну заглушенную трубку и потерю площади. Если потечет больше двух — останавливаемся и пересчитываем, хватит ли трех секций.

— Пробки токарь сделает за час, — сказал Лаптев.

— Токарь готовит станок под вал, — напомнил Расторгуев.

— На пробки уйдет десять минут и обрезок латуни.

— У нас любой обрезок имеет карточку.

— Заполните карточку.

Энергетик ушел к телефону. Павел посмотрел ему вслед.

— Дефицит у них не металла.

— Не начинай, — сказал Чумаков, вернувшийся из будки. — Коровин поехал за главбухом. Нестеров разрешил очистить трубу. Пархоменко ждет Лаптева с прибором.

— Я нужен здесь, — сказал Семен.

— Здесь я остаюсь, — ответил Чумаков. — В трубах разобрались. Езжай. Мельников через час все равно увезут.

Лаптев посмотрел на меня, потом на Орлову.

— Через сорок три минуты, — уточнила она.

— Тем более.

Он собрал «Кварц-6», убрал в металлическую кассету свидетельство на прибор и ушел. Раньше я бы поехал с ним: сам посмотрел маркировку, сам выбрал точки, сам проверил длину. Теперь оставался на табурете, пока один мастер вез прибор, другой руководил чисткой, третий искал подпись. От этого чесалась не только правая рука.

Второй калач сняли чисто. Прокладка там стояла старая, потемневшая, но вырезанная по размеру. Трубки были покрыты тонкой светлой коркой, свободный проход сохранился почти везде. После обратной промывки из секции вышла ржавая вода, затем прозрачная. Чумаков решил третью и четвертую не открывать. Расторгуев впервые с ним согласился без оговорок.

Пробки принесли через пятнадцать минут. Токарь сделал их с длинными хвостиками, чтобы потом можно было вытащить. Павел посадил одну со стороны входа легкими ударами медной выколотки, вторую — с выхода. На соседней трубке вода тоже начала собираться каплей. Ее отметили мелом и пока оставили: под давлением станет ясно, течь это или остаток промывки.

Прокладку для первого калача вырезали из трехмиллиметрового паронита. Заводской мастер принес лист, но шаблона не было. Павел уложил старую прокладку сверху, посмотрел на кривой внутренний край и отбросил.

— По ней опять полподогревателя закроем.

— Фланец обведи, — сказал я. — Внутренний проход сними с калача. Отверстия пробойником, не ножом. Между отверстиями не оставляй тонкие перемычки.

Он измерил штангенциркулем, начертил две окружности. Правой рукой работал медленнее обычного — полосы от веревки еще болели. Козлов предложил помочь, Павел отдал ему пробойник без шутки. Один держал лист, второй бил. Круг получился неидеальным, зато ни один край не лез в проход.

В девятнадцать пятьдесят Орлова закрыла медицинскую сумку.

— Заканчиваем.

— Опрессовка через десять минут.

— Машина через две.

— Наталья Викторовна, мы ради этого приехали.

— Вы приехали дать решение. Решение дали. Проверять его будут люди с двумя руками и без сотрясения.

— Если вторая трубка потечет…

— Чумаков решит.

Борис Палыч услышал фамилию, хотя стоял у дальнего фланца.

— Решу, — сказал он. — Иди.

— Манометр поставьте после второй секции. Давление поднимайте медленно. Сначала холодная вода, калачи осмотреть сухой бумагой. Потом греющую и насос. Температуры каждые десять минут, ток двигателя тоже. Если вторичная сторона встанет — сразу отключить, не ждать пятьдесят пять.

— Я записал.

— Поток проверьте по месту.

— Проверили. Навстречу.

— После сборки еще раз.

— Андрей.

Он редко называл меня по имени. Я замолчал.

— Езжай в больницу, — сказал Чумаков. — Мы не первый раз воду греем.

Павел держал новую прокладку двумя руками, чтобы не сломать. Посмотрел на меня поверх серого кольца.

— Если что, позвоним врачу. Она тебе передаст.

— Очень смешно.

— Мне тоже не нравится.

Я поднялся. Голова за полтора часа почти не напоминала о себе, пока пол не качнулся на первом шаге. Совсем немного — деревянные решетки под ногами будто просели и встали обратно. Орлова схватила меня за левый локоть. Чумаков увидел. Ничего не сказал, просто забрал с табурета медицинскую сумку и понес до двери.

У проходной нас догнал Расторгуев.

— Литвинов просил передать: станок готов, старый вал отцентрирован, чертеж проверяет конструктор. Новый круг не режут до часа устойчивого режима.

— Правильно.

— И еще он просил подпись Мельникова под решением по подогревателю.

— Мельников не работник вашего завода и не работник котельных, — сказал Чумаков. — Подпись моя. Заводскую ставит Лаптев или вы.

Расторгуев хотел возразить, но Борис Палыч уже протянул ему лист. Я не вмешался. Подписи поставили без меня.

Больничный УАЗик ждал у ворот. Когда мы тронулись, в окне гальванического корпуса мелькнула лампа, потом еще одна. Люди остались под давлением, которое я не видел, и возле станка, который не мог запустить. Я сидел рядом с врачом, держал бесполезную руку на груди и впервые не знал, считать это потерей или работой.

***

В больницу вернулись в восемь четырнадцать. Рыбакова встретила в приемном покое, увидела мое лицо и спросила Орлову:

— Стоило?

— Спросите через час, — ответила Наталья Викторовна. — Пока он жив, но это не результат ремонта.

Меня уложили в ту же комнату. Давление оказалось выше утреннего, температура нормальная. Орлова снова проверила зрачки, заставила коснуться левой рукой кончика носа с закрытыми глазами и осталась недовольна не координацией, а тем, что я сделал это слишком быстро.

— До девяти тишина. Потом один звонок.

— Их будет два.

— Тогда ни одного.

— Труба и завод.

— Я умею считать до двух. Вы — пока только до одного.

Она ушла заполнять бумаги. Я лежал и слушал, как по коридору везут ужин. После гальваники больничный воздух пах почти чисто, только хлоркой и вареной капустой. Правая кисть пульсировала в такт сердцу. Голова, наоборот, стала яснее, и от этого было хуже: я видел каждый незакрытый пункт. Лаптев на чужой стройплощадке мерил трубу, Чумаков поднимал давление в подогревателе, Коровин искал главного бухгалтера, Беляев обещал металл, которого еще не было. Сам я лежал под серым одеялом и мог только ждать, пока другие либо выполнят мой план, либо найдут в нем дыру.

В девять ноль три Валентина принесла телефонограмму от Лаптева. Не отдала, пока я не сел медленно. На листе стояли цифры: общая длина восемь метров шестьдесят сантиметров; левая вмятина — сорок два сантиметра, правая — тридцать восемь; прямой участок между линиями реза — семь метров сорок один сантиметр. Толщина по двенадцати точкам от девяти и шести до десяти и одной. Овальность в середине меньше четырех миллиметров. Марка стали по сертификату — двадцать, плавка совпала с остатком клейма. На двух точках прибор терял сигнал из-за рыхлой наружной ржавчины; после зачистки показания повторились.

Внизу Лаптев написал: «Для замены участка пригодна после обрезки поврежденных концов. С. Лаптев». Ни одного слова «гарантирую». Хорошее заключение.

— А отдали? — спросил я.

— Это второй лист.

Вторая телефонограмма была от Беляева. Коровин нашел главного бухгалтера не на даче, а у сестры на другом конце города. Гарантийное письмо подписали, Нестеров согласился на отпуск после оформления накладной. Резать трубу будут люди стройуправления, наш Пархоменко только принимает. Кран освободят в двадцать два тридцать. На площадку котельной металл должен прийти после полуночи.

— Кто измерит после реза?

— Лаптев остается до погрузки.

— А завод?

— Он просил передать, что умеет ездить обратно.

Валентина поставила на тумбочку стакан компота.

— Второй звонок еще не был. Поэтому молчите.

— Вы с Орловой родственники?

— Нет. Мы читаем одну историю болезни.

Подогреватель позвонил в девять двадцать. Трубку Валентина взяла сама и передала мне только после того, как услышала фамилию Чумакова.

— Холодную опрессовку выдержали, — сказал Борис Палыч. — Калачи сухие. Заглушенная трубка держит, соседняя не потекла — там вода после промывки сидела. Пустили греющую, насос включили правильно. Через десять минут выход сорок девять, через двадцать — пятьдесят три. Сейчас пятьдесят четыре и восемь.

— Давление?

— До подогревателя два и четыре, после два и одна. Было шесть десятых перепада. Ток двигателя после перестановки фаз шестьдесят один, по паспорту до шестидесяти восьми. Не греется.

— Почему встало на пятидесяти четырех?

— В моечном отделении открыли вторую линию. Расторгуев хотел закрыть, технолог не дал. Литвинов сказал, условие должно выполняться на рабочем расходе, а не для фотографии.

— Правильно сказал.

— Я знаю. Не радуйся. Сейчас на входе тридцать два, выход пятьдесят четыре и восемь. Сетевая девяносто семь — восемьдесят восемь. Еще растет медленно.

— Первая секция по корпусу равномерная?

— На входе горячее, дальше без холодных пятен. Вторая тоже взяла. Калачи сухие. Расторгуев бумажки подкладывает каждые пять минут.

— Ждите. Не душите расход ради градуса. Если выйдет на пятьдесят пять под рабочей линией — тогда час.

— Литвинов уже поставил своего человека возле термометра.

— А вал?

— Старый в центрах. Конструктор закончил чертеж, Павел проверяет размеры по деталям. Заготовку подвезли к станку, но не режут.

— Ты на галерею людей вернешь?

— Давыдов с Козловым уйдут в десять. Павел останется на первом размере вала, потом его сменит Лаптев. Я вернусь на котельную после устойчивого режима.

Он распределил все без меня. Я хотел спросить, кто будет у транспортера, хватит ли респираторов, кто принял фундаментные шпильки. Вместо этого сказал:

— Принял.

— И все?

— А что?

— Ничего. Непривычно.

В трубке кто-то крикнул: «Пятьдесят пять и два!» Чумаков прикрыл микрофон ладонью, но слова все равно прошли.

— Время запиши, — сказал я.

— Уже записали. Двадцать один двадцать два. Следующий доклад в двадцать два двадцать два. Тебе не позвоню, позвоню Валентине.

— Она мне передаст.

— Не передам, если будете ждать возле телефона, — сказала Валентина и отобрала трубку.

Я выпил компот. Он был слишком сладкий, с размокшей сушеной грушей на дне. В прежней жизни я проводил такие часы в диспетчерской, стоя за спиной у смены и спрашивая показания чаще, чем прибор успевал измениться. Мне казалось, присутствие заставляет технику держаться. На самом деле оно заставляло людей докладывать мне вместо того, чтобы смотреть на технику. Понимание пришло поздно, привычка осталась.

В десять без пяти позвонила Галина Петровна. Не сама — через Надежду Ивановну, больничный пост соединил. Мать узнала о поездке на завод от Рыбаковой и начала разговор не со здоровья.

— Тебя выпишут когда?

— Завтра утром, если ночь нормально.

— Домой поедешь?

— Домой.

— Не на котельную?

— Сначала домой.

— Слово «сначала» мне не нравится.

— Мне нужно забрать расчет и трудовую. Потом осмотр базы гражданской обороны, без работы руками.

— Тебя уволили. Какой еще осмотр?

— Беляев назначил на три дня.

— Тогда пусть Беляев приходит менять тебе повязку.

За ее спиной Лена сказала что-то, мать шикнула. Я попросил позвать сестру.

— Она уроки делает.

— В десять вечера?

— Вот именно. Завтра поговорите. И Андрей…

Галина Петровна замолчала. В трубке шумел соседский телевизор; диктор рассказывал о надоях, Надежда Ивановна просила не тянуть между квартирами шнур.

— Что?

— Ничего. Не опаздывай утром.

Она положила трубку. «Ничего» в этой семье обычно весило больше сказанного. Я попросил Валентину записать время вызова и лег, хотя до контрольного часа оставалось двадцать семь минут.

Разбудили меня в одиннадцать десять. Орлова стояла рядом с двумя телефонограммами и не выглядела довольной тем, что пришлось будить.

— Подогреватель держал от пятидесяти пяти и одной до пятидесяти шести и трех в течение часа, — прочитала она. — Давление стабильное, течей нет. Директор Литвинов разрешил выдачу заготовки, подшипников и ночную смену станочников. Заготовку отрезали в двадцать два сорок. Это первое.

— Второе?

— Трубу погрузили. После обрезки семь метров тридцать шесть сантиметров. На площадке будет около часа. А теперь спите.

— Вал начнут черновой обработкой?

— Здесь написано: «Станок включен».

— Кто подписал?

— Лаптев и Чумаков.

Этого хватало. Не навсегда — до утра. Я лег. Наталья Викторовна уже дошла до двери, когда я спросил:

— Вы из-за меня смену пропустили?

— У меня завтра вечерняя.

— Рыбакова сказала, врач не выйдет.

— Рыбакова умеет преувеличивать чужую незаменимость. У нее работа такая.

— Спасибо.

Она задержалась, взявшись за ручку.

— Не благодарите за то, что я не дала вам упасть в кислоту. Это низкая планка.

— Там щелочь.

— Спите, Мельников.

Утром я проснулся без звонка. В окне серело, на стекле лежал тонкий иней по нижнему краю. Правая кисть болела меньше, зато кожа под повязкой зудела так, что хотелось просунуть внутрь линейку. Я не просунул. Это можно было считать еще одной победой делегирования, только поручать чесаться оказалось некому.

Орлова пришла в семь двадцать. Осмотрела ожог, сменила повязку, сняла шину на несколько минут и заставила согнуть пальцы. Большой двигался плохо, остальные лучше. Лопнувший пузырь был чистым, без воспаления. Головокружения при подъеме не возникло.

— Домой отпущу, — сказала она. — Повязка ежедневно. Правой рукой ничего тяжелее ложки. Инструмент, горячие поверхности, лестницы, камеры — нет. Сегодня без ночной работы. При тошноте, двоении, усилении головной боли возвращаетесь.

— На базу ГО можно?

— Как посетителю музея. Руками не трогать, внутрь котла не лезть.

— Я не собирался внутрь котла.

— Вы вчера собирались только на совещание.

Она выписала справку. В графе места работы после короткой паузы написала: «временно привлечен к городской аварийной группе». Получалось длиннее, чем «безработный», зато точнее на ближайшие двое суток.

В восемь меня забрал Пархоменко. Он спал ночью два часа в машине возле котельной, но выглядел бодрее меня. На заднем сиденье лежала свернутая газета, из которой пахло колбасой.

— Трубу видел? — спросил я.

— Сам в кузове ехал, чтобы не укатилась.

— Она на подкладках была и закреплена?

— Андрей Сергеевич, семь метров трубы весит больше семи центнеров. Я при всем желании удержал бы только разговор.

— Значит, не сам.

— Рядом ехал. На площадке лежит, концы закрыли, сертификат у Чумакова. Котлован начнут после обеда, железная дорога окно подтвердила на ночь. Сначала домой?

— Сначала за трудовой и расчетом.

— Мать велела домой.

— Она тебе звонила?

— В шесть сорок. Зина передала по рации, когда я был у котельной. Галина Петровна знает больше диспетчера.

— На предприятие, потом домой.

Пархоменко вздохнул и повернул к управлению. В понедельник город снова выглядел буднично. Автобусы шли полные, возле хлебного стояла очередь, дворники сдвигали снег к обочине. Никто не знал, что ночью по городу возили трубу, а на заводе точили вал для насоса, которого по документам уже ремонтировали. Тепло вообще замечают только после исчезновения.

Глава двадцать первая

В управлении пахло мокрыми пальто и копировальной бумагой. Понедельник собрал у кабинетов всех, кто не сумел решить свои дела в пятницу: водитель с путевкой без печати, две женщины из общежития, мастер с пачкой нарядов и старик, которому начислили квартплату за разобранный дом. Я вошел без пропуска вместе с Пархоменко. Вахтер узнал белую шину, решил, что это достаточное удостоверение, и только записал время.

Отдел кадров открылся в восемь тридцать. Анна Михайловна увидела меня, потянулась к телефону, потом заметила справку Орловой.

— Вы опять от больницы работаете?

— Сейчас за трудовой.

— Николай Петрович просил сначала зайти к нему.

— Приказ об увольнении уже подписан. Что он собирается добавить в трудовую?

Она поджала губы.

— Я передаю распоряжение.

— Передали. Трудовую, пожалуйста.

Книгу она достала из сейфа не сразу. Сначала нашла карточку, сверила паспорт, попросила расписаться за получение. Правой рукой я не мог, левой подпись получилась медленной и слишком крупной. Анна Михайловна смотрела на каждую букву. В книжке на последней строке стояло увольнение тринадцатым декабря по утрате доверия. Чернила были синие, ровные; чужую жизнь умещали в одну строку лучше, чем аварию в акт.

— Расчет в кассе после девяти, — сказала кадровичка. — Справку мы уже передали.

— Какую сумму?

— Я не бухгалтер.

— Удержания есть?

— Я не бухгалтер.

За стеной хлопнула дверь. Коровин вышел в коридор без пальто, с красной папкой под мышкой. Вид у него был хуже вчерашнего: щеки серые, ворот рубашки смят. Наверное, поиск главного бухгалтера по воскресным адресам не входил в обязанности начальника предприятия и все же пошел ему на пользу.

— Мельников, зайдите.

— Я в кассу.

— Касса не убежит.

— Вагон тоже не должен был.

Пархоменко отвернулся к стенду, где висели правила внутреннего распорядка. Анна Михайловна замерла с печатью в руке. Коровин не повысил голос.

— Пять минут.

Я вошел. В кабинете стояла еще одна красная папка, раскрытая на гарантийном письме Нестерову. Подпись Коровина была внизу, рядом — главного бухгалтера. Значит, труба лежала на площадке не только физически.

— Ваши действия в аварийной группе не означают восстановления на работе, — сказал Николай Петрович. — Чтобы потом не возникло неправильных ожиданий.

— Не возникло.

— Все технические решения проходят через меня.

— Вчера прошли. Вы подписали трубу.

— Я подписал обязательство предприятия вернуть материал стройуправлению. Чем возвращать, пока неизвестно.

— Первым поступлением по фонду.

— Фонд первого квартала уже расписан.

— Тогда будете объяснять Беляеву, почему письмо подписали без источника.

Он положил папку на стол осторожнее, чем хотелось.

— Вам легко рассуждать. Через два дня вы снова окажетесь посторонним специалистом, а предприятие останется с обязательствами, разобранным насосом и недостачей на две тысячи восемьсот сорок рублей.

— Через два дня у вас будет резервный насос и новая труба. Недостача была до меня нынешнего.

Последнее прозвучало неправильно. Коровин поднял глаза.

— До вас какого?

— До моего участия в группе.

Пауза длилась секунду. Он принял исправление, хотя не поверил.

— Сазанов не мог единолично перенаправить фондовый вагон, — сказал Коровин. — В области его ходатайство должен был подтвердить кто-то выше. Не пытайтесь превратить удобного исчезнувшего снабженца в объяснение всего.

— Я не пытаюсь. Этим занимается отсутствие документов.

— Документы как раз есть.

— На вагон — есть. На новый подшипник, который не поставили, тоже. На испытание насоса умершим механиком — есть. Очень документированное предприятие.

Коровин отвернулся к окну. Во дворе Пархоменко очистил ладонью снег с капота аварийки, хотя ехать собирались сразу.

— Беляев требует к двенадцати план земляных работ, — сказал начальник. — Железная дорога дает окно с ноля сорока до двух десяти. Ваша труба длиннее расчетного участка. На месте будет Лаптев. Сварку выполняет бригада монтажного управления, не Кузьмин. Павел остается на валу.

— Правильно.

Он ждал возражения и не получил.

— Я хотел сообщить именно это.

— Сообщили.

— И еще. Городская группа закончится восемнадцатого. Дальше никаких оснований находиться на объектах у вас нет.

— Если все успеем, оснований действительно не будет.

Я вышел. Пять минут заняли девять. В кассу уже стояли семь человек. Кассирша открыла окошко, приняла мою справку и долго считала по ведомости. Расчет составил сто двадцать три рубля восемьдесят шесть копеек: отработанные дни, компенсация отпуска, премию сняли полностью. Удержаний по задвижке не было — без решения комиссии по ущербу бухгалтерия не рискнула. Кассирша отсчитала десятки, пятерки, рубли и мелочь, попросила подпись. Левой рукой я снова вывел полное имя.

— Раньше короче подписывались, — заметила она.

— Раньше торопился.

— Теперь безработный, можно медленно.

Она сказала не зло, просто нашла объяснение. Деньги я убрал во внутренний карман. Толстым конвертом они не стали — двенадцать бумажек и монеты, но после пустого шкафчика ощущались чужим запасом.

Дома дверь открыла Лена. В школьной форме, но без фартука; волосы еще влажные после мытья. Сначала посмотрела на руку, затем на часы в коридоре.

— Девять сорок семь. Мама сказала, если позже десяти, звонить Рыбаковой.

— Успел.

— На тринадцать минут. Это у вас семейное — обещать почти точно.

Она пропустила меня и проверила лестницу перед тем, как закрыть оба замка. На кухне Галина Петровна разогревала гречку. Сегодня она должна была идти в поликлинику после обеда, но белый халат уже висел на спинке стула, выглаженный, с булавкой вместо оторванной пуговицы.

— Садись, — сказала мать. — Руку покажешь после еды.

— Врач утром смотрела.

— Врач на работе смотрит, я дома.

Фраза была прежняя. Я сел. Пархоменко отказался заходить, хотя Галина Петровна звала; сказал, что проверит машину и вернется через полчаса. На самом деле давал нам время. Через окно я видел, как он открыл капот и долго смотрел в двигатель, не касаясь ничего.

Гречка оказалась с тушенкой. Мать положила мне ложку слева, хлеб нарезала заранее. Лена не садилась. Перекладывала учебники из одной стопки в другую, потом полезла в ящик буфета, хотя там не было ничего нужного.

— Ты вчера до десяти уроки делала? — спросил я.

— До одиннадцати.

— Какие?

— Физика.

— Покажи.

— Зачем?

— Интересно.

— Ты в моей физике не разбираешься.

— Я тоже так думаю.

Она наконец села, но тетрадь не принесла. Галина Петровна поставила перед ней чай.

— Скажи сейчас, — произнесла мать. — Потом он опять уедет.

Лена покраснела.

— Я не просила тебя вмешиваться.

— Поэтому и говорю при тебе.

— Что случилось? — спросил я.

— Ничего, — ответила сестра.

— Уже слышал вчера.

Она посмотрела на мою повязку. Взгляд задержался на большом пальце, потом ушел к окну.

— Сегодня последний день оплаты курсов, — сказала Лена. — При политехе. Выездная группа, занятия у нас во второй школе два раза в неделю. Математика и физика. Первое в среду.

— Сколько?

— Не надо.

— Сколько?

— Тридцать пять рублей за весь курс. Еще учебники, но их можно в библиотеке.

— Почему вчера не сказала?

— У тебя город замерзает.

— Город пока теплый.

— Значит, у тебя рука сгорела. Лучше?

Галина Петровна положила ладонь на стол.

— Андрей обещал ей еще осенью, — сказала она. — Деньги собирал, потом отдал долг тому гаражному. Сказал, до января накопит снова. На прошлой неделе Лена принесла заявление, он обещал оплатить до десятого. Десятого не пришел. Потом пришел ты, и стало не до курсов.

«Пришел ты» прозвучало не как оговорка. Мать давно отделяла человека, ушедшего десятого декабря, от того, кого Пархоменко привез ночью. Не знала почему, но отделяла.

Лена дернула край скатерти.

— Он не просто обещал. В понедельник, перед тем как пропасть, спросил номер счета и взял брошюру. Сказал: если разберется со складом, заплатит. Я думала, может, успел. Поэтому в шкафчике искали.

— Не успел, — сказал я.

— Я знаю. Я не потому говорю.

— А почему?

— Потому что мама вчера позвонила в школу и попросила оставить место до утра. Теперь надо ответить. Я скажу, что не иду. Ничего страшного.

Она произнесла последнее быстро и ровно. Моя дочь когда-то так же сказала про выпускной: ничего страшного, если я не приеду, у всех родители заняты. Я согласился, потому что действительно был занят. Через годы выяснилось, что страшного не произошло. Просто один человек запомнил пустой стул, а второй — нет.

Я достал деньги из кармана. Отсчитал три десятки и пятерку, положил перед Леной.

Она не взяла.

— Ты без работы.

— Это расчет.

— Вот именно. Другого в январе не будет.

— В январе разберемся с январем.

— Ты опять обещаешь.

— Нет. Я оплачиваю курс. Больше ничего. Поступление твое, экзамены твои, учебники будем искать отдельно. Денег на новую жизнь у меня нет.

— А на старую?

— Тоже не очень.

Она посмотрела на мать. Галина Петровна не кивнула и не запретила. Только спросила:

— Сколько осталось?

— Восемьдесят восемь восемьдесят шесть.

— За квартиру двадцать второго.

— Знаю.

Я не знал. Лена это заметила, но промолчала. Подтянула деньги к себе одним пальцем, разгладила пятерку.

— Я верну со стипендии.

— Не вернешь.

— Почему?

— Потому что до стипендии еще поступить надо. Потом купишь маме кольцо.

В кухне стало тихо. Галина Петровна резко встала, взяла мою тарелку, хотя гречка еще оставалась. Белая полоска на ее безымянном пальце была видна особенно отчетливо.

— Какое кольцо? — спросила Лена.

Я понял, что сказал больше, чем знал.

— Которое захочет.

— Не выдумывай, — бросила мать и понесла тарелку к раковине.

Лена смотрела ей вслед. Вопрос остался, но сестра не задала. Сложила деньги в брошюру подготовительных курсов, потом достала из тетради заявление. Внизу требовалась подпись родителя или совершеннолетнего члена семьи. Рядом лежала квитанция почтового перевода с адресом счета Томского политехнического института.

— Распишешься? — спросила она.

Я взял ручку левой рукой.

— Медленно.

— Я вижу.

Подпись заняла почти всю строку. Лена подула на чернила и прочитала фамилию, будто проверяла, не подписал ли вместо брата другой человек.

— Раньше ты ставил одну закорючку.

— Раньше много чего делал короче.

— И что теперь?

— Теперь места не хватает.

Она фыркнула. Не засмеялась, но этого было достаточно.

Галина Петровна вернула тарелку, уже пустую, и потребовала показать руку. Повязку не снимала — проверила пальцы, температуру кожи, запах, как учили медсестер. Потом поправила бинт и сказала:

— После базы домой.

— После базы к Беляеву доклад в четыре.

— По телефону.

— У нас телефона нет.

— У Надежды Ивановны есть. Заодно узнает раньше города.

Лена собрала брошюру, заявление и деньги в папку.

— Я сама дойду до почты.

— Нет, — сказал я.

Она сразу напряглась.

— Опять?

Я хотел приказать: только с матерью, только по людной улице, никаких дворов. Угроза у двери никуда не делась, Кочеткова не нашли, Сазанов исчез. Но сегодня у меня был Пархоменко и полчаса до базы.

— Дядя Коля отвезет нас обоих, — сказал я. — Сначала почта, потом ты в школу, потом мы на базу. Вечером тебя встретит мама.

Лена подумала.

— Без булочной?

— Если серых шапок не будет.

— Сейчас у всех меховые.

— Тогда купим два батона.

Она убрала папку в сумку. Мы вышли через десять минут. На почте очередь стояла к единственному окну, но Пархоменко договорился ждать. Я остался возле двери, Лена сама заполнила перевод, сама пересчитала деньги перед кассиршей и вернулась с квитанцией. Не показывала, пока мы не сели в машину.

— Все? — спросил я.

— Все.

— Место сохранили?

— Сохранили.

Она спрятала квитанцию в карман и посмотрела прямо.

— Это не значит, что я перестала видеть, какой ты странный.

— Я и не рассчитывал.

— Хорошо.

У школы Лена вышла, захлопнула дверь и сразу вернулась. Наклонилась к открытому окну.

— Спасибо, — сказала она так быстро, что слово почти потерялось в гуле мотора. Потом ушла, не дожидаясь ответа.

Пархоменко включил передачу.

— Куда теперь, богатый безработный?

— На базу гражданской обороны.

— Там как раз все бесплатное. Только ничего нет.

***

База механизации находилась за пожарной частью, возле старого песчаного карьера. Дорогу туда чистили после главных улиц; аварийка дважды села днищем на снег, Пархоменко разгонялся задним ходом и ругался на гражданскую оборону, которая собиралась спасать город в месте, куда город не мог доехать.

У первого бокса ждали Федотов, больничный хозяйственник Федор Иванович и незнакомый кладовщик в тулупе. Кладовщик держал связку ключей размером с хороший инструментальный набор и все равно не мог открыть навесной замок: сердцевина замерзла. Пархоменко достал из машины тормозную жидкость, Федотов запретил лить на имущество мобилизационного резерва. Через пять минут кладовщик отогрел замок ладонями и дыханием, после чего жидкость ему уже не требовалась из принципа.

— Комиссия в сборе, — сказал Игорь Семенович. — Представитель горисполкома задерживается. До его прибытия внутренние пломбы не нарушаем.

— Вчера вы внешне осмотрели, — сказал я. — Что изменилось?

— Нашли формуляры и комплектовочные ведомости. Теперь знаем, чего не должны увидеть.

Створки бокса разошлись со скрежетом. Внутри под брезентом стояли две передвижные водогрейные установки на колесных шасси. Первая выглядела почти готовой: котел в прямоугольном кожухе, дымовая труба разобрана на секции и закреплена сбоку, горелочное устройство закрыто промасленной бумагой. Шины спустили, но не растрескались. На дышле висела деревянная бирка с инвентарным номером. Вторая установка стояла дальше, без боковой панели; из корпуса торчали отсоединенные провода, насосная рама была пустой.

— Эту уже осматривали? — спросил я.

— Вчера брезент подняли только спереди, — ответил Федотов. — Боковая панель числится снятой для консервации.

— Очень удобная консервация. Насоса тоже нет, чтобы не заржавел?

Кладовщик обиделся.

— Я принял склад в марте. Как стояло, так и стоит. В ведомости насос есть.

— На раме воздух.

— Воздух по ведомости не принимают.

Представитель горисполкома приехал на «Волге» через десять минут. Молодой мужчина в норковой шапке представился Сергеем Павловичем, фамилию я не расслышал. Он подписал акт вскрытия, Федотов проверил номера пломб, кладовщик перекусил проволоку. На первой установке сняли боковой щит. Внутри все покрывал ровный слой консервационной смазки и пыли. Циркуляционный насос стоял на месте, муфта закрыта кожухом, двигатель имел бирку проверки изоляции за 1982 год. Кабель был свернут, резина на первых витках целая, дальше уходила под раму. Аккумуляторный ящик оказался пустым; на дне лежали две окислившиеся перемычки.

Я присел рядом, не касаясь. Орлова разрешила музей, и пока это действительно было похоже на экспонат.

— Фонарь, — попросил я.

Пархоменко посветил. В нижнем витке кабель лопнул по изгибу, наружная оболочка разошлась на два пальца. Медь не оголилась, но включать так было нельзя.

— В акт: кабель питания с трещиной оболочки, заменить или разделать до живого участка, — сказал я. — Изоляцию двигателя измерит электрик после прогрева. Вал насоса пока не проворачивать, сначала смазка и осмотр подшипников.

Федотов записал.

Федор Иванович полез к патрубкам, нашел две заглушки и одну открытую горловину.

— Тут рукав должен быть.

Кладовщик раскрыл ведомость.

— Напорных рукавов четыре по двадцать метров. Всасывающих два. Ящик номер шесть.

Ящика номер шесть в боксе не было. Нашлись первый, третий и два четвертых: на одном цифру перекрашивали. В первом лежали форсунки, ключи и запасные прокладки, задубевшие по краям. В третьем — секции дымовой трубы и растяжки. Один четвертый оказался пустым, во втором хранились три бухты тонкого пожарного рукава, не рассчитанного ни на нужную температуру, ни на длительную работу.

— Это не комплектные, — сказал Федотов.

— Других нет, — ответил кладовщик. — Пожарные весной брали на учения, вернули эти.

— Накладная?

— У заведующей складом. Она на больничном.

— То есть первую установку можно растопить, но воду к больнице мы донесем в ведрах, — сказал Федор Иванович.

— Растапливать тоже рано, — ответил я. — Нет проверки котла, насоса, горелки и автоматики. Федотов, кто обслуживал консервацию?

— По плану — управление коммунального хозяйства совместно с предприятием котельных. Ежегодно в сентябре.

— За этот сентябрь акт есть?

Он перевернул несколько листов. Акт был. В нем значились наружный осмотр, проворот насосов, контроль изоляции, комплектность и пробный розжиг обеих установок. Подписали начальник склада, инженер гражданской обороны и представитель предприятия котельных. Фамилия представителя оказалась мне незнакомой — механик Клюев, тот самый, который передал Чумакову цифры фиктивного испытания резервного насоса и теперь лечился в санатории.

— Он везде успевал, — сказал Пархоменко.

— Пока не делайте выводов, — предупредил Федотов.

— Я делаю список, — ответил я. — По первой: кабель, рукава, ревизия насоса, проверка котла, горелки, топливной системы. Доставку к больнице отдельно. По второй сначала выясняем, куда делись насос, двигатель и щит.

Во второй установке отсутствовало больше. Насосную группу сняли целиком вместе с муфтой. Из шкафа управления вытащили пускатель и два автомата, провода обрезали не у клемм, а на середине. Топливный бак был на месте, но сливная пробка лежала на полу; под ней темнело старое пятно. Две секции дымовой трубы отсутствовали. Зато комплект ключей оказался полный и аккуратно перевязанный проволокой.

— Эту за три дня не поднимем, — сказал Федор Иванович.

— Поднимем как источник горячей воды, если найдем насосную группу и щит, — возразил Федотов. — Не обязательно все штатное.

— Нештатное потом у детского корпуса взорвется штатно, — сказал я. — Сначала расчет. Первая установка — основной резерв. Вторую готовим только после дефектовки котла и подбора насоса по расходу и напору. Никаких «похожих» двигателей из ближайшего сарая.

Молодой представитель горисполкома перестал смотреть на часы.

— А одну больнице хватит?

— На всю — нет. На детский и хирургию при отдельном контуре может. Для циркуляции нужна электроэнергия. Откуда питание?

Федор Иванович показал на кабель.

— От больничного ввода. В котельной детского корпуса есть свободный автомат.

— При разрыве магистрали сеть может остаться. При общей аварии или пожаре — не обязана. Нужен автономный источник хотя бы на насос, горелку и освещение.

— В формуляре электростанция не входит, — сказал Федотов. — Она по отдельному табелю города.

— Где табель?

Начальник штаба посмотрел на кладовщика. Тот пожал плечами.

— В конторе, наверное.

Контора стояла в соседнем дворе: низкий деревянный дом с печью, сейфом и календарем за ноябрь. Печь топили сырыми дровами, дым шел внутрь, поэтому бумаги пахли костром. Кладовщик принес три журнала, Федотов — папку городского резерва. Мы сели за стол. Пархоменко остался у окна, Федор Иванович поехал в больницу мерить трассу отдельного контура.

По табелю у города числились четыре переносные бензиновые станции малой мощности, две дизельные электростанции на прицепах и аварийный дизель-генератор котельной номер три. Одна прицепная станция была у пожарных, вторую в прошлом году передали водоканалу на скважину. Генератор котельной должен был храниться в отдельном боксе возле угольного склада и раз в квартал запускаться под нагрузкой.

Я такого бокса не видел.

— Пархоменко, у котельной генератор есть?

Дядя Коля перестал протирать запотевшее стекло.

— Был. Желтый, на одноосном прицепе. Лет пять назад на нем свет давали, когда кабель экскаватором порвали. Потом возле старого дымососа стоял. Сейчас не знаю.

— Я с первого дня весь двор обошел. Нет его.

— Значит, увезли. Я думал, на ремонт.

Федотов нашел инвентарный номер и попросил карточку. Кладовщик ушел в соседнюю комнату, долго двигал ящики, вернулся с пыльной пачкой. Карточка генератора была тоньше остальных. Последний пробный пуск отмечен 18 августа 1984 года: напряжение, частота, сорок минут под нагрузкой. Через месяц электростанцию выдали «на временные работы по обеспечению резервного пункта управления».

Получателем значился дачный кооператив «Таежник» за Еловкой.

— Там пункт управления? — спросил я.

Федотов наклонился к строке.

— В городском плане нет. Резервный пункт в подвале школы номер восемь. За Еловкой только загородная зона отдыха и дачи.

— Кто получил?

Подпись разобрать было трудно. Рядом стояла расшифровка: «Демин И. З.». Кладовщик знал фамилию.

— Илья Захарович. Заместитель начальника снабжения. Он у них председатель кооператива или заместитель, точно не скажу.

— Заместитель Сазанова? — спросил Пархоменко.

— А чей еще.

Карточка не заканчивалась выдачей. Раз в три месяца срок временного использования продлевали. В декабре стояла новая запись: «Оставить на объекте до окончания электромонтажных работ». Дата — десятое декабря. Подпись начальника снабжения В. Л. Сазанова.

В тот день прежний Андрей ушел с работы, сказал Лене, что разберется со складом, и не вернулся. Два дня спустя я открыл глаза в его теле во дворе котельной.

— Кто проверял генератор на месте? — спросил я.

— Продление по телефонограмме, — ответил кладовщик. — Демин сообщил, что работы не закончены. Сазанов подписал.

— Год и три месяца электромонтажных работ на даче?

— Кооператив большой.

Федотов взял карточку за края и отложил отдельно.

— Это документ штаба гражданской обороны. Без расписки я его не отдам.

— И не отдавайте без описи, — сказал я. — Позвоните Гарифуллину сюда.

Молодой представитель горисполкома впервые вмешался:

— Может, сначала Беляеву? Дачный кооператив не относится к нашей проверке котельных.

— Генератор относится. Без него первая установка зависит от той же сети, для отказа которой мы ее готовим.

— Я говорю о порядке.

— Тогда порядок такой: фиксируем отсутствие по месту хранения, карточку выдаем капитану под расписку, на объект едем после разрешения. Не предупреждаем кооператив по телефону.

Федотов кивнул.

До Гарифуллина дозванивались через городской отдел. Он приехал через сорок минут, один, на милицейском УАЗике. За это время мы закончили акт по двум установкам. Первую признали неготовой, но восстановимой: электрик, механик и котельщик должны были начать в четырнадцать часов, рукава искал пожарный отряд. Вторую оставили опечатанной после описи недостающих узлов. Никаких пробных пусков до дефектовки.

Капитан прочитал карточку стоя. На фамилии Демина не удивился.

— Знаете его? — спросил я.

— Заместитель Сазанова по складскому хозяйству. Пропуска на вывоз через боковые ворота визировал он. В документах по вашей задвижке его подписи нет, но сменный охранник с ним согласовывал машину по телефону.

— Кооператив?

— «Таежник» существует. Демин в правлении. Половина участков принадлежит руководителям предприятий и управления. Это пока не преступление, хотя название старается.

— Генератор там пятнадцать месяцев.

— Если он там.

— В карточке продление десятого декабря.

— Карточка подтверждает, что Сазанов продлил выдачу. Местонахождение подтвердит осмотр.

Он попросил Федотова оформить изъятие копии, оригинал опечатать в папке штаба. Потом позвонил из конторы Беляеву. Разговор был коротким: капитан не объяснял догадки, назвал инвентарный номер, документ и адрес. Пообещал к вечеру подготовить основание для проверки.

— Сегодня поедем? — спросил Пархоменко.

— Сегодня вы будете возить людей на трубу, — ответил Гарифуллин. — На дачу без постановления и понятых второй раз не полезем. Гаража мне хватило.

Он посмотрел на меня.

— Вам особенно.

— Я не предлагал лезть.

— За последние четыре дня это первая разумная вещь, которую вы не предложили.

Телефон зазвонил. Кладовщик снял, послушал и протянул трубку мне.

— Котельная.

Говорил Чумаков. На фоне бил металл — не частыми ударами, а глухо, с паузами. Земляная бригада вскрывала промерзший грунт возле перехода.

— Труба на площадке, Лаптев разметил резы, — доложил Борис Палыч. — Вал на черновой прошел половину. Галерею первую очистили, вывезли семьдесят четыре мешка пыли и просыпи. Кабель на приводе с трещинами, электрик «Сибиряка» дал заключение на замену. Коровин ищет кабель.

— Насосная рама?

— Отогрели, шпильки выбили, новые точат у нас. Давыдов карту перемычек принес, четыре расхождения. И еще Беляев требует доклад в четыре лично.

— Буду.

— Орлова разрешила?

— До четырех далеко.

