Теорема Забвения

Глава первая: Дебют

Вот он, мой Мартин, во всей своей красе. Просыпается. Вернее, это слишком громко сказано. Какое там, к черту, пробуждение? Это больше похоже на медленное, мучительное всплытие со дна глубокого и очень грязного аквариума, где вместо воды – густая патока из вчерашнего виски и собственного пота. Он не открывает глаза. Он боится. Свет, даже тот, что пробивается сквозь грязные занавески цвета заплесневелого хлеба, будет бить в мозг, как отбойный молоток по хрустальному колоколу. А звуки… Боже упаси, любые звуки. Стоны, которые он издает, даже не осознавая, что это он, – уже слишком.

Я наблюдаю. Это мое любимое утреннее шоу. «Мартин Брукс борется с реальностью». Спойлер: реальность всегда побеждает.

Он лежит, вцепившись пальцами в простыню, которая по тактильным ощущениям напоминает наждачную бумагу и пахнет… ну, сами понимаете, чем пахнет постель одинокого пьяницы, который регулярно засыпает в одежде. В комнате царит творческий хаос, если, конечно, творчеством считать разбросанные по полу пустые бутылки, груды книг, которые он давно не читал, и носки, застывшие в позах немого отчаяния. Пыль лежит толстым, бархатистым слоем на всех поверхностях, кроме того угла стола, где обычно стоит стакан. Там – идеально чистый круг. Священное место.

– Двигайся, лежебока, – мысленно подталкиваю я его. – Мир не ждет. Миру, если честно, глубоко плевать, но тебе-то надо делать вид, что ты его часть.

Он все-таки открывает один глаз. Второй прищурен и слезится. Зрачок блуждает по потолку, выискивая знакомую трещину, чтобы зацепиться за что-то реальное. Находит. Выдох. Короткий, прерывистый. Потом он переворачивается на спину, и по его лицу проходит волна боли. Похмелье – это не просто головная боль, это экзистенциальное состояние. Это когда каждая клетка твоего тела кричит о тщетности бытия и требует немедленной анестезии.

Он пытается встать. Руки дрожат, как осиновые листья на осеннем ветру. Он опирается на тумбочку, и от этого движения падает книга – какой-то детективный роман в потрепанной обложке. Мартин смотрит на нее с таким немым укором, будто это она его предала, а не он ее бросил на полпути к развязке. Он плетется к крошечной кухне, встроенной в угол этой студии, больше похожей на склад неудач. Включает кран. Вода бьет по раковине с таким грохотом, что он вздрагивает всем телом. Первый стакан воды он выпивает залпом, второй – медленнее, с закрытыми глазами, как будто совершая какой-то священный ритуал очищения. Это не помогает.

Я всегда рядом в такие моменты. Его личный демон, сидящий на плече. Только без смешного акцента и с гораздо более едкими комментариями.

– Ну что, герой? – шепчу я ему в самое ухо, хотя звука, конечно, нет. Есть лишь ощущение, идея, мысль, вплетенная в его собственную. – Вчера был так уверен, что будешь «новым человеком». А сегодня снова это… Это дно. И знаешь что самое забавное? Ты уже пробил его и продолжаешь копать.

Он морщится и трет виски. Ему не нравятся мои мысли. Он думает, что это его мысли. Гениально, не правда ли?

Его взгляд падает на холодильник. Там, он знает, пусто. Если не считать баночки с горчицей, которая превратилась в геологический образец, и пачки масла, на которой уже вовсю цветет новая жизнь. Но его спасает звонок телефона. Не личного – того, другого. Служебного. Звонок резкий, настойчивый, он впивается в тишину комнаты, как раскаленный гвоздь. Мартин застывает на полпути от раковины к дивану. Он смотрит на телефон, как кролик на удава. Он хочет, чтобы он замолчал. Он надеется, что это ошибка.

– Бери, трус, – подначиваю я. – Это же твоя работа. Та самая, которую ты ненавидишь, но без которой сдохнешь с голоду. Или, что более вероятно, перепьешь себя до смерти в какой-нибудь канаве. Хотя, знаешь, канава – не самый плохой вариант. По крайней мере, романтично.

Он все-таки поднимает трубку. Голос у него хриплый, проржавевший.

– Брукс.

Я слышу голос инспектора Драммонда, его начальника. Голос сухой, как осенний лист, и такой же безжизненный.

– Мартин. Вызов. В Северный Квинсферри. Вилла «Утес». Архитектор Аласдер Маккиннон. Предположительно утонул в собственном бассейне.

Мартин молча кивает, потом понимает, что в трубку надо говорить, и издает какой-то нечленораздельный звук.

– Через сорок минут на месте, – бурчит Драммонд и кладет трубку.

Вот и все. Представление окончено. На сцене – новое дело. Новая порция чужих смертей, чтобы забыть о своей собственной, еще не наступившей, но уже такой желанной в некоторые особенно мрачные утра.

Он движется на автопилоте. Джинсы, которые пахнут дымом, мятая рубашка, пиджак, на котором, если присмотреться, можно разглядеть пятно от вчерашнего ужина. Он не бреется. Зачем? Его щетина – это его доспехи. Маска, за которой удобно прятаться. Он хватает ключи, кошелек и, после секундного замешательства, портмоне со значком. Он – детектив-инспектор. Звучит солидно, да? На деле – обезьяна с дубинкой, которую посылают разгребать чужое горе.

Поездка до Северного Квинсферри – это отдельный вид пытки. Солнце, отражающееся от Ферт-оф-Форта, бьет прямо в глаза. Каждый поворот, каждый знак – это удар по вискам. Он едет, стиснув зубы, и я наслаждаюсь этим спектаклем. Его пальцы белеют, сжимая руль. Он проклинает все на свете: дорогу, погоду, себя, свою жизнь. Меня он не проклинает. Он не знает, что я отделен от него. Для него я – его собственный ядовитый внутренний голос. Его совесть, если угодно, но совесть, которая не мучает, а лишь цинично констатирует факты.

Вилла «Утес». Название громкое, а на деле – бетонный монстр, вбитый в скалу над бушующей водой. Архитектор Маккиннон, судя по всему, был большим поклонником брутализма и собственного величия. Дом напоминает скорее бункер, чем место для жизни. Угловатые формы, серый бетон, огромные панорамные окна, которые должны были открывать вид на всю мощь природы, а теперь смотрятся как пустые глазницы.

Машины полиции и скорая помощь уже здесь. Их мигалки окрашивают суровый пейзаж в тревожные, праздничные цвета. Контраст между этой суетой и вечным спокойствием моря и неба поражает. Мартин ставит свою разбитую машину в стороне, делает глубокий вдох (ошибочно полагая, что это поможет) и выходит.

Его встречает молодой офицер, лицо бледное, испуганное. Первая серьезная смерть.

– Инспектор Брукс? – голос у парня дрожит. – Тело… в бассейне. Никто не трогал.

Мартин кикает и проходит внутрь. И вот тут начинается самое интересное.

Дом – это бардак. Полный, абсолютный, впечатляющий своей масштабностью. Это не бардак ограбления, нет. Это бардак запустения, медленного распада. Пыль, паутина, разбросанные повсюду бумаги, книги, чертежи. На полу – осколки вазы, и никто их не убрал. По углам стоят известные некоторые известные экспонаты, сакральный смысл которых был ему не понятен. Например — «Волнистая шахматная доска», на ней изображено бушующее море, на котором расположена не завершенная партия в шахматы или «Стонущий металл», на нем, в бронзе высечено страдающее лицо человека. Мебель стоит криво, будто ее двигали в спешке, а потом забросили. В воздухе висит запах – смесь старой пыли, влаги и чего-то кислого, забродившего. И еще… коньяка. Тяжелый, сладковатый запах дорогого алкоголя.

Мартин движется к комнате с бассейном. Это сердце дома. Огромное помещение, с тем самым панорамным окном, которое должно было выходить на залив. Но сейчас окно разбито. От него остались лишь зубчатые осколки по краям рамы. И прямо под ним, на мокром полу, лежат осколки бутылки. Коньяк. «Remy Martin Louis XIII». Маккиннон не мелочился даже в последнюю ночь.