— Это не ответ.

— Сначала заеду в больницу на перевязку.

— Вот теперь похож.

Я рассказал про генератор. Чумаков замолчал. Удары на заднем плане продолжались.

— Его в прошлом году Клюев выдавал, — сказал он наконец. — Сазанов привез бумагу, что на неделю. Я спорил, потому что первый насос тогда тоже чудил. Коровин сказал: дизель не наш, он на балансе управления, вернут по требованию.

— Требовали?

— В октябре на учениях. Сазанов ответил, что генератор в ремонте, дал две маленькие бензиновые станции. Учения провели на бумаге. Я подписал.

— В акте запуска есть твоя подпись?

— Есть.

Он не стал объяснять, почему. После насоса номер три объяснений хватало.

— Скажешь Гарифуллину лично, — ответил я.

— Скажу.

— И на объект не едешь. Котельная важнее.

— Я и не собирался.

— Хорошо.

— Мельников.

— Что?

— Не беси.

Он положил трубку.

Гарифуллин убрал копию карточки в папку. На обложке уже лежала моя фамилия — дело о задвижке, фиктивном акте и гараже начиналось с меня. Теперь рядом появился инвентарный номер дизеля.

— Завтра в восемь, если прокурор подпишет, — сказал капитан. — Вы едете как специалист для опознания и оценки состояния. Инструмент не берете. Ничего не трогаете до фиксации.

— Я сегодня уже был экспонатом.

— Значит, опыт есть.

Он ушел. В конторе снова задымила печь. Федотов раскрыл формуляр первой передвижной установки и начал составлять заявку на рукава, кабель и аккумуляторы. Кладовщик поставил новый календарный лист поверх ноябрьского, но получилось криво; шестнадцатое декабря висело одним углом.

Я еще раз посмотрел на строку выдачи генератора. «Временные работы» длились пятнадцать месяцев. Получатель Демин. Разрешил Сазанов. Проверил Клюев. Подписал Чумаков. Каждый оставил на бумаге ровно столько правды, чтобы следующему было удобно не ехать за Еловку.

На этот раз ехать собирались мы.

Глава двадцать вторая

В восемь утра семнадцатого декабря мы стояли у ворот «Таежника» и ждали, пока человек в овчинном тулупе решит, кого ему бояться больше: нас или того, кто оставил его сторожить дачи. Решение давалось тяжело. Он прочитал постановление один раз молча, второй — шевеля губами, потом поднес лист почти к самым глазам, будто прокурорская подпись могла исчезнуть, если посмотреть достаточно внимательно. За сетчатым забором надрывался черный пес. Цепь у него шла не к будке, а к проволоке, натянутой через весь двор, поэтому пес носился вдоль ворот, взбивая снег грудью, и каждый раз останавливался в полуметре от сапог Гарифуллина. Капитан не отступал. Только держал постановление выше, чтобы слюна не попала на печать.

— Я вам говорю: председателя нет, — повторил сторож. — Илья Захарыч в городе. Без него я чужих пускать не имею права.

— Поэтому мы пришли не с вашим правом, Трофим Савельевич, — сказал Гарифуллин. — Еще раз: вы представитель кооператива на объекте. Можете присутствовать при всех действиях, делать замечания, требовать внесения замечаний в протокол и получить копию. Можете позвать другого члена правления, если он прибудет сейчас. Ворота все равно откроете.

Сторож посмотрел на двух понятых. Одного привезли из Еловки — пожилого мастера дорожного участка в новой кроличьей шапке; вторую, бухгалтера сельпо, подняли из-за стола прежде, чем она успела допить утренний чай. Женщина держала под мышкой сетку с пустыми бутылками, потому что оставлять их в сельпо без присмотра, по ее словам, было глупее, чем ехать с милицией на дачи. Оба мерзли, оба уже расписались в том, что права им объяснили, и на сторожа смотрели без сочувствия. Молодой лейтенант Гусев стоял у милицейского УАЗа с фотоаппаратом на груди; я только сегодня узнал его фамилию, когда он заполнял первую строку протокола. До этого он пять дней существовал для меня как лейтенант, который фотографирует все, что другие успели испортить.

Пархоменко заглушил аварийку и вылез из кабины. Всю дорогу от города он слушал, как я левой рукой держу термос и правой, забинтованной, не держу ничего. Орлова отпустила меня в половине восьмого после перевязки, осмотра зрачков и письменного обещания не бегать, не падать, не лезть под технику и не изображать специалиста там, где нужен здоровый человек. Пархоменко прочитал список, сложил вчетверо и убрал к путевке. Теперь встал рядом со мной так, чтобы при необходимости поймать за левый локоть, но делал вид, что просто рассматривает вывеску. Вывеска была новая, выжженная по сосне: «ДСК „ТАЕЖНИК“». За ней тянулись две улицы недостроенных домов, крыши торчали из снега, печной дым поднимался только над тремя.

— Собаку уберите, — попросил Гарифуллин.

— Он не кусает.

Пес бросился на сетку так, что проволока выгнулась.

— Это он вам сказал?

Трофим Савельевич выругался, вынул из кармана связку и пошел к боковой калитке. Пес мгновенно перестал замечать нас и уставился на хозяина, припав к снегу. Сторож вошел, перехватил цепь у проволоки, пару раз коротко дернул. Животное не послушалось, но после второго окрика нехотя отступило к будке. Пархоменко снял с головы шапку, полез внутрь и вытащил из аварийки сверток газеты.

— Даже не думайте, — сказал Гарифуллин.

— Колбаса моя.

— Тогда тем более.

Дядя Коля спрятал сверток под полушубок. Ворота распахнулись не сразу: нижний угол примерз к колее, сторож поддевал его ломом. Я смотрел на двор. Справа стояла рубленая сторожка с низкой трубой и пристроенным угольником, слева — длинный сарай, собранный из горбыля. За сараем виднелась крыша гаражей, выстроенных вдоль задней границы кооператива. От больших ворот к ним уходили свежие следы шин. Снег выпал ночью после двух — Пархоменко видел, когда возил сварщиков с перехода. Значит, машина проехала утром. След был узкий, не от грузовика, и возле сарая темные пятна показывали, где водитель буксовал.

— Здесь кто-то есть кроме вас? — спросил я.

Сторож перестал поддевать ворота.

— Тебя как зовут?

— Мельников. Я указан в постановлении как специалист.

— Значит, по железу и спрашивай.

— Машина тоже железная.

Гарифуллин не повернулся ко мне.

— Вопросы задаю я. Трофим Савельевич, кто въезжал после ночного снегопада?

— Никто.

— Следы откуда?

— Вчерашние.

Мастер дорожного участка хмыкнул и посмотрел на небо. Снег лежал на еловых лапах ровными тяжелыми пластами. Доказывать ему, когда выпали осадки, не требовалось.

— Машина кооперативная, — исправился сторож. — «Иж». Вчера вечером загнал. Снег потом не шел, это ветер натрусил.

— Где машина?

— За сараем.

— Ключи у вас?

— У меня.

Гарифуллин попросил Гусева записать ответ дословно. Трофим Савельевич наконец сорвал ворота со льда. Мы вошли по одному. Сначала капитан и лейтенант, потом понятые, представитель кооператива, я с Пархоменко. Пес следил за нами, медленно перемещаясь вдоль проволоки. Не лаял. От этого стало хуже: шум хотя бы показывал, где он находится.

Гарифуллин остановил всех посреди двора и еще раз объяснил порядок. Никто не расходится, ничего не переносит, помещения открывает сторож. Если ключа нет, замок вскроют в его присутствии. Обнаруженные предметы сначала осматривают там, где нашли; фотографируют, описывают, только потом касаются. Мне разрешалось указывать на признаки оборудования и отвечать на вопросы, но не разбирать, не очищать краску и не запускать. На слове «запускать» Пархоменко кашлянул в рукав.

— Что? — спросил я.

— Ничего. Вспомнил, как ты умеешь не запускать.

— Я не прикасался к станкам со вчерашнего вечера.

— Потому что тебя закрыли в палате.

Гарифуллин дождался, пока мы закончим.

— Начнем с помещения, указанного в карточке выдачи. Где проводились электромонтажные работы?

Трофим Савельевич махнул в сторону улицы.

— В общем доме.

Общим домом оказался двухэтажный кирпичный недострой в конце первой линии. Его строили как кооперативную контору с залом, баней и, судя по ширине проема на первом этаже, гаражом. Второй этаж был под крышей, но без рам; окна затянули пленкой, которая хлопала от ветра. К зданию вели три кабеля: один воздушный от столба и два черных резиновых по снегу. Воздушный выглядел штатно, провода уходили на керамические изоляторы. Кабели на земле были толще и шли не к столбу, а к двум жилым дачам через дорогу. На одном снег протаял узкой серой ложбинкой.

Я остановился.

— Фотографируйте кабели до того, как по ним пройдут.

Гусев поднял аппарат. Сторож дернул щекой.

— Здесь стройка. Растворомешалку включали.

— Ночью?

— Вчера.

— При минус двадцати четырех раствор долго мешали?

— Электрики пробовали линию.

— Какие?

— Демин знает.

Гарифуллин записал. Он не задавал следующий вопрос сразу; оставлял ответ лежать между нами, пока человек сам не начинал видеть в нем дыру. Трофим Савельевич увидел, отвернулся и пошел к двустворчатым воротам первого этажа. На воротах висел новый навесной замок. Ключ подошел второй. Когда сторож снял его, из щели потянуло теплым дизельным выхлопом — не густым, уже остывающим, но свежим. Я знал этот запах слишком хорошо. Так пахла аварийная машина после часа работы под нагрузкой: солярка, горячее масло и сырая сажа, которую мороз прибивал к доскам.

— Не открывайте, — сказал я.

Трофим Савельевич уже взялся за скобу.

— Почему? — спросил Гарифуллин.

— Сначала снимите замок, скобу и щель. На дереве копоть. Если внутри топили печь, она здесь ни при чем: выхлоп выходит через ворота снизу.

Гусев присел с фотоаппаратом. Вспышка осветила черную кайму у щели и серые капли на снегу. Лейтенант снял замок крупно, потом попросил сторожа держать руки в стороне. Тот подчинился, но губы у него побелели не от холода.

Ворота распахнули понятые. Внутри было сумрачно. Пленка на окнах пропускала молочный свет, в котором висела пыль стекловаты. У дальней стены лежали доски, мешки цемента и свернутый рубероид. Посередине стояла высокая куча минераловатных плит, накрытая брезентом. Кабель на снегу входил под воротами, огибал кучу и исчезал за ней. Из-за плит торчала короткая оцинкованная труба, выведенная в разбитое окно.

Никто не произнес: «Вот он». Пока мы видели только брезент, трубу и провод. Гарифуллин вошел первым, проверил пол, подозвал понятых и велел Гусеву снять все помещение от ворот. Потом спросил сторожа:

— Что под брезентом?

— Утеплитель.

— Снимите.

— Там уложено. Развалится.

— Значит, запишем, как было уложено.

Трофим Савельевич взялся за край двумя пальцами. Пархоменко, стоявший в воротах, тихо сказал:

— Не тот край.

Сторож обернулся.

— Чего?

— Потянешь здесь — верх на женщину свалишь. С той стороны снимай.

Бухгалтер сельпо немедленно отошла ближе к дорожному мастеру. Сторож обошел кучу. Поднял брезент. Первые две плиты действительно упали, одна задела его по плечу. За ними показалось зеленое металлическое ребро, потом колесо с потрескавшейся резиной и круглый бак на раме. Гарифуллин велел остановиться, сфотографировал открывшуюся часть и только после этого разрешил убрать остальные плиты.

Дизельная электростанция стояла на одноосном прицепе носом к воротам. Родную желтую краску закатали темно-зеленой, торопливо, вместе с болтами, топливными трубками и резиновыми уплотнениями. На капоте вывели белой кистью «ДЭС-48», хотя по карточке городской агрегат назывался иначе. От распределительного щита уходили два кабеля к дачам. Третий был смотан возле колеса. Выхлоп нарастили водопроводной трубой и вывели через окно; стык замазали глиной. Под двигателем стоял противень с черным маслом. Снизу еще не все остыло: над пятном едва заметно дрожал воздух.

Пархоменко снял шапку. Делал он это только в помещении или перед покойником; здесь, видимо, не определился.

— Желтый был, — сказал он. — Фара здесь, ящик аккумуляторный с этой стороны. И дышло варено у серьги. Наш.

— Не подходите, — предупредил Гарифуллин.

— Я и отсюда вижу. На нем в восемьдесят первом ворота снесли. Водитель забыл, что прицеп шире «газона». Потом дышло Семеныч варил, две косынки поставил, одну криво.

На правой стороне дышла действительно темнели две накладки. Верхняя шла ровно, нижняя уходила к раме под углом. Зеленая краска на шве вспучилась. Гусев сделал несколько снимков.

Я смотрел не на дышло. Заводская табличка на щите была на месте, только цифры номера перебили: поверх третьей ударили восьмерку, последнюю четверку превратили в девятку. Получилось грубо. Зато прямоугольник на раме, где обычно наносили инвентарный номер, зачистили до металла и закрасили плотнее. Если бы агрегат нашли на чужой стройке без карточки, можно было год спорить, чей он. Но человек, перебивавший табличку, работал снаружи и не полез к дизелю.

— В копии формуляра есть номер двигателя? — спросил я.

Гарифуллин достал сложенный лист. Не приближался, держал у света.

— Есть. Двенадцать ноль семьдесят четыре.

— На блоке площадка справа от топливного насоса. Ее не видно из-за кожуха. Кожух съемный, но сейчас не снимайте. Сначала общий вид, крепеж, пломбы. Потом нужен электромеханик Федотова или заводской специалист. Он снимет при понятых.

— Вы сами номер прочесть не можете?

— Могу, если залезу между рамой и стеной и возьму ключ. У меня в выписке на оба действия запрет.

Пархоменко удовлетворенно кивнул, будто воспитал меня за дорогу.

— Что можете сказать без разборки? — спросил капитан.

Я обошел электростанцию по широкой дуге, не заступая за кабель. Гусев снимал вслед за взглядом. Свежая копоть на выхлопе, теплый картер, открытый топливный кран, провода на выходных зажимах. Счетчик моточасов показывал тысячу сто восемь. В последнем акте перед выдачей было триста восемьдесят шесть. Амперметр на второй фазе застрял около двадцати, стекло треснуло. На патрубке охлаждения белел солевой потек, возле помпы лежала свернутая тряпка. Один аккумулятор стоял нештатный, автомобильный, второй ящик был пуст. Воздухоочиститель перевязали проволокой. Все это не делало машину мертвой. Наоборот: ее много запускали, плохо обслуживали и только сегодня заглушили перед нашим приездом.

— Работала утром, — сказал я. — Точное время скажет температура узлов и человек с термометром. Нагрузка была: кабель к двум домам подключен, на выхлопе свежая сажа. Состояние для перевозки пока неизвестно. Перед запуском надо проверить масло, охлаждение, изоляцию генератора, снять временные линии. Двигатель, вероятно, живой. Щит требует ревизии. Если номер блока совпадет с формуляром, перекрашенная табличка уже не поможет.

— Это вы определили как специалист или как человек, которому хочется забрать генератор? — спросил сторож.

— Как человек, который не даст вам завести его после пятнадцати месяцев без обслуживания и с потеком у помпы. Хотелось бы мне как раз завести. Больнице нужен источник питания.

— Больнице все надо.

Пархоменко шагнул вперед. Я успел выставить левую руку, хотя останавливать дядю Колю было все равно что перекрывать магистраль ладонью.

— Не надо.

— Я только спросить.

— Ты уже спросил плечами.

Гарифуллин даже голос не повысил.

— Николай Иванович, выйдите к воротам и следите, чтобы никто не вошел. Трофим Савельевич, останьтесь на месте. Гусев, вызывайте по рации группу и Федотова. До изъятия станцию не трогаем.

Лейтенант вышел. Снаружи пес снова залаял — не на него, а куда-то за сарай. Сторож повернул голову слишком быстро.

— Там кто? — спросил Гарифуллин.

— Никого.

— Тогда собака с вами не согласна.

Трофим Савельевич пожал плечами. Я посмотрел на свежие следы, которые видел у ворот, и впервые подумал, что «Иж» загнали не вчера вечером. Возможно, он приехал перед нами. Возможно, водитель сидел сейчас в одном из домов и ждал, чем закончится разговор у общего здания.

Капитан тоже посмотрел в сторону сарая, но людей не разделил. Мы еще не закончили с домом. Под досками, возле задней стены, обнаружилась дверь в маленькую мастерскую. На ней висел второй замок, старый, с латунной дужкой. Ключа на связке сторожа не оказалось.

— Это личное помещение Демина, — сказал он. — Я туда не отвечаю.

— В постановлении указан весь общий дом и подсобные строения кооператива.

— Он личные инструменты держит.

— Отойдите.

Гарифуллин показал понятым замок, попросил Гусева снять его и только после этого разрешил вскрывать. Лом принесли из УАЗа. Дорожный мастер сам отказался держать дверь — сказал, что понятой должен видеть, а не помогать милиции. Пархоменко поддел скобу одним движением, дерево треснуло вокруг шурупов. Замок остался цел. Трофим Савельевич тихо выругался, глядя не на испорченную дверь, а внутрь.

В мастерской пахло машинным маслом, бронзовой пылью и перегретой резиной от абразивного круга. На верстаке стояло точило, подключенное к кабелю генератора. Рядом лежали три отрезных круга, ножовки, тиски и керосиновая лампа. Вдоль стен тянулись полки с кранами, подшипниками, кусками кабеля, латунными втулками и новыми электродвигателями без табличек. Все можно было объяснить ремонтом, если не спрашивать, откуда в дачном кооперативе столько промышленного ремонта.

Под верстаком стоял деревянный ящик, накрытый мешковиной. Гарифуллин велел сторожу вынуть его. Тот отказался — спина. Пархоменко взялся левой рукой, ящик не сдвинулся. Тогда дорожный мастер помог, и вдвоем они вытянули его на свет. Внутри лежали тяжелые бронзовые части: шпиндель с гайкой, клин, крышка с остатками сальниковой набивки, два обломка корпуса. На одном сохранилась половина фланца диаметром около ста пятидесяти. Второй был не обломан — отрезан абразивом по свежему серому резу. На выпуклой щеке темнела длинная зачищенная полоса.

Я узнал ее раньше, чем понял, что уже сделал шаг. Правая ладонь отозвалась под бинтом чужой болью — не ожогом нынешней ночи, а памятью молодого Андрея. Склад второго декабря. Холодная бронза. Ноготь идет по полосе от напильника, Сазанов за спиной говорит не устраивать цирк, а прежний я спрашиваю, где обещанная трещина. Та самая полоса теперь заканчивалась у распила.

Гарифуллин перехватил меня за рукав прежде, чем я коснулся металла.

— Руками не надо.

— Это она.

— По каким признакам?

— Фланец Ду сто пятьдесят. Бронзовый корпус. Правая щека зачищена напильником наискось к разъему — здесь искали трещину перед списанием. Трещины нет. Полосу я видел в гараже номер двадцать семь и до этого на складе. На крышке должно быть клеймо завода и условное давление. Перевернуть при понятых. На клине могут остаться следы притирки, но это уже эксперту. Ищите вторую половину корпуса: на ней был литейный номер.

Гусев фотографировал ящик сверху, сбоку, отдельно каждый предмет. Бухгалтер сельпо поставила сетку на пол и наклонилась ближе.

— Это за одну железку две тысячи восемьсот сорок? — спросила она.

— За целую, — ответил я.

— А распилили зачем?

— Чтобы целую никто не нашел и чтобы бронзу можно было вынести частями.

Трофим Савельевич засмеялся. Сухо, одним выдохом.

— Вот уже и приговор. Может, Демин лом купил.

Гарифуллин присел перед ящиком, не касаясь бронзы.

— Тогда у него будет квитанция. И объяснение, почему лом сохраняет приметы задвижки, исчезнувшей с городского склада две недели назад.

— Я не знаю, что он покупал.

— Вы не знаете, кто был утром, чем питались дачи, что хранится в общем доме и где ключ от мастерской. Но знаете, что генератор больнице не нужен. Избирательная память — тяжелая работа.

Снаружи пес рванулся вдоль проволоки, цепь загрохотала по кольцам. Потом хлопнула дверь машины.

Пархоменко первым повернулся к воротам.

— «Иж» завели.

Трофим Савельевич стоял рядом с нами. Ключи от машины, по его словам, лежали у него в кармане.

Дальше все произошло не быстро. В воспоминаниях подобные минуты потом сжимаются: хлопнула дверь, человек побежал, машина выскочила за ворота. На самом деле между звуками оставалось достаточно времени, чтобы каждый сделал по одной ошибке. Гусев кинулся из мастерской, не снял фотоаппарат и зацепился ремнем за торчащий шуруп. Пархоменко рванул за ним, но вернулся на полшага, потому что я стоял на проходе. Гарифуллин сначала велел сторожу не двигаться, рассчитывая, что приказ еще что-то значит. Я посмотрел на Трофима Савельевича, увидел, как тот прижал локоть к левому боку, где под тулупом выпирал плоский сверток, и сказал:

— Держите его.

Он услышал. Ударил меня плечом не сильно, зато точно в правую руку. Боль прошла от большого пальца до локтя белой вспышкой. Я согнулся, пропуская его, и схватил воздух левой. Гарифуллин успел поймать за полу тулупа. Старый брезентовый шов разошелся с треском, капитану в руке остался карман, а Трофим Савельевич выскочил в общий зал.

— Стоять! — крикнул Гусев снаружи.

Пес залаял так, будто приказ относился к нему.

Мы выбрались из дома. Из-за сарая уже сдавал задним ходом светло-серый «Иж-2715». За рулем сидел мужчина в ушанке, лица я не разглядел. Машина ударила бампером по сложенным доскам, вывернула, снесла угол поленницы. Трофим Савельевич бежал к ней через двор, придерживая тулуп. На полпути дернул карабин собачьей цепи. Движение было привычным: одна рука под скобу, поворот, рывок. Черный пес освободился и понесся не на нас, а следом за хозяином, почти сбив его под колени.

— Буян, взять! — закричал сторож, показывая назад.

Буян не взял. За пятнадцать месяцев генератор, возможно, успел стать собственностью Демина, а собака по-прежнему считала главным того, кто приносил миску. Она прыгала возле Трофима Савельевича, лаяла ему в бок и мешала добраться до машины лучше любого милиционера. Гусев настиг бы сторожа в три шага, если бы не остановился перед псом. Лейтенант был с фотоаппаратом, без палки и, судя по лицу, не проходил отдельного курса по переговорам с Буяном.

Пархоменко вытащил из-под полушубка газету, развернул прямо на снегу и швырнул в сторону будки кольцо колбасы.

— Буян! Обед!

Пес затормозил. Посмотрел на хозяина, на колбасу, снова на хозяина. Служебная дисциплина боролась в нем недолго. Он развернулся так резко, что задние лапы ушли вбок, и помчался к газете.

Трофим Савельевич добрался до «Ижа», распахнул пассажирскую дверь и втиснулся внутрь. Из-под тулупа вывалился угол красной папки. Он затолкал ее ногой. Машина рванула прежде, чем дверь закрылась, прошла между сараем и воротами, задела створку. Гусев отскочил. Понятой в кроличьей шапке успел записать номер вслух, хотя задняя табличка была заляпана глиной и две цифры приходилось угадывать.

— В УАЗ! — сказал Гарифуллин.

Лейтенант побежал к милицейской машине. Капитан посмотрел на меня. Правая рука горела, во рту появился металлический вкус; от резкого наклона пол качнулся, хотя стоял я во дворе. Наверное, выглядело это достаточно убедительно.

— Оставайтесь здесь.

— Там бумаги.

— Поэтому я еду. Николай Иванович, вы с ним.

— Я водитель, — возразил Пархоменко.

— Сейчас вы санитар.

Гарифуллин сел в УАЗ. Гусев развернул машину на вытоптанном снегу, вылетел из ворот и ушел по дороге к Еловке. Я оперся левой рукой о стену. Пархоменко поднял с земли газету. Буян успел проглотить колбасу вместе с куском бумаги и теперь обнюхивал снег в надежде, что уголовное дело предусматривает добавку.

— Сильно задел? — спросил дядя Коля.

— Терпимо.

— Тогда садись.

— Капитан сказал остаться.

— Он сказал мне быть санитаром. В машине аптечка. Не нарушай порядок.

Понятые уже вышли из общего дома. Бухгалтер сельпо спросила, кто будет отвечать за открытое помещение и собаку. Гарифуллин оставил у генератора второго милиционера из вызванной группы, но машина еще не приехала. Один Гусев одновременно фотографировал, водил УАЗ и погнался за сторожем; кадров у отдела было меньше, чем нарушений. Я попросил дорожного мастера закрыть ворота дома и никого не впускать. Женщина взялась за Буянову цепь, пес посмотрел на нее без уважения. Пархоменко отдал оставшийся кусок колбасы. После этого представителем закона для собаки стала она.

Мы сели в аварийку. Дядя Коля завел двигатель, выехал со двора не туда, куда ушел милицейский УАЗ, а в противоположную сторону — к лесу.

— Ты куда?

— За аптечкой.

— Она под сиденьем.

— Значит, повезло. Держи.

Он кинул мне металлическую коробку. Левой рукой я открыл защелку, нашел анальгин и бинт. Повязка на кисти не промокла, пальцы шевелились, только большой отзывался сильнее. Ничего нового. Я проглотил таблетку без воды. Аварийка тем временем шла по узкой дороге вдоль внешнего забора кооператива. Пархоменко включил вторую, объехал яму и только тогда объяснил:

— Через Еловку они не пойдут. Там мост и пост дорожников. Если на Кедровку — выскочат задней дорогой через гаражи. Она здесь одна.

— Гарифуллин это знает?

— Сейчас узнает.

Он снял трубку радиостанции, вызвал милицейский УАЗ по позывному, которого я не запомнил. Сквозь треск ответил Гусев. «Иж» они видели впереди; машина свернула у пилорамы. Пархоменко велел не гнаться прямо по гаражной колее, потому что та упиралась в шлагбаум ремонтной базы. Гарифуллин спросил, откуда он знает.

— Я здесь коробку менял у Звягина прошлой весной.

— Какую коробку?

— Передач.

— Продолжайте наблюдение за Мельниковым.

— Наблюдаю. Слева сидит.

Капитан отключился. Пархоменко прибавил газ.

— Вот теперь мы ничего не нарушаем.

Дорога сузилась между елями. Ветки стучали по крыше, снег сыпался на стекло. Аварийка была тяжелее «Ижа», на ровном месте шла медленнее, зато Пархоменко знал каждую яму и не тормозил там, где я уже прощался с рессорами. Через две минуты справа показался задний ряд кооперативных гаражей — бетонные коробки, самодельные железные ворота, крыши под снегом. Между гаражами и забором пилорамы оставался проезд на одну машину. В его конце стоял поднятый деревянный шлагбаум. За ним начиналась территория ремонтной базы, а дальше — накатанная дорога к Кедровке.

— Почему поднят? — спросил я.

— Потому что кто-то тоже менял коробку.

Пархоменко поставил аварийку поперек дороги сразу за шлагбаумом, заглушил двигатель и вытащил ключ. До первых гаражей было метров двести. Мы слышали мотор «Ижа», но не видели машину: звук метался между стенами. Потом раздался удар, визг железа и собачий лай — Буян, сорвавшийся от бухгалтера или отпущенный ею, нашел короткую дорогу через дыру в заборе. Через несколько секунд серый фургон показался в проезде. Правое крыло было смято, одна фара погасла. Водитель увидел аварийку, ударил по тормозам. «Иж» пошел боком, заднее колесо провалилось в занесенную канаву, машина села на мост.

Двери открылись одновременно. Водитель выпрыгнул слева и полез через низкий забор пилорамы. Трофим Савельевич выбрался справа с красной папкой, оглянулся, побежал между гаражами. Из-за поворота появился милицейский УАЗ. Гусев остановил его резко, Гарифуллин вышел еще до полной остановки и пошел за сторожем. Не побежал — снег там лежал по колено, бегущий человек тратил силы на красивое падение. Капитан шел быстро, ставя ноги в след.

Я открыл дверь.

— Сиди, — сказал Пархоменко.

— Он уйдет к дыре в заборе.

— Там собака.

Буян несся вдоль гаражей, уже без цепи, с обрывком газеты на морде. Он обогнал Гарифуллина, скрылся за бетонной коробкой. Трофим Савельевич закричал на него, потом вскрикнул сам. Мы не видели, что случилось.

Я вышел. Не бежать — пройти до угла, откуда просматривался проход. Так я объяснил себе первый шаг. На пятом земля качнулась, на шестом в затылке забил молоток. Молодое тело хотело двигаться дальше, а голова напоминала, что четыре дня назад ее прикладывали к чему-то тяжелому и с тех пор не выдали новую. Я остановился, оперся плечом о гараж. Пархоменко молча встал рядом.

За углом Трофим Савельевич лежал в снегу. Не потому, что Буян его повалил. Цепь волочилась за псом, зацепилась за выступающую арматуру и натянулась поперек прохода на уровне голени. Сторож на нее налетел. Красная папка раскрылась, листы разлетелись по снегу. Гарифуллин успел наступить на один, остальные прижал рукавицами. Буян сидел у стены, тяжело дышал и смотрел на хозяина с выражением человека, который честно отстоял свою вахту, просто не разобрался, за какую сторону.

— На живот не переворачивайтесь, — сказал капитан.

— Ногу сломал, сволочь.

— Шевелится. Гусев, сначала документы. Петрович, водитель?

Из-за забора отозвался второй милиционер, приехавший на вызов со стороны базы. Водителя задержали возле штабеля. Он оказался электриком кооператива Юрием Маховым и утверждал, что Трофим Савельевич велел срочно отвезти папку Демину в управление, потому что в общем доме прорвало трубу. Ложь была неудачная: воды в недострое не было, а папка лежала не у электрика, а у сторожа.

Гарифуллин собрал листы, не складывая в папку, показал каждый понятым, которых привезли следом на второй милицейской машине. Бухгалтер сельпо все-таки удержала Буяна и теперь вела его на цепи. Собака шла спокойно, колбаса закончилась, работа тоже. Женщина увидела бумаги в снегу, передала цепь дорожному мастеру и потребовала записать, что листы собирали не только милиционеры: один счет застрял под колесом «Ижа», она сама указала. Гусев записал.

На первом листе значился дизель-генератор без заводского номера, принятый кооперативом «для производства строительных работ» от ремонтно-механического участка теплосетей. Дата — двадцать четвертое сентября восемьдесят четвертого, через шесть дней после выдачи городского агрегата. Передал механик Клюев, принял Демин. Подписи стояли обе. Печати не было.

Дальше шли накладные на электродвигатели, кабель, четыре задвижки, насосную группу и листовой металл. Половина — в рукописных копиях без штампов, половина с печатями разных предприятий. На двух документах фигурировала «опытная эксплуатация резервного пункта», на одном — «возврат после ремонта», хотя оборудование оставалось в кооперативе. Последний лист оказался заранее заполненной приемной квитанцией заготконторы на цветной лом: сто восемьдесят семь килограммов бронзы. Сдатчик — Махов Ю. П. Основание — демонтаж старой водопроводной арматуры «Таежника».

— Мы еще не сдавали, — сказал электрик из-за спины милиционера. — Это заготовили.

— Дата двадцатое декабря, — заметила бухгалтер сельпо. — Сегодня семнадцатое.

— Ошиблись.

— В будущем времени?

Женщина мне нравилась все больше.

Гарифуллин не улыбнулся. Он перевернул счет. На обороте карандашом были записаны четыре числа, рядом инициалы: «ИЗ» и «ВЛ». Последние совпадали с Виктором Леонидовичем Сазановым слишком удобно, чтобы капитан признал это вслух.

Глава двадцать третья

— Кто писал? — спросил он у Трофима Савельевича.

— Не знаю.

— Зачем вы вывозили документы?

— Демину вез. Вы сами сказали, представитель нужен.

— Я запретил покидать место обыска.

— Не слышал.

— Поэтому побежали?

— Собаку ловил.

Буян сел возле него. На морде у пса застрял кусок газеты с буквой «П» и половиной цены. Трофим Савельевич отвернулся.

Я спустился на корточки у стены — не из интереса к бумагам, а потому что стоять перестало получаться. Пархоменко положил ладонь мне на плечо.

— До машины дойдешь?

— Через минуту.

— Ты говорил «терпимо».

— Терпимо и удобно — разные состояния.

Гарифуллин услышал, передал документы Гусеву и подошел. Спросил, не двоится ли, не тошнит ли. Вопросы Орловой он запомнил лучше меня.

— Не тошнит. Голова кружится после ходьбы.

— Вы должны были остаться на объекте.

— Я остался в машине, пока она не остановилась.

— Потом?

— Потом машина уже была другим объектом.

Капитан посмотрел на Пархоменко.

— Это заразно?

— Я за ним наблюдал.

— Наблюдение удалось. Везите его в больницу.

— Сначала генератор, — сказал я. — Вы вызвали электромеханика. Номер блока прочтет без меня. По задвижке признаки уже дал. Если я уеду сейчас, ничего не потеряете.

Мне самому не понравилось, как это прозвучало: разумно и потому непривычно. Гарифуллин, видимо, решил так же.

— Десять минут на месте. Потом перевязка. К четырнадцати будьте в управлении, если врач разрешит. Беляев собирает доклад. И не пытайтесь по дороге вспомнить еще одно основание, по которому больница становится следственным объектом.

Пархоменко поднял меня за левый локоть. Я не спорил. Буян пошел за нами до аварийки, потом лег возле заднего колеса «Ижа». Машина сидела в канаве, двигатель заглох, из-под капота поднимался пар. Красная папка осталась без листов. Собачья вахта закончилась в половине десятого.

***

Когда мы вернулись к общему дому, у ворот стояли уже три машины: штабной ГАЗ-69 Федотова, милицейский УАЗ и крытый грузовик с электромехаником, двумя рабочими и санями для перевозки станции. Федотов не позволил цеплять генератор сразу. Сначала сверил карточку, формуляр, комплектность и только потом дал электромеханику снять боковой кожух. Болты под зеленой краской пошли тяжело; на одном сохранилась старая свинцовая пломба с половиной оттиска котельной. Гусев снял ее крупно. Площадку на блоке протерли чистой ветошью при понятых. Номер оказался двенадцать ноль семьдесят четыре.

Гарифуллин прочитал цифры с карточки, затем с металла, попросил обоих понятых подойти ближе. Дорожный мастер надел очки. Бухгалтер сельпо прочла номер сама и потребовала, чтобы в протоколе отдельно указали перебитую табличку и снятую краску вокруг инвентарного прямоугольника. Капитан записал.

— Теперь наш? — спросил Пархоменко.

— Теперь есть основания считать его тем же агрегатом, — ответил Гарифуллин.

— У вас даже радость звучит временно.

— Поэтому она дольше служит.

Федотов осмотрел временные кабели, щит и противень под картером. Электромеханик нашел течь по соединению масляной трубки, ослабший ремень вентилятора и пробитую изоляцию на одном выводе. Мегомметр из машины принесли, но на месте не использовали: сначала отсоединили дачные линии, промаркировали концы и составили отдельную схему. Дизель не запускали. Я стоял в воротах, пока Пархоменко не начал демонстративно сверяться с часами.

— Для первой установки ГО подойдет? — спросил Федотов.

— По мощности — да, если паспортные данные не врут и генератор не посажен. По состоянию узнаем после сушки, ревизии щита и испытания под нагрузкой. Не везите к больнице сразу. На базу, в теплый бокс. Масло, охлаждение, аккумуляторы, изоляция, частота. Времени мало, но оно дешевле пожара в детском корпусе.

— До вечера?

— Дефектовка — до вечера. Испытание ночью, если электрик подпишется. Котельная ГО все равно еще без рукавов и нормального кабеля.

Федотов кивнул. Он не требовал назвать удобный срок, если удобного не было. Рабочие установили на дышло бирку из плотного картона, опечатали щит и кожух. Прицеп вытащили не своим ходом, а лебедкой: колеса вмерзли в пол, пришлось подрубать лед. Под зеленой краской на ободе проступила желтая. Пархоменко смотрел, как станцию тянут к воротам, и хмурился.

— Что? — спросил я.

— Пятнадцать месяцев свет им давала. А мы в октябре возле третьего котла две смены с переносками сидели, потому что кабель горел.

— Ты тогда спрашивал, где генератор?

— Спросил. Сказали — на ремонте. Я и поверил. Мне что, каждый прицеп по лесу искать?

Он злился не на сторожа и даже не на Демина. На себя. Я знал эту злость: она всегда приходит после того, как чужая ложь становится очевидной, и убеждает, будто раньше ты обязан был увидеть все. Удобное чувство — виноватый занят собой и меньше мешает настоящему виновнику.

— Нет, — сказал я. — Ты обязан был возить людей и машину. Чумаков — требовать возврат. Федотов — проверять по табелю. Коровин — не подписывать учения без дизеля. Я — не брать за правду акт. Если назначить виноватым каждого по отдельности, Сазанов снова окажется ни при чем.

Пархоменко натянул шапку.

— Ты красиво сказал. Только в протокол это не войдет.

— Поэтому там нужны номера.

Мы дождались, пока бронзовые части из мастерской разложат на брезенте. На крышке после очистки сухой кистью проявилось литое обозначение условного прохода и клеймо завода. Половина номера на корпусе сохранилась, но карточка задвижки содержала полный. Совпадение еще предстояло устанавливать эксперту. Для меня хватало полосы на щеке; для уголовного дела — нет. Гарифуллин так и написал: «Специалист Мельников указал на сходство расположения следов механической зачистки». Не «опознал», не «установил», не «вернул». Железо лежало перед нами, а капитан все равно оставлял ему право не соглашаться.

В мастерской нашли еще два ящика бумаг. Не те, за которыми бежал сторож: членские книжки, ведомости взносов, сметы на крышу, списки очередников на участки. Среди них попадались фамилии директоров, заведующих складами, председателей профкомов и работников горисполкома. Само по себе это ничего не значило. Советский человек мог состоять в дачном кооперативе без уголовного умысла, даже если имел телефон на столе и машину с водителем. Значение приобретали приписанные к участкам материалы: кому четыре куба леса, кому кабель, кому насос, кому двадцать листов оцинковки. Происхождение в книгах не указывали.

Гарифуллин листал ведомости у окна. Чем дальше, тем медленнее. Потом позвал Гусева и велел переписать все позиции, совпадающие с пропажами предприятий, но сами книги пока опечатать на месте. Слишком широкое изъятие позволило бы любому адвокату — если дело до него дойдет — сказать, что милиция забрала бухгалтерию кооператива без разбора. Капитан ограничивался тем, что относилось к постановлению, и от этого найденное становилось опаснее.

Трофима Савельевича увезли в город с ушибленной ногой и целой способностью молчать. Электрика Махова — отдельно. Буяна передали члену правления, прибежавшему из крайней дачи после окончания погони. Человек долго возмущался поврежденной дверью, пока не увидел генератор на лебедке и бронзу на брезенте. После этого спросил только, кто выдаст копию протокола.

— Представителю кооператива под расписку, — ответил Гарифуллин.

— Демину?

— Если он захочет считаться представителем после того, что лежит у вас в мастерской.

Член правления посмотрел на дорогу. Там разворачивался грузовик с генератором.

— Илья Захарович говорил, это списанное.

— Что именно?

— Все.

— Даже электростанция?

— Она временно. Для стройки.

— Пятнадцать месяцев?

— У нас стройка небыстрая.

— Это я уже слышал.

К одиннадцати мы уехали. В аварийке пахло анальгином, соляркой и колбасной газетой. На заднем сиденье лежал мой термос, так и не открытый с утра. Пархоменко вел медленнее, чем до гаражей, но на каждом повороте смотрел, не закрываю ли глаза.

— Я не сплю, — сказал я.

— А я ничего не спрашивал.

— Громко не спрашивал.

Он протянул мне пробку от термоса, налил чай сам, чтобы я не пытался удержать сосуд правой рукой. Чай был сладкий и теплый, не горячий. Галина Петровна предусмотрела даже температуру — у нас в семье мою самостоятельность теперь ограничивали коллективным подрядом.

— Ночью трубу поставили, — сказал Пархоменко. — Пока тебя перевязывали, с площадки звонили. В окно уложились по резке, второй стык закончили в четыре двадцать. Утром дефектоскопист смотрел оба. Один участок подваривали по наружному шву. К десяти готовили на испытание.

— А вал?

— Со станка сняли в пять сорок. Лаптев ругался на масляный канал, переделали. Сейчас собирают насос.

— Кто руководит?

— Борис Палыч. Павел центрирует. Козлов точит шпильки. Без тебя, представляешь.

— Плохо?

— Пока город стоит.

Я выпил чай. За окном уходили назад заснеженные березы. В кузове грузовика впереди качался желто-зеленый генератор, который пятнадцать месяцев считался временно выданным и наконец начал возвращаться. Мы получили ресурс для больницы, нашли части задвижки, сняли с меня удобное обвинение. По всем законам хорошего дня следовало почувствовать облегчение.

Вместо этого я думал о красной папке. Кто-то приготовил ее до нашего приезда, посадил электрика в «Иж» и ждал только сигнала. Постановление Гарифуллин получил поздно вечером. Круг людей, знавших адрес и время, был небольшим. В него входили прокурор, отдел, Федотов, Беляев и управление теплосетей. Сторож мог просто догадываться, но генератор заглушили незадолго до восьми, бумаги сложили и поставили машину носом к выезду. Нас ждали.

— Дядя Коля.

— Слушаю.

— Кто знал, что мы едем в восемь?

Он не ответил сразу. Переключил передачу на подъеме, пропустил встречный автобус.

— Гарифуллин вчера при нас сказал. В конторе базы были Федотов, кладовщик, парень из горисполкома. Потом капитан звонил Беляеву. Коровин должен был получить копию по генератору. Чумаков знал от тебя. Я знал.

— Ты предупредил Буяна колбасой.

— И то поздно.

Пархоменко сжал руль.

— Сазанову могли сообщить из управления.

— Могли. Только в документах его пока нет. Подпись под продлением — есть. Под кражей — нет.

— Ты же видел инициалы.

— Инициалы на обороте счета — это две буквы карандашом. Гарифуллин ими человека не посадит.

— А Демина?

— Демина сначала найдут.

У въезда в город нас обогнала черная «Волга» Коровина. Машина шла со стороны Северореченска к Еловке, но, увидев колонну с генератором, резко сбросила скорость. Водитель развернулся на широком месте и поехал за нами. Коровин сидел сзади. Даже через два стекла я увидел, как он смотрит на прицеп.

— Уже нашли, — сказал Пархоменко.

***

Орлова сняла с меня повязку и спросила, что произошло, только после того, как увидела новый синяк на предплечье. До этого я успел рассказать про генератор, номер двигателя, задвижку и документы. Получалось, будто все найденное лежало в кабинете рядом с ватой и почкообразным лотком, а моего участия не требовало. Наталья Викторовна слушала, промывала ожог и ничего не говорила. Потом ее палец остановился над синяком.

— Это тоже было под брезентом?

— Представитель кооператива торопился.

— Куда?

— К машине.

— А вы стояли между ним и машиной.

— Между ним и дверью.

Она подняла глаза.

— Разница медицински значима?

— Он ударил плечом, я не удерживал.

— После чего вы, разумеется, остались сидеть на месте.

Пархоменко, ожидавший у двери, попытался бесшумно выйти. Орлова не повернула головы.

— Николай Иванович, останьтесь. Мне понадобится независимый свидетель.

— Я зависимый. У меня путевка.

— Тогда просто свидетель.

Дядя Коля вернулся. Сел на табурет у стены, положил шапку на колени. Я рассказал остальное: объезд, шлагбаум, «Иж» в канаве, пять или шесть шагов от машины. На слове «шесть» Пархоменко кашлянул.

— Сколько? — спросила Орлова.

— Метров двадцать, — признался я.

— Тридцать восемь, — уточнил он. — Я потом по следам смотрел.

— Спасибо.

— Вы просили независимо.

Наталья проверила пальцы. Большой сгибался хуже, но чувствительность сохранилась, волдырь не вскрылся. Новый удар пришелся выше шины и ожог не задел. С головой было неприятнее. После ходьбы меня мутило, при наклоне вправо плыл край шкафа. Она заставила лечь, подождала десять минут и повторила осмотр. Зрачки оставались одинаковыми, давление не упало. Это не оправдывало меня, только лишало ее возможности немедленно уложить в отделение.

Десятью минутами она не ограничилась. До половины второго я лежал в маленькой комнате за приемным покоем, трижды вставал под ее наблюдением и один раз честно признал, что край двери снова поплыл. Пархоменко успел пообедать в больничной столовой, позвонить на переход и принести мне котлету с гречкой в эмалированной миске. Ел я левой рукой, медленно. Наталья заходила молча, проверяла пульс и уходила. Только после последнего осмотра вернулась к разговору об управлении.

— В управление не поедете, — сказала она.

— В два доклад Беляеву.

— Пусть докладывает Гарифуллин. Он не бегал.

— Я нужен по состоянию генератора и срокам. Федотов видел не все. Еще по задвижке.

— Задвижка переживет ваше отсутствие.

— Город может не пережить лишний день, если руководство решит, что нашли виноватого и на этом ремонт закончен.

Она закончила повязку, но узел не завязала. Держала бинт пальцами и смотрела на меня долго, без врачебной спешки. Я почти предпочел бы запрет. Запрет удобно нарушить, потом получить выговор и продолжить считать себя единственным взрослым человеком среди осторожных. Наталья заставляла назвать цену заранее.

— Сколько продлится совещание?

— Не знаю.

— Неправильный ответ.

— Сорок минут.

— Тридцать. Вы сидите. Не курите в коридоре, не идете потом на котельную, возвращаетесь сюда на повторный осмотр. Пархоменко довозит до двери и обратно. Если снова поплывет зрение, доклад заканчивается в середине слова. Я позвоню Рыбаковой и Беляеву сама.

— Хорошо.

— Не «постараюсь»?

— Я уже научился.

— За утро?

— За последние семь минут.

Она завязала узел чуть туже, чем требовалось. Пархоменко забрал со стола выписку с новыми ограничениями. В коридоре спросил:

— Почему со мной она разговаривает, будто я тебя усыновил?

— Потому что мать на работе.

— В следующий раз беру Чумакова.

— Он тебя усыновит.

Мы вышли через служебную дверь. У крыльца стояла «Волга» Коровина. Сам Николай Петрович ждал в машине, но, увидев нас, открыл заднюю дверь и вышел. На снегу его ботинки оставляли неглубокие ровные следы; к «Таежнику» он так и не поехал, развернулся вместе с колонной и теперь приехал в больницу раньше.

— Состояние генератора? — спросил он без приветствия.

— Предварительно ремонтопригоден. Утечка масла, проблемы с выводом, нештатный аккумулятор, щит и изоляцию проверять. Федотов везет в теплый бокс. До испытания под нагрузкой готовым не считать.

— Когда испытание?

— Ночью, если дефекты устранят. Передвижная котельная тоже не готова.

Коровин помолчал. Я ожидал вопроса о протоколе, Демине, частях задвижки. Он спросил:

— Трубу можно заполнять?

— После заключения по стыкам. Кто принимает?

— Лаптев и главный инженер. Первый шов чистый, на втором выбрали наружный дефект, подварили, повторный контроль в тринадцать. Если пройдет, гидравлика в четырнадцать тридцать.

— Без меня?

— Вас уволили, Мельников.

Ответил он почти прежним тоном, и на секунду все вернулось на место: Коровин у окна, папка с приказом, моя трудовая книжка в сейфе. Только за городом на брезенте лежала распиленная бронза.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Потому что Беляев ввел вас в аварийную группу как консультанта. Это не отменяет приказа и не делает вас единственным теплотехником Северореченска.

— Наконец-то согласен.

Он посмотрел на мою повязку.

— Демин найден. Был на центральном складе, в кабинете. Не скрывался. Говорит, что выдача законная и кооператив выполнял работы для резервного пункта. Про задвижку не знает.

— А мастерская у него знает.

— Экспертиза установит. До этого не стоит превращать отдельный случай бесхозяйственности в систему.

— Генератор пятнадцать месяцев кормил две дачи, номер перебит, задвижку распилили, сторож вывозил накладные. Какого размера должен быть отдельный случай, чтобы вы заметили соседний?

Коровин прикрыл дверь «Волги». Водитель внутри смотрел прямо перед собой.

— В два часа будут Беляев, Гарифуллин, Федотов и представитель прокуратуры. Там и изложите. Сейчас мне нужен один ответ: генератор можно восстановить для больницы?

— Можно. Не сегодня днем и не без испытания.

— Этого достаточно.

Он сел в машину. «Волга» тронулась. Пархоменко смотрел вслед.

— Его сейчас за что ругать? — спросил он. — За генератор первым спросил. Про трубу знает.

— Не знаю.

— Ты обычно знаешь.

— Поэтому и не знаю. Человек может хотеть, чтобы город не замерз, и пятнадцать месяцев не замечать, как из его двора вывозят аварийный резерв. Одно другое не отменяет.

— Удобно у вас, у начальников.

— Я больше не начальник.

— Тогда чего неудобный?

До управления было пять минут. Пархоменко довез меня за четыре, но перед дверью все равно сверился с часами Орловой.

Глава двадцать четвертая

Демина посадили не за стол, а у стены, возле шкафа с папками. Илья Захарович оказался невысоким полным мужчиной лет сорока пяти, с редкими волосами, зачесанными от уха, и аккуратными руками человека, который руководил складом из кабинета. На нем был серый костюм, галстук съехал влево. Наручников не было. Рядом сидел молодой лейтенант Гусев; фотоаппарат он наконец снял и держал на коленях красную папку в бумажной обертке с печатями. Электрика Махова и сторожа увезли в отдел отдельно.

За длинным столом собрались Беляев, Коровин, Гарифуллин, Федотов, главный инженер теплосетей и пожилой человек из прокуратуры, которого представили как старшего следователя Дунаева. Рыбакова прислала вместо себя записку с температурами больничных корпусов и припиской красным карандашом: «Мельникову тридцать минут». Беляев прочитал, положил записку перед собой и посмотрел на часы.

— Начинайте, Марат Рашидович.

Гарифуллин докладывал без истории погони. Постановление предъявлено в восемь ноль три, обыск начат в восемь двенадцать, присутствовали представитель кооператива Меркулов и двое понятых. В общем доме обнаружена электростанция с измененной окраской и перебитыми цифрами заводской таблички. Номер дизеля совпал с формуляром аварийного генератора котельной номер три. В запертой мастерской — части бронзовой задвижки, по типоразмеру и внешним признакам сходные с пропавшей. Для окончательной идентификации назначат экспертизу. При попытке Меркулова вывезти документы изъяты накладные на оборудование и заполненная будущей датой квитанция на сдачу бронзы.

Коровин перебил только один раз:

— Вы говорите «вывезти». Он объясняет, что вез их Демину как представителю кооператива.

— После запрета покидать место обыска и через задние гаражи, — ответил Гарифуллин. — В протоколе есть его объяснение. Оценку даст следствие.

— Генератор передан законно, — сказал Демин от стены. Голос у него был тихий, немного сиплый. — Вот карточка выдачи. Я ничего не крал. Забрал на временные работы, срок продлевался. Если Клюев перебил номер во время ремонта, спрашивайте Клюева.

— Клюев сейчас в санатории, — сказал Федотов. — Поезд возвращается двадцать первого.

— Значит, вернется и объяснит.

— Почему аварийный генератор использовался для питания дач? — спросил Беляев.

— Не дач. Общего дома и электромонтажа. От общего щита могли кинуть времянки, без моего ведома. Я председатель на общественных началах, у меня основная работа.

Гарифуллин вынул копию схемы кабелей.

— Одна линия шла на участок сорок два, оформленный на вашу жену. Вторая — на участок одиннадцать заместителя председателя горпотребсоюза. Точило в вашей мастерской подключено к тому же щиту.

Демин поправил галстук.

— Мастерская кооперативная.

— Сторож назвал ее личной и сказал, что ключ только у вас.

— Сторож много говорит, когда бегает.

— Пока он в основном молчит.

Коровин переложил карандаш с одного края блокнота на другой.

— Юрий Андреевич, я предлагаю разделить вопросы. По генератору налицо нарушение порядка временного использования. Илья Захарович обязан дать письменные объяснения, оборудование вернуть и восстановить за счет виновных. По остальным предметам разберется прокуратура. Но связывать самодеятельность отдельных лиц с деятельностью всего предприятия теплосетей преждевременно. Тем более с подготовкой отопительного сезона.

Фраза была готовой. Возможно, он придумал ее еще в машине, когда развернулся за прицепом.

— Каких отдельных лиц? — спросил Беляев.

— Демина как члена правления кооператива. Клюева, если подтвердится его участие. Сторожа. Электрика.

— Сазанова?

Коровин выдержал паузу.

— Подпись Сазанова стоит под продлением выдачи. Оно оформлено неправильно, но выдача сама по себе не тайная. Вопрос о его ответственности можно решать после объяснения. Я не знаю, где он находится.

— Уже знаем, — сказал Гарифуллин.

Он подвинул к Беляеву телефонограмму. Сазанова нашли в поселке Береговом, при ПМК-17 — той самой колонне, куда ушел наш вагон. Утром он позвонил оттуда в областное снабжение, требуя ускорить разгрузку трубы. Областной дежурный, получивший запрос на задержание, сообщил в Северореченск. Сазанов объяснил поездку аварийной потребностью мелиораторов и желанием вернуть вагон после разгрузки, хотя приказа о командировке и путевки на служебную машину не оформлял.

Коровин впервые за совещание откинулся на спинку.

— Уехал решать вопрос с трубой?

— Так он утверждает.

— Почему мне не сообщил?

— Это я собирался спросить у вас.

Телефон на приставном столике зазвонил. Секретарь просунула голову в дверь и сказала, что Береговой на линии. Разговор заказывали через междугородную станцию с полудня; соединение дали раньше назначенного. Беляев велел перенести аппарат на стол. Секретарь внесла тяжелый черный телефон, провод потянулся через дверь. Говорить пришлось по очереди, передавая трубку. Услышать могли все: линия шипела, голос Сазанова пробивался громко, с металлическим эхом.

— Виктор Леонидович, — начал Беляев, — вы находитесь в Береговом без командировочного удостоверения и распоряжения руководителя. Причина?

— Юрий Андреевич, связь плохая. Повторите.

Беляев повторил. Сазанов ответил, что выехал в субботу по срочному вызову областного управления мелиорации. В Северореченске не было подходящего транспорта, он добрался попутной машиной, затем дрезиной. Коровину сообщить не успел. Вагон переадресовал по просьбе области, рассчитывая вернуть трубу в ближайшую поставку. О слабом участке под железной дорогой на тот момент якобы не знал.

— Кто именно вызвал? — спросил Гарифуллин, получив трубку.

— Суслин.

— Полное имя и должность.

— Заместитель начальника снабжения мелиорации. Имя-отчество в записной книжке, она в кабинете.

— Суслина нашли сегодня утром. Он утверждает, что согласовал вашу телеграмму по вашему звонку и никуда вас не вызывал.

На линии зашипело. Сазанов сказал: «Не слышу». Гарифуллин повторил. На этот раз услышал.

— Значит, недоразумение. Приеду — разберемся.

— Когда?

— Завтра, если дадут локомотив до Кедровки. Здесь снегом ветку занесло.

— Сегодня утром дрезина прошла.

— Она ведомственная.

Гарифуллин посмотрел на Беляева. Тот забрал трубку.

— В девять утра восемнадцатого декабря вы должны быть в городском отделе милиции. Начальнику ПМК передайте: распоряжение мое, транспорт предоставить. Теперь по Демину. В кооперативе «Таежник» обнаружен аварийный генератор котельной с перебитым номером и имущество предприятия. Последнее продление подписали вы.

Сазанов ответил не сразу. Связь донесла далекий мужской голос, потом стук двери.

— Генератор был выдан по акту Клюева и штаба ГО. Демин приносил карточку на продление, сказал, что резервный пункт не закончен. Я подписал на основании его служебной записки. Где и как использовалась станция, не проверял.

— Демин ваш заместитель.

— На предприятии — заместитель по складскому хозяйству. В кооперативе действует как частное лицо и член правления. Если он использовал должность в личных целях, отвечать должен сам. Я поручений вывозить генератор, менять номера или разбирать задвижки не давал.

Демин сидел у стены в трех метрах от аппарата. Пока Сазанов говорил про карточку, он смотрел в пол. На словах «отвечать должен сам» поднял голову. Не возмутился, не бросился к трубке. Только галстук перестал поправлять.

— Виктор Леонидович, — сказал он достаточно громко. — Служебную записку вы сами диктовали.

На линии снова стало тихо.

— Кто это? — спросил Сазанов.

— Демин находится здесь, — ответил Беляев.

— Тогда пусть предъявит записку. Я чужие нарушения прикрывать не намерен.

Демин медленно встал. Гусев тоже поднялся, хотя задерживать его движение никто не просил. Илья Захарович подошел к столу, остановился перед телефоном. Беляев не дал трубку.

— Вернетесь — поговорите очно. До девяти утра. Связь заканчиваем.

Сазанов успел сказать, что вагон все-таки нужно разгрузить, иначе труба разморозится — бессмыслица, настолько наглая, что даже Коровин посмотрел на аппарат. Беляев положил трубку. Междугородная линия еще несколько секунд шипела, потом секретарь унесла телефон.

— Труба не размораживается, — сказал главный инженер.

— Спасибо, — ответил Беляев. — Это единственное, что в разговоре не требовало проверки.

Демин вернулся к стене. Теперь он сидел прямо, ладони положил на колени.

— Где служебная записка? — спросил Дунаев.

— В деле временной выдачи. Или была.

— В карточке приложения нет.

— Тогда у Сазанова.

— Копия?

— Не знаю.

— Кто распорядился перевезти генератор из котельной в кооператив?

— Клюев оформлял. Я дал машину.

— Какую?

Демин назвал бортовой ГАЗ-53 и водителя Звягина. Фамилия уже встречалась в распоряжении на ключи от тепловых камер. Гарифуллин записал без видимой реакции.

— Задвижку третьего декабря той же машиной вывозили? — спросил он.

— Не знаю.

— Сторож гаража согласовывал пропуск с вами.

— За день через склад проходит сорок машин. Если мне звонили по каждой, я мог подтвердить любую накладную.

— На задвижку накладная оформлена на Мельникова.

Демин посмотрел на меня впервые.

— Значит, у него и спрашивайте.

— Уже спросили, — сказал Гарифуллин. — Теперь спрашиваем у человека, в чьей мастерской нашли части.

— Мастерская не моя.

— Ключ?

— Был у сторожа.

— Сторож говорит обратное.

— Вы только что сказали, что сторож вывозил документы и бегал. Удобный свидетель.

Он защищался хорошо. Не убедительно — хорошо. Каждую вещь отделял от соседней: выдача законная, использование самовольное, мастерская общая, ключ у сторожа, подпись Клюева, продление Сазанова, документы не видел. Именно так система и жила пятнадцать месяцев. Никто не владел ею целиком, зато каждый отвечал за участок меньше собственной ладони.

Беляев спросил Федотова, когда генератор можно испытать. Потом главного инженера — когда закончится гидравлика новой трубы. Тот обещал заключение к шестнадцати и медленное заполнение к восемнадцати. Резервный насос собирали по графику, холодную центровку должны были закончить к семнадцати. Коровин записал сроки. В комнате на несколько минут снова стало похоже на рабочее совещание, и это было не притворством: трубу требовалось пустить, насос — собрать, генератор — вернуть. Уголовное дело не грело ни одной палаты.

— По кадровому решению Мельникова, — сказал Беляев, — комиссия будет пересматривать основание?

Коровин положил карандаш.

— Вывод о причастности к недостаче, безусловно, требует проверки с учетом найденного. Но приказ включал не только материальную ответственность. Самовольное оставление работы, отсутствие и неоднократные нарушения дисциплины установлены. До заключения прокуратуры отменять приказ оснований нет.

Извинения я не ждал. Все равно неприятно было услышать, как бронзовую задвижку весом больше центнера вытаскивают из моей трудовой книжки, а пустую строку сразу заполняют дисциплиной.

— Я отсутствовал после того, как меня избили, — сказал я. — И нашли возле котельной с разбитой головой.

— Вы не обращались с заявлением и не представили больничный за эти дни.

— Он не помнил адрес, — произнес Гарифуллин. — Медицинские документы есть. И данные о нападении теперь рассматриваются вместе с хищением.

Коровин повернулся к нему.

— Я не возражаю против проверки. Я возражаю против управления предприятием через уголовные версии.

— А я против хищения предприятия через управленческие формулировки.

Гарифуллин сказал это спокойно. Ни один из них не повысил голос. Беляев постучал пальцем по записке Рыбаковой.

— К кадровому приказу вернемся после первичного заключения. Сегодня задача — тепло и сохранение доказательств. Николай Петрович, никакой внутренней комиссии по Демину до согласования со следствием. Не предупреждать Клюева в санатории. Все пропуска на вывоз за последние два года, путевые листы и дела временной выдачи опечатать в архиве. Марат Рашидович, обеспечьте. Федотов — генератор и передвижная установка. Главный инженер — труба, насос, галерея. Доклад в восемнадцать.

— По галерее первая линия очищена, — сказал Коровин. — Кабель заказан у «Сибиряка», до замены привод работает с ограничением.

Слово «галерея» задело память, но не открыло ее. Я увидел семьдесят четыре мешка, треснувшую оболочку кабеля, угольную пыль. Все это уже стояло в нашей трехдневной ведомости. В исходной аварии галерея горела одновременно с разрывом, отвлекла людей от подпитки и остановила подачу угля. Я это знал с первого дня. Ничего нового.

Орловины тридцать минут закончились. Пархоменко появился в двери и показал мне часы. Беляев отпустил кивком. Гарифуллин догнал в коридоре.

— Мельников.

Я остановился.

— Демин останется у нас. Оснований говорить, что он организовал все один, нет. Оснований предъявить Сазанову организацию хищений — тоже. Его подпись на продлении объясняется халатностью. Инициалы на счете — никак. Вагон — отдельной заявкой. Он именно так будет разбирать каждую связь.

— А вы?

— Я буду собирать их обратно.

— Коровин?

Гарифуллин посмотрел через стекло двери. Коровин говорил с главным инженером, показывая что-то в графике ремонта. Демин сидел у стены, не участвуя.

— Коровин слишком долго разрешал чужую самодеятельность, — ответил капитан. — Это может быть должностным преступлением, трусостью или способом не знать. Не назначайте ему умысел только потому, что он вам не нравится.

— Он мне не поэтому не нравится.

— Тем более.

Гусев вынес из комнаты опечатанную красную папку. Бумага на ней промокла от снега, печати расплывались по краям. Капитан придержал дверь.

— И еще. Сегодня вас предупредили.

— Нас ждали.

— Да. Время проверки ушло из очень короткого круга. Поэтому домой один не идете, сестру встречают. Скажите матери сами, до того как я пришлю участкового.

Записка под дверью обещала, что в следующий раз дома окажусь не я. Тогда Гарифуллин снял с бумаги несколько бесполезных следов, а мы решили, что угроза относится ко мне, матери и Лене вообще. Теперь кто-то получил время обыска раньше сторожа и успел подготовить машину. Возможность становилась привычкой.

— Скажу. Лена сегодня после школы идет на подготовительные курсы, ее должна встретить мать.

— Участковый проверит маршрут. Не меняйте его сами и не устраивайте засаду.

— Почему вы смотрите на меня?

— Потому что Пархоменко за дверью уже делает вид, что не слушает.

Дядя Коля действительно стоял в конце коридора возле стенда пожарной безопасности и изучал схему эвакуации вверх ногами. Услышав фамилию, повернул картинку правильно.

— Я занят больным, — сказал он.

— Вот и занимайтесь, — ответил Гарифуллин.

Он вернулся в комнату. За дверью снова заговорили о сроках, вагонах и документах. Демин еще ничего не признал, Сазанов еще не вернулся, Коровин уже нашел формулировку, в которой предприятие не крало само у себя. Но генератор ехал в городской бокс, бронза лежала под печатями, а моя фамилия впервые за две недели перестала быть единственной рядом с пропавшей задвижкой. Это было не оправдание. Только железо, которое наконец нашли раньше удобного объяснения.

***

Обратно Пархоменко повез меня не по Лесной, а через промзону. До больницы так было на три минуты дольше, зато он хотел узнать, закончилась ли гидравлика на переходе. Рация в аварийке работала через раз: голос диспетчера проваливался в треск, чужие машины лезли в канал, рядом с заводской подстанцией связь исчезла совсем. Мы услышали только, что давление подняли до пробного, держали двадцать минут и падения нет. Оба стыка сухие. Лаптев подписал. Заполнять участок начнут после четырех медленно, через малый байпас, с развоздушиванием у насыпи.

— Труба есть, — сказал Пархоменко. — Генератор есть. Еще насос к ночи заведут — и можно жить.

— До третьего января.

— Я хотел хотя бы до ужина.

Он свернул мимо железнодорожного переезда. Справа тянулся забор котельной, над ним шел ровный серый дым. Угольная галерея соединяла разгрузочный сарай с бункерным отделением длинной застекленной коробкой. Несколько стекол заменили фанерой, на крыше лежал угольный снег — черный снизу и белый сверху. Возле дверей стояла тележка с мешками. Те самые семьдесят четыре уже вывезли, но вокруг осталось достаточно пыли, чтобы окрасить сапоги любому, кто пройдет рядом.

На дороге впереди показалась пожарная машина. Красная автоцистерна шла навстречу без сирены, возвращалась из города. У перекрестка водитель включил левый поворот, красный борт на секунду оказался напротив галереи. Я увидел его не в декабре восемьдесят пятого.

Бумага в архиве была желтой, тонкой, с двумя прожженными дырками возле подшивки. Я держал ее в две тысячи первом, когда готовил разбор Северореченской аварии для областных курсов. Тогда мне было двадцать девять, я недавно стал начальником участка и считал, что любую катастрофу можно понять, если выписать причины в правильном порядке. В итоговом акте порядок был понятный: разрыв магистрали под железной дорогой, падение подпора, отказ резервного насоса, остановка котлов, пожар в галерее. Я перенес его в конспект, нарисовал стрелки и еще спорил с преподавателем, что пожар стал следствием общей суматохи и перегруза электрооборудования.

Преподаватель принес копию диспетчерской ленты и журнал пожарной части. В ноль часов четырнадцать минут сторож котельной сообщил о дыме в угольной галерее. В ноль двадцать один из части вышла машина. Падение давления на подпитке записали в ноль тридцать семь. О разрыве под насыпью сообщили в ноль сорок две.

Первым официально зафиксированным событием был пожар.

Я помнил цифры. Все это время помнил — не как последовательность, а как примечание к чужой ошибке в акте. Позже комиссия расставила события по их весу: большая труба стала первой, потому что объясняла половину последствий; пожар отодвинули вниз, к сопутствующим отказам. В голове осталось то же. Когда я рассказывал Беляеву и Орловой о будущем, говорил: лопнет магистраль, одновременно загорится галерея, не запустится насос. Будто мороз бросит три кости на стол и они случайно лягут нужными гранями.

Пархоменко затормозил. Я не заметил, что вцепился левой рукой в панель.

— Что?

— Пожар был раньше.

— Какой пожар?

— В галерее. Ночью третьего января. Сначала вызвали пожарных, потом упало давление и нашли разрыв.

Он оглянулся на красную машину. Та уже скрылась за переездом.

— Откуда ты знаешь журнал пожарных?

Я молчал дольше, чем позволял обычный провал памяти. Пархоменко не торопил. Он вообще редко требовал объяснить то, что и без объяснения выглядело плохо.

— После удара вспоминается кусками, — сказал я. — Раньше видел разбор старой аварии. Не этой — похожей. В нем последовательность была такая.

Ложь получилась наполовину. Похожую аварию я действительно видел. Только старой она станет через шестнадцать дней.

— И что меняет порядок? — спросил он.

— Людей.

Я смотрел через боковое стекло на галерею. Если первой рвалась труба, пожар был еще одной неисправностью, наложившейся на аварию. Если первым загорался транспортер, смена снимала электрика и часть рабочих с котлов. Пожарные перекрывали проезд. Тяга падала, уголь переставал поступать в бункеры. Диспетчер, начальник смены и аварийная машина смотрели на дым, когда на другой стороне котельной начинал уходить подпор. Потом кто-то открывал арматуру по неправильной схеме, резервный насос не запускался, слабый участок под железной дорогой получал свой удар — или его помогали открыть.

Пожар не следовал за разрывом. Он освобождал для него время.

— Останови, — сказал я.

— Мы стоим.

— У ворот котельной.

— Орлова велела в больницу.

— Я внутрь не пойду. Нужен телефон или рация Чумакова.

— Здесь рация берет.

Пархоменко вызвал диспетчерскую. Ответила Зина, голос пробился сквозь треск. Борис Палыч был у резервного насоса. Я попросил найти немедленно. Пока ждали, по дороге проехал самосвал с углем. Из щели в заднем борту сыпалась черная крошка, колеса растирали ее по снегу. Ворота разгрузочного сарая открылись, самосвал свернул внутрь. Транспортер работал — через закрытое стекло галереи я видел дрожь ленты и слышал ровный металлический гул.

Чумаков вышел на связь через три минуты.

— Ты где?

— У ворот. В машине.

— Почему не в больнице?

— Еду. По насосу.

— Вал на месте, биение после установки в допуске. Муфту выставили по полумуфтам, сейчас проверяют мягкую лапу и затягивают раму. Двигатель отдельно мегомметром прошел. Если не вылезет новое, к двадцати пробный проворот без воды, потом заполняем. Трубу приняли. Что еще?

— Галерея. Первый транспортер не включали после очистки?

— Нет. Кабель забраковали, ждем новый. Второй работает. Бункеры почти полные.

— Останови второй.

В рации зашипело. Я услышал чей-то голос рядом с Чумаковым, затем Борис Палыч переспросил:

— Зачем?

— Полный осмотр до пуска. Кабель, двигатель, защита, ролики, сход ленты, пыль во всех закрытых полостях. Первый тоже. Не ограничение нагрузки — отключение и бирка у электрика.

— Первый мы уже чистили.

— Просыпь убрали. Защиту двигателя проверяли?

— Заводской электрик смотрел кабель.

— Срабатывание тепловой защиты?

— В заявке кабель.

— Значит, не проверяли.

Чумаков выругался не в рацию, но она передала. Потом голос стал тише.

— На второй сейчас уголь. Остановлю — до смены не разгрузим три машины. Коровин уже дважды звонил по запасу. После остановки галереи у нас в бункерах часов шесть, если третий котел пойдет — меньше.

— Третий пока не пойдет. Шесть часов хватит на осмотр двух приводов.

— Если все исправно, потеряем окно и людей. У нас насос разобран, трубу заполняют, половина электриков на генераторе.

Я мог сказать про ноль четырнадцать и ноль тридцать семь. Про журнал, которого еще не существовало. Мог снова попросить поверить человеку с разбитой головой, помнившему чужую смерть лучше собственного увольнения. Чумаков уже один раз поверил достаточно, чтобы признать фиктивный насос и встать рядом у котлов. Ему требовалась причина из этого времени.

— Сегодня утром генератор заглушили перед нашим приездом, — сказал я. — Сторож вывозил бумаги. Сазанов нашелся на объекте, куда ушла наша труба. Кто-то перепилил замок на камере после объявления проверки. Кто-то знает наши сроки. В галерее уже лежали семьдесят четыре мешка пыли и кабель с треснувшей оболочкой. Если ты сейчас оставишь привод без полной защиты только потому, что бункер надо наполнить еще на час, это будет не производственная необходимость. Это будет подарок.

— Кому?

— Не знаю.

— Тогда чего ты знаешь?

— Что пожар нужен раньше разрыва.

На этот раз рация молчала так долго, что Пархоменко проверил питание. Потом Чумаков спросил:

— Повтори.

— Мы все время защищали слабую трубу, насос и перемычки. Считали, что пожар в галерее начнется после того, как сеть посыплется. А он должен начаться первым. Он уводит людей, останавливает уголь и закрывает дымом момент, когда ломают остальное.

— «Должен» кому?

— Тому, кто готовит не одну поломку, а порядок.

Глава двадцать пятая

За стеклом галереи лента дернулась. Самосвал уже поднял кузов, уголь грохотал в приемный бункер. В воздухе над сараем поднялось черное облако, осело на крышу и снег. При нынешнем морозе пыль была сухой. Ей не требовалась большая искра, если дать накопиться во взвеси. Но сейчас до взрыва было далеко; опаснее оказались спокойные слова «ограничение» и «до замены поработает». С них начиналось все, что потом комиссия называла внезапным.

— Борис Палыч, — сказал кто-то рядом с Чумаковым. Голос Серова, начальника угольной смены. — У нас кузов не разгружен.

— Стоп ленту, — ответил Чумаков не мне. — Сначала штатно. После схода угля отключить ввод, предохранители электрику, вывесить. Людей из галереи посчитать. Обе линии не включать без меня.

— Коровин голову снимет.

— Пусть вешает бирку.

Гул за стеклом начал падать. Лента прошла еще несколько метров, принимая остаток с питателя, потом остановилась. Самосвал остался с поднятым кузовом. Серов снова что-то сказал, уже не в микрофон.

Чумаков вернулся к рации.

— Ты в управление это сообщил?

— Нет. Вспомнил по дороге.

— Очень вовремя.

— Раньше не получилось.

— К восьми вечера Коровин будет здесь. Если мы ничего не найдем, объяснять станешь ты.

— Я уволен.

— Поэтому объяснишь особенно свободно.

Он отключился. За воротами котельной началось движение: из разгрузочного сарая вышли двое рабочих, один побежал к щитовой, второй махал водителю самосвала, требуя опустить кузов. Никакого пожара не было. Только остановившаяся лента, поднятая угольная пыль и несколько человек, которым добавили работу в самый неудобный день.

Пархоменко включил передачу.

— Теперь в больницу?

— Теперь в больницу.

Мы отъехали от ворот. Галерея осталась за спиной, но я продолжал видеть четыре времени на желтой бумаге: ноль четырнадцать, ноль двадцать один, ноль тридцать семь, ноль сорок две. Не случайности, навалившиеся одна на другую. Очередь.

Кто-то в Северореченске уже проверил, как открыть камеру после ухода бригады, как оставить насос мертвым под правильными цифрами и как увести аварийный запас на дачу. Возможно, все это было обычным воровством, трусостью и привычкой подписывать не глядя. Но если человек знал слабый шов, ложную схему и мертвый резерв, ему не требовалось создавать катастрофу с нуля. Достаточно было в нужное время толкнуть первую деталь.

И первой была не труба.

***

До больницы мы не доехали три минуты. На перекрестке у хлебозавода рация ожила голосом Зины, который пробивался сквозь треск и чужую диспетчерскую ругань: Коровин уже в котельной, хотя Чумаков ждал его только к восьми, второй транспортер требует включить немедленно, начальник угольной смены отказывается принимать следующий самосвал, водитель стоит с поднятым кузовом и грозится высыпать уголь перед воротами. В конце Зина добавила, что Борис Палыч просил меня вернуться, и произнесла это таким тоном, будто лично считала просьбу глупой, но служебная связь не позволяла высказывать медицинские заключения.

Пархоменко сбросил скорость и посмотрел на меня. Поворот к котельной был справа, больница оставалась прямо. За последние шесть дней этот человек возил меня по городу чаще, чем некоторые родственники возят покойника на кладбище, и уже научился не задавать лишних вопросов, когда ответ ему не понравится. Сейчас все-таки спросил:

— Направо?

— Прямо.

Он проехал перекресток, но не удержался и потрогал ладонью приемник, словно проверял, не обиделась ли рация.

— Ты точно слышал, что тебя зовут?

— Слышал. Еще слышал, как Орлова велела вернуться.

— Бывает же, — сказал дядя Коля. — За один день два начальника, и оба не платят зарплату.

Я вызвал Зину и попросил соединить с Чумаковым. Она велела ждать, потом в канале заговорили водоканал, автобаза и какой-то мужчина, требовавший убрать кран с Советской. Борис Палыч появился, когда мы уже сворачивали к приемному покою. Рядом с ним орал Серов, дальше — Коровин; слов не разобрать, но административную интонацию я узнал. В любой стране и в любое время она одинакова: человек не спрашивает, безопасно ли включать, он уточняет, кто посмел не включить.

— Я еду в больницу, — сказал я, пока Чумаков не успел начать. — Что нашли?

— Пока ничего. Напряжение сняли, первый ввод заперт, со второго электрик забрал предохранители. Людей считаем. Коровин требует акт с основанием остановки. У него к семи бункер второго котла упадет до трети, а ночью обещают минус тридцать девять. Ты сказал стоп — давай основание.

— Основание уже было: полная проверка после многолетней работы без испытания защиты. Акт о забракованном кабеле первой линии у тебя. По второй сначала откройте нижние кожухи у приводного и натяжного барабанов, проверьте все ролики от руки, потом кабель от пускателя до двигателя и сам пускатель. Не продувать. Пыль только смачивать и собирать.

— Я знаю, как чистят галерею.

— Тогда зачем звонишь?

Чумаков шумно выдохнул. На заднем плане Коровин спросил, с кем он разговаривает. Борис Палыч не ответил ему, зато мне сказал тише:

— Потому что если мы за два часа ничего не найдем, я пущу вторую линию. И подпишусь. Не ты.

— Так и должно быть.

Несколько секунд он молчал. Раньше моя привычка отдать решение тому, кто стоял возле оборудования, называлась бы нормальной работой; здесь она все еще воспринималась как странность. Молодой Андрей спорил за каждую подпись, старый привык забирать их себе, а я пытался не стать сразу обоими.

— Суханов с завода здесь, — продолжил Чумаков. — Говорит, проверку защиты без схемы сделает. Серов дал двух слесарей и транспортерщика. Павла не трогаю, он на насосе.

— Правильно. Гусева вызови. До фотографии перемычки и провода не снимать, даже если Коровин торопит.

— Ты уже решил, что там перемычка?

— Нет. Решил, что после утра любая странность должна остаться не только в нашей памяти.

Чумаков прикрыл микрофон ладонью. Голоса рядом стали глуше, затем Коровин сам оказался у рации.

— Андрей Сергеевич, — произнес он без приветствия, — на каком основании вы отдали распоряжение об остановке топливоподачи?

— Я попросил Чумакова проверить оборудование. Решение принял он.

— Не играйте словами. Диспетчер слышала ваш приказ.

— Тогда у диспетчера плохая память. Приказ может отдать работник предприятия, а у меня трудовая книжка в кармане.

Пархоменко покосился и поднял большой палец. Левой рукой, чтобы не дразнить Орлову заочно.

— Ваше трудовое положение не освобождает от ответственности за вмешательство в работу объекта, — сказал Коровин. — Два котла зависят от запаса в бункерах. Третий не выведен на нагрузку. Остановка галереи при отсутствии признаков пожара создает прямую угрозу теплоснабжению.

Он не врал. В этом и была неприятность. Если остановить уголь на достаточно долгое время, котлы не оценят нашу осторожность и погаснут совершенно безопасно, без искр и дыма. Потом Коровин составит акт, в котором Восточный поселок остыл из-за человека, испугавшегося будущего пожара. Система охотно прощает риск, который не успел сбыться, и никогда — сорванный план, который можно измерить в тоннах.

— Признаки есть, — ответил я. — Четыре года без полной очистки, семьдесят четыре мешка только с одной линии, забракованный кабель и непроверенная защита. Вторую линию осмотрят первой. Если кабель, ролики, двигатель и пускатель исправны, Чумаков пустит ее. До этого — нет.

— Вы ставите условие?

— Нет. Объясняю, что должен увидеть человек, который поставит подпись.

Коровин хотел ответить, но в разговор вмешался Чумаков. Не отобрал рацию — просто заговорил рядом достаточно громко:

— Подпись моя, Николай Петрович. Линии стоят по моему распоряжению. Мельников едет в больницу.

Треск в динамике сделался особенно отчетливым. Даже Серов перестал орать. Коровин не любил прямых отказов: их трудно переработать в недоразумение, не оставив отходов.

— Борис Павлович, — сказал он наконец, — тогда к шестнадцати тридцати представите письменное обоснование и график восстановления топливоподачи. Если проверка не выявит дефекта, простой будет оформлен на ответственное лицо.

— Оформляйте.

— Я еще не закончил.

— А у меня ленты стоят. Я пошел.

Рация щелкнула. Пархоменко медленно присвистнул.

— Это Борис Палыч сейчас начальника послал?

— Нет. Поставил в очередь.

— Все равно красиво.

У входа в больницу он заглушил двигатель и вынул из путевки сложенный лист Орловой. Мое утреннее обещание было исписано ее почерком: не бегать, не падать, не лезть под технику, не брать инструмент. Возле слова «бегать» дядя Коля поставил карандашом галочку, возле «падать» — вопросительный знак.

— Это что?

— Учет нарушений. Как у вас на доске.

— Я не падал.

— Ты остановился об забор. Не решил пока, куда отнести.

Он убрал лист в карман и повел меня внутрь. Сам. На этот раз я не спорил.