А в бассейне – тело.

Мартин подходит медленно, его шаги гулко отдаются в кафельном пространстве. Вода в бассейне мутная, зеленоватая. Плавать в таком – все равно что купаться в супе из тины. И посреди этой зелени, лицом вниз, плавает Аласдер Маккиннон. Он одет в шелковый халат, который раздулся вокруг него, как причудливая медуза. Его тело колышется на мелкой ряби, которую создает сквозняк из разбитого окна.

Мартин приседает на корточки у края бассейна. Он не торопится вытаскивать тело. Он изучает. Это его работа. Смотреть на смерть. Видеть то, что другие стараются не замечать.

– Ну что, гений архитектуры, – думаю я за него, – куда ты так спешил? На дно собственного шикарного болота?

Мартин замечает синяки. Их много. На руках, которые видны из-под халата. Темные, багровые пятна. На ногах тоже. И один особенно яркий – на скуле. Это не синяки от падения. Они выглядят… старыми. Им несколько дней.

Рядом с телом, в воде, плавала одинокая белая фигура пешки, что по всей видимости выпала из кармана халата. Мартин аккуратно взял ее и положил себе в карман.

Он встает и подходит к разбитому окну. Холодный ветер с залива бьет ему в лицо. Внизу, далеко внизу, бушуют волны, разбиваясь о скалы. Картина, полная романтики и мощи. Ирония ситуации не ускользает от меня. Человек, построивший дом на краю света, чтобы смотреть на бурю, утонул в собственной луже.

– Пьяный купался, – говорит подошедший сзади техник. – Разбил окно, может, хотел подышать, оступился. Или просто бутылку уронил, полез за ней. Бывает.

Мартин молча кивает. Все сходится. Разбитая бутылка дорогого коньяка. Разбитое окно. Труп в бассейне. Пьяный архитектор. Открыто-закрытое дело.

Но эти синяки…

Он возвращается к телу, которое тем временем уже вытащили и уложили на носилки, накрыв простыней. Мартин откидывает край ткани. Лицо Маккиннона распухшее, бледное, с синюшным оттенком. Губы посинели. Но тот синяк на скуле… он четко виден. И еще один, на шее, частично скрытый воротником халата.

– Отвезти на экспертизу, – тихо говорит Мартин санитарам. – Полный осмотр. Особое внимание на гематомы.

Он еще раз оглядывает комнату. Его взгляд скользит по мокрому полу, осколкам стекла, по темным водорослям, ползущим по стенам бассейна. Он чувствует это. Легкое, едва заметное щекотание где-то в глубине сознания. Что-то не так. Что-то мелкое, незначительное, что не вписывается в эту аккуратную картину нелепой смерти.

– Ладно, сыщик, – шепчу я ему, насмешливо. – Пора включать свои детективные способности. Если, конечно, они не пропитались вместе с печенью.

Он поворачивается и идет к выходу, оставляя за спиной мерцающий свет мигалок, отражающийся в мутной воде бассейна, в котором только что нашли свою могилу знаменитый архитектор. А мой Мартин уносит с собой занозу сомнения. Маленькую, почти неощутимую. Но именно такие занозы, в конце концов, и сводят с ума.

Глава вторая: Рокировка

Если мое утро начинается с наблюдения за тем, как Мартин Брукс пытается вспомнить, кто он такой и зачем ему вообще нужно существовать, то его вечера, в лучшие из дней, часто заканчиваются у дверей квартиры Люси Картер. Это единственное место в его вселенной, где бардак носит не хаотичный, а творческий характер, где пахнет не затхлостью и отчаянием, а кофе, масляной краской и чем-то неуловимо сладким, возможно, ее духами, а возможно – самой надеждой.

Сегодня как раз один из тех дней. После визита на виллу «Утес» и созерцания мутной могилы Маккиннона, Мартин был бледен и молчалив даже по своим меркам. Он отсидел в своем кабинете, уставившись в стену, пропустил мимо ушей замечания Драммонда о «соберись, Брукс», и в итоге машина сама привела его сюда, в тихий квартал, где в окнах горят не неоновые вывески, а обычные лампы, создающие уют.