***

Наталья Викторовна ждала в смотровой с открытой историей болезни и выражением лица, которое обычно означает: пациент еще жив, поэтому разговор можно вести без свидетелей. Пархоменко положил перед ней лист учета. Она прочитала, подняла глаза на меня, потом снова на бумагу.

— «Бегал — метров сорок. Остановлен естественными причинами», — прочитала она. — Какими?

— Забором, — ответил дядя Коля. — И головой.

— Чьей?

— Его. Забор был исправен.

Орлова показала ему на дверь. Пархоменко вышел, не обидевшись, и оставил лист на столе. Я начал рассказывать про обыск, но она остановила после слов о гаражах, проверила зрачки, заставила пройти по прямой между кушеткой и шкафом, потом усадила и размотала повязку на кисти. Под бинтом кожа выглядела лучше, чем чувствовалась: красная, блестящая возле большого пальца, с чистым краем лопнувшего пузыря. Нового повреждения не было. Голова при повороте отзывалась тяжелым толчком, однако не кружилась.

— Тошнота?

— Нет.

— Двоение?

— Нет.

— Сознание теряли?

— Только уважение к дачному строительству.

Она не улыбнулась. Обработала ожог, положила новую салфетку и начала бинтовать медленнее обычного. Снаружи звонил телефон, в коридоре кто-то спорил из-за бахил, хотя бахил в больнице не было; санитарка гремела пустыми кислородными баллонами у стены. Через открытую форточку тянуло угольным дымом. Северореченск продолжал жить, не замечая, что мы только что остановили ему подачу угля на шесть часов.

— Галерея стоит? — спросила Орлова.

— Обе линии.

— Поэтому Коровин звонил Рыбаковой и требовал вернуть вас на объект.

— Быстро.

— Он позвонил раньше, чем вы вошли. Зоя Семеновна ответила, что больница не выдает пациентов по телефонной заявке.

— Я выписан.

— Тогда не пациент, а человек с ожогом, сотрясением и привычкой проверять ограждения головой. Сути не меняет.

Она закрепила бинт, надела поверх прежнюю шину и только потом спросила, что именно я собирался делать в котельной. Я объяснил: в галерею не войду, к ленте не полезу, инструмент не возьму. Нужен не я, а решение по времени. Чумаков мог осмотреть транспортер, Суханов — электрику, Серов — убрать пыль. Но если Коровин заставит пустить линию до проверки, спор уйдет наверх, где слова «возможное трение ролика» будут весить меньше, чем три неразгруженных машины. Я хотел находиться в диспетчерской, слышать результаты и дать Беляеву понятную цепочку без архивных дат, которых еще не существовало.

— Зачем вы? — спросила она. — Чумаков только что взял ответственность.

— Потому что он знает оборудование, но не знает, почему именно сегодня нельзя уступить.

— А вы знаете?

— Я знаю, что пожар должен быть первым.

Орлова отложила ножницы. В прошлый раз в этой же больнице я сказал ей про третье января, слабую трубу и мертвый насос. Она потребовала объяснить без терминов и получила историю о районе, который останется без тепла. Сейчас я впервые произнес слово «должен» не про металл, а про человека, который мог расставлять отказы по времени. От него в комнате стало холоднее, хотя батарея за кушеткой грела исправно.

— Вы нашли доказательство умышленного пожара?

— Нет.

— Тогда вы знаете не это. Вы боитесь, что пожар будет первым.

— Да.

Исправление раздражало, но было честным. Я боялся не огня. Огня еще не было. Я боялся четырех цифр на желтой бумаге и того, как легко они легли рядом с перепиленным замком, песком под крышкой и генератором на даче. Из страха получался плохой акт, зато хороший повод не спешить с рубильником.

Телефон в коридоре зазвонил снова. Валентина заглянула и сказала, что котельная просит Мельникова. Орлова сама вышла к аппарату и сняла трубку. Разговаривала недолго, больше слушала. Потом подозвала меня, но трубку не отдала — держала у своего уха так, чтобы я слышал голос Чумакова рядом.

— Нижние кожухи второй линии открыли, — сказал он. — Под лентой просыпь до рамы. Один возвратный ролик не проворачивается. Суханов говорит, теплый.

— Насколько?

— Рукой не держит. Лента стоит сорок минут.

— Не трогайте пыль под ним сухой лопатой. Смочить по краям, снять верхний слой отдельно. Ролик до фото не выбивать. Запах есть?

— Серов говорит, маслом. Суханов — нагретой резиной. Я говорю, обоим помыться.

— Кожух двигателя?

— Сняли. Клеммная коробка горячее корпуса, но не так, как ролик. Кабель возле ввода жесткий, изоляция коричневая. Пускатель еще не открывали, ждем Гусева. Коровин стоит рядом и спрашивает, достаточно ли одного ролика, чтобы остановить город.

Орлова услышала. Ее бровь поднялась.

— Скажи, достаточно, чтобы остановить ленту, — ответил я. — Город пока стоит на котлах. Температуру бункеров и остаток угля пусть Зина пишет каждые полчаса. Никакого третьего котла до восстановления подачи.

— Это я уже решил. Ты приедешь?

Я посмотрел на Орлову. Она смотрела не на меня, а на часы над телефоном. Было шестнадцать двенадцать.

— К шестнадцати сорока, — сказала она в трубку. — На сорок минут. Мельников остается в административной пристройке, без лестниц, галереи и электрощитовой. Его сопровождает Пархоменко. В семнадцать двадцать машина уходит в больницу независимо от ваших роликов, Коровина и конца света.

— Наталья Викторовна, — начал Чумаков.

— Если хотите торговаться, я сокращу до двадцати.

— Не хочу. Привозите.

Она положила трубку и повернулась ко мне.

— Вы не видите галерею из административной пристройки. Только телефон, журнал и людей, которые будут входить к вам с результатами. Это не обсуждается.

— Мне надо увидеть ролик.

— Вам надо дожить до момента, когда его принесут.

— Если на месте…

— Мельников, — перебила она. — Я только что дала вам сорок минут, потому что Чумаков уже нашел физический дефект и Коровин требует решения, влияющего на больницу. Не превращайте разумный компромисс в очередную лазейку.

Она сунула мне в карман записку с временем, позвала Пархоменко и заставила его расписаться внизу. Дядя Коля прочитал условия, уточнил, считается ли диспетчерская электрощитовой, получил ответ, что считается все, куда я попробую войти без разрешения, и вздохнул.

— Тяжелая у вас медицина, — сказал он. — У нас в гараже проще: кто полез не туда, тому ключом по рукам.

— Можете начать с левой, — ответила Орлова. — Правая уже моя.

Пока мы шли к машине, я услышал, как она требует соединить ее с Федотовым. Речь шла о первой передвижной установке: больница готова дать хозяйственную бригаду, но ей нужен список работ по площадке и подключению, а не обещание «привезем вечером». Наталья Викторовна говорила быстро, на ходу, и уже через дверь велела Валентине найти Федора Ивановича и главного электрика больницы. Я хотел вернуться, спросить, что они задумали, но Пархоменко взял меня за здоровый локоть.

— Сорок минут, — напомнил он. — Я расписался. Не порть мне трудовую биографию.

Глава двадцать шестая

Котельная встретила нас тишиной угольной галереи. Только тогда я понял, насколько привык к ее фоновому гулу: раньше лента лязгала за стенами даже в административном коридоре, передавала через бетон мелкую дрожь, и стакан в подстаканнике у Зины едва заметно полз по столу. Сейчас стакан стоял на месте. Зато слышно было все остальное — удары со стороны насосной пристройки, тягу дымососов, шорох угля в бункерах и голоса людей, которые привыкли перекрикивать механизмы и не сразу заметили, что можно говорить тише.

Пархоменко привел меня не в диспетчерскую, а в кабинет Чумакова. Там уже сидел Коровин. Пальто он не снял, только расстегнул, на коленях держал папку с журналами. Возле окна стоял Серов — невысокий широкоплечий мужчина лет сорока с черными бровями и такой же черной полосой поперек лица, где прошла рукавица. Начальника угольной смены я видел раньше издалека; сегодня он впервые оказался достаточно близко, чтобы разглядеть красные от пыли глаза. Чумаков ходил между телефоном и дверью, говорил сразу с тремя участками. Увидев меня, он показал на стул, но разговора не прервал.

— Нет, Павел, подачу не открывать. Я сказал: только толчок двигателя после затяжки рамы. Направление проверить, муфту не собирать до повторной центровки. К двадцати не успеете — скажешь к двадцати, что не успели. Не округляй мне время.

Он положил трубку. На столе лежал акт об остановке топливоподачи, написанный от руки на обороте бланка наряда. Внизу уже стояла подпись Чумакова. Рядом Серов поставил свою, Суханов — третью. Место для Коровина оставалось пустым.

— В шестнадцать двадцать пять, — сказал Николай Петрович, обращаясь ко мне, — осмотром выявлен заклинивший поддерживающий ролик второй линии. Лента остановлена штатно, следов горения нет. Электродвигатель внешних повреждений не имеет. Я предлагаю заменить ролик, убрать просыпь в зоне привода и возобновить работу. Остальные замечания оформить для планового ремонта после восстановления угольного запаса.

— Пускатель еще не открыли, — ответил я.

— Электрическую часть проверит специалист. Это не требует вашего участия.

— Моего — не требует. Пуска до проверки — тоже.

Коровин вынул из папки график. Красная линия запаса в бункерах падала к восьми вечера, затем уходила ниже минимальной отметки. Рисовал не он — почерк Зины, цифры фактические. На втором котле оставалось угля примерно на четыре часа при нынешней нагрузке, на первом — чуть больше пяти. Если температура наружного воздуха опустится еще на три градуса, расход вырастет. Остановленная галерея не была красивой мерой предосторожности; она уже ела запас, который мы копили двое суток.

— Вы понимаете этот график? — спросил Коровин.

— Понимаю.

— Тогда объясните, почему предположение об отказе защиты важнее реального снижения запаса.

— Потому что защита еще не проверена, а ролик за сорок минут не остыл. Пустите ленту, он снова будет тереться. Под ним сухая пыль. Даже без пожара порвете резину или посадите двигатель. Тогда простой станет не двухчасовым.

— Ролик заменяют.

— Клеммная коробка горячая, кабель задубел. Это тоже ролик?

Серов кашлянул в кулак и посмотрел на дверь. Его люди находились в галерее, а спорили мы. Он терпел до тех пор, пока Коровин не сказал, что внешних повреждений у двигателя нет.

— Есть повреждение, — произнес начальник смены. — Ввод почернел. Суханов ногтем изоляцию снял, она как скорлупа. Я с ноября пишу, что воняет после разгрузки.

Коровин повернулся к нему.

— В ноябрьском журнале записи нет.

— В сменном есть. Мастер переписал в дефектную ведомость как «нагрев корпуса в допустимых пределах».

— Кто измерял?

— Никто. Ладонью. Если держит — допустимо.

— Вы начальник смены. Почему согласились?

Серов провел рукавом по лицу и только сильнее размазал пыль.

— Потому что если записать «двигатель греется», ленту остановят. Если написать «в пределах», дадут доработать смену и обещают электрика утром. Утром электрик приходит, мотор холодный. Спрашивает, где нагрев. Мы включаем — он говорит, ждать ему некогда. Так три раза. Хотите, я сейчас найду все фамилии?

Коровин не ответил сразу. Его опасность никогда не состояла в том, что он не понимал работу. Понимал лучше половины присутствующих и потому умел отделять собственную подпись от каждого решения, которое однажды станет стыдным. Сейчас отделить не получалось: график лежал у него на коленях, пыль на лице Серова, горячий ролик за стеной.

— Найдите записи, — сказал он. — Но это подтверждает недостатки обслуживания, а не необходимость держать обе линии без работы.

— Первую все равно не пустить, — вмешался Чумаков. — Кабель забракован заводом. Новый обещали к девятнадцати, если машина вернется с генератора. По второй заканчиваем осмотр. Суханов сказал — двадцать минут после Гусева.

— Лейтенант милиции не должен определять срок ремонта.

— Он определяет, когда можно трогать то, что нашли. После сегодняшнего я ничего странного без фотографии не разбираю.

— Вы называете заклинивший ролик следом преступления?

— Я называю его заклинившим роликом. Остальное пусть Гарифуллин называет.

Чумаков взял со стола акт и подвинул Коровину. Тот прочитал еще раз, но не подписал. В дверь заглянул молодой кочегар, сообщил, что температура угля в правом бункере нормальная, уровень сорок восемь процентов. Борис Палыч велел повторить замер через полчаса и не лезть внутрь для выравнивания откоса. Кочегар ушел. Пархоменко стоял возле часов и следил за минутной стрелкой с усердием табельщика.

— Осталось тридцать две, — сообщил он мне.

— Я вижу.

— Это я Наталье Викторовне потом скажу.

Телефон зазвонил. Чумаков снял трубку, выслушал Суханова, позвал Серова и меня. Коровин поднялся вместе со всеми. Из динамика говорили громко — аппарат стоял в нижнем помещении привода, провод туда бросили временно от диспетчерской.

— Гусев снял общий вид, пломбы и крышку, — доложил электрик. Голос у него был хриплый, будто угольную пыль он использовал вместо табака. — В пускателе тепловое реле из цепи выведено. Контакт перемкнут медной жилой. Не вчера делали, пыль есть, но жила не заводская и по схеме ее быть не должно. На одной фазе предохранитель с проволокой поверх вставки. Клемма двигателя на третьей фазе ослабла, наконечник грелся. Кабель разделывать надо минимум на ладонь, если жила дальше живая. Изоляцию до разделки мерить бессмысленно.

Коровин наклонился ближе к трубке.

— Вы можете установить, когда поставлена перемычка?

— Я электрик, не гадалка. По окислению — давно. Неделю, год — не скажу. Под винтом след свежий не вижу, там все в пыли.

— Причина нагрева двигателя — заклинивший ролик?

— Причин две, а защиты ни одной. Ролик грузит ленту, плохая клемма греется сама. Тепловое реле мотор не отключит, потому что его обошли. Предохранитель на одной фазе тоже не уверен, что сгорит раньше провода. Кто это сделал, пусть объясняет тот, кто делал.

Серов закрыл глаза. Не от удивления — вспомнил.

— В октябре выбивало после пуска, — сказал он. — Ночная смена. Клюев приходил с электриком, к утру заработало. Потом еще две недели просили не останавливать под нагрузкой.

— Какой электрик? — сразу спросил Коровин.

— Не наш. Со склада или из управления. Я фамилии не записывал.

— Клюев в октябре оформлял ежегодную проверку ГО, — сказал я. — И подписал комплектность двух установок.

Коровин посмотрел так, словно я нарочно притащил Клюева с дачной базы в пускатель транспортера. Возможно, так и выглядело. Одна фамилия стояла на слишком многих удобных бумагах, но человек до двадцать первого числа находился в санатории и пока не ответил ни на один вопрос. Назначить его виновным было бы так же легко, как вчера — меня.

— Это ничего не доказывает, — произнес Николай Петрович.

— Пока — ничего, — согласился я. — Кроме того, что линию нельзя пускать.

— Суханов, — сказал Чумаков в трубку, — что нужно для восстановления второй?

Электрик перечислял без пауз: снять перемычку, проверить само реле прогрузкой или заменить заведомо исправным, поставить нормальные вставки, разделать кабель, заменить наконечник, прозвонить цепь, измерить изоляцию, проверить вращение двигателя отдельно, потом ленту без угля. Ролик менять до пробного пуска. Просыпь убрать по всей нижней зоне, не только возле привода. При хорошем раскладе — два с половиной часа. Если кабель почернел дальше ввода, дольше.

— У нас нет двух с половиной, — сказал Коровин.

— Тогда у вас нет второй линии, — ответил Суханов. — Я под ней фамилию не оставлю.

— Где взять реле?

— На «Сибиряке» есть два таких пускателя в резерве. Я звонил Расторгуеву, один даст под возврат. Наконечники, вставки и кусок кабеля тоже. Машина вышла. Ролик Серов предлагает снять с первой линии, там одинаковый. Первую раньше кабеля все равно не запустите.

Коровин закрыл папку. Теперь спорить можно было только о том, кто подпишет простой, а не о самом пуске. Он это понял раньше нас и сразу перешел туда, где оставалась власть.

— Борис Павлович, организуйте ремонт второй линии по перечню Суханова. На первой после получения кабеля выполнить замену, восстановить снятый ролик новым. Серову обеспечить очистку. Запас угля распределить между котлами, исключить форсировку. О каждом снижении уровня ниже тридцати процентов докладывать мне лично.

— Акт подпишите, — сказал Чумаков.

— Я дал распоряжение.

— Устно. Тут написано: обе линии остановлены после обнаружения дефектов, пуск второй — после устранения и проверки, первой — после замены кабеля и полного осмотра. Подпись начальника предприятия.

— Ответственный за эксплуатацию котельной — вы.

— Поэтому моя уже стоит. Ваша — под решением не запускать.

Комната снова притихла. Серов рассматривал грязные ногти. Пархоменко — часы. Я — Чумакова. Еще четыре дня назад он подписал бы что угодно, лишь бы семья не потеряла квартиру и должность не ушла к человеку Сазанова. Страх никуда не делся: квартира оставалась служебной, двое детей — настоящими, Коровин — начальником. Просто рядом с ним теперь лежал горячий ролик, который нельзя было кормить объяснениями.

Коровин взял ручку.

— Формулировку «полный осмотр» заменить на «осмотр доступных узлов», — сказал он. — Иначе вы обязаны разбирать весь транспортер.

— Заменю, — ответил Чумаков.

— Время остановки указать фактическое, пятнадцать ноль восемь, а не пятнадцать ноль пять.

— Укажу.

— Отдельно записать, что решение о возобновлении принимает начальник котельной после заключения электрика.

— Уже записано.

Николай Петрович подписал. Не капитулировал, не признал ошибку и не стал лучше. Просто поставил фамилию под тем, что железо успело доказать раньше запуска.

В коридоре появились Гусев и Суханов. Лейтенант был в сером респираторе, оставившем на щеках две чистые полосы; фотоаппарат он держал под полой шинели. Электрик принес в эмалированном лотке снятую крышку пускателя, кусок медной жилы и предохранитель. Сам пускатель не разбирали больше необходимого, перемычка пока оставалась на месте под бумажной полосой с подписью Гусева.

— Капитан сказал изымать только после осмотра следователем, — сообщил лейтенант. — Но ремонт задерживать нельзя. Сниму еще крупно, Суханов при мне отсоединит, опишем, упакуем. Кто отвечал за шкаф?

Серов назвал двух сменных электриков котельной. Оба были сейчас на других работах, один — у генератора, второй — на насосе. По его словам, в шкаф они ходили только менять вставки и подтягивать контакты; тепловое реле до октября работало. Гусев записал, не выражая мнения.

— Ролик где? — спросил я.

— На месте, — ответил Суханов. — Снимать после фото. Внешняя обойма синяя возле подшипника, под ней пыль запеклась. Хотите посмотреть — не советую. Там лестница, настил и грязь по колено. Орлова меня по телефону уже предупредила.

— Она вам звонила?

— Нет. Чумаков предупредил так убедительно, будто она рядом стоит.

Пархоменко посмотрел на часы.

— Двадцать минут.

— Принесите ролик после снятия сюда, — сказал я. — И немного пыли из-под него отдельно. Не для экспертизы, просто не смешивайте с остальной.

Гусев кивнул.

— Для экспертизы как раз отдельно. Капитан велел все необычное сохранять. Только вы в акте не пишите «попытка поджога».

— Не собирался.

— Хорошо. А то сегодня один сторож уже признался, что собака его уронила умышленно.

Пархоменко оживился:

— Буян дает показания?

— Пока отказывается без колбасы.

Гусев сказал это совершенно серьезно и ушел. Суханов задержался. Он был старше, чем показалось по телефону: седина на висках, под глазами въевшаяся серая тень от заводской пыли. Руки чистые только на сгибах пальцев. Такие электрики не доказывают, что ток невидим; они ждут, пока самый разговорчивый полезет проверять.

— Вы откуда знали про тепловое? — спросил он.

— Не знал. Спросил, проверяли ли.

— Транспортер четыре года работал. Все спрашивали про кабель, подшипники, ленту. Про реле никто.

— Потому что оно нарисовано на схеме.

Суханов усмехнулся краем рта.

— На схеме оно вообще идеальное. Не греется, не выбивает и зарплату не просит.

— Когда закончите вторую, первую проверьте тем же порядком. Не переносите исправное реле с нее, пока не прогрузите. Если там тоже обход, останемся с двумя одинаковыми сюрпризами.

— Расторгуев даст комплект. С первой ролик берем, защиту не трогаем. Кабель привезут — сделаем. Только людей у вас мало.

— У меня нет людей. Я уволен.

— Значит, у Чумакова мало. Разберетесь.

Он ушел, оставив на столе запах резины и угольной пыли. Коровин взял подписанный акт, снял копию через синюю копирку и сказал, что едет в управление докладывать Беляеву. У двери остановился возле меня.

— Андрей Сергеевич, найденные дефекты серьезны. Но делать из каждого нарушения подтверждение вашей версии опасно. Люди годами упрощают схемы не потому, что готовят преступление, а потому что иначе оборудование не выполняет план.

— Я знаю.

— По вашим словам не похоже.

— По-вашему, если перемычку поставили ради плана, она меньше греет кабель?

Коровин застегнул пальто.

— По-моему, предприятие нельзя управлять уголовными предположениями.

— А тепловым реле можно.

Он посмотрел на меня несколько секунд. Не разозлился — устал. За сегодняшнее утро у него украли привычную возможность считать дефект частным: генератор оказался на даче, задвижка — распиленной, труба — в Береговом, теперь защита транспортера существовала только на схеме. Но даже четыре частных случая не складывались для него в систему, пока система не ставила подпись сама.

— В семнадцать тридцать Беляеву нужен сводный доклад, — сказал Коровин Чумакову. — По галерее доложите лично. Мельников в управление не едет.

— Мельников едет в больницу, — отозвался Пархоменко.

Коровин ушел. Через окно мы увидели, как его «Волга» вывернула со двора, пропуская заводской грузовик. В кузове лежали два бухтовых отрезка кабеля и деревянный ящик с аппаратурой. Ремонт приехал на двенадцать минут раньше обещанного. В другой день это сочли бы чудом снабжения; сегодня Расторгуев, видимо, помнил, что вал нашего насоса точили его люди и что горячая вода в гальванике держится только после чужой ночной работы.

Чумаков поднял трубку, начал распределять: Суханову — аппаратура, Серову — четверых на влажную уборку нижней галереи, заводской машине — не разгружаться без кладовщика, Павлу — повторная центровка насоса по графику. Он говорил без оглядки на меня. Один раз спросил, можно ли временно отдать на вторую линию запасной ролик первой, потом сам ответил: можно, если в акте первой сразу записать недостающий и не пытаться запустить ее до замены. Я только кивнул.

В семнадцать семнадцать Гусев и двое слесарей внесли ролик. Он был длиной чуть меньше метра, тяжелый, с налипшей по краям черной коркой. На одном конце металл потемнел до синевы, уплотнение выдавило наружу, из щели вышла густая засохшая смазка. Рядом с подшипником лежала полоса мелкой буро-красной пыли. Не угольной — ржавчина и металл, стертые лентой с неподвижной оболочки. На черном фоне она выглядела почти ярко.

Суханов поставил ролик на деревянные бруски и попробовал провернуть ключом за ось. Оболочка двинулась на четверть оборота, заскрежетала и встала.

— Подшипник рассыпался, — сказал он. — Лента терла сверху. Здесь посмотрите.

Он показал на гладкую полосу, отполированную до блеска. Резина оставила тонкий матовый налет. Под роликом в галерее нашли спекшуюся пыль: верхний слой еще не горел, но слипся в твердую корку от тепла и масла. Гусев принес ее в отдельной банке из-под горчицы, горлышко затянули бумагой и опечатали.

— Температуру мерили? — спросил я.

— После снятия было семьдесят восемь на обойме, — ответил Суханов. — Контактным, заводским. Сколько было во время работы, не угадаю. Стоял больше часа. Еще бы погоняли под полной загрузкой — могло быть все что угодно.

Я провел левым пальцем в воздухе над красной полосой, не касаясь. В архивной фотографии две тысячи первого года галерея была черной после пожара, только металлические фермы стояли красно-бурыми там, где вода смыла сажу. Тогда я счел цвет обычной ржавчиной. Теперь такая же пыль лежала передо мной на столе — не доказательство будущего и не послание, просто стертый металл, который успели остановить до дыма.

— Это могло зажечь уголь? — спросил Гусев.

— Могло стать источником нагрева, — ответил Суханов раньше меня. — До воспламенения не дошло. Пыль рядом, масло есть, лента трется. Для акта пишите факты.

Лейтенант записал именно так. Мне понравилось, что за одно утро он научился у капитана оставлять железу право не соглашаться.

Пархоменко постучал ногтем по часам.

— Семнадцать двадцать.

В этот момент из насосной пристройки позвонил Павел. Чумаков снял трубку, выслушал и махнул мне не подходить — разговор был его.

— Говори… Полумуфты сколько?.. После затяжки?.. Лапу отпустили, повторили?.. Хорошо. Толчок двигателя с разъединенной муфтой, направление по стрелке и ток по фазам. Потом стоп, собираете ограждение и заполняете насос. Пока воздух не выйдет, полного пуска не давать. Я буду через десять минут.

Он положил трубку и посмотрел на меня.

— Вал в допуске. Мягкую лапу убрали прокладкой, после затяжки центровка не ушла. Сейчас проверят двигатель. К двадцати одному, если заполнится, дадим короткий пуск через малый контур.

— Не короткий ради акта. Десять минут минимум, температуры подшипников каждые две, вибрацию по корпусу и ток.

— Знаю.

— Тогда зачем спросил взглядом?

— Проверял, умеешь ли уезжать.

Он надел ватник и взял журнал. Серов уже вернулся в галерею, Суханов ушел с новым реле. Работа разошлась по участкам без меня: мокрые лопаты скребли пол под транспортером, у второго привода резали обгоревший конец кабеля, в насосной Павел проверял вал, на переходе под железной дорогой медленно заполняли новую катушку. Я мог остаться и найти еще десяток причин, почему присутствие необходимо. Вместо этого поднялся.

— В двадцать один позвони в больницу, — сказал я.

— Сам позвоню.

— По галерее и насосу.

— И по трубе. И по генератору, если Федотов ответит. И температуру в бункерах назову. Иначе ты вернешься.

Пархоменко распахнул дверь.

— Видал? Обучается.

Мы вышли. За стеной молчала лента, но тишина уже не казалась пустой. В ней работали люди.

Глава двадцать седьмая

У больницы Пархоменко не повернул к приемному покою. Проехал дальше, к хозяйственному двору, где утром стояли две мусорные тележки и ржавая бочка для золы. Теперь тележки убрали, бочку перекатили к прачечной, снег на площадке срезали до утрамбованного основания. Четверо санитаров таскали деревянные шпалы от старого забора, больничный слесарь Федор Иванович размечал мелом прямоугольник, а Наталья Викторовна стояла посреди двора в белом халате поверх пальто и спорила с главным электриком. Халат на ветру распахивался, она придерживала его локтем и одновременно чертила что-то на листе, прижатом к капоту санитарной машины.

— Не туда приехал, — сказал я.

— Туда, — ответил Пархоменко. — Она велела сначала показать, что без тебя делали.

Орлова увидела аварийку, посмотрела на часы и только потом на меня. Было семнадцать тридцать восемь. Дорога заняла восемнадцать минут, семь минут сверх ее срока остались в котельной. Она не стала выяснять их посреди двора, показала, куда садиться — на скамью у стены, подальше от размеченной площадки.

— Я могу стоять.

— Можете. На улице минус тридцать шесть, поэтому будете сидеть в машине.

— Тогда я ничего не увижу.

— Вы удивительно быстро поняли устройство наблюдения.

Пархоменко открыл пассажирскую дверь. Я сел боком, оставив ноги снаружи. Формально в машине, фактически видел двор. Орлова приняла компромисс без одобрения и вернулась к электрику.

За те два часа, пока мы спасали Коровину угольный план от одного ролика, больница успела превратить строку на нашей доске в место. Федор Иванович нашел старый въезд к котельной детского корпуса, который зимой использовали под склад снега; санитары расчистили его и сняли низкую секцию ограды, чтобы тягач прошел с прицепом. Под стеной открыли два фланца резервного подключения внутреннего контура — их в семидесятом заложили при расширении больницы, потом закрасили вместе с трубой и забыли. Один оказался на подаче после смесительного узла, второй на обратке перед малым насосом. Больничный электрик проверил свободный автомат в детской котельной и обнаружил, что надпись «резерв» честна только наполовину: кабель уходил не во двор, а к разобранной рентгеновской установке. Его отсоединили на щите, но трассу еще предстояло прозвонить и вывести наружу.

— Кто решил фланцы вскрывать? — спросил я.

Федор Иванович обернулся.

— Никто не вскрывал. Краску очистили, размеры сняли, болты керосином смочили. Мы не совсем сироты без мастера.

— Я не поэтому.

— Поэтому. — Он сунул мел в карман. — Орлова с утра всех так спрашивает. Я уже привык.

Главный электрик больницы, сухой мужчина с редкими волосами, принес из подвала конец кабеля и показал маркировку. Сечения для насоса и автоматики хватало, на нагревательные нагрузки никто не рассчитывал. Федотов по телефону обещал прислать паспорт горелки и двигателя, чтобы считать не «примерно». До этого автомат не трогали. Возле стены санитары укладывали шпалы поперек площадки, выравнивали по шнуру. Не фундамент — временная стоянка, чтобы колеса установки не ушли в снег и прицеп можно было снять с тягача.

— Откуда люди? — спросил я Орлову, когда она подошла проверить мою повязку.

— Из больницы.

— Я вижу.

— Тогда вопрос лишний.

Она расстегнула верх ватника и нащупала пульс на левой руке. Ветер шевелил край бумажной схемы у нее под локтем. На листе были не котел и насос, а корпуса: детский, хирургия, приемный покой, прачечная. Возле каждого — количество палат, лежачих больных и минимальная температура, при которой начинался перевод. Техническая схема с другого конца.

— Двух санитаров отпустила старшая сестра хирургии, — сказала Наталья Викторовна, продолжая считать. — Одного дала прачечная, он там грузчиком. Четвертый из морга, и если будете шутить, я отправлю его обратно вместе с вами. Федор Иванович отвечает за площадку и трубы, Климов — за электрику. Дежурная сестра детского корпуса составляет порядок перевода, если установка не заработает. Никто не занимается не своим делом.

— А вы?

— Проверяю, чтобы ваши люди не подключили резерв к больнице со словами «потом разберемся».

— Это почти свое.

— Вот и не мешайте.

Пульс ей не понравился. Она велела Пархоменко везти меня к приемному, но из ворот как раз въехал грузовик штаба ГО. За ним на жесткой сцепке шла первая передвижная установка — та самая, которую мы осматривали под брезентом. Боковые панели закрыли, колеса накачали, секции дымовой трубы закрепили на штатных скобах. Новый силовой кабель лежал на раме, еще не подключенный к больнице. На дышле болталась свежая картонная бирка: «ПЕРЕМЕЩЕНИЕ БЕЗ ПУСКА». Федотов сидел в кабине и показывал водителю рукой, куда сдавать.

Санитары разошлись по краям. Федор Иванович встал у заднего колеса, Климов — у стены корпуса. Никто не кричал «сюда» всем сразу; Орлова заранее назначила одного командовать. Водитель подал назад, прицеп пошел между сугробом и углом прачечной с запасом в ладонь. На третьем метре правое колесо зацепило скрытую под снегом чугунную решетку. Федор Иванович остановил, заставил вытянуть вперед, санитары откинули снег и переложили доску. Со второго раза установка встала на шпалы почти ровно. Домкраты пока не опускали.

Федотов вылез из кабины с папкой и сразу подошел к Орловой, не ко мне. Это тоже было правильно.

— Перемещение для примерки, котел не заправлен, топливо слито, аккумулятора нет, — доложил он. — На базе очистили горелку, насос провернули после ревизии, двигатель просушили и измерили. Кабель заменили. Гидравлику котла дали холодной водой, течи по доступным соединениям нет. Полное испытание после подключения и акта. Штатных рукавов нет. Пожарные нашли два напорных, но паспорта по температуре не сохранились — ставить на горячую воду не разрешаю.

— Правильно, — сказал я.

Федотов только теперь посмотрел в мою сторону.

— Вас сюда никто не вызывал.

— Я пациент.

— Тогда выздоравливайте молча. — Он раскрыл папку перед Орловой. — По генератору: номер подтвердили, течь масляной трубки устранили временной заменой, ремни выставили, аккумуляторы подобрали два одинаковых. Изоляцию сушим. До испытания под нагрузкой агрегат к больнице не отдаю. Утром не раньше десяти.

— А установка без генератора? — спросила Наталья Викторовна.

— Может работать от больничного ввода. При общей потере питания — нет. Сегодня задача не пускать, а понять, доходит ли прицеп, где стоят опоры, какой длины нужны рукава и кабель. Если ждать аварии, выясним, что ворота уже прицепа.

Она кивнула и позвала Федора Ивановича. Они втроем прошли от патрубков установки до стены, разматывая льняной шнур вместо отсутствующих рукавов. Первый маршрут оказался коротким, но пересекал дверь прачечной. Второй обходил крыльцо и добавлял восемь метров. Федор Иванович предложил закрыть дверь, заведующая прачечной, высунувшаяся в одном халате, сообщила, что через нее вывозят белье и закрыть можно только вместе с больницей. Пришлось искать третий путь — вдоль стены, под окном, с двумя стальными вставками и короткими гибкими участками у прицепа. Он был сложнее сегодня, зато не превращал горячий рукав в порог для санитаров завтра.

— Сталь есть? — спросила Орлова.

— Две трубы в подвале от старого калорифера, — ответил Федор Иванович. — Диаметр надо мерить. Если меньше, душить расход не будем, возьмем у коммунальщиков.

— Не резать до расчета, — сказал я.

Все трое повернулись.

— Он пациент, — напомнил Федотов.

— Он прав, — ответил Федор Иванович. — Но все равно пусть молчит.

Я замолчал. Не из послушания — говорить было нечего. Они уже сделали то, что я хотел бы сделать сам: выбрали не самый короткий путь, а тот, который не перекроет больнице работу; не подогнали трубу под желание запустить, а оставили измерение впереди реза. Никакого чуда. Четыре санитара, хозяйственник с мелом, врач в пальто и начальник ГО, который отказался от пожарных рукавов без паспорта. Из таких скучных отказов обычно и получается резерв, способный однажды включиться.

Орлова закончила с площадкой около половины седьмого. Установку оставили на шпалах без подключения, колеса подбили башмаками, дышло поставили на опору. Федотов опечатал панели и забрал ключ. Климов унес данные двигателей считать нагрузку; Федор Иванович повел слесаря в подвал снимать размеры фланцев. Санитары вернули секцию ограды на место так, чтобы ее можно было убрать вдвоем за пять минут, а не снова выбивать ломом. Даже мусорные тележки получили новое место.

— Теперь приемный покой, — сказала Наталья Викторовна.

— Я уже в больнице.

— Территориально — да. Медицински вы все еще на свободе.

Она пошла впереди. Пархоменко остался у установки помогать водителю выехать без прицепа, и мне впервые за день некого было использовать как свидетеля против врача.

В смотровой Орлова измерила давление, заставила полежать двадцать минут с закрытыми глазами и запретила разговаривать по телефону до восьми. Я проспал почти час. Не провалился в черную яму, как после камеры, а действительно уснул: слышал шаги за дверью, звон посуды, однажды проснулся от собственного движения, повернулся и снова закрыл глаза. Когда поднялся, голова была тяжелая, но ровная. На стуле лежала тарелка с остывшей гречкой и котлетой. Рядом — записка: «СЪЕСТЬ. НЕ АНАЛИЗИРОВАТЬ».

Котлета анализу не поддавалась. Я съел.

В восемь десять телефон еще молчал. Я вышел в коридор. Вечерний прием закончился, поликлиническое крыло закрыли, свет горел через одну лампу. У автомата с газированной водой стояла Орлова и пыталась вытащить из монетоприемника застрявшие три копейки шпилькой. На полу возле аппарата лежал общий граненый стакан. Судя по белому ободку, его полоскали минеральной водой и совестью.

— Инструмент, — сказал я. — Вам запрещено.

— У меня нет сотрясения.

Она надавила еще раз. Монета провалилась, автомат загудел и налил в пустоту сначала порцию сиропа, потом газированную воду. Стакан лежал на полу и наблюдал за расходом.

— Отличная организация, — заметил я.

— Вы сегодня уже остановили одну организацию. Автомат оставьте.

Она подняла стакан, сполоснула, поставила в нишу и достала еще три копейки. Второй раз машина выдала воду без сиропа. Наталья Викторовна выпила половину, поморщилась и протянула мне.

— Я после пациента.

— Я тоже.

Стакан был холодный, по краю шли две мелкие щербины. Вода пахла железом и лимонным сиропом, которого почти не досталось. Я сделал глоток и вернул.

— Температуры по корпусам, — сказала Орлова, прислонившись плечом к автомату. — Детский — девятнадцать и два. Хирургия — восемнадцать и семь. Дальняя палата — восемнадцать ровно. После заполнения новой катушки обратка выросла на шесть десятых. Пока никто не мерзнет.

— Хорошо.

— Вы всегда отвечаете так, будто проверяете, не врет ли человек.

— Люди обычно врут не мне. Сроку, журналу, начальнику. Иногда себе.

— Приборы тоже врут?

— Приборы ошибаются. Врут те, кто выбирает удобную стрелку.

Она покрутила стакан, наблюдая, как на дне лопаются последние пузырьки. В пустом коридоре слышно было отделение скорой: хлопнула входная дверь, санитар позвал каталку, женщина быстро назвала адрес. Потом звуки ушли за поворот. Автомат тихо гудел, словно в нем работал маленький исправный насос.

— Почему вы говорите о замерзших палатах так, будто уже были внутри? — спросила Наталья Викторовна.

Я знал, что этот вопрос придет. Не знал только, когда. С первого разговора она слушала не термины, а места, где я случайно становился старше своего лица. Я сказал ей про третье января, потом про пятьдесят четыре года, про людей, которые полезут следом. Она ни разу не назвала это бредом. Складывала странности аккуратнее, чем Гарифуллин — улики, и не торопилась предъявлять.

— Был, — ответил я.

— Где?

— В другой больнице. После аварии на теплотрассе.

Это была правда. Та больница стояла за моей спиной в две тысячи двадцать шестом, когда крайние палаты остыли до четырнадцати, дети лежали в середине корпуса, а Нина Петровна звонила каждые пять минут. Я видел окна из траншеи и не успел зайти внутрь. Зато за тридцать лет до этого видел другие: районные, заводские, поселковые. Везде холод начинался одинаково — не с инея на стенах, а с того, что сестра переставляла кровать на полметра от окна и говорила ребенку, будто так удобнее.

— Сначала там было четырнадцать градусов, — продолжил я. — Детей сдвинули во внутренние палаты, по коридорам поставили электрические пушки. В операционной тепло держалось дольше, но вентиляцию пришлось прикрыть. Капельницы грели под одеждой. Никто не бегал и не кричал. В этом самое плохое: авария снаружи выглядит большой, а внутри люди просто начинают делать неправильные вещи, потому что правильных уже не осталось.

Орлова не спросила дату. Посмотрела на мою руку в шине.

— Вы тогда тоже полезли в камеру?

— Да.

— И не вышли?

Я поднял глаза. Она произнесла спокойно, без догадки в голосе, словно продолжала цепочку, которую сама же заставила меня объяснять простыми словами. В пятьдесят четыре года начинаешь думать, что видел все. Потом умираешь в горячей воде. Слова из ночной смотровой она помнила.

— Не сразу, — сказал я.

— Это не ответ.

— Другого у меня сейчас нет.

Она допила воду и поставила стакан в нишу автомата. Монету на третий заход не достала.

— Хорошо. Тогда половина правды за половину вопроса. Почему третье января?

— Потому что такие аварии всегда одинаковы, если люди годами врут приборам. Сначала пишут, что насос опробован. Потом что кабель поработает до замены. Потом что схема уточнена по месту. В день аварии ничего нового не ломается — просто старые вещи впервые ломаются вместе. Я видел последствия. Здесь узнаю начало.

— А пожар первым вы тоже видели?

— В разборе. Давно. Порядок событий записали неправильно, потом нашли журналы с временем. Я вспомнил сегодня.

В этой части ложь снова была только в календаре. Орлова могла заметить дыру: двадцатичетырехлетний мастер не должен был «давно» разбирать Северореченскую аварию, которой еще не случилось. Но после травмы я мог вспоминать чужой разбор, слышанный на курсах, перепутать город, дату, собственный возраст. Она оставила мне это укрытие.

— Вы поэтому смотрите на палаты как на долг? — спросила она.

— На них люди.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Потому что люди у вас превращаются в долг очень быстро. Потом вы платите собой и удивляетесь, что окружающие против.

Я хотел сказать, что никто не против, когда работа сделана. Вспомнил дочь, пустой стул на выпускном, сообщение под плитой. Там я тоже платил собой — временем, сменами, усталостью — и почему-то считал, что близкие получают свою часть. На деле долг был удобнее человека: не задавал вопросов и всегда позволял уйти на аварию.

— Я сегодня уехал из котельной, — сказал я.

— На семь минут позже.

— Ролик принесли в конце.

— Разумеется. Железо чувствует слабость.

Она все-таки улыбнулась, совсем немного. В этот момент в приемном покое зазвонил телефон. Валентина крикнула, что котельная. Я дошел первым, но трубку взяла Орлова. Послушала, затем протянула мне, не выпуская провод.

— Говорите коротко. После него — Федотов.

Чумаков начал не с победы, а с того, что не успели. Первую линию не закончили: старый кабель сняли, новый протянули только до середины, один крепежный лоток прогнил и требовал замены. Ролик с нее отдали на вторую, новый Расторгуев обещал утром. Вторую линию очистили в нижней части и на перегрузке, вывезли еще сорок один мешок пыли и просыпи. Суханов снял перемычку, поставил исправное тепловое реле, заменил предохранители, разделал обгоревший конец кабеля до живой изоляции и перепрессовал наконечник. Сопротивление изоляции после ремонта было в норме. Двигатель проверили отдельно, потом пустили пустую ленту на десять минут. Схода не было. Под небольшой подачей угля отработали еще двадцать; ток по фазам ровный, ввод и подшипники не грелись. В двадцать сорок две второй транспортер приняли во временную работу с осмотром каждые полчаса.

— Временную почему? — спросил я.

— Потому что один исправный ролик сняли с первой, половину просыпи убирали в спешке, а кабель разделан без запаса длины. До утра работает под надзором, потом Суханов повторяет осмотр. Запас в бункерах упал до двадцати шести процентов, сейчас поднимаем. Третий котел не включали.

— Насос?

— Заполнили, воздух выпустили. В двадцать пятнадцать дали двенадцать минут на малый контур. Ток шестьдесят девять, семьдесят, шестьдесят девять. Задний подшипник тридцать два, передний тридцать четыре, роста за последние шесть минут нет. По корпусу ровный, Павел слушал и Суханов мерил прибором. Остановили, проверяем центровку после пуска. Если не ушла — готов к часовому испытанию завтра.

— Не числится готовым до часа.

— Уже записал. Труба под насыпью заполнена, стыки сухие, перепад на больничной ветке возвращается. На этом все.

— Коровин?

— Был у Беляева. Вернулся, когда лента уже шла. Спросил, почему временная, и потребовал заменить на «работоспособна с ограничением». Я оставил как есть.

— Что сказал?

— Что завтра разберем дисциплину.

— А ты?

— Что завтра у меня обе ленты, насос и его дисциплина. Сегодня только одна лента.

Он говорил спокойно, но я слышал усталость. В машинном зале за его спиной снова шел знакомый гул транспортера. Не прежний непрерывный шум — в нем каждые несколько секунд различался удар куска угля на перегрузке. После тишины звук казался слишком громким.

— Борис Палыч.

— Что?

— Правильно сделал.

— Не начинай. У меня сорок один мешок, кабель до середины и Серов, который хочет убить каждого электрика с октября. Если собираешься благодарить, приезжай с лопатой после выписки.

Он положил трубку. Орлова уже держала вторую, по параллельному аппарату разговаривала с Федотовым. Генератор сушился, сопротивление медленно росло, но до нагрузки его не допускали. Передвижную установку утром должны были вернуть на базу для проверки горелки и насоса на замкнутом стенде, затем снова привезти к больнице. Федор Иванович нашел две стальные трубы нужного диаметра, длины не хватало метр двадцать; недостающее обещал дать водоканал. Климов подтвердил кабель. Рукавов все еще не было.

— Значит, ищете рукава, — сказала Орлова. — Не «вариант», не пожарные без паспорта. Те, которые можно ставить.

Она выслушала ответ и положила трубку.

— У вас все? — спросила меня.

— На сегодня.

— Тогда домой. Участковый звонил: Лена вернулась, ее встретила мать. На курсах сегодня было только организационное собрание, первое занятие завтра. Гарифуллин просил не задерживаться по дороге и позвонить ему через соседку, когда придете.

Последняя фраза вернула утро быстрее, чем холодная вода. За генератором, роликом и рукавами я почти успел забыть, что кто-то знал время обыска раньше сторожа. Участковый проверял маршрут Лены не из заботы о подготовительных курсах.

— Пархоменко где?

— Спит в аварийке. Я велела. Разбудите без производственной необходимости.

Она пошла к смотровой. Возле двери остановилась.

— Мельников.

— Что?

— Если когда-нибудь решите рассказать вторую половину, не делайте это в тепловой камере.

— Постараюсь.

— Это не обещание.

— Поэтому и говорю.

Наталья Викторовна кивнула, будто такой ответ пока годился, и скрылась за дверью.

***

Пархоменко спал, сидя за рулем, уронив подбородок на воротник полушубка. Двигатель был заглушен, стекло изнутри затянуло инеем, на коленях лежала путевка с Орловиным листом. Возле «не бегать» теперь стояли две галочки, возле «вернуться в семнадцать двадцать» — время «17.38» и жирный вопросительный знак. Я постучал по боковому стеклу. Дядя Коля открыл глаза сразу, не вздрогнул, только посмотрел на часы и завел мотор.

— Лента?

— В работе. Одна.

— Насос?

— Двенадцать минут прошел. Завтра час.

— Труба?

— Сухая.

Он кивнул и включил печку. За рабочий день это заменяло ему праздничную речь. Мы выехали через больничные ворота. На хозяйственном дворе передвижная установка темнела у стены детского корпуса, колеса стояли на башмаках, панели пересекали бумажные пломбы. Она еще не давала ни литра горячей воды и зависела от рукавов, кабеля, генератора, тягача и десятка подписей. Но теперь существовала не в городском табеле, а в том месте, где однажды понадобится. Разница между запасом и рухлядью иногда измерялась одним пройденным поворотом.

До Лесной Пархоменко ехал длинным путем, через площадь и рынок. Дважды смотрел в зеркало, один раз пропустил наш поворот и сделал круг вокруг квартала. За нами держался только рейсовый автобус, потом свернул к вокзалу. У булочной дежурила милицейская машина; сотрудник в полушубке стоял возле входа, изображая интерес к объявлению о приеме стеклотары. Увидев аварийку, он коротко поднял руку. Пархоменко ответил фарами.

— Гарифуллин велел обычный маршрут не менять, — сказал он. — А сам расставил людей так, что теперь вся улица знает.

— Если вся улица знает, может, тот, кому надо, не полезет.

— Или узнает, где люди.

Мы оба подумали об утреннем обыске. Время ушло из короткого круга, и сторож успел приготовить машину. Утечка могла быть в управлении, прокуратуре, милиции, штабе ГО, среди понятых — где угодно после оформления постановления. Но генератор заглушили до предъявления бумаги. Значит, кто-то позвонил раньше восьми. Я перебирал фамилии и каждый раз упирался в одно: подозрение, которое подходит всем, не помогает против одного человека.

У подъезда Пархоменко заглушил двигатель, но из кабины не вышел.

— До двери дойдешь?

— Дойду.

— Я не про голову. Сначала посмотри площадку.

На первом этаже горела лампочка, на втором — нет. Подъездная дверь по-прежнему не запиралась, снег возле порога истоптали жильцы. Чужой машины во дворе не было. Я поднялся, проверил пролет выше, только потом постучал условно: два раза, пауза, еще раз. Цепочка звякнула. Открыла Галина Петровна, не снимая ее до конца. Увидела меня, Пархоменко внизу, машину во дворе и только тогда отстегнула.

В квартире пахло жареным луком и влажной шерстью. Ленины валенки стояли возле батареи, на столе лежала новая тетрадь с печатным портретом Ломоносова и расписание подготовительных занятий. Сестра сидела над задачником, но карандаш держала неподвижно. Рядом с ней на табурете расположился другой молодой милиционер, уже без шинели. Фуражку положил на колени, чай не тронул.

— Андрей Сергеевич, — представился он, поднимаясь. — Лейтенант Стрельцов, ваш участковый. Капитан просил проверить возвращение Елены и дождаться вас. По дороге происшествий не было. После школы она находилась во второй школе с семнадцати сорока до восемнадцати двадцати, затем шла с Галиной Петровной по Садовой и Лесной. Сопровождение наружное, контакта не устанавливали.

Лена посмотрела на него.

— Это ваш у булочной объявление два часа читает?

— Сержант Колесников.

— Там три строчки.

— У него мелкий почерк в рапорте будет, если уйдет раньше.

Он сказал это сухо, но уши все равно покраснели. Галина Петровна поставила передо мной тарелку, хотя я уже ел в больнице. Отказываться при участковом было бы сложнее, чем перед Коровиным, поэтому сел.

— Что на дачах? — спросила мать.

Я обещал Гарифуллину рассказать до его прихода. Днем обещание отодвинули галерея, больница и автомат с газировкой; сейчас отступать было некуда. Я рассказал без веса бронзы и номеров накладных: генератор нашли, части задвижки тоже, двое пытались вывезти бумаги, а время проверки кто-то сообщил заранее. Поэтому участковый здесь. Поэтому Лену встретили. Поэтому ближайшие дни никто не ходит один.

Галина Петровна не перебивала. Только один раз сняла с плиты чайник, хотя он еще не закипел, и поставила обратно. Лена слушала, прижимая карандаш к странице так сильно, что грифель сломался.

— Ты опять ничего не сказал утром, — произнесла она.

— Утром мы выезжали в половине седьмого.

— Вчера вечером мог.

— Вчера я не знал, что проверку сольют.

— А записку знал.

— Поэтому тебя встречают.

— Не поэтому. Потому что капитан велел.

Она отложила сломанный карандаш. Молодая, злая, права ровно настолько, чтобы мне хотелось немедленно запретить ей все. В будущем моя дочь в пятнадцать лет однажды отключила телефон и уехала к подруге после того, как я распорядился возвращаться в восемь. Мы искали ее до полуночи, я потом месяц рассказывал, как безответственно она поступила. О том, что сам за две недели трижды не пришел домой раньше десяти и не позвонил, речь почему-то не шла. Я помнил этот урок. Знание не помогало: страх всегда считает себя первым случаем.

— Капитан велел не менять маршрут самовольно, — сказал я. — Значит, завтра все согласуем со Стрельцовым.

— Завтра первое занятие, — ответила Лена. — Физика в шесть. Я не могу пропустить первое после того, как мы заплатили тридцать пять рублей.

— Сегодня что было?

— Собрание. Квитанции собрали, выдали расписание и задачи. Я тебе вчера говорила «курсы», потому что это курсы, даже если преподаватель только записал фамилии.

Вот что Лена еще вчера называла курсами, хотя первое настоящее занятие назначили только на среду. У расписания сверху стояло: «Выездная подготовительная группа ТПИ. Школа № 2». Среда и пятница, физика с восемнадцати до девятнадцати тридцати, математика после Нового года. Внизу рукой Лены был нарисован маршрут: от ее школы к булочной, затем по Садовой до второй школы. Не карта — три названия остановок, чтобы мать знала, где встречать.

Стрельцов закончил записывать и встал.

— До моего звонка утром одна не выходит. В школу проводить могу я или сотрудница инспекции по делам несовершеннолетних. После занятий порядок сообщим отдельно. Не обсуждать на лестнице, у соседей и по телефону.

— У нас нет телефона, — сказала Галина Петровна.

— Знаю. Капитану надо сообщить, что Андрей Сергеевич прибыл. Можно от Надежды Ивановны.

Соседка будто услышала фамилию: за стеной трижды коротко постучали. Потом открылась ее дверь. Надежда Ивановна появилась на площадке с телефонной трубкой в руке, шнур тянулся через порог. Волосы уже были без бигуди, на плечах — пуховый платок.

— Галя, опять милиция звонит. Мужчина сказал капитан. Я спросила фамилию, он говорит, Мельников знает.

Стрельцов протянул руку.

— Давайте я.

— Мне, — сказал я.

Лейтенант не отдал трубку сразу. Посмотрел на меня, на шнур, уходящий в соседнюю квартиру, затем встал рядом так, чтобы слышать хотя бы мой голос. Я взял аппарат левой рукой.

— Мельников.

Сначала в трубке было пусто. Не обычная тишина междугородной линии с далеким гулом, а близкое дыхание и щелчки диска где-то рядом. Потом мужчина спросил:

— Домой дошел?

Голос не узнал. Он говорил негромко, прикрывая рот тканью или просто отвернувшись от аппарата; согласные получались мягкими, возраст не определить.

— Кто это?

— Завтра Лена выйдет после школы в половине пятого. Зайдет в булочную на Садовой, потом пойдет к шестому автобусу и во вторую школу. Физика в шесть. Мать встретит у боковой калитки.

Я посмотрел на расписание. На бумаге не было боковой калитки. Лена сейчас сидела в двух шагах и слышала только меня. Галина Петровна держала ладонь на ее плече.

— Что вам нужно?

— Чтобы ты понял со второго раза. Милицию от булочной убери. На снегу машины плохо тормозят.

— Назовись.

— Ты меня уже спрашивал. До того, как тебя нашли у котельной.

Связь оборвалась. Без угрозы в голосе, без последнего слова. Телефон несколько секунд продолжал шипеть, потом телефонистка спросила: «Алло, говорите?» Я попросил не разъединять и передал трубку Стрельцову. Тот назвал себя, потребовал определить исходящий номер и время соединения. Надежда Ивановна прижала платок к груди.

— Это не милиция была?

— Уже была, — ответил лейтенант. — Гражданка, зайдите в квартиру и не занимайте аппарат. Сейчас вам перезвонят из городского отдела.

— Так аппарат у меня.

— Поэтому и не занимайте.

Она ушла, оставив дверь открытой. Стрельцов говорил с телефонисткой, потом с дежурным, повторял слова звонящего дословно. Я записал их на обороте расписания, пока не ушли детали: половина пятого, булочная на Садовой, шестой автобус, вторая школа, боковая калитка, машины плохо тормозят. Правая рука дернулась взять карандаш и не смогла; левой буквы вышли крупные, злые. Лена читала вверх ногами.

— Он знает не тот маршрут, — сказала она.

— Что?

— К шестому автобусу я не иду. Мы с мамой сегодня шли пешком. Автобус только если от моей школы, но завтра уроки заканчиваются в четыре десять, я успеваю пешком. Боковая калитка закрыта на зиму.

Стрельцов прикрыл рукой трубку.

— Кто мог знать старый вариант?

— Я утром сказала девочкам, что поеду на шестом, — ответила Лена. — Потом на собрании преподаватель перенес начало с половины шестого на шесть. Я маме сказала уже после.

— Фамилии девочек.

— Вы думаете, это они звонят?

— Я думаю, кто-то слышал разговор или следил до собрания. Фамилии.

Она назвала троих. Лейтенант записал. В трубке щелкнуло, на линии появился дежурный городского отдела. Стрельцов попросил Гарифуллина срочно к аппарату и начал заново. Галина Петровна сняла с плиты чайник. Вода выкипела почти наполовину, эмаль на боку потемнела. Она переставила его на холодную конфорку, выключила газ и только потом спросила:

— Что сказали?

Я повторил. Не смягчил. Про машину тоже.

Мать села напротив, не отпуская Ленино плечо. На ее лице ничего не изменилось, но пальцы сжались. Лена попыталась высвободиться — не резко, просто потому что больно. Галина Петровна сразу ослабила руку.

— Завтра она никуда не идет, — сказала мать.

— Я пойду, — ответила Лена.

— Нет.

— Мы заплатили деньги. Там будет милиция.

— Поэтому и нет.

— Он хочет, чтобы я не пошла. Вы делаете как он сказал.

Стрельцов снова прикрыл трубку.

— До решения капитана никто ничего не меняет. Елена, утром в обычное время остаетесь дома, пока за вами не придет сотрудник. На занятия решение будет отдельно.

— А если капитан запретит?

— Значит, не пойдете.

Она посмотрела на меня, ожидая, что я скажу не то же самое. За ее спиной висело расписание, ради которого прежний Андрей обещал деньги, потом я отдал тридцать пять рублей из последнего расчета и очень гордился, что не повторяю старую жизнь. Теперь понадобился один чужой звонок, чтобы я снова увидел не человека, а объект, который следует закрыть, выставить охрану и не спрашивать согласия.

Я все это понимал.

— Завтра из квартиры не выйдешь, — сказал я.

Лена медленно вытащила из-под моей руки расписание. Грифель сломанного карандаша оставил на пальцах серую полосу.

— Посмотрим, — ответила она.

Глава двадцать восьмая

— Ничего ты не посмотришь, — сказала Галина Петровна.

Лена уже отвернулась к столу. Она вынула из точилки короткий обломок карандаша, провела грифелем по полям задачника и так сильно нажала, что бумага надорвалась. Мать хотела забрать расписание, но сестра накрыла его ладонью. В этом движении не было ни детского упрямства, ни желания устроить сцену при милиционере. Она просто удерживала свое. Я это видел и все равно первым делом подумал, куда спрятать ее валенки.

Стрельцов закончил разговор с дежурным и вернул трубку Надежде Ивановне. Соседка стояла в дверях, прижимая аппарат к груди, будто неизвестный все еще мог вылезти из черной пластмассы и пройти в нашу квартиру по шнуру. Лейтенант попросил ее никому не рассказывать о звонке, получил обиженное обещание, дождался, пока дверь закроется, и только тогда сказал, что телефонистка установила немного: соединение городское, не междугородное, разговор шел меньше минуты. Откуда звонили, после отбоя линия не показывала. Он произнес это спокойно, но снова надел шинель и застегнул ее до горла, хотя уходить не собирался.

— Капитан едет сюда. До его приезда дверь не открываем. Андрей Сергеевич, вы остаетесь в квартире. Елена, от окна отойдите.

Лена сидела в двух метрах от окна, занавески были задернуты.

— Оно меня само увидит? — спросила она.

— Свет горит, силуэт виден.

Она встала вместе с табуретом, не подняв его, а протащив по полу с неприятным скрежетом, и пересела к печке. На курсы за тридцать пять рублей прежний Андрей обещал устроить ее еще осенью, потом связался с накладными, задвижками и людьми, которым лучше было не задавать вопросов, а новый Андрей заплатил и теперь отнимал у нее первый урок. В моей голове это складывалось в нормальную арифметику: один пропущенный вечер дешевле похорон. В Лениных — в другую, где ей семнадцать, экзамены летом, а похорон пока никто не назначал.

— Утром я договорюсь в школе, — сказал Стрельцов. — Вас либо проводят, либо оставят дома по решению капитана. На физику будет отдельное сопровождение. Самовольно никуда не идете, но и маршрут сейчас не меняем.

— Она не пойдет ни в школу, ни на физику, — ответил я.

Лейтенант посмотрел не на Лену, а на меня.

— Я сказал: решение примет капитан.

— Решение уже принято.

— Кем?

— Братом.

— Вы ее законный представитель?

— Достаточно близкий.

— Для угрозы — да. Для приказа сотрудникам милиции — нет.

Он не повысил голоса. Я тоже. От этого разговор сделался хуже: двое взрослых мужчин делили право распоряжаться девчонкой, которая сидела рядом и слышала каждое слово. Галина Петровна подошла к двери, дважды проверила цепочку, потом вынула из замка ключ и сунула в карман халата.

— Завтра Лена останется со мной, — сказала она. — Я на работу не пойду.

— Мам, тебя никто не спрашивал.

— Вот именно, — ответила мать. — Никто никого не спрашивал. Один позвонил, второй запретил, третий обещает сопровождение. А машина тормозить возле кого будет? Возле меня или возле вас?

Стрельцов потер переносицу. До сегодняшнего вечера его работа, вероятно, состояла из семейных драк, пропавших велосипедов и граждан, которые сначала выпивали, потом теряли паспорт, а утром обвиняли государство. Теперь ему досталась наша кухня, угроза без фамилии и трое людей, каждый из которых считал свой страх главным.

— Наряд останется во дворе до утра, — сказал он. — На лестнице будет проверка каждый час. Капитан определит дальше. Елену никто приманкой делать не собирается.

— Тогда зачем обычный маршрут?

— Потому что человек назвал старый маршрут и не знает нового времени. Если мы начнем метаться, он увидит, чего добился. И потому что охранять договоренный путь проще, чем искать человека по всему городу после того, как он ушел через другой двор.

Лена подняла глаза. Стрельцов попал точнее меня, хотя говорил не с ней. Я увидел это и разозлился на него за правоту.

— Она никуда не уйдет.

— Андрей Сергеевич, — произнес лейтенант, — дверь в вашей квартире запирается изнутри обычным ключом. Окна второго этажа выходят на козырек магазина. Я это не как участковый говорю, а как человек, который три года собирает несовершеннолетних по чердакам. Не устраивайте ей побег.

— Я не несовершеннолетняя, — сказала Лена.

— Семнадцать.

— В паспорт заглядывали?

— В домовой книге написано.

— Очень интересная книга. Сами читали или сержант у булочной успел за три строчки?

Стрельцов едва заметно дернул ртом. Я бы на его месте улыбнулся. У меня не получилось.

Гарифуллин приехал после полуночи. Во дворе коротко взвыла милицейская сирена, сразу смолкла; через минуту на лестнице раздался условный стук Стрельцова, за ним — голос капитана. Мать сняла цепочку только после того, как лейтенант назвал номер своего удостоверения. Марат Рашидович вошел без шапки, стряхнул с плеч снег, поздоровался с Галиной Петровной и Леной, а мне кивнул так, как кивают человеку, уже успевшему сделать глупость, но пока не установившему ее размер.

Он снова расспросил каждого отдельно. Не потому, что Стрельцов плохо записал, а потому что слова меняются, когда их произносят во второй раз. Я повторил голос, дыхание, фразу про первый разговор. Лена восстановила, кому утром рассказывала про автобус, где стояла на собрании и кто мог слышать у раздевалки. Галина Петровна вспомнила, что возле второй школы к ней дважды подходил мужчина в коричневой дубленке и спрашивал время; он мог просто ждать ребенка. Надежда Ивановна через стену сообщила, что звонок был обычный, без заказа через телефонистку, и до него аппарат молчал минут сорок. Из всего этого не получалось человека. Получался город, где половина мужчин носила серые шапки, вторая — коричневые дубленки, а телефонные будки стояли у каждого магазина.

— Сазанов мог позвонить? — спросил я.

— Из Берегового по городскому автомату? — Гарифуллин полистал записи. — Если очень постарается, протянет провод двести километров. В один конец.

— Он мог вернуться.

— В двадцать один сорок его видели на объекте. Дорога ночью занимает не меньше пяти часов, если не считать паромную переправу, которая сейчас не работает, и объезд. К девяти он обязан быть в отделе. Приедет — узнаем, когда выехал.

— Его машина где?

Капитан перестал листать.

— Почему спрашиваете?

— У него красный «Москвич». Черное правое крыло. Павел ремонтировал. Звонящий специально сказал про машину.

— Он сказал про машины вообще.

— Вообще люди не перечисляют маршрут семнадцатилетней девчонки.

— Машину проверят.

— Где она стоит?

— Андрей Сергеевич, если бы я хотел, чтобы вы поехали проверять, вы уже сидели бы в УАЗике между двумя сотрудниками.

— Значит, не знаете.

— Значит, проверят без вас.

Он сказал это мягко. Гарифуллин умел не отвечать так, что человек сам приносил ему еще один вопрос. Я посмотрел на Стрельцова. В блокноте лейтенанта под фамилией Сазанова были записаны две строки: кооператив «Сосна», бокс двадцать семь и адрес за Еловкой — Садовый переулок, дом четырнадцать. Стрельцов заметил мой взгляд и закрыл страницу ладонью. Поздно. Цифры уже остались.

— Зарегистрирован по этому адресу, но с женой не живет, — сказал Гарифуллин. — Чтобы вы не достраивали. Бывшая жена работает бухгалтером в снабжении и пока проходит как человек, который может знать документы, а не как участник. К ней не ходить. В гараж не ходить. К тепловым камерам не ходить. Если увидите машину — не останавливать, запомнить направление и сообщить.

— Вы перечислили все, что я собирался сделать.

— Поэтому и перечислил.

Лена сидела у печки, поджав ноги под табурет. На словах про бывшую жену она посмотрела на меня, потом на капитана, но вопрос не задала. Галина Петровна принесла чай. Гарифуллин взял чашку обеими руками, погрел пальцы и только после этого объяснил порядок на завтра: утром Стрельцов приходит к половине двенадцатого, до школы Лена остается дома. Если к этому времени угрозу не привяжут к конкретному человеку, сотрудница инспекции проводит ее на уроки и обратно. На курсы — только после отдельного звонка из отдела, с заменой объявленного пути. Ни один вариант не обсуждать через соседский телефон. На лестницу не выходить встречать звонки всем вместе.

— Она дома останется, — повторил я.

Гарифуллин поставил чашку. На блюдце осталось мокрое кольцо.

— Я услышал. Теперь вы услышьте. Запереть Елену — не мера охраны. Мера охраны — знать, где она, кто рядом и что делать при изменении. Если вы вместо этого отберете ключ, она полезет через козырек. Лейтенант знает местную архитектуру лучше вас.

— Я никуда не полезу, — сказала Лена.

— Благодарю, — отозвался Стрельцов.

— Я выйду через дверь.

Мать стукнула ладонью по столу. Чашки звякнули. Не громко, но в нашей семье это заменяло выстрел.

— Хватит. Ночью сидишь дома. Утром решим.

— Вы уже решили.

— Ночью — да. Ночью я мать, мне положено быть дурой от страха.

Лена поднялась и ушла в маленькую комнату. Дверью не хлопнула. Пожалуй, лучше бы хлопнула: тихое закрывание требовало больше усилия и означало, что она все рассчитала. Галина Петровна собрала чашки, не глядя на меня.

Капитан задержался в прихожей. Стрельцов уже вышел проверить наряд, мать унесла посуду, и мы остались между пальто, старым зеркалом и отцовским молотком, который после первой угрозы лежал на тумбочке. Гарифуллин застегнул воротник.

— В девять Сазанов должен быть у меня. Если не явится, искать его будем мы.

— У вас утром насос, генератор, галерея и половина города на телефоне. Людей много?

— Достаточно, если один специалист не решит помочь.

— Семье я ничего не дал решать.

— Это я заметил.

— Если с ней что-то случится…

— Тогда виноват будет тот, кто это сделал. Не вы заранее, не Лена за то, что вышла, и не я за то, что не посадил каждого подозреваемого. Не забирайте у преступника его вину, Мельников. Вам своей хватает.

Он ушел. Я проверил замок, цепочку, форточку на кухне, окно в большой комнате и то самое окно маленькой комнаты, под которым проходил магазинный козырек. Рама была старая, закрашенная по шву; без ножа ее не открыть. На козырьке лежал снег без следов. Лена лежала лицом к стене, но не спала. На стуле возле кровати висели ее школьная форма и шерстяные чулки. Валенки мать переставила из прихожей к себе под кровать. Значит, мысль у нас была одна. Это не сделало ее умнее.

Я лег на диван в проходной комнате и положил ключ от входной двери в карман брюк. В пятьдесят четыре года я знал, что взрослого человека нельзя удержать запретом. Я знал это по дочери, которая однажды выключила телефон и уехала к подруге после моего распоряжения вернуться к восьми; мы с ее матерью искали ее до полуночи, а потом я месяц рассказывал про ответственность, не вспоминая, сколько раз сам исчезал на авариях без звонка. Утром после того скандала дочь сказала, что боялась не меня, а того, что я опять буду прав. Я тогда не понял. Сейчас понимал и все равно держал ключ в кармане.

У человека бывает опыт, который ничего не исправляет. Просто заранее сообщает, какую ошибку ты повторяешь.

***

К семи утра квартира пропахла горелой кашей. Галина Петровна поставила пшено на маленький огонь и пошла будить Лену, а я услышал, как каша плюется под крышкой, но не встал: правая рука ныла всю ночь, затылок давил на глаза, и несколько секунд я не мог вспомнить, где нахожусь. На стене тикали отцовские часы. Под диваном стояли чужие тапки, ставшие моими. За дверью мать говорила сестре, что умываться все равно надо, даже если в школу не пустили. Мир собрался обратно без всякого чуда — просто Галина Петровна прибежала на кухню, сняла кастрюлю и сказала мне, что инженер мог хотя бы крикнуть.

— Я думал, автоматика сработает.

— Сработала. Автоматика теперь отскребает плиту.

Она налила в кастрюлю воду. Пригоревшее пшено зашипело. Лена вышла одетая не в домашний халат, а в школьную форму. Косы заплетены, белый воротничок пристегнут, в руке портфель. Валенки она нашла: на ногах были мамины, на два размера больше. Галина Петровна посмотрела под кровать, потом на дочь.

— Где мои?

— На мне.

— Вижу. Зачем?

— Потому что мои вы спрятали.

— Снимай.

Лена поставила портфель у двери и начала разматывать шарф. Я достал из кармана ключ и положил на стол перед собой. Не отдал — показал.

— До прихода Стрельцова никто не выходит.

— Он придет в половине двенадцатого. У нас первый урок в час двадцать.

— Ты сегодня не идешь.

— Капитан сказал, что решит утром.

— Я решил ночью.

— Ты теперь капитан?

— Хватит.

— Нет, не хватит. Ты обещал курсы, заплатил за курсы, велел мне заниматься, а когда я начала, решил, что лучше держать меня здесь. Зачем тогда платил?

— Чтобы ты поступила. Не чтобы тебя сбила машина.

— Если я пропущу школу и первое занятие, меня машина не собьет никогда?

— Сегодня — нет.

— А завтра?

— Завтра разберемся.

Она посмотрела на ключ. Я видел, как просто его взять: стол узкий, левая рука у меня занята чашкой, правая в шине. Лена не попыталась. Сняла мамины валенки, поставила рядом с портфелем и ушла переодеваться. Галина Петровна соскребала кашу деревянной лопаткой. Спина у нее была прямая и очень спокойная.

— Ты с ней неправильно, — сказала она.

— Я знаю.

— Знать мало.

— Сейчас достаточно, чтобы она осталась жива.

Мать бросила лопатку в раковину.

— Не говори так.

— Как?

— Будто она уже наполовину умерла и ты один держишь вторую половину.

Я хотел ответить, но в стену постучали три раза. Надежда Ивановна звала к телефону. Галина Петровна вытерла руки о передник.

— Я пойду.

— Нет. Стрельцов сказал не всем выходить.

— Поэтому пойдет один человек.

— Я.

— Ты с чашкой одной рукой не справляешься. Сиди.

Она вышла, заперла за собой дверь снаружи и забрала ключ. Получилось, что теперь Лена была заперта со мной, а я — с Леной. Сестра вернулась в старом свитере и спортивных штанах, увидела пустое место на столе и села к задачнику. Мы не разговаривали. За стеной мать сняла трубку, несколько раз сказала «да», потом позвала меня. Пришлось открыть форточку на кухне и кричать через двор сержанту у булочной, чтобы он поднялся. Только после этого Лена осталась под его присмотром, а я пошел к соседке. За пять минут охрана превратилась в деревенскую свадьбу: один человек звонит, второй сторожит дверь, третий ходит по лестнице, весь подъезд знает, что у Мельниковых что-то случилось.

Звонил Чумаков.

— Ты дома? — спросил он.

— Пока да.

— Стрельцов сказал, не будить. Я до семи терпел. Первая лента: кабель заменили, лоток укрепили уголком, ролик пришел со склада не тот. Подшипник меньше на четыре миллиметра. Серов нашел такой же на списанном хвостовом барабане, обойма без выработки. Ставить?

— Если маркировка совпадает, промерить посадку и радиальный зазор. Списанное не значит исправное.

— Суханов уже промерил. Зазор восемь сотых, посадка целая. Клеймо семьдесят девятого года.

— Для ролика пойдет. Снять, отмыть, набить смазкой по норме, не до полного корпуса. После установки прокрутить вручную и час смотреть под нагрузкой.

— Я это и без тебя знаю.

— Тогда зачем звонишь?

— Чтобы ты сказал то же самое и потом не приехал проверять. Насос в десять ставим на полный контур. Павел нужен у рамы. Ты нужен у телефона, если ток поползет.

Я посмотрел на раскрытую дверь нашей квартиры. Стрельцов стоял на площадке, Лена сидела за столом. Она не могла слышать слов, но видела меня. Я отвернулся к соседскому серванту.

— Звоните через диспетчера каждые пятнадцать минут. Давление на всасывании, напоре, ток по фазам, температура обоих подшипников. Вибрацию Суханов меряет прибором. Если подшипник растет больше чем на пять градусов за пятнадцать минут или ток расходится — стоп.

— У нас записано. Что случилось?

— Ничего.

Чумаков помолчал. В трубке гудела котельная; где-то рядом Зина называла уровень бункера, Серов ругался из-за мешков.

— Мельников, у тебя «ничего» обычно с милицией.

— Семейное.

— Помочь?

— Нет.

— Тогда не мешай. В десять позвоним.

Он положил трубку раньше меня. Надежда Ивановна стояла в коридоре в бигуди и делала вид, что поливает цветок. В горшке уже плавала земля.

— На работе все? — спросила она.

— Все.

— А ночью кто звонил?

— Ошиблись номером.

— И милиция тоже ошиблась?

— Они проверяли, как ошиблись.

Она недоверчиво посмотрела на аппарат. В восемьдесят пятом секреты жили дольше, чем продукты, только если их никому не сообщать. Я уже сообщил половине подъезда присутствием наряда.

Вернувшись, я отпустил Стрельцова на площадку. Лейтенант задержался у двери.

— Капитан просил передать: Сазанова на посту в Береговом после двух часов не видели. Попутный лесовоз ушел в Северореченск около половины третьего. Водитель пока не найден. Это не значит, что Сазанов приехал на нем.

— В девять узнаем.

— Узнаем мы. Вы дома.

Лена перестала писать. Я кивнул так, чтобы она не увидела, как внутри все сжалось. Человек, который угрожал ей ночью, звонил из города. Сазанов мог быть в городе к восьми. Красный «Москвич» мог ждать в любом дворе.

В восемь сорок пришел Павел.

Он не постучал условно, просто назвал себя с лестницы, дождался, пока Стрельцов заглянет ему в удостоверение котельной, и вошел с запахом мороза, металла и машинного масла. На усах висел иней. Под ватником торчал свернутый лист центровки, в руке он держал сетку с батоном, банкой сгущенки и четырьмя апельсинами — набор человека, которого послали проведать больного и не объяснили, чем люди питаются дома.

— Здорово, арестованные, — сказал он и сразу понял, что шутка не попала. — Чего?

— Ничего, — ответил я.

— Один уже так сказал по телефону. Борис велел проверить, не умер ли ты от семейного. И подпись на центровке показать.

— Подпись Чумакова нужна, не моя.

— Его есть. Твою никто не просит, ты безработный. Я думал, хоть похвалишь.

Он развернул лист на столе. После короткого пуска полумуфты разошлись на две сотых по вертикали и четыре по горизонтали, допустимо; лапы двигателя не сели, прокладки не выползли. Павел записал измерения своим крупным почерком, рядом стояли подписи Суханова и Чумакова. Внизу Борис Палыч дописал: «Полный пробный пуск 10.00, ответственный Чумаков».

— Нормально, — сказал я.

— Вот. А говорил, не умеешь хвалить.

Павел свернул бумагу. Лена смотрела на апельсины, но не тянулась. Он заметил портфель у двери, мамины валенки, Стрельцова на площадке и наконец перестал изображать, что ничего не происходит.

— Андрей, что?

— Я сказал: семейное.

— Семейное с участковым?

— Паш, на насос опоздаешь.

Он посмотрел мне в лицо. Прежний Андрей, вероятно, умел выдерживать этот взгляд, потому что дружил с Павлом семь лет. Я выдержал секунды три.

— Потом расскажу.

— Ага. Как про гараж потом рассказал, про камеру потом, про ожог после. Хорошее слово. Все помещается.

Он застегнул ватник, собираясь уйти, потом остановился. Засунул руку под свитер и достал шнурок. На нем висел маленький плоский ключ, темный от времени. Не от шкафчика номер семнадцать: тот был длиннее и с алюминиевой биркой. У этого бородка имела два глубоких зубца, а в головке вместо круглого отверстия — узкая прямоугольная прорезь.

Павел снял ключ со шнурка и положил перед Леной.

— Я должен был отдать двенадцатого утром. Дурак, решил, Андрюха вернется и сам объяснит. Потом тебя нашли, — он кивнул мне, — ты ничего не помнил, я опять решил подождать. Хватит ждать. Он твой.

Лена не взяла.

— Что открывает?

— Мне не сказал. Только: если до утра не вернусь, отдашь Ленке. Я не отдал.

— Почему сейчас?

Павел потер большим пальцем бороду ключа. На коже осталась ржавая полоса.

— Потому что у вас на площадке милиционер, а этот опять говорит «потом». Плохие приметы надо уважать.

Я протянул левую руку.

— Дай посмотреть.

Лена накрыла ключ ладонью раньше, чем я коснулся.

— Он мне оставил.

— Через Павла.

— Все равно мне.

— Я не забираю.

— Тогда смотри отсюда.

Она разжала пальцы. Ключ лежал на коже и оставлял рыжую пыль, маленький, почти игрушечный. Память не отозвалась. Ни замка, ни ящика, ни двери. Только горячая труба, ладонь с волдырем и папка под ней — старый обрывок, который уже ничего не объяснял.

— Ты раньше его видела? — спросил я.

— Нет.

Ответ пришел быстро. Слишком быстро.

Павел это услышал, но не полез. Забрал центровку, велел Галине Петровне открыть сгущенку без него и ушел на насос. На площадке сказал Стрельцову, что, если тот обидит Ленку, бригада оставит его без отопления. Лейтенант ответил, что это уже вторая угроза за ночь и первая с установленным лицом. Их шаги ушли вниз.

Лена завернула ключ в носовой платок и спрятала в карман спортивных штанов. Я мог потребовать отдать. Мог позвать Стрельцова, сослаться на вещественное доказательство, на нападение, на старую камеру. Вместо этого спросил:

— Почему соврала?

— Ты тоже.

— Про что?

— Про «ничего».

Она открыла задачник. Разговор закончился не потому, что мы договорились, а потому что оба оставили по одному вопросу на потом. В нашей семье это, видимо, передавалось вместе с ключами.

Глава двадцать девятая

В девять пять Надежда Ивановна постучала снова. На этот раз у телефона уже стоял Стрельцов. Он говорил мало, в основном слушал, потом попросил повторить марку машины и записал на полях блокнота: «красный, правое крыло черное». Я находился в соседней квартире якобы потому, что Чумаков должен был сообщить о начале испытания. Лейтенант не пытался выгнать — просто отвернулся к стене, как будто это делало разговор неслышным.

— К девяти не явился, — сказал он после отбоя. — Капитан просил вам не сообщать адреса и предполагаемые маршруты. Остальное вы все равно услышали.

— Лесовоз?

— Пришел в город в семь двадцать. Водитель говорит, Сазанова высадил у Еловского моста. Дальше тот собирался добираться сам. Оснований задерживать водителя нет, объяснение берут.

— От моста до Садового переулка десять минут пешком.

— Я этого не говорил.

— Он не пришел в отдел, значит, пошел не туда.

— Или поскользнулся, запил, сел не в тот автобус, испугался ваших вопросов. Капитан выясняет. Вы остаетесь здесь.

— Его «Москвич» нашли?

— У бокса нет. Вчера вечером не было. Где стоит обычно, никто не знает.

— Бывшая жена знает.

Стрельцов захлопнул блокнот.

— Ее адрес уже проверили в восемь десять. Дверь никто не открыл. Наряд поедет повторно.

— Когда?

— Не ваше дело.

— Значит, не скоро.

— Значит, у капитана двое людей на весь город, один из них сейчас выясняет, почему человек из Берегового сошел у Еловки, а не приехал в отдел. И если вы добавите нам себя, людей больше не станет.

Он ушел на площадку. Надежда Ивановна поправила салфетку под телефоном, хотя та лежала ровно.

— Это про того, который тебя избил? — спросила она.

— Неизвестно, кто меня избил.

— А в доме говорят, со склада бандиты.

— В доме много говорят.

— Потому что вы ничего не рассказываете.