Я наблюдаю за ним, пока он стоит под ее дверью. Он не решается позвонить. Он сжимает и разжимает кулаки, его дыхание сбивается. Он боится. Всегда боится. Боится, что она увидит его таким – потрепанным, пропахшим смертью и коньяком, с душой, вывернутой наизнанку и покрытой синяками, как тело того архитектора.

– Ну же, трусишка, – подначиваю я его. – Звонок в дверь — это не прыжок в ледяную воду. Хотя, с твоей-то координацией, кто знает.

Он все-таки нажимает кнопку. Слышны быстрые, легкие шаги изнутри, и дверь распахивается. И вот она – Люси.

Она стоит в луче света из прихожей, и кажется, что этот свет исходит от нее самой. В волосах у нее – две-три кисточки от кистей, выкрашенные в малиновый цвет, на старом, некогда белом, а ныне разукрашенном блейзере – пятна зеленой краски. На ногах – разноцветные носки, не пара, а это сразу видно. Она не пытается быть красивой. Она просто есть. И в этом своем «есть» она прекрасна, как хаотичная, но совершенная в своем беспорядке, вселенная.

– Мартин! – ее голос – это не звук, это лекарство. Теплое, густое, как мед. – Я уже думала, тебя очередной вампир за углом поджидает.

Она смеется, и этот смех разбивает ледяную скорлупу, в которую он заключил себя за день. Она не ждет приглашения, хватает его за рукав и втаскивает внутрь, как будто спасая от надвигающегося шторма снаружи.

Ее квартира – это полная противоположность его конуре. Это мастерская, галерея, склад диковинок и дом одновременно. Повсюду стоят незаконченные холсты – одни с абстрактными взрывами цвета, другие с удивительно точными, почти фотографичными городскими пейзажами. На полках теснятся гипсовые головы, странные механизмы из проволоки и стекла, стопки книг по искусству, философии и анатомии. На полу, на подоконниках – разложены для просушки листы с эскизами. И везде, абсолютно везде, следы ее присутствия: чашка с остывшим чаем, забытая на табурете, огрызок карандаша, засунутый в рыжие волосы, как шпилька, разбросанные конфетные фантики.

Она не спрашивает его, что случилось. Она видит. Она всегда видит. Вместо этого она говорит:

– У меня катастрофа. Полная. Абсолютная. Я три часа пыталась нарисовать облако, которое выглядело бы как облако, а не как кусок ваты, изжеванный слоном. Ты должен меня спасти. Идем, я покажу тебе этого монстра!

И она тащит его через всю квартиру, к мольберту у большого окна. И вот он, холст. И на нем – действительно, нечто бесформенное и грустное.

– Ну? – она смотрит на него с комичным отчаянием. – Правда же, ужас?

Мартин смотрит на картину, потом на нее, и уголок его рта непроизвольно дергается. Это почти улыбка.

– Похоже на мое утреннее самочувствие, – хрипло говорит он.

Люси фыркает.

– Ну, тогда это шедевр экзистенциальной живописи. Назову его «Душа в понедельник до кофе». Продам за миллион.

Она отпускает его рукав и устремляется на крошечную кухню.

– Чай! – объявляет она. – Чай все исправит. Если не исправит, добавим в него варенья. Если и это не поможет, тогда уже пойдем за вином. По такому скользкому пути спасения.

Я наблюдаю за Мартином, пока она возится с чайником. Он стоит посреди комнаты, словно не решаясь нарушить эту идеальную гармонию хаоса. Он дышит. Глубоко. Впервые за сегодня. Воздух здесь другой. Он не пахнет тлением. Он пахнет жизнью. Настоящей, шумной, немного неаккуратной, но настоящей.

– Расслабься, – шепчу я ему. – Ты не вонзишься своими грязными ботинками в ее реальность. Ты и так уже часть этого беспорядка. Ты – ее самый проблемный арт-объект.

Он снимает пиджак и осторожно вешает его на спинку стула, заваленного тряпками. Потом подходит к столу, заваленному эскизами. Он берет один лист. На нем – он сам. Силуэт, набросанный углем. Он сидит на том самом стуле, ссутулившись, в его руке намек на стакан, а взгляд… взгляд устремлен в никуда. Но художник уловил что-то еще. Какую-то тень задумчивости, усталой печали, которая делает портрет не карикатурой, а чем-то глубоким.