С этой логикой спорить было трудно. Я вернулся к себе, запер дверь и сел возле приемника. По радио передавали утреннюю гимнастику для второй программы: бодрый голос предлагал поднять руки через стороны. Правая рука в шине на государственный призыв не отозвалась, левая поднялась бы, но я не стал. Галина Петровна штопала Ленины чулки, Лена решала задачу про движение тела по наклонной плоскости. Наклонная плоскость имела коэффициент трения, массу и понятное направление. У нее все было лучше, чем у нас.

В десять позвонила Зина. До соседей идти уже не пришлось: Стрельцов принес длинный удлинитель из участкового пункта, протянул аппарат Надежды Ивановны через площадку и поставил на тумбочку в прихожей. Соседка сначала возражала, потом поняла, что теперь каждый разговор проходит через ее квартиру, и согласилась. Галина Петровна накрыла телефон чистой салфеткой, будто он был приглашенным врачом.

— Насос заполнен, — сообщила Зина. — Чумаков спрашивает, можно запускать. Всасывание один и девять, напор до пуска один и восемь, задвижка на малом контуре открыта, основная прикрыта на три четверти. Воздух вышел. Суханов у щита, Павел у рамы, Козлов у напорной.

Я попросил повторить состав людей, потом велел Чумакову самому дать команду. В трубке послышалось раздраженное «я и собирался», глухой стук пускателя и через секунду — низкий ровный гул. Даже по телефону я узнал звук большого центробежного насоса, набирающего обороты без кавитационного треска. Зина называла ток: семьдесят один, семьдесят, семьдесят один. Напор поднялся до четырех и трех, Чумаков медленно открыл основную задвижку, малый контур прикрыл. Давление просело на две десятых и вернулось. Вибрация на задней опоре шла четыре и восемь миллиметра в секунду, на передней — четыре и три. Не заводская молодость, но после кривого вала, песка и трех месяцев фиктивных испытаний звук был честнее любого акта.

— На час оставляйте, — сказал я. — Запись каждые пятнадцать минут. При росте — стоп без звонка мне.

— Борис говорит, он помнит.

— Тогда зачем передаешь?

— Потому что он велел передать.

— Зина, не служи двум начальникам одновременно. Одного уволили.

— Знаю. Этот и мешает больше.

Она повесила трубку. Лена сидела в комнате, но дверь оставалась открыта. Я поймал ее взгляд.

— Что?

— Ничего. Ты им доверяешь.

— Они знают работу.

— А я не знаю, как дойти до школы?

— Не сравнивай.

— Почему? Там насос сломался, его отремонтировали, и ты разрешил людям самим включить. Со мной что сломалось?

— Лена.

— Я серьезно.

— Поэтому и не начинай.

Она закрыла дверь. Галина Петровна откусила нитку и положила заштопанный чулок на спинку стула.

— Хорошо ответил, — сказала мать. — Сразу видно специалиста.

В половине двенадцатого пришла сотрудница инспекции по делам несовершеннолетних, капитан милиции Анна Ивановна Демидова — невысокая женщина в форме, поверх которой было надето старое коричневое пальто. Она принесла согласованный порядок: до школы пешком с ней и Стрельцовым, выход через соседний подъезд по чердачному переходу исключить, потому что перехода не было; идти по Лесной до почты, там сесть в служебный УАЗ. После уроков Лена остается у директора до прибытия машины. Решение о курсах — после четырех. У булочной наружный пост снимут и переставят так, чтобы не показывать старую точку.

План был разумный. Я отказался.

— Сегодня она пропускает.

Демидова посмотрела на Галину Петровну.

— Вы согласны?

Мать поправила передник. Ночью она сказала то же самое, но теперь рядом стояла женщина, предлагавшая не запрет, а конкретную дорогу с двумя сотрудниками.

— Я не знаю, — ответила она.

— Знаешь, — сказал я. — Она остается.

— Я сама отвечу.

— Отвечай.

Галина Петровна медленно повернулась ко мне.

— Тогда нет, не согласна. В школу пусть идет с ними. На курсы решим после звонка.

— Машина все еще не найдена.

— Поэтому с ней милиция.

— Двое сотрудников не остановят машину на улице.

Демидова не обиделась.

— Сотрудники не обязаны ловить автомобиль руками. Мы меняем точку посадки, выводим через двор, впереди проверяет наружный наряд. У школы встречает директор. Дома у вас один подъезд и окно на козырек. Охранять здесь не легче.

— Здесь я.

Лена появилась в дверях маленькой комнаты уже в форме. Когда успела переодеться, я не слышал.

— Вот поэтому я лучше пойду с ними, — сказала она.

Внутри что-то дернулось сильнее, чем от угрозы. Не потому, что она выбрала милицию. Потому что выбрала любого, кто не я.

— Не пойдешь.

— Андрей, — начала мать.

— Нет.

Я взял со стола входной ключ. Демидова могла настоять, Галина могла открыть запасным, Лена могла просто оттолкнуть меня — с одной рабочей рукой и головокружением я удержал бы разве что табурет. Никто этого не сделал. Сотрудница инспекции долго смотрела на меня, затем записала отказ в блокнот и попросила Галину Петровну расписаться, что ребенок остался дома по решению семьи. Я хотел подписать сам, но она не дала.

— Вы не законный представитель, — напомнила она.

Мать расписалась. Ручка царапнула бумагу четыре раза. Демидова забрала Стрельцова, наружный пост оставила до дальнейшего распоряжения и ушла. Лена сняла портфель с плеча, не раздеваясь прошла в комнату и закрылась.

— Доволен? — спросила Галина Петровна.

— Нет.

— Тогда зачем?

— Потому что я не могу проверить всех, кто к ней подойдет.

— А ее можешь.

— Да.

Мать покачала головой. Она ничего больше не сказала, но с этого момента перестала помогать мне считать запрет заботой.

Часовой пуск насоса закончился в одиннадцать семь. Чумаков позвонил сам. Давление на всасывании держалось от одного и восьми до одного и девяти, на напоре — четыре и четыре, токи после прогрева установились семьдесят, семьдесят, шестьдесят девять. Передний подшипник поднялся до сорока, задний до сорока двух и последние двадцать минут не рос. Вибрация осталась прежней. Сальник давал редкую каплю, корпус не грелся, муфта не шумела. Борис Палыч объявил насос работоспособным резервом с контрольным проворотом раз в смену и еженедельным коротким пуском; Суханов, Павел и Козлов подписали. Коровин потребовал зачеркнуть слово «восстановлен после фактической неработоспособности» и заменить на «прошел плановое обслуживание». Чумаков оставил как было.

— Молодец, — сказал я.

— Не начинай. Первая лента тоже час прошла. Новый старый ролик сорок один градус, остальные тридцать восемь — сорок четыре, ток ровный. Обе линии в работе. Серов теперь требует человека, который объяснит, куда складывать сорок один мешок пыли. Коровин предлагает вернуть в топку.

— Не возвращать. Там металл и масло. На утилизацию по акту.

— Уже послал его с этим предложением к Суханову. Сазанов явился?

— Не знаю.

— Утром Гарифуллин звонил Коровину. Тот теперь ходит по управлению и спрашивает, кто давал Сазанову отгул.

— Никто.

— Ты чего дома сидишь, Мельников?

Я посмотрел на закрытую дверь маленькой комнаты.

— Орлова велела.

— Врешь хуже, чем раньше.

— Зато реже.

— Павел сказал, у тебя участковый. Если нужна машина или люди, говори сейчас.

— Не нужны.

— Потом не говори, что не предлагал.

— Не скажу.

Он положил трубку. Я вернул аппарат на тумбочку и заметил, что удлинитель поперек прихожей можно зацепить ногой. Переложил провод вдоль стены, прижал ножкой шкафа. Бессмысленная мелочь принесла облегчение: хотя бы здесь опасность имела понятную причину и устранялась за минуту.

После полудня дом затих. Дети в первой смене еще не вернулись, взрослые были на работе, по лестнице прошла только почтальонка и один раз хлопнула дверь магазина. Галина Петровна сварила суп, поставила перед Леной тарелку. Сестра ела в форме. Я снял пиджак и лег на диван, но уснуть не смог. Садовый переулок, дом четырнадцать лежал в голове как дефект на схеме. Милиция проверила в восемь десять, дверь не открыли. Сазанов сошел у Еловского моста в семь двадцать. До дома — десять минут. К девяти он не явился. Красная машина исчезла из гаража раньше вечера. Если он пришел к бывшей жене, то давно ушел. Если не пришел — адрес ничего не даст. Именно поэтому хотелось проверить.

Я говорил себе, что не собираюсь входить. Посмотреть следы возле ворот. Спросить соседей, видели ли машину. Позвонить Гарифуллину, если увижу. Это не погоня, не обыск, не самостоятельное расследование. Обычный осмотр с улицы, который занял бы десять минут. Так люди и спускаются в колодец без наряда: сначала только заглянуть, потом только поставить ногу на первую скобу, потом снизу уже ближе.

В два часа Галина Петровна заснула в кресле. Она не спала ночью и все утро держалась на чае. Очки сползли на кончик носа, штопка лежала на коленях. Лена сидела у окна за занавеской, но силуэта с улицы не было видно — настольную лампу она переставила на пол. Я подумал, что она все-таки услышала Стрельцова. Потом увидел у ее локтя расписание и понял: она просто читает время.

— В четыре позвонят насчет курсов, — сказал я.

— Ты все равно не пустишь.

— Не пущу.

— Тогда зачем звонить?

— Чтобы знать, что решили.

— Решение же уже принято братом.

Я не ответил. Она провела пальцем по карману, где лежал маленький ключ. Движение было едва заметным, но теперь я следил за каждым.

В половине третьего во дворе появилась аварийка. Пархоменко дважды мигнул фарами сержанту у булочной, припарковался под окном и не заглушил двигатель. Рядом с ним сидел Павел, уже без сварочной маски, но в рабочем ватнике. Я открыл дверь раньше, чем они поднялись.

— Орлова прислала? — спросил я.

— Она велела тебя на перевязку к трем, — ответил Пархоменко. — Я с утра помнил. Потом насос, лента, Серов со своими мешками. Садись, опоздали.

— Почему Павел?

— Потому что у него руки есть. В больнице забрать два фланца, потом на базу ГО. И потому что он залез в машину без спроса.

— Я ключ отдавал, — сказал Павел. — А теперь сгущенку проверить хотел.

Галина Петровна проснулась и сразу посмотрела на часы.

— Тебе врач велела к трем?

— Вчера велела. Я забыл.

— Иди. Мы дома.

Лена ничего не сказала. Это должно было насторожить сильнее всего. Я надел пальто, сунул входной ключ матери, проверил, что сержант остается во дворе, и наклонился к Галине Петровне.

— Дверь не открывать. Даже если с курсов придут. Через Стрельцова.

— Я слышала с первого раза.

— Вернусь через час.

— Ты всегда возвращаешься через час.

Она не спросила, почему в больницу мне понадобились Пархоменко и Павел. Я вышел. На площадке оглянулся: Лена стояла в дверях маленькой комнаты и держала руки в карманах. На этот раз мы оба соврали молча.

***

До больницы Пархоменко повернул направо. Я попросил налево.

Он не сразу послушался. Аварийка прошла перекресток на второй передаче, водитель посмотрел на меня, потом на Павла. Тот сидел между нами, упираясь коленями в щиток, и держал свернутые листы испытания.

— Налево что? — спросил дядя Коля.

— Еловка.

— Больница прямо.

— Сначала один адрес.

— Врач сказала прямо.

— Десять минут.

Пархоменко сбросил газ у следующего поворота, но руль не повернул.

— Какой адрес?

— Садовый переулок, четырнадцать.

Павел перестал разворачивать листы.

— Там Сазанов жил.

— Жена живет. Бывшая.

— А нам туда зачем?

— Увидеть, стоит ли машина.

— Какая?

— Красный «Москвич».

Пархоменко нажал на тормоз. Аварийка остановилась у края дороги так резко, что Павел ладонями уперся в стекло. Сзади загудел автобус, обошел нас, водитель показал кулак.

— Сначала, — сказал Пархоменко.

— Что сначала?

— Сначала говоришь, почему ищем машину. Потом я решаю, везти ли. У меня путевка в больницу, не в твою голову.

— Сазанов не явился в милицию. Вернулся ночью. Машины в гараже нет. Я хочу проверить адрес.

— Гарифуллин знает?

— Знает адрес.

— Я спросил другое.

— Нет.

Павел тихо выругался.

— А участковый у вас дома из-за чего?

— Из-за Сазанова.

— Что он сделал?

— Пока ничего доказанного.

— Мельник.

Я посмотрел через заледеневшее стекло. На остановке женщина придерживала ребенку шарф, автобус уходил к площади, из выхлопа стлался белый дым. Обычный зимний день. Слова про Лену сделают его другим, и я все еще пытался не отдавать это другим людям.

— Ночью позвонили домой. Назвали ее маршрут и сказали, что машины плохо тормозят.

В кабине стало слышно, как двигатель неровно работает на холостых. Павел сидел, сжав листы испытания в трубку. Пархоменко повернулся ко мне всем корпусом.

— И ты с утра молчал?

— Милиция занимается.

— А ты сейчас чем занимаешься?

— Смотрю адрес.

— Один?

— Вы со мной.

— Мы с тобой ехали в больницу, — сказал Павел. — Это не «с тобой». Это ты нас за собой привязал и не сказал, куда.

— Теперь сказал.

— Когда уже повернули.

Пархоменко включил первую передачу. Я решил, что он разворачивается к больнице, но аварийка пошла налево, на дорогу за Еловку.

— Десять минут, — произнес он. — Из машины не выходишь. Увидим «Москвич» — едем к ближайшему телефону. За человеком не гонимся. Если соврал еще хоть в одном слове, высажу у Орловой вместе с сиденьем.

— Договорились.

— Нет, — сказал Павел. — Теперь мы просто знаем, как ты называешь договор.

За Еловским мостом асфальт кончился. Дорогу укатали лесовозы, по краям выросли серые валы снега с корой и щепой. Садовый переулок уходил вправо между одноэтажными домами. Табличка висела только на первом; дальше номера приходилось искать по калиткам. Дом четырнадцать стоял в глубине общего двора, половина бревен была покрашена зеленым, половина оставалась черной от времени. У ворот снег расчистили недавно. На белом насте отпечатались шины легковой машины: узкие, с одинаковым мелким рисунком. Следы входили со стороны моста и выходили обратно. Возле сугроба темнела капля масла.

Красного «Москвича» не было.

— Посмотрели, — сказал Пархоменко. — Едем.

В окне дома шевельнулась занавеска. Я открыл дверь.

— Сиди! — одновременно сказали оба.

— Она нас видела.

— И пусть смотрит.

— Нужно спросить, когда уехал.

Павел схватил меня за левый рукав. Не сильно, но достаточно, чтобы я не вылез.

— Ты обещал из машины не выходить.

— Я сказал «договорились».

— Это, оказывается, не одно и то же.

Калитка открылась сама. На крыльцо вышла женщина лет тридцати пяти в мужской телогрейке поверх домашнего платья. Волосы собраны на затылке, в руке железный совок. Она посмотрела на эмблему предприятия на двери аварийки, потом на меня и поставила совок к стене.

— Мельников? — спросила она.

Павел отпустил рукав.

— Вы меня знаете?

— В бухгалтерии фотография из личного дела лежала. Виктор показывал, кого за задвижку сняли. Что вам надо?

— Вера Сазонова?

— Уже нет. Вера Лукина. В документах не везде успели исправить.

Она не предложила войти и сама за калитку не вышла. Между нами оставалось метров восемь двора и свежие следы. Пархоменко заглушил двигатель. Павел открыл свою дверь, но спускаться не стал.

— Виктор Леонидович сегодня был? — спросил я.

— Милиция уже спрашивала утром.

— Утром вы не открыли.

— Я была на работе.

— Сегодня рабочий день. Почему сейчас дома?

Вера Лукина скрестила руки на груди. Телогрейка на ней была велика, рукава подвернуты.

— Потому что Виктор пришел в бухгалтерию около двух, устроил скандал и велел мне найти документы, которых у меня нет. Начальник отдела отправил меня домой, чтобы не мешала людям смотреть. Теперь вы приехали. Хороший у меня рабочий день.

— На чем он приехал?

Она посмотрела на следы, будто только сейчас поняла, зачем я спросил.

— На своей.

— Красный «Москвич», правое крыло черное?

— Да.

— Сам был за рулем?

— Не видела. Машина стояла у ворот, двигатель работал. Он зашел один, забрал зимнее пальто и старый портфель. Сказал, если придут из милиции, его не было.

— Когда уехал?

— Минут двадцать назад. Может, двадцать пять.

Пархоменко завел двигатель. Павел уже вылез и стоял возле капота, рассматривая следы. Вера перевела взгляд на мою шину.

— Это он вас?

— Не знаю.

— Виктор сказал, вы упали пьяный.

— Я почти не пил.

— Он тоже почти. Только у каждого свой смысл.

Из дома заплакал ребенок. Вера оглянулась на дверь, но не ушла.

— Что он искал в бухгалтерии? — спросил я.

— Старые накладные.

— Какие?

— Я сказала: которых у меня нет.

— Не мне сказали.

— Вам тоже.

Она подняла совок и взялась за калитку.

— Вера, он угрожал моей сестре.

Калитка остановилась. На лице женщины не появилось удивления. Только пальцы крепче сжали железный край.

— Сам?

— Кто-то от его имени или рядом с ним. Ночью. Назвал маршрут.

— Тогда почему вы здесь без милиции?

Вопрос был настолько нормальный, что отвечать пришлось правдой.

— Решил, что быстрее.

— Виктор тоже всегда решает быстрее. Потом остальные объясняют.

Она закрыла калитку. Засов лег в скобы с сухим металлическим звуком. Я остался сидеть с открытой дверью. Пархоменко включил передачу, аварийка развернулась во дворе, раздавила край свежего следа и вышла в переулок.

— Ближайший телефон у леспромхозовской проходной, — сказал он. — Звоним Гарифуллину.

— Сначала посмотрим, куда ушли следы.

— Они на дороге пропали.

— Двадцать минут. Далеко не уехал.

— Мы не гонимся, — напомнил Павел.

— Не гонимся. Едем к телефону.

Пархоменко ничего не ответил. Он знал, что проходная находится в сторону города, и потому спорить было не о чем. Мы проехали два дома. У поворота на мост впереди мелькнула красная крыша. Машина стояла за лесовозом, ожидая, пока тот выберется из колеи. Когда лесовоз ушел, «Москвич» тронулся. Правое переднее крыло было черным.

Павел наклонился к стеклу.

— Его.

— Номер видишь? — спросил я.

— Грязью заляпан.

— Коля, не приближайся. Держи два корпуса.

Пархоменко посмотрел на меня так, что даже затылок почувствовал.

— Я к телефону еду.

«Москвич» вышел на мост, повернул к центру. Мы ехали за ним метров через сто пятьдесят. Между нами вклинился автобус, потом грузовой ЗИЛ с пустыми баллонами. Красная крыша то исчезала, то появлялась. Водитель не торопился, поворотники включал, на перекрестке пропустил пешехода. Ничего похожего на бегство. От этого было хуже: человек мог просто ехать по своему городу, зная, что искать его будут в другом месте.

Рация Пархоменко затрещала возле леспромхозовской проходной.

— Третья аварийная, ответьте третьей! Коля, ты где? — Голос Зины рвался помехами. — Мельников с тобой?

Пархоменко снял трубку.

— На связи. Мы у Еловского моста. Что?

— Галина Петровна звонила. Лена ушла из дома. Сержант у булочной ее не видел, во дворе тоже нет. Портфель взяла, пальто, расписание. Стрельцов едет к школе. Говорит, искать по маршруту.

Мне сначала стало холодно в животе, потом уже во всем теле. Я схватил микрофон левой рукой.

— Когда ушла?

— Андрей? Мать говорит, минут пятнадцать назад заметила. Она к соседке выходила насчет звонка с курсов, вернулась — дверь прикрыта, Лены нет. Капитану сообщили.

Впереди из-за автобуса снова показался красный «Москвич». Он повернул не к площади, а на Садовую.

Ту самую улицу с булочной.

— Коля, — сказал Павел.

Пархоменко уже переключал передачу.

Он не стал догонять «Москвич». Вместо этого ударил по тормозам, пропустил встречный самосвал и свернул в переулок между лесокомбинатом и старыми бараками. Красная машина продолжила по Садовой, исчезла за автобусом. Наш путь выглядел хуже: две колеи, сугробы до окон, бельевые веревки над дорогой. Пархоменко вел аварийку так, будто прокладывал здесь трассу лично. У крайнего барака дорогу перегородила телега с углем. Он съехал одним колесом в снег, борт прошел от оглобли на ширину ладони. Павел уперся ногами в пол и держал меня за плечо, потому что правая рука была бесполезна, а левая занята рацией.

— Куда она могла пойти? — спросил он.

— К старой остановке у булочной. Потом шестой автобус или пешком во вторую школу.

— Почему старая?

Я не ответил.

— Почему ты знаешь, что старая? — Павел повернул меня к себе. — Он это по телефону сказал?

— Да.

— И ты нас повез за его машиной, не сказав маршрута?

— Сейчас не время.

— Сейчас как раз все твое время пришло.

Пархоменко выскочил на поперечную улицу, снова затормозил. Справа, за деревянными домами, виднелась крыша второй школы. Слева лежала Садовая, до булочной оставалось два квартала. Красного «Москвича» не было. Дядя Коля посмотрел в обе стороны, выбрал левую и включил проблесковый фонарь. Синяя лампа на крыше загорелась через раз, сирена сначала кашлянула, потом завыла.

Люди на остановке обернулись. Автобус номер шесть стоял у бордюра с открытой задней дверью. Из него выходили школьники; одинаковые темные пальто, портфели, шапки. Я искал Ленино лицо и видел десяток похожих. У булочной тянулась очередь, сержант Колесников пробирался вдоль нее, спрашивая женщин. Старый маршрут был пуст именно потому, что мы отменили сопровождение и сняли пост с прежнего места. Сержант находился здесь теперь слишком поздно.

— Нет ее, — сказал Павел.

«Москвич» появился из двора напротив хлебозавода. Не ехал по Садовой — вывернул между двумя грузовиками, коротко остановился, потом втиснулся перед автобусом. Правое черное крыло я увидел сразу. Водителя закрывала стойка, рядом на пассажирском сиденье темнела фигура или лежало пальто. Машина прошла мимо остановки медленно, почти шагом.

Лена вышла из-за автобуса.

На ней было серое пальто Галины Петровны — свое, видимо, мать тоже спрятала, — в руке портфель. Она не садилась в шестой. Просто переходила дорогу к булочной, выбрав старую остановку как ориентир. Синюю аварийку заметила, подняла голову, и в этот момент «Москвич» прибавил газ.

До нее было метров двадцать. Между нами стоял автобус. Пархоменко ударил по клаксону, но сирена проглотила звук. Павел открыл дверь на ходу.

— Стой! — крикнул я ему или Лене, сам не понял.

Лена замерла на середине полосы. Это было самое человеческое и самое опасное: когда одновременно кричат с двух сторон, человек не прыгает, а пытается выяснить, кому верить. «Москвич» шел прямо на нее, передние колеса дрогнули, будто водитель собирался объехать слева, потом вернулись. Тормозные огни не загорелись.

Глава тридцатая

Пархоменко бросил аварийку поперек дороги.

УАЗ перескочил через снежный вал у остановки, левым боком задел табличку с расписанием и остановился между Леной и машиной. Меня швырнуло на дверь; голова ударилась о стекло, перед глазами на секунду стало бело. Павел уже был снаружи. Он прыгнул не к «Москвичу», а к Лене, схватил ее за воротник и портфель, дернул назад. Оба упали возле переднего колеса автобуса. Водитель автобуса захлопнул двери и тоже дал гудок — длинный, бессмысленный.

«Москвич» не успел остановиться. Его черное крыло прошло вдоль нашего левого борта с металлическим визгом. Зеркало аварийки сорвало, оно ударило в стекло и повисло на кронштейне. Красную машину развернуло, задние колеса ушли к тротуару. Я увидел за рулем мужчину в серой шапке и темном шарфе до глаз. Молодой или старый — не разобрать. Он смотрел не на дорогу. На Лену.

Пархоменко вывернул руль, пытаясь зажать его между УАЗом и автобусом. Водитель «Москвича» включил заднюю. Машина ударилась задним бампером о снежную кучу, продавила ее, выскочила на тротуар. Люди шарахнулись к стене булочной. Сержант Колесников бежал навстречу, расстегивая кобуру, но между ним и машиной оказалась женщина с санками. Он не мог ни прыгнуть, ни стрелять. «Москвич» прошел в двух шагах, снес деревянный ящик с бутылками и ушел через двор хлебозавода.

Пархоменко потянулся за передачей.

— Не гонись, — сказал я.

Он уже сам остановился. Павел лежал у автобуса, закрыв Лену собой. Портфель раскрылся, по снегу рассыпались тетради. Одна попала под колесо, страницы в клетку намокали в серой каше. Лена не двигалась.

Я дернул ручку двери. После удара ее заклинило. Попробовал плечом — кабина качнулась, боль прошила правую кисть, но дверь не открылась. Павел поднял голову. На щеке у него была кровь, шапка слетела. Он что-то сказал Лене, та пошевелилась, села. Живая. Я увидел ее лицо и перестал понимать, что делать дальше.

В будущем на одной из моих аварий молодой слесарь попал под выброс пара. Я тогда перекрыл участок, вызвал скорую, приказал никому не трогать одежду, назвал диспетчеру давление и температуру. Жена потом спросила, как я мог все помнить. Я ответил: работа. Сейчас никакой работы не было. В кабине заело дверь, сестра сидела в снегу, и все мои знания помещались в одно слово, которое я кричал, пока Пархоменко не ударил меня ладонью по плечу.

— Тихо! Она отвечает.

Он вылез через свою дверь, обошел капот и рванул мою снаружи. Металл отошел с хрустом. Я спрыгнул, земля качнулась, пришлось ухватиться за крыло. До Лены было пять шагов. Первые два сделал, на третьем Павел уже поднял ее на ноги.

— Не трогай меня! — закричала она и ударила его по руке.

Голос вернул все на место лучше медицинского заключения. Павел сел прямо в снег и засмеялся. Не весело — воздух выходил короткими толчками, как после удара в живот.

— Вот, — сказал он. — Нормальная. Дерется.

Лена стояла, одной рукой держась за автобус. Шапка съехала, на лбу прилипли волосы. Пальто было разорвано у воротника, левую ладонь она содрала о лед, колени дрожали. Я подошел и хотел обнять. Она отступила.

— Ты следил за мной?

— Мы увидели машину.

— Какую?

— Сазанова.

— Ту самую?

Павел поднялся, потрогал щеку и посмотрел на кровь на пальцах.

— Ту самую, Ленка. Красная, крыло я ему не варил — потому черное. Пороги мои. Сейчас бы догнал, заставил переделывать.

Он шутил, потому что только что испугался. Лена это знала и не улыбнулась.

Сержант Колесников добежал до нас, тяжело дыша. Кобуру уже застегнул, фуражка была набекрень. Он спросил, кто пострадал, потом увидел аварийку поперек дороги, разбитое зеркало, следы на борту и велел никому не уходить. Водитель автобуса открыл дверь, предложил аптечку. Из очереди вышла женщина в белом халате под пальто — продавщица или медсестра — и начала осматривать Ленину ладонь. Вокруг мгновенно собрался круг людей. Каждый видел по-своему: машина не справилась с управлением, УАЗ сам выехал поперек, девочка бежала, водитель был пьяный, в салоне сидели двое, один. Свидетельство появлялось быстрее факта.

— Номер кто запомнил? — спросил Колесников.

Никто. Задний знак был залеплен снегом. Один мужчина назвал первые цифры тридцать восемь, женщина рядом уверяла, что тридцать шесть. Павел видел только последнюю букву, но не решил, «М» или «Н». Пархоменко показал направление и попросил сержанта передать постам: красный «Москвич-412», правое переднее крыло черное, поврежден левый бок или зеркало после контакта с аварийкой. На нашем борту осталась красная краска, на оторванном зеркале — черная. Колесников записал.

Я поднял Ленины тетради. Мокрая бумага рвалась в пальцах, правой рукой подхватить было нельзя. К нам подошел мальчишка лет десяти и молча помог собрать листы. На обложке физики отпечатался протектор автобуса, но внутри страницы уцелели. Расписание курсов лежало отдельно, в снегу возле ее ноги. Я взял его последним.

— Зачем ты ушла? — спросил я.

Лена посмотрела так, будто вопрос задавал не человек, который оставил ее без сопровождения, а плохо настроенный громкоговоритель.

— На занятия.

— Они в шесть.

— Я хотела взять у Светки конспект и идти во вторую школу.

— Одна?

— Ты не пустил меня с милицией.

— Поэтому надо было убежать?

— А тебе поэтому надо было соврать про больницу?

Я замолчал. Она увидела ответ еще до того, как спросила.

— Ты не был у врача.

— Был бы через десять минут.

— Где ты был?

Павел вытер щеку рукавом.

— У Сазанова дома.

— Паш.

— Что «Паш»? Пусть знает. Ты за нее все решил, нам не сказал, матери соврал, а теперь спрашиваешь, зачем она ушла.

Лена сняла со своего воротника оборванную пуговицу. Пальцы дрожали так сильно, что пуговица упала. Она не стала поднимать.

— Мама знает?

— Уже знает, что ты ушла.

— Не про меня. Про тебя.

— Узнает.

— Потом?

Павел снова сел на корточки, на этот раз не от смеха. Он держался за левое колено. Я спросил, не ударился ли. Павел ответил, что ударился всем, что было, но колено сгибается. На щеке оказался неглубокий порез от льда, ладони целы. У Лены, кроме ссадины и ушиба локтя, ничего явного не было. Это не отменяло осмотра: после того, как человек едва не попал под машину, слова «вроде нормально» имеют ту же ценность, что акт на неработающий насос.

Пархоменко снял с аварийки рацию и передал в котельную, чтобы Зина вызвала скорую, Гарифуллина и сообщила Галине Петровне: Лена найдена, в сознании, серьезных повреждений не видно. Последнюю фразу он повторил дважды. Потом выслушал ответ и протянул трубку мне.

— Мать.

Галина Петровна говорила из соседской квартиры. За шумом линии я слышал, как рядом плачет Надежда Ивановна, хотя никто не пострадал настолько, чтобы плакать ей.

— Она жива? — спросила мать.

— Да. Стоит рядом. Ладонь содрала, локоть ушибла. Скорую вызвали.

— Дай ей.

Я передал микрофон Лене. Она прижала его обеими руками.

— Мам, я нормально… Нет… Нет, не сбила… Павел вытащил… Да… Я не… Мам, не кричи, тут все слышат.

Она послушала еще немного и вернула трубку.

— Тебя.

— Галя… — начал я, забыв, что никогда не называл мать по имени.

На линии стало тихо.

— Как ты меня назвал?

— Мама.

— Я услышала первое.

— Я приеду и объясню.

— Куда ты ее повез?

— Я ее никуда не вез. Мы увидели возле булочной.

— Куда ты поехал сам?

Лена уже успела сказать. Или Павел. Неважно.

— На Садовый переулок.

— К кому?

— К бывшей жене Сазанова.

— Один?

— С Павлом и Пархоменко.

— Они знали?

Я посмотрел на обоих. Пархоменко стоял у разбитого борта и снимал пальцем красную стружку, Павел держал снег у щеки.

— Узнали по дороге.

— Понятно. В больницу езжайте. Я там буду.

Она не повысила голоса и не положила трубку резко. Просто отпустила кнопку, связь захрипела. Пархоменко забрал рацию.

— Тебе лучше было под машину, — сказал он.

Скорая приехала через семь минут, милицейский УАЗ — через девять. Гарифуллина в нем не было; приехали Стрельцов и Гусев с фотоаппаратом. Участковый увидел Лену, убедился, что она стоит, и только потом подошел ко мне.

— Я просил не устраивать побег, — сказал он.

— Просил.

— Вы отменили сопровождение.

— Я.

— Наружный пост сняли по согласованному плану и оставили одного сержанта у дома. Потом вы уехали. Елена вышла через подъезд, пока Галина Петровна была у телефона. Сержант стоял со стороны булочной и не видел задней тропы. Все так?

— Так.

— Адрес Сазанова откуда взяли?

Я посмотрел на его блокнот.

Стрельцов понял. Закрыл глаза на секунду, затем отдал Гусеву распоряжение фотографировать следы контакта и опросить людей по одному, пока они не договорились между собой. Мальчишка, помогавший с тетрадями, показал, где «Москвич» вылетел на тротуар; там сохранилась колея и лежал кусок красного пластика от заднего фонаря. Гусев поднял его через чистый пакет. На снегу у автобусной остановки две темные полосы начинались только после нашего УАЗа: водитель красной машины все-таки тормозил, но поздно или не сразу. До Лены оставалось меньше пяти метров.

— Это было намеренно? — спросил Стрельцов у Пархоменко.

— Я в чужую голову не залезу. Газ он добавил. Тормозить начал после того, как мы поперек встали. Уйти мог вправо, места было до остановки метра три. Пошел на девчонку.

— Водителя видели?

— Шапка серая, шарф. Мужчина. Лицо закрыл.

— Сазанов?

— Не скажу.

Павел ответил то же. Я видел взгляд водителя одну секунду и тоже не мог назвать. Машина была Сазанова. Кто сидел за рулем, еще предстояло доказать. Стрельцов не позволил никому произнести удобное «это он» в протоколе.

Фельдшер скорой обработал Лене ладонь, проверил зрачки, шею, локоть, заставил пройти по прямой. Потом осмотрел Павла и заклеил щеку. Меня он хотел забрать первым: после удара о стекло под повязкой на затылке выступило небольшое пятно крови. Я отказался, пока не услышал, что Лена едет вместе со мной. Павла посадили третьим. Пархоменко остался ждать Гусева и эвакуатор для аварийки; машина могла идти своим ходом, но левую дверь заклинило, зеркало висело, а на борту находились следы чужой краски — теперь это был не только транспорт.

Перед тем как закрыть двери скорой, дядя Коля подошел ко мне.

— Я свернул к адресу, — сказал он. — Сам. Говорить, что ты заставил, не буду.

— Я попросил.

— Ты соврал, потом попросил. Это разные работы. Не путай.

— Спасибо, что успел.

Он посмотрел мимо меня на Лену. Сестра сидела внутри, прижимая к груди мокрый портфель.

— Я дорогу знал. Павел прыгнул. Ты что сделал?

Ответа не требовалось. Дядя Коля захлопнул дверь.

***

В приемном покое нас разделили ширмой. Лена оказалась по одну сторону с Орловой, я — по другую с Валентиной, которая снимала старую повязку с затылка. Павел сидел между ширмами на табурете и по очереди сообщал каждой стороне новости, о которых его не спрашивали.

— У Ленки локоть цел, — сказал он мне. — Орлова обещала синяк цвета начальственной печати.

— Замолчи, — отозвалась Лена.

— Голос громкий, легкие тоже целы.

— Павел, — произнесла Наталья Викторовна.

— Уже молчу.

Он действительно замолчал секунд на двадцать, потом спросил Валентину, можно ли порез на щеке считать производственной травмой, если прыгал с производственной машины по семейной глупости уволенного специалиста. Валентина ответила, что в истории болезни так и напишет, места хватит.

Орлова вышла из-за ширмы, вытирая руки. На халате возле кармана осталась красная полоска антисептика.

— У Елены ссадина левой ладони, ушиб локтя и колена. Признаков травмы головы нет. Наблюдаем час, затем домой со взрослым. Не с вами.

— Почему?

— Потому что вы поступили одновременно с повторным повреждением затылка и сейчас сами нуждаетесь в сопровождающем.

— Я ударился о стекло, швы не разошлись.

— Один край раны кровит. Швы держат, но это не повод собирать головой остальные предметы города.

Она посмотрела на Павла.

— У вас поверхностный порез, ушиб колена без нарушения движения. Два дня без спуска в камеры.

— Я туда и до этого не стремился.

— Именно поэтому предупреждаю: у вас странный способ выполнять страхи.

Павел перестал улыбаться. Наталья Викторовна знала про Серегу и камеру. Она сказала без жалости, просто отметила факт, как температуру. Потом повернулась ко мне.

— Где была милицейская охрана?

— У дома.

— Почему Лена была одна?

— Ушла через задний двор.

— Почему вы не были дома?

— Поехал проверить адрес.

— Врачебный?

— Сазанова.

Орлова кивнула, будто именно такого ответа ожидала, и от этого стало стыднее, чем от крика.

— Значит, на перевязку вы ехали через подозреваемого, а сестру заперли дома.

— Я не запирал. Ключ оставил матери.

— Это существенно улучшает картину.

— Если бы мы не поехали, не увидели бы его машину и не успели.

— Если бы вы не отменили сопровождение, Елена не была бы одна возле автобуса.

— Может быть.

— Нет. Сотрудница инспекции была у вас. Стрельцов уже сообщил. Вы лично отказались.

Я посмотрел на ширму. Ленина тень сидела на кушетке, голова опущена. Она слышала все.

— Да.

— Тогда не подменяйте причину счастливым совпадением. Павел и Пархоменко ее спасли. Не ваш план.

— У меня не было плана.

— Был. Проверить все самому, никому не сказать и успеть в последнюю секунду. Вы с ним живете.

Валентина закончила обрабатывать рану и наложила свежую салфетку. Ее пальцы двигались осторожно, будто разговор шел не рядом. Павел смотрел в пол.

— Я знаю, — сказал я.

Орлова вдруг устало провела ладонью по лицу.

— Нет. Знали бы — не приехали бы второй раз с тем же повреждением. Я не могу запретить вам быть братом. Могу запретить покидать отделение до осмотра невролога. Этим и займусь.

Она ушла за ширму. Лена тихо спросила, можно ли ей все-таки на физику: до шести оставалось больше часа. Орлова ответила не сразу.

— Сегодня нет.

— Из-за руки?

— Из-за того, что вас сейчас ищет машина, а половина милиции оформляет место. Преподавателю позвонят из больницы. Деньги не пропадут, занятие вам дадут отработать.

— Кто даст?

— Я попрошу Рыбакову. Она умеет получать занятия, койки и чужую совесть по телефонному звонку.

— Андрей тоже просил, — сказала Лена.

— Андрей сегодня уже достаточно организовал.

Я не обиделся. На обиду требовалось место, а внутри все занимали пять метров тормозного пути.

Галина Петровна пришла через двадцать минут. Она была в белом поликлиническом халате под расстегнутым пальто: после Ленина ухода побежала на работу звонить в милицию, там ее и нашел больничный водитель. На ногах разные валенки — один свой, другой Ленин. Видимо, обувалась не глядя. Мать прошла мимо меня к ширме, обняла дочь, потрогала затылок, щеки, плечи, выслушала Орлову. Только убедившись, что травмы действительно ограничились ссадинами, вышла.

Я поднялся. Она ударила меня по лицу.

Левой ладонью, коротко. Не сильно, но в приемном покое стало тихо. Павел встал с табурета, Валентина перестала заполнять карту. Орлова осталась у ширмы и не вмешалась.

— Это за что? — спросил я. Вопрос вышел глупее поступка.

— За «Галя».

Мать поправила пальто. Рука у нее дрожала.

— За остальное дома. Здесь люди работают.

Она вернулась к Лене. Павел сел обратно.

— Хорошая у вас семья, — сказал он тихо. — Все по частям ремонтирует.

Я приложил ладонь к щеке.

В половине шестого приехал Гарифуллин. Снег на его пальто растаял темными пятнами, глаза покраснели. Он сначала поговорил с Леной без нас, потом с Павлом, затем позвал Пархоменко по телефону с места происшествия. Меня оставил последним. Мы сидели в пустом перевязочном кабинете; на столе между нами лежали схема улиц, объяснение Веры Лукиной, составленное Стрельцовым по телефону, и маленький пакет с куском красного фонаря.

— Начните с решения не сообщать мне, что едете, — сказал капитан.

Я начал раньше: с ночного адреса в блокноте, с утреннего звонка, с отказа от сопровождения. Рассказал, как увидел следы, что сказала Вера, где заметили машину, как она пошла на Лену. Ничего не смягчил. Когда дошел до поворота на Садовую, Гарифуллин попросил повторить расстояние между машинами и наличие автобуса. Потом снова вернулся к дому.

— Вера Лукина говорит, Сазанов был у нее между четырнадцатью десятью и четырнадцатью двадцатью. Вы приехали около четырнадцати сорока. С временем сходится. В бухгалтерии его видели двое, но ушел через запасной выход до прибытия нашего сотрудника. Он потребовал журнал выдачи накладных за восемьдесят четвертый и восемьдесят пятый годы. Журнал уже изъят прокуратурой, чего он, видимо, не знал.

— Значит, он искал документы.