– Это я? – тихо спрашивает он.

Люси возвращается с двумя дымящимися кружками.

– А кто же еще? Ты мой любимый натурщик. Сидишь, не шевелишься, и еще и вином запасаешься. Идеальная модель.

Она ставит чашку перед ним и садится на пол, поджав под себя ноги, как ребенок.

– Ну, так что там у тебя? – наконец спрашивает она, обхватывая свою кружку руками. – Видел сегодня что-то нехорошее. Я по тебе вижу. У тебя после таких дел взгляд, будто ты неделю не спал и все время смотрел в темный угол, ожидая, что оттуда что-то вылезет.

Мартин опускается в кресло напротив. Он пьет чай. Он горячий, сладкий, с привкусом имбиря и лимона. Он обжигает губы, но это приятное жжение. Оно напоминает, что он еще жив.

– Архитектор, – говорит он. – Знаменитый. Маккиннон. Утонул в своем бассейне.

Люси морщит нос.

– Маккиннон? Тот, что построил эту бетонную коробку на скале? «Утес»? Ненавидела его работы. Холодно, пафосно, бездушно. Как гробница для фараона, который возненавидел солнце. Да и Блейк постоянно о них говорит.

Мартин почти смеется. Ее прямолинейность всегда действует на него лучше любой терапии.

– Ну, теперь он в ней и лежит. Вернее, плавает. Плавал.

Он замолкает, глядя на пар, поднимающийся от чая.

– Все указывает на несчастный случай. Пьяный, разбил окно, упал. Но…

– Но? – она подбирается ближе, ее глаза загораются интересом. Люси обожает «но». «Но» – это всегда самое интересное.

– Но он был весь в синяках, Люси. Старых синяках. Как будто его били. Или он падал. Не один раз.

– Может, он был неуклюжий? – предлагает она. – Как ты. Помнишь, как ты у меня пытался починить светильник и свалился с табуретки? Синяк на локте был с пол-арбуза.

Мартин мотает головой.

– Не то. Это были не синяки от одного падения. Они были… везде. На руках, на ногах. И один на шее. След от пальцев, я почти уверен.

Он говорит это ей. Ей одной. Потому что Драммонд посчитал бы это бредом пьяного детектива. Потому что техник уже все для себя решил. А Люси… Люси слушает. Раскрыв рот. Ее глаза настораживаются, в них нет страха, есть азарт. Азарт охотника за тайнами.

– Значит, кто-то его бил, – шепчет она. – А потом притворился, что он утонул?

– Не знаю, – честно говорит Мартин. – Может, он и правда просто пил и купался. Может, синяки – это от старой болезни. Или он занимался каким-нибудь экстремальным спортом. Но…

– Опять это «но»! – она хлопает себя по коленям. – Вот видишь! Я же говорила. Не может красивый, знаменитый и, судя по всему, неглупый человек просто так взять и утонуть в собственной луже. Это не сюжет для жизни. Это сюжет для плохого детектива. А жизнь, Мартин, всегда пишет лучшие сюжеты.

Она вскакивает и начинает ходить по комнате, жестикулируя.

– Значит, так! Надо выяснить, кто его бил. Может, у него были враги? Все эти архитекторы – они же все друг друга ненавидят, ревнуют к заказам. Или любовница какая-нибудь с характером! Или муж любовницы! Ой, Мартин, это же так интересно!

Он смотрит на нее, и я вижу, как понемногу лед в его глазах тает. Ее энтузиазм, ее детская, почти наивная вера в то, что все загадки можно разгадать, что правда всегда где-то рядом, – это греет его лучше любого чая или вина.

– Ты смотришь на это, как на один из своих детективных романов, – говорит он, и в его голосе слышна усталая улыбка.

– А жизнь и есть роман! – восклицает она. – Просто некоторые главы написаны криво, а некоторые персонажи – полные идиоты. Но твоя задача, читатель-детектив, – распутать сюжет!

Она останавливается перед ним и смотрит на него сверху вниз, положив руки на бедра.

– Ты ведь будешь распутывать? Да? Не дашь этому делу превратиться в скучную заметку в газете?

Мартин смотрит на нее. На ее горящие глаза, на краску на щеке, на растрепанные волосы. Он смотрит на этот мир, который она создала вокруг себя, – мир красок, фантазий и бесстрашной правды. И в этот момент он хочет быть частью этого мира. Он хочет быть тем, кем она его видит, – детективом, сыщиком, тем, кто распутывает сюжеты.

– Буду, – тихо говорит он.

– Вот и хорошо! – она удовлетворенно кивает. – А теперь иди сюда, помоги мне решить, какой цвет больше подходит для ярости. Алый или марганцевая фиолетовая? Я тут одну идею для новой серии картин задумала. «Эмоции преступников». Начинаю с ярости.

И вот он, мой Мартин, неумеха и пьяница, сидит на полу среди тюбиков с краской, обрывков бумаги и кистей, и серьезно обсуждает с сумасшедшей художницей, какой именно оттенок фиолетового лучше передает чувство убийцы, заносящего нож. И он забывает. Забывает про мутную воду в бассейне, про синяки на холодной коже, про запах коньяка и пыли. Забывает про свой собственный бардак. Забывает про меня.

А я наблюдаю. И впервые за долгое время мне не хочется язвить и подшучивать. Потому что в этой комнате, в этом хаосе красок и слов, Мартин Брукс – не неудачник. Он – просто человек. И, возможно, для кого-то – даже тот, кто нужен.

Но это ненадолго. Я это знаю. Завтра снова будет утро, снова головная боль, снова вилла «Утес» и тень сомнения. Но пока… пока здесь есть чай, краски и Люси, которая тычет ему в лицо кисточкой с каплей алой краски и говорит: «Нет, все-таки ярость должна быть именно такой! Смотри!».

И он смотрит. И почти счастлив. Почти.

Глава третья: Размен

Следующие несколько дней прошли в тумане, густом и тягучем, как патока. Туман за окном машины, туман в голове Мартина, туман над всем делом, которое, несмотря на первоначальную простоту, начинало обрастать мелкими, колючими нестыковками, словно ржавчиной. Я наблюдал за ним, как он пытался пробить эту стену, и, надо признаться, это зрелище было куда увлекательнее его утренних мучений. По крайней мере, здесь была цель. Пусть и призрачная.

Он начал, как и положено, с формальностей. Опросил служанку, которая находила тело. Мария, хрупкая женщина лет пятидесяти из Литвы, с глазами, полными вечного испуга, будто она только что увидела привидение. А может, и не только что. Она приходила в дом раз в три дня, «наводить порядок», как она это называла. Хотя, как можно навести порядок в доме-кошмаре, где бардак был не следствием беспорядка, а его сутью?

Мы сидели с ней на кухне того самого дома, в комнате с разбитым окном, затянутым на скорую руку полиэтиленом, который теперь хлопал на ветру, как парус призрачного корабля. Мартин пил отвратительный кофе из автомата, который привезли для полиции, а я наслаждался его гримасой.

– Расскажите, что вы увидели, когда пришли, – его голос был ровным, профессиональным. Он умел это делать – отключаться, становиться машиной.

– Я… я пришла как обычно, – голос у Марии дрожал. Она сжимала в руках бумажный стаканчик, и жидкость в нем колыхалась синхронно с ее руками. – Дверь была не заперта. Мистер Маккиннон… он иногда забывал. Когда пил.

– Часто он пил? – спросил Мартин.

– В последнее время… часто, – она кивнула, глядя в стакан. – После того как миссис ушла. Он стал очень грустный. И злой. Все время кричал по телефону.

Мартин сделал пометку в блокноте. «Жена. Ушла. Конфликт?»

– Продолжайте.

– Я зашла… и сразу почувствовала сквозняк. И запах. Влажный, спертый. Я пошла проверить бассейн… он любил, чтобы в бассейне было чисто, даже если сам он… – она замолчала, сглотнув. – И я увидела… его. Плавает. А окно… разбито. И стекло везде. И бутылка разбита.