— Значит, требовал журнал. Не добавляйте. Красный «Москвич» зарегистрирован на него. Машину объявили в розыск. Кто был за рулем возле булочной, не установлено. Вера видела Сазанова, но не водителя. В салоне у дома мог находиться другой человек.

— Он был в машине.

— Вы видели фигуру на пассажирском сиденье и не можете сказать, человек это или пальто.

— Не могу.

— Наконец-то.

Он убрал объяснение в папку.

— У меня к вам два вопроса не по протоколу. Первый: если бы Павел не приехал с бумагами по насосу, вы поехали бы один?

— Попросил бы Пархоменко.

— Он не знал про угрозу.

— Сказал бы по дороге.

— То есть да. Второй: почему вы решили, что семья обязана выполнить ваш запрет, если вы сами не выполнили мой?

— Потому что я знаю, что может случиться.

— А я, по-вашему, нет?

— Вы не видели тот город.

Слова вышли раньше, чем я остановил. Гарифуллин замер.

— Какой?

За дверью прошла каталка, колеса стучали на стыке линолеума. Я мог снова сказать про другую аварию, больницу, старый разбор. Сегодня любая половина правды уже выглядела не защитой, а привычкой.

— Неважно.

— Для протокола — возможно. Для меня вы человек, который временами знает то, чего знать не может, а временами не узнает собственную мать. И этот человек только что взял двух работников предприятия, поехал по адресу разыскиваемого и случайно оказался рядом с сестрой в момент нападения. Вы понимаете, как это выглядит?

— Как будто я все устроил.

— Как минимум как будто продолжаете скрывать часть событий. Я пока вижу, что Павел и Пархоменко не сговаривались с вами заранее, Вера подтверждает визит Сазанова, а угроза зафиксирована до вашего выезда. Это спасает не только вашу сестру.

— Хотите задержать — задерживайте.

— Хотел бы — не спрашивал. Я хочу, чтобы в следующий раз вы позвонили до того, как создадите следующий раз.

Он встал.

— Возле квартиры останутся двое. Елену сегодня перевезем в больничное общежитие или в служебную комнату при поликлинике. Адрес выбирает не она и не вы, сообщается только Галине Петровне, мне и Рыбаковой. Завтра школу и курсы отменяем. Не из-за вашего решения, а потому что угроза перешла в действие.

— Она не согласится.

— Тогда поговорите. Не прикажите.

— У меня плохо получается.

— Я заметил.

У двери он обернулся.

— И еще. В камеру двадцать один сегодня ночью не ходите.

Я не шевельнулся.

— Почему вы решили, что я пойду?

— Потому что Павел рассказал про ключ. Он не знает, что ключ открывает. Вы при этих словах спросили про старую камеру, хотя вслух, по его словам, никто ее не называл. Я умею слушать чужие оговорки не хуже Орловой.

— Я не спрашивал про камеру.

— Значит, Павел соврал. Впервые за день кто-то учится у вас.

Гарифуллин вышел. Я остался за столом и попытался вспомнить утренний разговор. Кажется, действительно не спрашивал. Только посмотрел на ключ, увидел горячую трубу и папку. Павел мог заметить лицо и достроить. Капитан тоже. Тайник за кирпичом по-прежнему знал только я, но одиночество этого знания уже треснуло.

Глава тридцать первая

Невролог разрешил мне уйти в семь. Разрешением это называлось только потому, что рядом стояли Орлова и Галина Петровна: ночь без работы, не оставаться одному, при тошноте, рвоте или усилении боли возвращаться немедленно. Свежую повязку на затылке Наталья Викторовна закрепила так туго, что брови будто поднялись. Правую кисть перебинтовала заново; пузыри подсыхали, признаков инфекции не было, но после рывка у машины основание большого пальца снова ныло.

— Завтра перевязка в девять, — сказала она. — Не через адрес, не после тепловой камеры, не вместо.

— Камеру Гарифуллин запретил.

— Какая неожиданная польза от государства.

Она передала матери две записки: одну по Лене, вторую по мне. Галине Петровне — не мне, это подчеркнули дважды. Лена сидела на кушетке в пальто, ладонь забинтована, на локте под рукавом холодный пузырь. Мокрые тетради Валентина разложила на батарее; физика подсохла волнами, расписание приклеилось к обложке, но часы занятий читались. Павел получил освобождение от подземных работ на два дня и отказался от больничного. На вопрос, чем он собирается работать с ушибленным коленом, ответил: «В основном ртом». Орлова сказала, что эта функция не пострадала.

Домой нас повезли двумя машинами. В первой — Стрельцов, Галина Петровна и Лена. Во второй — я, Павел и водитель больницы, потому что аварийка осталась у булочной. Гарифуллин велел заехать только собрать вещи: ночевать мать с Леной должны были в комнате отдыха при поликлинике, где Галина Петровна работала. Там два входа, дежурная, телефон и пост милиции во дворе. Место знали Рыбакова, капитан и заведующая; даже мне адрес сообщать не требовалось, хотя поликлинику я мог найти без разведки.

Павел всю дорогу молчал. Возле нашего подъезда задержал меня за рукав.

— Я наверх не пойду.

— Почему?

— Потому что мать тебе обещала остальное дома. Я не свидетель.

— Паш.

— Что?

— Спасибо.

Он посмотрел на свои ботинки. На левом колене ватник был мокрым и грязным, щеку пересекала белая полоска пластыря.

— Я за воротник схватил. Чуть не задушил.

— Зато вытащил.

— Это Коля вытащил. Если бы он поперек не встал, нас обоих собрали бы.

— Оба.

— А ты?

Тот же вопрос, что задал Пархоменко. Я не нашел нового ответа.

— Я дверь открывал.

Павел поднял глаза. На секунду показалось, что ударит уже он. Вместо этого рассмеялся — один раз, без звука.

— Вот и запиши. Вдруг опять захочется быть главным.

Он ушел к больничной машине. Я поднялся.

В квартире все оставалось так, как мы бросили. На столе — тарелки с засохшей полосой супа, у двери — Ленины валенки и мой стакан недопитого чая, в маленькой комнате горела лампа на полу. Только входной коврик был сдвинут: Лена, убегая, зацепила его. Стрельцов проверил окна и балкон соседей сверху, потом встал на площадке с сержантом. Нам дали двадцать минут собрать вещи.

Галина Петровна сняла пальто, повесила поликлинический халат на спинку стула и пошла в маленькую комнату. Достала из шкафа белье, зубные щетки, Ленины учебники на завтра, хотя завтра школу отменили. Все складывала в старую дорожную сумку. Лена стояла рядом и подавала вещи одной рукой. Я попытался взять вторую сумку.

— Не трогай, — сказала мать.

— Я левой.

— Вообще не трогай.

Она прошла на кухню, вынула из буфета лекарства, положила сверху записки Орловой. Движения были быстрые и точные. Так она собиралась на вызов в поликлинике: градусник, шприцы, бинты, ничего лишнего. Только сейчас больными считались мы все, а сумка одна.

— Мам, — начал я.

— Не сейчас.

— У нас двадцать минут.

— Поэтому не сейчас.

Лена села за стол. Забинтованную ладонь держала на коленях, второй рукой достала из кармана носовой платок. Внутри тихо звякнул ключ. Галина Петровна услышала, остановилась, но не спросила.

— Я не хотела под машину, — сказала Лена.

Мать продолжила складывать таблетки.

— Хорошо.

— Я просто пошла к Светке.

— Хорошо.

— Не говори так.

— Как?

— Будто мне пять лет.

Галина Петровна закрыла аптечку.

— Если бы тебе было пять, я бы тебя отшлепала и посадила на кровать. Тебе семнадцать. Ты услышала прямую угрозу, дождалась, пока я выйду, надела мое пальто и пошла ровно туда, что назвал человек. Как с тобой говорить?

— Я не пошла ровно туда. Я шла к Светке через задний двор.

— А вышла где?

— У остановки.

— У булочной.

— Там ближе.

— Он тоже знал, что ближе.

Лена опустила голову. Мать не кричала. Каждое слово ставила отдельно, как банки на полку, и от этого сестра сжималась сильнее.

— Я думала, там милиционер, — сказала она.

— Милиционера сняли, потому что твой брат отказался от сопровождения и решил держать тебя дома.

Теперь Галина Петровна повернулась ко мне.

— Ты это знал?

— Знал, что пост переставят. Колесников остался во дворе.

— А сам уехал.

— Да.

— Соврал, что к врачу.

— Я должен был заехать после адреса.

— Не «должен был». Соврал.

— Соврал.

— Павлу не сказал про звонок.

— Не сказал.

— Пархоменко не сказал.

— Сказал в машине.

— После того как велел ехать налево.

— Да.

Она подошла близко. На ее лице были следы долгого дня: кожа возле глаз посерела, выбившаяся прядь прилипла ко лбу. Я впервые увидел не мать молодого Андрея и не женщину, которую обязан защищать, а Галину Петровну — сорок девять лет, смена в поликлинике, муж умер, сын пришел избитый и стал чужим, дочь едва не попала под машину, а ей все равно надо собрать щетки, потому что мужчины уже организовали следующую ночь.

— Зачем? — спросила она.

— Хотел узнать, вернулся ли Сазанов.

— Милиция не могла?

— Не успевала.

— А ты успел?

— Нашел следы. Поговорил с Верой. Увидел машину.

— И что получил?

— Теперь знают, что он был в городе.

— А если бы ты не поехал?

— Мы бы не оказались возле булочной.

— Если бы ты не запретил Лене идти с милицией, она бы не оказалась возле булочной одна.

Я снова мог сказать «может быть». Не сказал.

— Да.

Галина Петровна потянула с пальца обручальное кольцо, привычно проверила, сидит ли, и отпустила. Памятное кольцо она когда-то продала, чтобы закрыть часть прежнего Андреева долга; это, видимо, было другое, тонкое, простое. Я не знал. Должен был знать.

— Ты со всеми нами как с аварийным участком, — произнесла она. — Лена — закрыть, меня поставить наблюдать, Павлу дать половину задания, водителю другую. Дверь проверить, маршрут поменять, ключ забрать. А если человек не сделал по твоей схеме — значит, сам виноват. Ты хоть раз подумал, что мы не трубы? Нас нельзя отсечь задвижкой и оставить под давлением до утра.

— Я думал.

— Ты насчет труб тоже думаешь. Потом все равно лезешь сам.

— Когда я не полез, чуть не погибла Лена.

— Ее спасли Павел и Коля.

— Я был рядом.

— Ты был в машине.

Эти слова уже сказали Пархоменко, Орлова и сам факт. От матери они дошли иначе. Не потому, что унижали. Потому что избавляли меня от последней удобной лжи: я не успел в решающий момент. Не вытащил, не перекрыл, не схватил. Сидел за заклинившей дверью и кричал имя.

— Да, — сказал я. — Был в машине.

Лена развернула платок, но ключ пока не достала. Галина Петровна застегнула дорожную сумку. Молния заела на углу, мать дернула, зубья разошлись.

— Вот, — сказала она, глядя на сломанную застежку. — Теперь ты скажешь, что надо было тянуть равномерно.

— Не скажу.

— Почему? Ты все знаешь.

— Не все.

— Наконец-то.

Она опустилась на стул. Сумка осталась раскрытой. За дверью Стрельцов тихо разговаривал с сержантом, сверху ребенок катал по полу что-то деревянное, на кухне капал кран. Двадцать минут кончались, но никто нас не торопил.

— Я не помню кольцо, — сказал я.

Галина Петровна посмотрела на руку.

— Какое?

— На твоем пальце. Не знаю, было оно у тебя неделю назад или нет. Не помню, где похоронен отец. Не помню, как Лена пошла в первый класс, кто ей заплетал косы, почему возле двери царапина на косяке. Я знаю, что сахар в верхнем шкафу, но узнал это, когда ты полезла туда. Знаю условный стук, хотя не знаю, кто его придумал. Иногда вспоминаю куски его жизни — гараж, склад, горячую трубу. Иногда ничего.

Лена подняла голову. Мать сидела неподвижно.

— Это после удара, — сказала она. — Фаина предупреждала.

— Не только.

Сказать оказалось труднее, чем спуститься в пар. Там хотя бы опасность находилась снаружи.

— После того двора я открыл глаза в котельной и сначала не понял, кто вы. Ни ты, ни Лена. Я знал оборудование, которого никогда здесь не видел. Помнил аварии в других городах, людей, которых еще нет или которых я не могу назвать. В больнице сказал Орловой, что мне пятьдесят четыре. Это не оговорка.

Галина Петровна тихо втянула воздух. Лена не шевельнулась.

— Тебе двадцать четыре, — сказала мать.

— Телу — да.

— А тебе?

— Не знаю, как ответить.

— Попробуй без своих труб.

Я сел напротив. Правую руку положил на стол, белая шина заняла место между нами.

— Я чувствую себя человеком, который прожил другую жизнь. Был старше. Работал с теплом и авариями. У меня была жена, дочь. Семью я потерял не в один день — просто все время выбирал работу, пока выбирать стало некого. Потом была авария. Я помню удар, холод, а дальше вашу котельную. Может, это больная голова собрала мне чужую жизнь. Может, я действительно другой. Я не знаю. Но я не тот Андрей, которого вы проводили двенадцатого декабря. Или не весь он.

Ни одна из них не спросила про будущее. Не спросила, какой год, где город, что будет с ними. Людей, наверное, интересуют исторические тайны только пока речь не касается человека за кухонным столом.

— Он умер? — спросила Лена.

— Не знаю.

— Ты занял его тело?

— Не знаю.

— Удобно, — сказала она, и голос сорвался. — На все не знаешь.

— Удобнее было молчать.

— Ты и молчал.

— Да.

Галина Петровна поднялась и подошла к окну. Отодвинула занавеску на ширину пальца. Во дворе стоял милицейский УАЗ, у булочной снова появился пост, в нашем окне отражалась кухня. Мать смотрела не наружу, а на отражение.

— Я поняла в первый вечер, что что-то не так, — сказала она. — Не это. Не про другую жизнь. Ты назвал меня Галиной Петровной. Андрюшка так говорил, только когда сердился или денег просил. А ты говорил, будто мы в очереди познакомились. Потом не смог найти чистые простыни, хотя сам их перекладывал осенью. Не помнил, что Ленка не ест вареный лук. Зато встал ночью к насосу и говорил как старик, которого никто не слушает.

— Почему не спросила?

— Спросила. Ты сказал — память.

— Ты поверила?

— Мне сына принесли с двумя швами и чужими глазами. Во что я должна была поверить? Я кормила того, кого принесли.

Она повернулась. Лицо оставалось сухим, только губы побелели.

— Ты его убил?

— Нет.

Это я знал.

— Ты с теми людьми?

— Нет.

— Ты знал заранее, что его изобьют?

— Нет. Я узнал об этом, когда очнулся.

— Ты уйдешь обратно?

— Не знаю.

Мать закрыла глаза. Вот на каком ответе она все-таки не выдержала. Не на чужом сознании, не на пятидесяти четырех годах. На возможности снова получить пустую кровать без объяснения.

— Тогда перестань оставлять после себя приказы, — сказала она. — Если не знаешь, сколько будешь здесь, разговаривай сейчас.

Лена вытерла нос рукавом, как маленькая, потом разозлилась на себя и взяла салфетку. Я смотрел на нее и вспоминал другую девочку — свою дочь в пятнадцать, выключенный телефон, закрытую дверь комнаты. Я не называл имени. Здесь оно никому ничего не дало бы.

— Я запретил тебе идти, потому что боялся не за тебя одну, — сказал я. — Я уже однажды сделал так, что дочь перестала звонить. Тогда думал: она упрямая, мать настраивает, работа тяжелая. На самом деле рядом со мной было проще молчать. Сегодня ты сказала «посмотрим», и я понял, что будет. Все равно сделал то же самое.

— Значит, опыт не помогает? — спросила Лена.

— Иногда помогает быстрее узнать собственную глупость.

— После машины быстро узнал?

— До. Просто не остановился.

Она кивнула, принимая не извинение, а факт. Потом развернула носовой платок. Маленький ключ лег на клеенку.

— Я его не видела раньше, — сказала Лена. — Это правда. Но знала, что Пашка должен принести.

Галина Петровна отошла от окна.

— Откуда?

— Андрей сказал. Тот.

Она впервые разделила нас вслух, и это не причинило боли. Скорее поставило подпись под тем, что уже произошло.

— Когда? — спросил я.

— Вечером одиннадцатого. Ты… он пришел поздно, грязный, ладонь обжег. Думал, я сплю. На кухне писал в школьной тетради, потом завернул ее в два пакета. Я вышла воды попить. Он сначала накричал, чтобы шла спать, потом спросил, верю ли я ему.

— Что ты ответила?

— Что насчет денег — нет. Насчет кражи — не знаю.

Галина Петровна села рядом с ней.

— Почему ты мне не сказала?

— Он велел не говорить. Сказал, тебе уже хватило его долгов.

— Очень заботливый.

— Он боялся, мам.

Лена коснулась ключа здоровой рукой.

— Сказал, если до утра не вернется, Пашка принесет ключ. Я должна никому его не отдавать, пока не пойму, что человек «не продаст тепло». Так и сказал. Я спросила, что за ерунда. Он сказал: они продают не задвижки и насосы, а наше тепло. Потом при аварии спишут остальное. У него все записано в тетради.

В кухне стало очень тихо. За стеной Надежда Ивановна включила телевизор; диктор рассказывал об уборке урожая где-то, где не было снега. Я видел перед собой красную пыль на ролике, медную перемычку вместо защиты, песок под крышкой насоса, пропавшие рукава, генератор под зеленой краской. Прежний Андрей связал это раньше меня. Не всю катастрофу — хищения и способ закрыть следы.

— Где тетрадь? — спросила мать.

Лена посмотрела на меня.

— За железной дорогой. В старой теплокамере. Он сказал: там, где горячая труба у глухой стены. За опорой железный ящик. Не знаю номер.

Кирпич с царапиной встал перед глазами так ясно, будто я снова держал переносную лампу. Камера двадцать один. Неподвижная опора. Заложенный карман. Вода дошла до нижнего ряда, но кирпич остался. Я дважды находился рядом, один раз полез туда без разрешения, второй — проверил тайник, пока вытаскивали Арсеньева, и оба раза никому не сказал.

— Я знаю номер, — произнес я.

— Вспомнил? — спросила Лена.

— Видел.

— Когда?

— Четыре дня назад. В камере двадцать один. За опорой кирпич с царапиной. Я понял, что там карман, и промолчал.

Галина Петровна коротко засмеялась. Никакого веселья в этом не было.

— Конечно.

— Я собирался сказать Гарифуллину утром после камеры. Потом Чумаков принес схему, началось совещание.

— Потом, — сказала Лена.

— Да.

Я взял телефонную трубку в прихожей. Провод все еще шел через соседскую дверь. Стрельцов шагнул ко мне.

— Куда звоните?

— Гарифуллину.

— Что случилось?

— Нашелся тайник прежнего Андрея.

Лейтенант не стал задавать вопросы на площадке. Сам соединился с дежурным, назвал пароль вечерней группы и передал мне аппарат только после ответа капитана. Гарифуллин еще находился в больнице.

— Мельников, если вы у камеры, отойдите от люка, — сказал он вместо приветствия.

— Я дома.

— Это уже новость.

— Ключ открывает ящик в тайнике. Тетрадь прежнего Андрея лежит в камере двадцать один, за неподвижной опорой. Кирпичный карман с царапиной на среднем ряду.

На линии перестали шуршать бумаги.

— Откуда знаете?

— Лена знала про тетрадь. Павел передал ключ. Карман видел я во время обследования и скрыл.

— Повторите последнее.

— Я видел карман четырнадцатого и никому не сказал.

— Камера опечатана с пятнадцатого. После происшествия доступ был?

— Только комиссия и ремонтная группа по слабому участку, через люк двадцать второй. В двадцать первую после откачки не спускались. Пломба должна стоять.

— «Должна» проверим. Ключ не трогать голыми руками, никуда не вставлять. Положите на чистый лист, Стрельцов будет рядом. Я приеду.

— Семью надо в поликлинику.

— Отправим после оформления. У камеры поставлю пост сейчас. Вскрывать ночью не будем: нужны Дунаев, понятые, наряд, проверка воздуха и человек, который знает кладку. Павел сможет утром?

— У него ушиб колена.

— Я спросил не про спуск. Он опознает ключ и покажет, при каких обстоятельствах получил. В камеру пойдете вы со мной после допуска. Не один.

— Понял.

— Не уверен. Передайте Стрельцову.

Капитан приехал через двенадцать минут с Гусевым. За это время мы положили ключ на чистый лист из Ленина задачника. Она возмутилась, что я вырвал страницу с решением; Галина Петровна сказала, что впервые за день это самая дешевая потеря. Стрельцов стоял рядом и никому не позволял касаться металла. Гусев сфотографировал ключ на бумаге, Ленины руки, платок, затем попросил по очереди рассказать, кто и когда передал. Павла вызвали из больницы по телефону; он подтвердил слова и обещал утром явиться в отдел.

Гарифуллин не забрал ключ сразу. Сначала дал Лене бумажный конверт и попросил самой сдвинуть его с листа, не касаясь пальцами. Она поддела ключ краем платка, металл упал внутрь. Конверт заклеили, на клапане расписались Лена, Галина Петровна, Стрельцов и Гусев. Мне подписывать не предложили. Правильно: ключ предназначался не мне.

— Тетрадь вы видели? — спросил капитан у Лены.

— Видела, как он писал. Обычная, синяя, сорок восемь листов. На обложке самолет. Внутри цифры, фамилии и схемы. Он не дал читать.

— В тайник ходили?

— Нет. Он сказал за железной дорогой, старая камера, горячая труба, ящик за опорой.

— Фразу про тепло повторите дословно.

Лена повторила. Гарифуллин записал, не меняя ни одного слова. Потом повернулся ко мне.

— Карман почему не показали при первом осмотре?

— Не доверял.

— Кому?

— Никому.

— Теперь доверяете?

Я посмотрел на Галину Петровну, на Лену, на конверт с четырьмя подписями. За день они обе нарушили мои распоряжения, и одна едва не погибла. Павел и Пархоменко узнали правду слишком поздно, но успели сделать то, чего не смог я. Гарифуллин не принял ни одной моей версии без проверки и все равно приехал.

— Теперь знаю, что один не открою, — сказал я.

— Это не доверие.

— Пока столько.

— На сегодня хватит.

Он убрал конверт в папку. Гусев закончил протокол, Стрельцов забрал сумку Галины Петровны. Перед выходом мать проверила газ, воду, окна. Лена взяла мокрый портфель и расписание, хотя на следующий день ни школы, ни курсов не было. Я остался последним, погасил свет на кухне и увидел на клеенке рыжий прямоугольник — ключ оставил след ржавчины.

Галина Петровна стояла на площадке.

— Ты куда? — спросил я.

— Нам адрес не велели тебе говорить.

— Я не про адрес. Один вопрос.

Она ждала.

— Мне называть тебя мамой?

Галина Петровна долго смотрела на меня. Потом поправила край моей повязки — он отстал возле уха.

— Пока не ври, — сказала она. — Остальное само назовется.

Лена уже спускалась со Стрельцовым. На середине лестницы остановилась и подняла голову.

— Андрей.

— Что?

— Тот ящик маленький. Он сказал, одной рукой вынешь. Не лезь завтра за ним один.

— Не полезу.

— Это обещание?

Я посмотрел на Гарифуллина. Капитан держал папку с ключом под мышкой и явно собирался проверить не только пломбу камеры, но и каждое мое движение.

— Нет, — ответил я. — Порядок работ.

Лена кивнула. Для обещаний у нас был плохой день. Порядок, возможно, еще можно было выполнить.

Глава тридцать вторая

Ночь я провел в пустой квартире. За дверью сменялись милиционеры, на кухне капал кран, а в маленькой комнате лежала раскрытая физика с подсохшими волнами на страницах. По условиям Орловой мне было запрещено оставаться одному; присутствие сержанта на лестничной площадке, видимо, считалось разновидностью человеческого общества. В половине третьего он постучал и спросил, не тошнит ли меня. В четыре проверил другой. В шесть Надежда Ивановна принесла чай и сообщила, что Галина с Леночкой устроены хорошо, но где именно, она не знает и знать не желает, потому что ее уже дважды опрашивали. Чай был в эмалированной кружке с отколотым краем. Я выпил его на кухне, глядя на рыжий след ключа на клеенке, и до восьми успел поспать еще минут сорок — слишком мало, чтобы отдохнуть, достаточно, чтобы проснуться с уверенностью, будто пропустил аварию.

В восемь двадцать за мной приехал Стрельцов. Не Пархоменко: аварийный УАЗ после вчерашнего удара стоял в боксе с вмятым левым бортом, сорванной подножкой и дверью, которую можно было закрыть только ломом. Дядя Коля находился там же и, по словам лейтенанта, уже объяснил слесарям, как надо рихтовать машину, заводившуюся до их рождения. Мы поехали на милицейском «газике». Стрельцов держал руль обеими руками, на поворотах не разговаривал и возле каждого красного автомобиля сбрасывал скорость. Красных автомобилей встретилось три: хлебный фургон, пожарная машина и старый «Запорожец» без правого крыла. «Москвича» среди них не было.

— Сазанов? — спросил я, когда мы миновали рынок.

— Не найден. Машина тоже. На выездах ориентировка, вокзал проверили, автобазу проверяют. В Береговом опросили водителя лесовоза: высадил его у Еловского моста, один, без вещей. Дальше следов нет.

— Вера Лукина?

— На работе не появилась. Ночевала у сестры под наблюдением. Капитан сказал вам больше не докладывать.

— Почему?

— Потому что вы из доклада делаете маршрут.

Он посмотрел не на меня, а в зеркало. Я не стал спорить. Вчера из двух адресов, трех предположений и собственной уверенности я действительно собрал маршрут, на котором едва не погибла Лена. Некоторые выводы не становились мягче от того, что их произносил лейтенант.

Поликлиника встретила нас запахом мокрых валенок, карболки и манной каши. До начала приема оставалось десять минут, но в коридоре уже сидели человек двадцать: старики с банками анализов, женщина с ребенком, двое шахтеров после ночной смены. Стрельцов провел меня через служебную дверь. В комнате отдыха, где накануне разместили мать с Леной, постели были убраны, кружки вымыты, занавеска отдернута. На подоконнике сохли Ленины перчатки. Самих их не было.

— Перевели до рассвета, — сказал лейтенант. — Адрес вам сообщат, когда капитан решит.

— Он уже решил.

— Тогда тем более не спрашивайте меня.

Орлова ждала в процедурной вместе с Галиной Петровной. Мать была в своем белом халате, волосы собраны под косынку, на лице ни следа ночи, если не считать серых теней под глазами. Она сказала «садись» и начала разматывать повязку раньше, чем я успел спросить про Лену. Наталья Викторовна светила маленьким фонариком, проверяла швы и зрачки. Правую кисть заставила согнуть, разогнуть и по одному коснуться пальцами большого. На последнем движении ожог отозвался тугой болью.

— Голова кружилась?

— Когда вставал.

— Тошнота?

— Нет.

— Двоение?

— Нет.

— Сознание теряли?

— Вчера — нет.

— Хорошо, что уточнили, — произнесла она. — А то за неделю у нас накопилось бы слишком много вариантов.

Галина Петровна сняла старую салфетку. Швы удержались, вокруг была припухлость, но крови не осталось. Мать обработала кожу и спросила, куда меня повезут после перевязки. Спросила у Стрельцова, не у меня.

— К камере двадцать один, — ответил он. — Осмотр с прокуратурой.

Рука матери остановилась у моего затылка.

— Под землю?

— По наряду, — сказал я. — С вентиляцией, страховкой и людьми.

— Я слышала порядок. У тебя сотрясение и снова ушиб.

— Тайник покажу только я.

— Покажешь сверху.

— Сверху там бетонная плита.

Орлова убрала фонарик.

— Спуск противопоказан.

— На сколько?

— Вам — пока не научитесь задавать другой вопрос.

— Тогда Дунаев вскроет без меня. Если за кирпичом пусто или кладка другая, он зафиксирует пусто. Второй раз туда никто не полезет без нового постановления. Я должен показать место.

— Должны вы лежать. Остальное нужно следствию.

Стрельцов кашлянул у двери.

— Старший следователь сказал: без медицинского допуска Мельников вниз не идет. Если не допустят, осмотр ограничат тем, что возможно.

Мне не понравилось, что Дунаев предусмотрел разумный вариант. Галина Петровна закрепила салфетку, затянула бинт и отступила. Мы с Орловой смотрели друг на друга через белый столик с инструментами. На нем лежали пинцет, ватные шарики, ножницы и мой шанс добраться до тетради; шанс был в меньшинстве.

— Камера сухая? — спросила Наталья Викторовна.

— После откачки. В приямке могла остаться вода. Подача действует, изоляция на месте. Температуру проверят.

— Сколько времени внизу?

— Чтобы показать кирпич и достать ящик. Десять минут.

— Вы ничего не достаете правой рукой. Не разбираете кладку. Не поднимаете тяжелое. Страховочная веревка все время закреплена. До спуска — повторная проверка зрачков на месте. При головокружении, тошноте, потемнении в глазах, слабости или если вам просто покажется, что вы все контролируете, поднимаетесь немедленно.

— Последнее определить трудно.

— Остальные определят.

Она написала условия на листе и поставила время — восемь пятьдесят. Не разрешение на подземные работы, а отсутствие на данный момент признаков ухудшения с перечислением ограничений. Дунаеву предстояло самому решить, достаточно ли ему такой медицинской формулировки. Врачи тоже умели оставлять ответственность тому, кому она принадлежала.

Галина Петровна молчала, пока Стрельцов не вышел позвонить. Потом взяла мою куртку, проверила, застегнута ли внутренняя пуговица, и вложила в левый карман маленький сверток с хлебом и двумя котлетами.

— Лена как?

— Ссадина чистая, локоть болит. С утра решает задачи. Значит, жить будет.

— Где она, не скажешь.

— Нет.

— Правильно.

Мать подняла глаза. Наверное, ждала подвоха, но его не было.

— Про тетрадь сообщу, как разрешит Гарифуллин, — сказал я. — Не потом. Сразу, насколько можно.

— Ей сообщи. Она ключ ждала дольше нас.

— Хорошо.

— И не называй это обещанием.

— Не называю.

Она поправила воротник. Вчера ответ на вопрос о матери был «пока не ври». Сегодня этого оказалось достаточно, чтобы положить мне котлеты. Признанием меня в семье пока занимались через еду; способ был старый, надежный и не требовал протокола.

Павел ждал во дворе прокуратуры, опираясь на сварочную трость, которую ему сделал Лаптев из обрезка трубы. Трость была тяжелее милицейской дубинки и сверху заканчивалась резиновой ручкой от велосипеда. На щеке белел новый пластырь, левое колено не сгибалось до конца. Увидев меня, он поднял трость.

— Личное транспортное средство. Не зарегистрировано, номер перебит.

— Изъять, — сказал Гарифуллин из дверей.

— Не отдам. Я на ней хожу.

— Тогда в протоколе объясните происхождение.

Павел перестал улыбаться только после того, как капитан показал запечатанный конверт. На клапане сохранились четыре подписи, Ленина уходила вбок и заканчивалась на сгибе. Дунаев проверил печать, сверил время с протоколом Гусева и попросил Павла еще раз рассказать, когда прежний Андрей передал ключ. Мы стояли в узком коридоре возле вешалки; мимо носили папки, секретарь дважды просила не загораживать дверь. Следователь не перенес разговор ради удобства.

— Вечером десятого, — сказал Павел. — После смены. Возле ремонтного участка. Он ждал меня за складом.

— Точная дата?

— Вторник был. Зарплату еще не дали, а Козлов уже занял. Десятое.

— Что сказал?

— «Если завтра не выйду, отдашь Ленке». Я спросил, что за ключ. Сказал: «Не твое». Я послал его к черту. Он ответил, что оттуда как раз идет.

— Почему не передали одиннадцатого?

Павел переставил трость. Резиновый наконечник скрипнул по полу.

— Вышел он. Утром был на работе, потом с Чумаковым ругался. Я решил — проспался и забыл. Вечером не нашел, двенадцатого сказали, что Мельникова избили. Я пришел в котельную, он там командует насосом и смотрит на меня, как первый раз. Хотел отдать, потом решил, головой ударился, пусть полежит.

— Дальше?

— Дальше задвижка, увольнение, больница, камера. Я все носил. Вчера отдал.

— Почему вчера?

Павел посмотрел на меня.

— Потому что понял: если еще подожду, он сам у меня карманы обыщет. И потому что Лена должна была получить, не он.

Дунаев записал последнее слово в слово. Мне задавать вопросов не стал. Мой ответ уже лежал в вчерашнем протоколе: карман видел, промолчал, доверия не было. В отличие от Павла, я даже не мог сослаться на чужую голову.

К камере выехали тремя машинами. В первой — Дунаев, Гусев и двое понятых: путевой обходчик с красным флажком за ремнем и кладовщица станции, которую оторвали от приемки керосина. Во второй — Гарифуллин, я и Стрельцов. Павел ехал с Чумаковым в аварийке теплосетей и должен был остаться наверху. Борис Палыч оформил отдельный наряд на осмотр без переключений: действующую арматуру не трогать, изоляцию не снимать, приямок держать под откачкой, освещение двенадцать вольт, два наблюдающих у люка. Коровин подпись не ставил. После опечатывания камеры наряд выдал главный инженер предприятия на основании постановления Дунаева; Николай Петрович прислал письменное возражение против «непроизводственного доступа в действующее сооружение». Следователь подшил возражение к делу и поехал.

За железной дорогой тянуло дымом локомотивов и мокрым шлаком. Снег за ночь прикрыл следы прежнего осмотра, только вокруг люка осталась вытоптанная площадка. Рядом стояла будка, в ней грелись двое милиционеров; третий ходил вдоль ограждения. Пломба на проволоке была цела. Гусев снял ее крупно, затем общий вид люка, замок, снег вокруг и подошвы каждого, кто входил за ленту. Кладовщица станции следила за ним внимательнее всех.

— Молодой человек, мою ногу тоже отдельно, — потребовала она. — Потом скажут, женщина ходила где хотела.

— Все ноги будут, — пообещал Гусев.

— Запишите, что валенки сорокового размера. У меня тридцать восьмой, эти служебные.

Дунаев велел записать. Путевой обходчик отвернулся к насыпи, но плечи у него двигались.

Люк открыли вдвоем, крюками, не заходя пальцами под край. Из темноты потянуло теплой сыростью. Чумаков спустил заборный шланг газоанализатора сначала под плиту, потом ниже, сделал две пробы с интервалом. После этого двадцать минут работал ручной вентилятор: Давыдов крутил рукоять, брезентовый рукав уходил в горловину, из щелей вокруг фланца дышал белый пар. Никто не сокращал время. Павел сидел на ящике с тростью между коленями и каждые пять минут спрашивал, не стало ли воздуху скучно.

— Воздух терпеливее тебя, — сказал Чумаков.

— Он не знает, что там тетрадь.

— Ты тоже не знаешь.

— Поэтому и интересно.

Повторный анализ не показал опасной примеси. В камере было двадцать восемь градусов, вода в приямке стояла ниже настила; переносной насос включили заранее и вывели шланг к придорожному лотку. Чумаков первым проверил скобы, лампу и настил. Поднялся мокрый до колен, доложил: кирпичная стена за неподвижной опорой доступна, горячая труба закрыта изоляцией, видимых повреждений нет. Никакого ящика он не искал.

Дунаев прочитал медицинский лист Орловой, потом наряд. Спросил, могу ли я спуститься, не используя правую руку. Я ответил, что могу. Он спросил Чумакова, можно ли обеспечить это. Борис Палыч посмотрел на меня так, словно выбирал место для будущей могилы.

— На поясе, с верхней страховкой. Первым идет капитан, внизу принимает. Мельников показывает место и ничего не разбирает. Пять минут.

— Было десять, — сказал я.

— Пока ты торговался, осталось пять.

Гарифуллин надел пояс, проверил карабин и полез вниз без шуток. Капитан не боялся камеры так, как Павел, но уважал ее больше, чем некоторые специалисты. Каждую скобу пробовал каблуком, внизу встал не под люком, а сбоку. Я закрепил веревку, просунул правую руку под ремень куртки, чтобы не схватиться ею машинально, и начал спуск.

На третьей скобе в нос ударил запах мокрой минеральной ваты. На пятой лампа осветила неподвижную опору. Мир сдвинулся не сильно — на толщину чужого воспоминания.

Я уже стоял здесь. Не четырнадцатого, когда искал тайник после затопления, а раньше. В другой куртке, без повязки, с ладонью, прижатой ко рту. За стеной проходил поезд, сверху осыпалась известь. В синем пакете шуршала тетрадь. Кто-то говорил у люка: «Он домой пошел». Второй голос ответил: «Домой потом».

Нога проскочила мимо скобы. Страховочная веревка натянулась раньше, чем я ударился. Гарифуллин взял меня за куртку у плеча и прижал к стене.

— Наверх? — спросил он.

— Нет.

— Это не вопрос о храбрости.

— Вспомнил запах.

— Запах подождет.

— Место справа.

Он не отпускал, пока я не поставил обе ноги на настил. Двенадцативольтовая лампа висела на крюке, свет дрожал от вентиляционного воздуха. Две трубы занимали почти всю камеру. Подача шла у глухой стены, изоляция возле опоры была потемневшей, но целой; между ней и кирпичом оставалась щель, куда взрослый человек проходил боком. Именно там прежний Андрей обжег ладонь. Теперь я знал это не как вывод по волдырю. Кожа помнила раньше головы.

— Средний ряд, третий кирпич от стойки, — сказал я. — На правом углу царапина крестом.

Гарифуллин направил свет. Царапина обнаружилась не сразу: раствор и ржавые потеки делали стену пятнистой. Гусев сверху спустил фотоаппарат в чехле, сам полез следом после разрешения Дунаева. Снял общий вид, опору, ряд кладки, царапину с масштабной линейкой. Только потом следователь позволил проверить кирпич.

Я поддел его левой рукой. Кирпич качнулся. Раствор по верхнему краю был не разбит, а заранее выбран на глубину пальца и замазан смесью песка с угольной пылью. Снаружи держалось, внутри лежало свободно. Гарифуллин надел чистые брезентовые перчатки поверх резиновых, взял кирпич за торцы и медленно вытянул. За ним оказался темный карман, выложенный обрезками рубероида.

Пустым он не был.

В глубине лежал сверток в двух полиэтиленовых пакетах. Сквозь мутную пленку проступала ржавая крышка маленького металлического ящика. На ручке была завязана бельевая веревка, конец уходил наружу и прятался за кирпичом. Лена сказала: одной рукой вынешь. Прежний Андрей предусмотрел не себя после ожога, а любого, кто придет потом.

Гусев снимал каждый шаг. Гарифуллин потянул за веревку. Ящик прошел карман, задел кирпич, осыпал на настил сухой песок и остановился у края. Размером он был с две сложенные тетради, тяжелым не выглядел. Капитан не стал открывать его внизу. Поместил сверток в чистый холщовый мешок, завязал, закрепил на отдельном конце и велел поднимать.

Когда ящик ушел вверх, в кармане показался белый клочок. Не бумага — кусок медицинского бинта, пригоревший по краю. Гусев снял, Дунаев разрешил извлечь пинцетом. На ткани осталось темное пятно, старое, бурое. Кровь или ржавчина; решать предстояло не мне.

За трубой снова прошел поезд. Земля дрогнула, с перекрытия посыпалась пыль. Я увидел другую пыль, не серую — красную, на черной ладони прежнего Андрея. Он стоял на коленях в этой щели, торопливо писал, прижимая тетрадь к крышке ящика. Наверху скрипнул люк. Голос Сазанова произнес совсем близко:

«После пожара спишут все».

Фраза пришла целиком. Не мысль, не догадка, не архивная последовательность. Чужой голос в камере.

Я дернулся к опоре и ударил плечом горячую трубу. Изоляция защитила, но Гарифуллин уже держал страховочную веревку.

— Наверх, — сказал он.

— Я слышал Сазанова.

— Наверх. Услышанное запишем там, где вы не упадете в приямок.

— Он сказал про пожар.

— Мельников.

В этот раз я подчинился. Не потому, что капитан командовал лучше. Просто над люком Павел держал конец веревки, Чумаков считал скобы, Дунаев ждал с протоколом, а в мешке уже лежало то, за чем прежний Андрей полез сюда один. Повторять его путь до последнего шага было бы не памятью. Обычной дуростью.

Глава тридцать третья

Ящик вскрывали не возле камеры. Дунаев даже не позволил занести его в путевую будку: там топилась железная печь, на столе стояли кружки, керосиновая лампа и чья-то селедка в газете, а понятые успели потрогать все, кроме мешка. Сверток положили в деревянный транспортировочный короб, опечатали уже поверх первой упаковки и повезли в прокуратуру. Павел возмутился, что ключ опять уезжает без него. Следователь ответил: никто не мешает ему ехать следом, если он перестанет размахивать трубой в государственном учреждении.