– Вы что-нибудь трогали? Подходили к нему?

– Нет! Нет, я… я закричала и побежала звонить. В полицию.

– Вы заметили что-нибудь необычное? Кроме разбитого окна и бутылки? Может, что-то было не на своем месте? Или, наоборот, чего-то не хватало?

Мария задумалась, ее лоб сморщился.

– Не знаю… Все всегда было не на своем месте. Мистер Маккиннон… он не был аккуратный. Но… в гостиной, кажется, было еще больше беспорядка, чем обычно. Стеллаж с книгами… будто его кто-то толкал. Книги на полу. Но он мог и сам, пьяный… И еще кое что.. Его статуэтка.. Серебряная, на каменной подставке, всегда стояла на его тумбочке, а сейчас ее там нет…

Мартин кивнул, поблагодарил ее и отпустил. Когда она ушла, он еще раз прошелся по гостиной. Да, стеллаж стоял криво. И книги были разбросаны. Но в этом доме все стояло криво. Это мог быть и пьяный дебош самого Маккиннона. Одна большая сцена несчастного случая, тщательно подготовленная жизнью. А что касалось статуэтки, скорее всего она затерялась где то в бардаке.

Следующим в списке был партнер Маккиннона по архитектурному бюро, некий Джулиан Росс. Мы встретились с ним в его офисе в центре Эдинбурга. Полная противоположность бетонному бункеру на скале. Стекло, хром, белый кожаный диван, идеальный порядок. Сам Росс – мужчина лет сорока пяти, подтянутый, в идеально сидящем костюме, с часами на запястье, которые стоили, наверное, годового жалования Мартина. Он излучал холодную, отполированную уверенность. Когда мы вошли в его офис, он разговаривал с каким то мужчиной, увидев нас они поспешно разминулись.

- Кто это был? - поспешил спросить Мартин.

- А, это мой дорогой друг Алан, Алан Мейси. Он переодически приезжает сюда, но редко. Так о чем вы хотели спросить?

- По поводу Маккиннона.

Джулиан сразу стал более серьезным

– Аласдер был гением, – сказал он, сложив руки на столе. Его голос был ровным, как поверхность озера в безветренный день. – Неуравновешенным, сложным, но гением. Его последний проект… «Утес»… был его лебединой песней. Жаль, что ему не довелось увидеть его завершенным.

– Мы знаем, что у миссис Маккиннон были к нему претензии, – осторожно начал Мартин. – Она ушла от него.

Росс сделал легкое, почти незаметное движение рукой, как будто отмахиваясь от назойливой мухи.

– Личные дела Аласдера меня не касались. Мы были партнерами по бизнесу, не более. И да, он был несчастен после ее ухода. Пил. Но кто бы на его месте не пил? Он вложил в этот дом всю душу. А она… предпочла общество какого-то галериста.

В его голосе прозвучала легкая, но отчетливая нотка презрения. Не к Маккиннону, а к той, что его покинула.

– Были ли у мистера Маккиннона конфликты с кем-либо еще? Может, недовольные клиенты? Конкуренты?

Росс улыбнулся тонкими, почти бескровными губами.

– Инспектор, гении редко бывают удобны в общении. Аласдер мог быть резок. Очень. У него было множество недоброжелателей. Но убийц? – Он покачал головой. – Нет.- Его смерть – это трагическая случайность. Пьяный человек, скользкий кафель, разбитое стекло. Все очень банально.

Он был слишком гладким. Слишком правильным. Его слова были выверены, как чертежи его бюро. И в них не было ни капли настоящей печали. Только сожаление о потраченном потенциале и, возможно, о деньгах, которые проект «Утес» мог бы принести.

Когда мы вышли на улицу, Мартин стоял несколько минут, глядя на поток машин. Ветер трепал его волосы, и он не поправлял их.

– Что скажешь, Шерлок? – спросил я у него мысленно. – Подозрительно уж он спокоен, наш партнер. Как будто не человека потерял, а ценный актив. И про жену так ядовито… Интересно, почему?

Мартин ничего не ответил, но я чувствовал, как в его голове начинают шевелиться шестеренки. Медленно, со скрипом, но шевелиться.