До города я сидел рядом с Гарифуллиным и вспоминал. Не по желанию. Машина качалась на колеях, и каждое движение вытряхивало новый кусок: кирпичная крошка под ногтями, металлическая крышка на коленях, боль в ладони. Самого Сазанова я пока не видел — только слышал его голос за опорой. Второй человек говорил глуше, иногда кашлял. Он назвал Виктора Леонидовича Витей, значит, был не случайным водителем и не подчиненным, который помнил дистанцию. Прежний Андрей задерживал дыхание, пока они стояли у люка. Потом один спустился.

На этом память обрывалась и начиналась уже в другом месте: снег у лица, собственная кровь на воротнике, вой насоса из котельной. Между камерой и двором не было дороги. Кто-то унес или увез тело; я знал только начало и конец. Так же в старом архивном деле отсутствовали три листа, а на их месте лежало аккуратное объяснение про износ.

— Не пытайтесь досмотреть сейчас, — сказал Гарифуллин.

— Я не пытаюсь.

— У вас челюсть ходит.

Я разжал зубы.

— Сазанов был у камеры вечером одиннадцатого. Говорил о пожаре. С ним еще один мужчина.

— Лицо?

— Не видел.

— Голос узнаете?

— Если услышу — возможно. Кашлял. Назвал его Витей.

Капитан вынул блокнот, но писать в трясущейся машине не стал.

— Раньше вы этого не помнили?

— Раньше помнил горячую трубу и папку. Сегодня услышал фразу.

— Когда увидели ящик?

— Когда прошел поезд и посыпалась пыль.

— Значит, пока не свидетельство, а воспоминание после двух травм головы. Дунаев оформит отдельно.

— Я понимаю.

— Вы обычно произносите это перед тем, как не понять.

Стрельцов за рулем хмыкнул. Капитан посмотрел на его затылок, и лейтенант занялся дорогой.

В прокуратуре нас развели по комнатам. Меня осмотрела вызванная фельдшер, посветила в глаза тем же способом, что Орлова, измерила давление и записала, что после спуска жалоб на ухудшение нет. Павел в соседнем кабинете давал объяснение про ключ в третий раз. Чумаков подписывал закрытие наряда и докладывал по телефону в котельную. Через тонкую стену было слышно, как он спросил давление на резервном насосе, температуру подшипников и почему Козлов решил, что контрольный проворот можно сделать на сорок минут позже. Я мог бы войти и спросить то же. Не вошел.

Ящик внесли в комнату вещественных доказательств в одиннадцать двенадцать. Комната называлась громче, чем выглядела: два окна, сейф, обитая железом дверь, длинный стол под зеленой клеенкой. На стене висел портрет прокурора области, на подоконнике сохла треснувшая сургучная печать. Понятые сели у двери. Кладовщица станции положила служебные валенки носками наружу и спросила, будет ли обед. Дунаев ответил, что после описи. Она вздохнула так, словно следствие опять не учло хозяйственную часть.

Гусев установил фотоаппарат. Сначала сняли внешний короб и печати, потом мешок, оба пакета, металлический ящик. Полиэтилен снаружи был влажным, внутри — сухим. На крышке проступали ржавые пятна, один угол помяло. Замок маленький, плоский, с прямоугольной скважиной; ключ подходил по форме, но вставлять его разрешили только после того, как Дунаев вскрыл вчерашний конверт и показал понятым подписи.

— Елена Мельникова здесь должна присутствовать? — спросил Павел.

— Несовершеннолетняя потерпевшая после происшествия, адрес охраняется, — ответил следователь. — Ее участие для вскрытия не требуется. Передача ключа оформлена.

— Она ждала.

— Расскажете ей то, что не составляет тайну следствия.

Павел глянул на меня.

— Он расскажет.

— Расскажу.

— Вчера тоже хорошо рассказывал. По дороге.

Дунаев поднял голову от протокола.

— Если у вас личный спор, перенесите до окончания следственного действия. Если спор имеет отношение к сокрытию улик, продолжайте медленнее.

— Личный, — сказал Павел.

— К сокрытию тоже, — добавил Гарифуллин.

Следователь велел обоим молчать.

Ключ повернулся не сразу. Гусев надел тонкие резиновые перчатки, ввел пластину до конца, попробовал вправо. Замок не поддался. Павел сказал, что прорезь надо держать к крышке: прежний Андрей показывал пальцами, когда отдавал. Лейтенант перевернул ключ, нажал. Внутри щелкнула пружина.

Крышка поднялась на два пальца и уперлась в набухшую резиновую прокладку. Ее не рвали. По краю прошли деревянной лопаточкой, отделили металл, открыли полностью. В ящике лежал еще один прозрачный пакет, завязанный узлом. Сквозь него виднелась синяя тетрадь с белым самолетом на обложке, несколько сложенных листов и короткий химический карандаш. Пакет пах старым пластиком и дымом, когда его вскрыли. Бумага осталась сухой.

Лена описала тетрадь точно. Сорок восемь листов, синяя обложка, пассажирский самолет летит над белыми облаками. На первом развороте прежний Андрей написал фамилию, номер котельной и рабочий телефон. Почерк тот же, что на полях акта и на датах резервного насоса: крупный, угловатый, строки к концу уходят вверх. Я смотрел на свое имя, написанное рукой тела, в котором сидел, и впервые чувствовал не чужую вещь, а присутствие человека. Не призрака. Призраки обычно появляются вовремя и говорят понятно. Этот оставил грязную тетрадь, половину дела и привычку никому не доверять.

Дунаев начал описание с обложки, количества листов и состояния сшивки. Листать разрешил Гусеву, по одному, под объективом. Первые страницы не имели отношения к хищениям. Там были долги: Козлову три рубля двадцать, матери двенадцать, за сапоги восемнадцать. Список работ по дому: заменить прокладку крана, прибить наличник, купить Лене ватман. На полях возле суммы в тридцать пять рублей стояло: «курсы, до пятницы». Слово «Ленке» было зачеркнуто и написано снова без уменьшения, будто прежний Андрей решил, что в тетради она должна звучать взрослее.

Павел наклонился над столом.

— Он у меня пятерку занимал, — сказал он. — Здесь нет.

— Это существенно? — спросил Дунаев.

— Для него — да. Не любил должен оставаться.

Следователь записал отдельной строкой: бытовые записи и долги. Пятерку не записал.

Дальше шли показания насосов. Четыре даты с нулевыми давлениями, те самые, что я нашел на замасленном клочке. Температуры, подписи смен, номера пломб. Прежний Андрей не составлял красивую таблицу. Он писал поперек клеток, возвращался стрелками, ругался на полях. Возле ноябрьского акта стояло: «Морозов умер. Кто подписал?» Ниже: «Клюев принес цифры Б. П.». Рядом — три вопросительных знака и грубое слово, которое Гусев сначала попытался не читать вслух.

— Все содержание, — напомнил Дунаев.

Лейтенант прочитал. Кладовщица станции одобрительно кивнула: рабочая тетрадь без ругани показалась бы ей подделкой.

С девятой страницы начались накладные. Не сами документы — номера, даты, наименования и короткие отметки, откуда прежний Андрей их переписал. «24.09.84 — ДЭС, РМУ — резервный пункт, получ. Демин, перед. Клюев». «17.06.85 — кабель, 180 м, ремонт кот. № 3, на склад не пришел». «02.12.85 — задв. 150, трещины нет, видел сам». У последней строки номер совпал с тем, который прежний Андрей написал на акте о недостаче. Гарифуллин сверил с выпиской из бухгалтерского журнала. Номер существовал, но в журнале получателем значился Мельников А. С.

— Почерк в накладной? — спросил Дунаев.

— Экспертиза еще не закончена, — ответил капитан. — Предварительно подпись не совпадает с образцами. Основание выдачи подписал Сазанов.

— Слово «предварительно» в протокол не вносите как вывод.

— Я знаю.

— Тогда не торопите меня знать вместе с вами.

Гарифуллин замолчал. Они работали вместе не первый день и все еще не нравились друг другу ровно настолько, чтобы не подменять чужую часть своей.

На тринадцатом листе прежний Андрей нарисовал схему. К геометрии она отношения не имела: четыре прямоугольника, соединенные стрелками. «Склад» — «РМУ» — «Таежник» — «лом/объекты». От ремонтно-механического участка вбок уходила линия к слову «Клюев», от склада — к «Саз.», от кооператива — к «Демин». Возле последней стрелки стояло: «не все режут; меняют номера». Ниже он перечислил генератор, четыре двигателя, задвижки, листовую медь, кабель, подшипники и рукава. Часть совпадала с найденным в кооперативе. Часть пока существовала только в его записи.

— Это не схема движения оборудования, — сказал Дунаев, рассматривая лист через край стола. — Это предположение автора.

— С найденным генератором в конце стрелки, — отозвался Павел.

— Поэтому проверим остальное. Тетрадь не превращает предположение в приговор.

Павел провел рукой по пластырю и отступил. Он хотел, чтобы бумага одним щелчком оправдала друга. Я тоже хотел. Прежний Андрей потратил на это жизнь, и было обидно узнать, что после смерти его почерк все равно обязан ждать эксперта.

Листы с четырнадцатого по шестнадцатый были вырваны. Не грубо: нитка сшивки осталась, бумагу надрезали у корешка. На следующей странице продолжалась фраза: «...у В. С. не спрашивать при нем. Копии делала через синюю». Буквы «В. С.» могли означать Веру Сазонову. Могли — ведомость склада, водопроводную станцию или человека, которого мы еще не знали. Гарифуллин поставил рядом карандашную метку на отдельном листе, не касаясь тетради.

— Главных листов нет, — сказал я.

— Почему главных? — спросил Дунаев.

— Потому что до разрыва описаны накладные, после — архив ремонта и пожар. Здесь должен быть переход.

— Должен по логике?

— По нумерации. На тринадцатой странице схема заканчивается словами «проверить дело двадцать один дробь восемьдесят один». На семнадцатой уже написано: «три листа вынули до меня». Между ними он выяснил, что именно пропало.

Следователь посмотрел на меня дольше, чем на бумагу.

— Это вывод специалиста или воспоминание?

— Вывод.

— Отделяйте.

На семнадцатой странице были перечислены те самые приложения к делу: схема, акт испытаний, ведомость сварных стыков. Прежний Андрей знал точное количество — три листа. Написал фамилии тех, кто брал дело за последний год: Коровин, Клюев, Сазанов. Возле Коровина стояло «видел акт в 81-м». Возле Клюева — «давал цифры». Возле Сазанова — «вернул через 6 дней, листы не считали». Ни одного утверждения, что кто-то из них вырвал бумаги. Только факты, вопросы и злость.

Двадцатая страница оказалась заляпана красно-бурой пылью. Частицы въелись в клетки и отпечатались на соседнем листе. Гусев остановился, сменил перчатки и сфотографировал налет крупно. Суханов позже мог сравнить его с пылью от ролика; сейчас Дунаев назвал вещество «частицами неустановленного происхождения красно-коричневого цвета» и не позволил никому придумать удобное название.

Под пятном прежний Андрей написал:

«Красная пыль — их страховка. После пожара спишут все».

Фраза была в кавычках. В конце стояли инициалы «В. Л.».

В комнате стало слышно, как по коридору стучит машинка и как путевой обходчик дышит носом. Павел переставил трость, но резина на этот раз не скрипнула.

— Виктор Леонидович, — сказал Гарифуллин.

— Вероятно, — ответил Дунаев. — В протоколе — инициалы.

— Я слышал это его голосом, — произнес я.

Следователь закрыл ладонью строку, не касаясь бумаги.

— До окончания осмотра тетради воспоминание не обсуждаем. Потом дадите отдельное объяснение.

За фразой шел список угольной галереи: «ролик нижний, линия 2», «реле обошли», «жучок», «кабель грели». Не инструкции по поджогу. Прежний Андрей фиксировал то, что увидел. Возле ролика стояла дата — восьмое декабря. Значит, он нашел красную пыль за девять дней до нас. Возле теплового реле — «Кл. с электриком октябрь? Серов видел». Он не знал имени второго человека. Мы тоже пока не знали.

Следующая запись была хуже любой инструкции:

«Пожар — шум. Потом насос и камера. Скажут, одно за другим. Н. П. знает про вывоз, но про пожар? Не уверен. Боится не людей — срока ТЭЦ».

— Н. П. — Коровин? — спросил Дунаев.

— Николай Петрович, — сказал Чумаков. До этого он стоял у окна и не вмешивался. — Мельников его всегда так в тетрадях писал. Меня — Б. П.

— Вы видели другие его тетради?

— Рабочие. На планерках.

— Фраза «знает про вывоз» что означает?

Борис Палыч потер ладонью щеку.

— Что Андрей считал, будто Коровин знает про вывезенное оборудование.

— Я спрашиваю не пересказ.

— Тогда не знаю.

— А вы знали?

Чумаков не спрятался за окном.

— Про генератор — знал, что выдали временно. Про задвижку — подписал списание после того, как ее уже не было. Про кабель не знал. Что все уходит в одно место, не знал. Удобно было не складывать.

Дунаев записал. Чумаков произнес это без просьбы не делать его крайним. Наверное, понял после насоса: если подпись твоя, бороться за удобное место в списке поздно.

Последние заполненные страницы относились к одиннадцатому декабря. Строки стали крупнее, между ними почти не осталось клеток.

«Саз. знает, что я взял номера. Звал к 21 после смены. Сказал, покажет, кто подписал. Не верю. Тетрадь спрятать. Ключ у Пашки. Если не вернусь — Ленке. Она умнее».

Я раньше связал исчезновение прежнего Андрея с записью от десятого декабря в карточке генератора: в тот день он ушел разбираться со складом, и мне казалось, что домой уже не вернулся. Лена знала точнее. Одиннадцатого он пришел поздно, с уже обожженной ладонью, писал на кухне и снова ушел. Тетрадь подтверждала ее время. Значит, к старой камере он ходил как минимум дважды: сначала нашел тайник и обжегся, потом вернулся на встречу, спрятал записи и остался ждать Сазанова.

Павел отвернулся. Кладовщица станции тихо произнесла:

— Это верно.

Никто не спросил, что именно.

Ниже другой рукой ничего не было. Только запись прежнего Андрея, сделанная химическим карандашом, вероятно уже в камере. Карандаш давил так сильно, что прорвал бумагу в двух местах:

«Он пришел не один. Говорят про НГ. Красная пыль страховка. После пожара спишут все. Сначала галерея, потом откр. 22. Насос не даст подпора. Схема у них. Листы где?»

Последняя буква тянулась вниз. На соседней странице отпечаталась кровь — или ржавчина с ладони. Дальше тетрадь была чистой.

Я смотрел на запись и видел щель между трубой и стеной. Прежний Андрей сидел на корточках, обожженную правую ладонь держал у груди. Люк наверху открылся. Сазанов спустился первым — в длинном пальто, которое цеплялось за скобы. Не в рабочей одежде. За ним остался второй. Прежний Андрей успел закрыть тетрадь, засунуть в пакет, запереть ящик. Когда вдавливал кирпич обратно, больной рукой задел горячую трубу и едва не вскрикнул. Песок сыпался за ворот.

Он не успел уйти.

— Андрей? — сказал Павел.

Комната вернулась рывком. Я стоял, упираясь левой рукой в край стола. Фельдшер оставила стакан воды; не помнил, как она вошла.

— Сядьте, — приказал Дунаев.

Я сел.

— Вспомнил продолжение, — сказал я.

— После осмотра.

— Он спрятал тетрадь при Сазанове. Тот спустился. Второй остался наверху.

— Лицо второго?

— Нет.

— Сазанов вас видел?

Вопрос относился ко мне, но ответить должен был человек, которого уже не было.

— Да.

— Что произошло дальше?

Я закрыл глаза не для памяти — от света. Все равно увидел. Сазанов стоял в проходе, не удивленный, скорее уставший. Спросил: «Куда положил?» Прежний Андрей ударил его первым. Плохо, левой, в плечо. Попытался пройти к скобам. Сверху спрыгнул второй человек, тяжелый, с кашлем. Удар пришел сзади чем-то коротким. Потом пол оказался у лица.

Дальше меня волокли. Не по камере — по снегу. Красное крыло машины, черное правое крыло, открытая задняя дверь. Запах дешевого одеколона и антифриза. Голос Сазанова: «У котельной брось». Второй спросил про бумаги. Сазанов ответил: «При нем нет».

— Машина красная, переднее правое крыло черное, — сказал я. — Его «Москвич». Меня положили назад и вывезли к котельной. Второй мужчина кашлял. Он ударил. Сазанов приказал бросить у котельной.

Гусев писал быстро, химический карандаш царапал бумагу. Дунаев не перебивал до конца.

— Почему вы помните только сейчас?

— Не знаю.

— До травмы были знакомы с Сазановым?

— Да.

— Конфликтовали?

— Да.

— Могли ранее видеть его машину с черным крылом?

— Мог.

— Фразу о пожаре прочитали перед воспоминанием?

— Первую часть услышал в камере до вскрытия тетради. Машину вспомнил после записи.

— Значит, каждую часть фиксируем с обстоятельствами. Не как установленное событие.

— Фиксируйте.

Мне хотелось, чтобы он поверил. Еще сильнее хотелось, чтобы не поверил сразу. Слишком много людей в этой истории уже подписывали удобное, потому что оно совпадало с ожидаемым.

Тетрадь досмотрели до конца. В пакете оставались шесть сложенных листов. Четыре — переписанные от руки строки из журналов выдачи, с номерами, датами и фамилиями. Один — схема камер двадцать один и двадцать два по старой привязке, без штампа, зато с правильным байпасом. Последний лист оказался половиной копировальной бумаги: на ней зеркально отпечатались слова «акт испытаний», число «8,0» и часть подписи Коровина. Оригинала, акта и ведомости стыков не было. Вырванных страниц тоже.

— Он мог спрятать основные листы отдельно, — сказал Гарифуллин.

— Или не успел их получить, — ответил Дунаев.

— В тетради написано «листы где?» Значит, не получил.

— Значит, в момент записи не знал, где они. Все остальное проверка.

Капитан обошел стол и остановился возле окна. На улице прокурорский водитель счищал снег с капота, делал это ребром ладони, оставляя полосы.

— Коровин дал Сазанову ключи и доступ к архиву, знал про генератор, видел списание задвижки, закрывал фиктивные испытания. Но запись разделяет их. «Н. П. знает про вывоз, про пожар — не уверен». Прежний Мельников считал Сазанова организатором, а Коровина — человеком, который позволял.

— Позволял годами, — сказал Чумаков.

— Это не одно и то же, — отрезал Гарифуллин. — Для суда особенно.

— Для замерзающего дома разница меньше.

Капитан посмотрел на него.

— Поэтому вы отвечаете за дом, я — за доказательства.

Чумаков хотел возразить, но не стал. Дунаев закончил опись, дал понятым прочитать каждую страницу протокола. Путевой обходчик нашел ошибку: время повторного анализа воздуха записали десять ноль восемь вместо десяти восемнадцать. Гусев исправил, все расписались возле исправления. Кладовщица потребовала внести, что пакеты при вскрытии внутри были сухими и запаха керосина не имели. Дунаев внес и это.

Тетрадь упаковали уже в новый пакет, отдельно от листов и коробки. На экспертизу должны были уйти почерк, пятна, красно-коричневые частицы и отпечатки, если сырость с металлом что-то сохранили. Ключ снова запечатали. Я смотрел, как синяя обложка исчезает за бумагой, и испытывал не облегчение. Скорее стыд перед человеком, который сделал больше, чем мы считали, и все равно сделал главную глупость: полез один.

Павел дождался, пока понятые выйдут, и спросил:

— Значит, он знал, что его могут убить?

— Знал, что могут остановить, — ответил я.

— Тебя спрашиваю.

Я посмотрел на строку протокола, где прежний Андрей назывался автором изъятой тетради.

— Боялся. Поэтому отдал ключ тебе.

— Почему мне?

— Написал: «Больше некому». И что Лена умнее.

Павел усмехнулся, но криво.

— Последнее можно было не читать. Я и так знал.

Он поднялся, перенес вес на трость и дошел до двери. Там остановился.

— Тебе он, значит, все оставил.

— Не мне.

— А кому?

— Тому, кто не продаст тепло.

— Удобный ответ.

— Неудобнее было бы назвать себя.

Павел кивнул. Не согласился — просто услышал. После вчерашнего это уже считалось работой.

Глава тридцать четвертая

После двух часов Дунаев отпустил понятых, Чумакова и Павла. Меня оставил для отдельного объяснения. Фельдшер сидела в углу и вязала серый носок, иногда поднимала глаза, когда я замолкал дольше обычного. Пришлось рассказать все еще раз: от запаха мокрой изоляции до красного крыла. Следователь разбил рассказ на части и каждую привязал ко времени. Что вспомнил до чтения тетради. Что после. Какие детали уже знал из прежних документов. Видел ли машину Сазанова раньше. Знал ли про черное крыло. Я видел ее возле управления еще в прошлой жизни этого тела — память могла взять готовую деталь и поставить туда, где не хватало. Дунаев не спорил и не соглашался, записал именно так.

— Вы понимаете, что ваше объяснение защита использует против вас? — спросил он, когда Гусев вышел менять бумагу в машинке.

— Какая защита?

— Будущая. Если дело дойдет до суда. Вы потерпевший после черепно-мозговой травмы, частично не помните события, новые фрагменты возникают после предъявления предметов. Хороший адвокат скажет, что вы достраиваете.

— В восемьдесят пятом у Сазанова будет хороший адвокат?

Дунаев снял очки и протер стекла краем галстука.

— В восемьдесят пятом обвиняемому положена защита. А следствию положено не надеяться, что она окажется плохой.

— Поэтому тетради недостаточно.

— Тетради никогда недостаточно. Она показывает, где искать. Номера сверим, движение оборудования установим, частицы сравним, людей допросим. Ваше нападение выделим отдельно и попробуем найти второго. Сазанов объявлен в розыск не потому, что вы вспомнили пальто. Он не явился, покинул место пребывания, его машина участвовала в происшествии с вашей сестрой. Это факты. Остальное должно ими стать.

Он вернул очки на нос.

— И еще. О содержании последней записи не говорите никому, кроме матери и сестры в пределах того, что разрешит Гарифуллин. Особенно Коровину.

— Почему особенно ему?

— Потому что я не установил, чего он не знает.

— Гарифуллин считает, что он не организатор.

— Марат Рашидович сказал: тетрадь не доказывает, что Коровин управлял. Это не характеристика Николая Петровича. Не путайте отсутствие одного доказательства с наличием невиновности.

Мне понравилось, как он сформулировал. Не потому, что красиво. Красивого в кабинете с серой стеной и носком фельдшера было мало. Просто эта фраза оставляла каждому человеку ровно его долю неизвестности.

В коридоре меня ждал не Стрельцов, а Орлова. Белый халат она надела под зимнее пальто, из-под шапки выбились волосы. Рядом стоял Федотов со своей папкой ГО, а за окном тарахтел желто-зеленый генератор на прицепе. Родную краску на боках расчистили пятнами; получилась машина, которую одновременно красили две власти и обе бросили на половине.

— Почему вы здесь? — спросил я.

— Потому что в больнице через сорок минут испытание электростанции, а вы должны были вернуться на осмотр час назад.

— Кто сказал, что я здесь?

— Чумаков. Он учится докладывать о неисправностях.

— Я не неисправность.

— Это пока не установлено.

Федотов взял меня за левый рукав и повел к выходу, не дожидаясь продолжения. В машине он сообщил, что дизель утром прошел холостой пуск в теплом боксе. Изоляция после сушки нормальная, временную масляную трубку заменили штатно подходящим отрезком с водоканала, аккумуляторы заряжены, ремни выставлены. При первом включении частота плавала из-за регулятора, электромеханик очистил заедающую тягу. Под нагрузкой агрегат еще не проверяли.

— Почему к больнице повезли до проверки? — спросил я.

— Потому что стендовая нагрузка на автобазе занята, — ответил Федотов. — Климов собрал временный щит, есть насос установки, вентилятор и балласт из ТПИ. Подключаем по программе, не к больничной сети. Если провалится — увезем обратно.

— Кто подписал программу?

— Я, Климов, электромеханик, представитель водоканала. Орлова подписала место и ограждение. Рыбакова написала сверху: «Детей не пугать».

— Как выполните?

— Скажем, трактор.

Генератор было слышно за два квартала. Вряд ли дети знали трактор, который часами стоял у детского корпуса и не ехал, но приказ главврача соблюдался хотя бы по названию.

На хозяйственном дворе стало тесно. Передвижная водогрейная установка оставалась на шпалах у стены, дымовая труба лежала рядом секциями. От генератора протянули временный кабель к щиту на деревянной раме. Площадку огородили, под колеса поставили башмаки, заземление забили в промерзшую землю и поливали горячей соленой водой, пока Климов не получил приемлемое сопротивление. Сам он стоял у щита в диэлектрических перчатках и никому не разрешал переступать доску, положенную поперек кабеля.

Пархоменко нашелся здесь же. Левый рукав телогрейки был в машинном масле, на голове чужая шапка.

— УАЗ бросил? — спросил я.

— Он не жена, чтоб возле него все время сидеть. Дверь сняли, стойка живая, рама не ушла. До вечера сделают. Здесь прицеп ставил.

— Тебе отдыхать велели.

— Мне в машине сидеть велели. Прицеп тоже машина.

Орлова услышала и посмотрела на него.

— Николай Иванович, давление измеряли?

— На насосе?

— Ваше.

— Мое заводится без аккумулятора.

— В приемном покое проверим.

Пархоменко исчез за генератором. С тяжелыми мужчинами Наталья Викторовна справлялась короткими назначениями; они предпочитали горячий дизель.

Федотов собрал всех у щита и прочитал порядок. Сначала пять минут холостого хода, проверка напряжения между фазами и частоты. Потом освещение и балласт, затем вентилятор горелки, последним — сетевой насос передвижной установки на замкнутом холодном контуре. При каждом включении записывать просадку, токи, температуру подшипников генератора, масло и охлаждение двигателя. Никакой подачи топлива в горелку, никакого нагрева воды; сегодня проверяли электрическую часть и способность агрегата взять пусковой ток. Полный тепловой пуск оставался после рукавов, ревизии котла и разрешения пожарных.

— Если что-то дымит? — спросила Люба Шестакова, стоявшая с огнетушителем у стены.

— Отключаем главный автомат, глушим дизель, тушим после снятия напряжения, — ответил Климов.

— А если не дымит, но воняет?

— Сначала зовете меня.

— Хорошо. А то тут половина мужчин воняет без аварии.

Федотов сделал вид, что не услышал. Электромеханик открыл топливный кран, прокачал систему, дал сигнал. Стартер провернул двигатель тяжело, с третьего оборота дизель подхватил. Из выхлопа вылетел черный клуб, ударился о стену и ушел вверх. Люба подняла огнетушитель. Орлова отступила на шаг, но не ушла. Двигатель сначала колотило на опорах, затем обороты выровнялись. Зеленая краска на капоте нагрелась и запахла дачным забором.

Климов назвал напряжение. На двух фазах почти одинаково, на третьей стрелка амперметра оставалась у старого треснувшего стекла; для контроля подключили переносной прибор. Частота после прогрева удерживалась возле пятидесяти. Электромеханик проверил масло, потрогал не рукой, а датчиком температуры корпус подшипника. Федотов записал.

Первую нагрузку генератор принял спокойно. Во дворе загорелись четыре прожектора, хотя был день; свет лег на снег желтыми прямоугольниками. Потом подключили балласт. Дизель просел голосом, регулятор добавил топлива, выхлоп потемнел. Напряжение вернулось. Пять минут, десять. Под противнем не появилось свежего масла, солевой потек возле помпы остался сухим.

На вентиляторе возникла первая проблема. После включения напряжение на одной фазе провалилось сильнее остальных, контактор задрожал и не удержался. Климов немедленно снял нагрузку. Никто не полез нажимать второй раз. Крышку щита открыли только после отключения и проверки. Один выходной наконечник грелся; под новой изоляцией обнаружилась старая подгоревшая жила, зачищенная слишком коротко. На даче ее прижали шайбой и закрасили вместе с болтом.

— Могли на стенде увидеть, — сказал я.

Федотов не стал защищаться.

— Могли. На холостом не увидели, под малой нагрузкой не проявилось. Поэтому испытываем.

Климов отрезал поврежденный конец до чистой меди, поставил новый наконечник, обжал прессом, протянул остальные соединения. Гусев, приехавший следом из прокуратуры за пробами масла и пыли, сфотографировал старый зажим. Никакого умысла в нем пока не было — пятнадцать месяцев плохой эксплуатации давали достаточно обычных причин. Составили отметку, старый наконечник положили в пакет, но не как вещественное доказательство, а как снятую деталь к акту ремонта.

Повторный пуск вентилятора прошел. При включении насоса генератор снова тяжело сел, стрелка частоты качнулась, свет прожекторов потускнел. Я невольно сделал шаг к щиту. Климов поднял ладонь, не позволяя вмешиваться. Через две секунды регулятор вытянул обороты. Насос загудел на холодной воде, манометр замкнутого контура поднялся, воздух вышел через верхний кран. Федор Иванович обошел соединения с сухой ветошью, возле одного фланца появилась капля. Он подтянул крест-накрест после остановки, не во время работы.

Орлова стояла у окна детского корпуса. За стеклом показались три лица в одинаковых больничных пижамах. Люба махнула им и показала руками большой руль. Дети решили, что трактор все-таки существует.

— Это тот генератор? — спросила Наталья Викторовна.

— Из тетради и с дачи, — ответил я. — Да.

— Пятнадцать месяцев грел дома тех, у кого были ключи.

— Не грел. Давал свет и инструмент.

— Больнице от этого легче?

— Нет. Просто железу все равно, кому служить. Людям не должно быть.

Она повернулась ко мне.

— Что нашли в ящике?

— Тетрадь. Номера накладных. Схему вывоза. Запись про пожар.

— И про вас?

— Про прежнего Андрея.

— Я не вижу его отдельно.

— А я вижу.

Слова прозвучали резче, чем хотелось. Орлова не обиделась, только сунула руки глубже в карманы пальто.

— Тогда расскажите, что увидели.

Дизель работал рядом, говорить приходилось громче. Из-за этого события, которые я хотел бы оставить внутри, звучали как доклад. Прежний Андрей нашел хищения, отдал ключ Павлу, спрятал тетрадь, услышал Сазанова в камере. Полез один. Получил удар сзади. Его вывезли к котельной. Я очнулся там на следующий день.

— Вы уверены, что очнулись именно вы? — спросила она.

— Нет.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Вы не придумываете ответ, чтобы мне стало спокойнее.

Во дворе Федотов объявил тридцатую минуту под совмещенной нагрузкой. Температура генераторных подшипников росла медленно, масло держалось, напряжение после пусков вернулось. Испытание продолжали до часа. Первый настоящий запас больницы стоял в десяти метрах от нас, шумел, коптил и все еще мог отказать от одного плохо зажатого наконечника. Это было честнее зеленой отметки в журнале.

— Он тоже полез один, — сказала Орлова.

— Да.

— И вы вчера.

— Да.

— У вас общая память или только общая дурь?

— Дурь, похоже, передается вместе с телом.

— Удобно свалить на тело.

— В моей прежней жизни было то же.

Она посмотрела на меня внимательно. Я уже рассказал семье больше, чем собирался. Наталье — почти столько же кусками, без самого невозможного слова.

— Там у вас тоже была дочь, которая перестала звонить, — произнесла она.

— Была.

— Вы вчера сказали им?

— Матери и Лене. Не имена, не год. Что прожил другую жизнь, был старше, не узнавал их.

— И?

— Мать велела пока не врать. Лену чуть не убили раньше, чем она успела решить.

— Ее чуть не убили не из-за решения.

— Знаю.

— Вы сегодня часто это говорите.

— Сегодня иногда правда.

На этот раз она улыбнулась. Не широко, одним уголком рта, и сразу отвернулась к генератору. Мне захотелось взять ее за руку, но правая была забинтована, левая занята чужой жизнью, а во дворе стояли двадцать человек и один огнетушитель. Время для близости выбирало нас не лучше Коровина.

Часовое испытание закончили без нового отказа. Подшипники стабилизировались, течи масла не было, охлаждение держалось. Федотов не объявил генератор полностью готовым. В акте написал: «Электростанция выдержала час под ступенчато подключенной расчетной нагрузкой; допускается как источник для первого передвижного агрегата после контрольного пуска на месте и устранения замечаний по щиту». Замечанием оставался замененный наконечник и неисправный штатный амперметр второй фазы, который требовал замены. Климов добавил обязательный контроль переносным прибором до ремонта.

— Можно было написать «исправен», — заметил Пархоменко, вернувшийся неизвестно откуда с двумя кружками чая.

— Можно, — сказал Федотов. — Тогда через год его опять найдут на даче.

Он подписал акт первым. Климов — вторым. Электромеханик поставил время. Меня среди подписей не было, и впервые это не раздражало. Я присутствовал, увидел, задал вопросы. Работу сделали они.

Орлова забрала меня в приемное отделение на повторный осмотр. По дороге я попросил телефон. Она дала, но сама набрала поликлинику и соединилась с Галиной Петровной через внутреннюю линию. Адрес семьи все равно не узнал.

— Тетрадь нашли, — сказал я, когда мать ответила.

— Целая?

— Сухая. Нескольких листов нет. Есть записи про генератор, задвижку, галерею. И про Лену.

В трубке стало тихо.

— Что про Лену?

— Курсы тридцать пять рублей. Купить ватман. Отдать ей ключ, если не вернется. Написал, что она умнее.

— Это он правильно написал, — сказала мать.

Голос у нее сорвался на последнем слове. Потом в трубке что-то стукнуло, Галина Петровна позвала Лену. Сестра подошла не сразу.

— Он написал, кто его бил? — спросила она вместо приветствия.

— Сазанов был там. Ударил другой. Фамилии нет.

— Он умер?

Я посмотрел на Орлову. Она стояла у окна и делала вид, что читает температурную ведомость.

— Не знаю, как тебе ответить.

— Как есть.

— Тот Андрей не вернулся. Я проснулся в его теле. Больше я пока не знаю.

Лена долго молчала.

— Тетрадь помогла?

— Да. Не все доказала, но помогла.

— Значит, не зря.

В семнадцать лет она смогла оставить мертвому человеку хотя бы это. Мне в пятьдесят четыре требовалось больше слов, и все были хуже.

— Пашка ключ отдал? — спросила она.

— При всех. Три раза объяснил, почему поздно.

— Ругали?

— Дунаев записывал. Это хуже.

Она фыркнула. Впервые после вчерашней улицы в ее голосе появилось что-то обычное.

— Андрей.

— Что?

— Он тебе тетрадь не оставлял.

— Знаю.

— Тогда не забирай.

— Не заберу.

— Это обещание?

Я чуть не ответил привычно. Потом вспомнил, что вчера уже спрятался за порядком работ.

— Да, — сказал я. — Это обещание.

Лена повесила трубку, не проверяя формулировку. Орлова подошла, забрала аппарат и измерила мне давление.

— Вы дали обещание, — сказала она.

— Слышали.

— Весь коридор слышал. Что будете делать, когда не выполните?

— Постараюсь выполнить.

— Это уже другая фраза.

Она записала цифры в карту. Давление было выше утреннего, но не настолько, чтобы удержать меня в больнице. Зато до вечера запретила спуск, инструмент и любые поездки без сопровождающего. Я спросил, считается ли прокуратура поездкой. Она ответила, что следующая прокуратура будет через главврача.

В половине пятого позвонил Чумаков.

— Коровин вызывает к шести в управление, — сказал он. — Меня, тебя, Гарифуллина и главного инженера. Дунаев тоже будет.

— По тетради?

— Не сказал. Прислал повестку на служебное совещание и отдельную бумагу по новому вводу от ТЭЦ. На бумаге красная полоса «срочно».

— Что за бумага?

— График режимных испытаний до конца года.

— Какие даты?

Он помолчал. На заднем плане работал насос, кто-то называл температуру обратки.

— Приезжай, — сказал Борис Палыч. — Дату сам увидишь.

***

К шести управление теплосетей почти опустело. В коридорах выключили половину ламп, секретарша Коровина одевалась за своим столом и застегивала сапог при помощи линейки. Увидев нас, она сняла пальто обратно. На двери Николая Петровича висел новый лист: «Совещание. Не входить». Старый след от кнопки рядом показывал, что совещания здесь запрещали прерывать регулярно и безуспешно.

В кабинете собрались Дунаев, Гарифуллин, Борис Палыч, главный инженер Митрофанов и сам Коровин. Беляева не было. На длинном столе лежали две папки, оперативная схема города и лист с красной диагональю. Николай Петрович сидел во главе, в сером костюме, ворот рубашки свежий. После двух бессонных суток он выглядел лучше нас всех; возможно, административная должность позволяла менять не только рубашки, но и усталость.

— Мельников опять без допуска предприятия, — сказал он вместо приветствия.

— Сопровождаю, — ответила Орлова у меня за спиной.

Я не заметил, что она вошла следом. Наталья Викторовна сняла пальто, повесила на край шкафа и положила мою карту перед Дунаевым.

— Медицинский допуск ограниченный. Если совещание длится больше сорока минут, он уходит. Если будет кричать — раньше.

— Здесь производственное управление, — произнес Коровин.

— Поэтому я и пришла. В больнице он хотя бы иногда лежит.

Секретарша за дверью кашлянула. Похоже, задержка с сапогом получила смысл.

Дунаев предложил начать не с допуска. Он достал постановление об осмотре, протокол изъятия и положил перед Коровиным фотографический отпечаток — не последнюю страницу тетради, а схему движения оборудования. Оригиналы остались под печатью.

— Сегодня из камеры двадцать один изъяты записи Андрея Сергеевича Мельникова, сделанные до нападения, — сказал следователь. — Часть сведений совпадает с документами и предметами, обнаруженными ранее. Я задам несколько вопросов. Вы вправе отвечать письменно после ознакомления с протоколом, но сейчас речь также о безопасности действующего объекта.

Коровин не взял лист. Посмотрел на него с расстояния.

— Камера находилась под пломбой прокуратуры. Кто разрешил вскрытие без представителя предприятия?

— Представитель был. Чумаков.

— Начальник смены котельной не отвечает за магистраль.

— Наряд выдал главный инженер вашего предприятия.

Митрофанов поправил очки.

— На основании постановления. Арматуру не трогали, режим не меняли.

— Об этом я узнаю после факта.

— До факта вы прислали возражение, — напомнил Дунаев. — Оно подшито. Теперь вопросы. Генератор котельной номер три вывозился в кооператив «Таежник» с вашего ведома?

— Выдачу оформлял отдел снабжения. Я согласовал временное использование резерва управления для электромонтажных работ.

— Через пятнадцать месяцев вы знали, что он не возвращен?

— Знал, что срок продлевался. Сазанов докладывал о ремонте и готовности предоставить замену.

— На октябрьских учениях замену дали две бензиновые станции, а акт запуска подписан как по дизелю.

Коровин посмотрел на Чумакова.

— Акт подписывал начальник котельной.

— Подписывал, — сказал Борис Палыч. — После вашего звонка. Вы сказали, дизель на балансе управления и станции достаточно.

— Я не говорил подменять наименование оборудования.

— Не говорили. Сказали провести учения без осложнений.

— Это ваша трактовка.

— Теперь уже моя подпись.

Чумаков ответил спокойно. Коровин привык к его раздражению и умел переждать. Спокойствие оказалось новым инструментом; Николай Петрович взял со стола карандаш, повертел, положил обратно.

Дунаев спросил про задвижку. Коровин повторил, что видел акт списания после оформления, оснований не доверять механику и снабжению не имел. Про кабель ответил, что лимит распределяло управление, перемещения между объектами обычны. Про ключи от камер — распоряжение подписал для сокращения простоя транспорта, обязательное присутствие бригадира никто не отменял.

— В тетради Мельников написал, что вы знали про вывоз оборудования, — сказал следователь.

— Мельников обвинял всех, кто отказывался выполнять его требования. Он пришел ко мне без доказательств, кричал про склад, требовал остановить списание. Я назначил проверку. На следующий день он не вышел на работу.

— И вы подготовили увольнение.

— За систематические нарушения, появление в нетрезвом виде и утрату доверия. Его сегодняшняя деятельность не отменяет прежней дисциплины.

— Сегодняшняя тетрадь написана прежним почерком, — заметил Гарифуллин.

Коровин впервые посмотрел прямо на меня. Не испугался. Скорее пытался понять, сколько человек сидит напротив и который из них будет отвечать.