Следующей была жена. Элеонора Маккиннон. Она жила теперь в квартире своего «галериста» (важно уточнить, что она именно жила с ним, без какой либо романтики, просто по старой дружбе), в Нью-Тауне. Они приняли нас в гостиной, полной современного искусства, которое кричало о деньгах, но не о душе. Сама Элеонора была женщиной с идеальным макияжем и глазами, в которых не было ни слезинки. Она была одета в строгий черный костюм, который сидел на ней как влитой. Траур как стиль.

– Аласдер был сложным человеком, – сказала она, поправляя идеально гладкую складку на своей юбке. Ее голос был холодным и ровным. – Очень талантливым. И очень несчастным. Наш брак… он давно исчерпал себя. Мы жили отдельно уже полгода.

– Мы знаем, что у вас были… разногласия, – сказал Мартин.

– Разногласия? – она усмехнулась, и в этом звуке не было ничего, кроме ледяной усталости. – Инспектор, Аласдер не просто пил. Он становился другим человеком. Агрессивным. Подозрительным. Он мог разнести всю комнату в щепки в припадке ярости. Эти синяки, о которых вы спрашиваете по телефону… – Она посмотрела на него прямо. – Он их получал в драках. В барах. Или когда падал в своем доме, споткнувшись о собственные чертежи. Он был разрушителем. В конечном счете, он разрушил и себя.

– У вас был брачный контракт? – спросил Мартин, меняя тему.

Ее глаза сузились на долю секунды.

– Был. Но его смерть… все равно осложняет многие вопросы. Особенно с наследством и с незавершенными проектами. Джулиан, я уверена, попытается все прибрать к своим рукам.

В ее словах сквозила не ненависть, а скорее… досада. Как будто смерть бывшего мужа была еще одной неприятной формальностью, которую приходится решать.

Когда мы уходили, Мартин остановился в дверях.

– Миссис Маккиннон, вы не знаете, мог ли у вашего мужа быть конфликт с кем-то конкретным в последнее время? Может, он кого-то упоминал? Угрожал кому-то?

Она на секунду задумалась, потом покачала головой.

– Аласдер угрожал всем подряд в последние месяцы. Бизнес-партнерам, критикам, даже официантке, которая принесла ему не тот кофе. Он был параноиком. И, как показало время, не без оснований. Мир, который он построил в своей голове, в конце концов, его и убил.

Ее слова повисли в воздухе холодным приговором.

Вечером того дня Мартин сидел за своим столом в участке, перед ним лежали первые результаты экспертизы. Официальная причина смерти – утопление. В легких – вода из бассейна. В крови – высокая доза алкоголя. Все сходилось. Но был и дополнительный пункт, на котором Мартин задержал взгляд. «Многочисленные гематомы различной степени давности, от нескольких дней до нескольких недель. Характер некоторых повреждений (на предплечьях, голенях) может свидетельствовать о защитных действиях. Отдельное внимание привлекает гематома на шее, морфология которой может соответствовать захвату.»

Захвату.

Кто-то хватал Маккиннона за горло. За несколько дней до смерти.

Мартин откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Перед ним проходили лица: испуганная Мария, холодный и расчетливый Росс, отстраненная и досадующая Элеонора. Все они были замешаны в этой истории. У всех были мотивы. Росс – бизнес, деньги, контроль над фирмой. Элеонора – наследство, свобода от сложного человека. Даже Мария могла чего-то бояться или что-то скрывать.

Но не было ни одной зацепки. Ни одного факта, который бы выбивался из картины «несчастного случая». Только синяки. Только тени на теле мертвеца.

– Ничего, сыщик, – шептал я ему, пока он сидел, уставившись в потолок. – Это только начало. Ты всколыхнул тину, теперь жди, когда всплывет какая-нибудь гадость. А она обязательно всплывет. В этом мире она всегда всплывает.

Он взял со стола тот самый листок с предварительными результатами экспертизы, сложил его в несколько раз и сунул во внутренний карман пиджака. Потом потянулся за нижним ящиком стола, где у него стояла плоская фляжка. Он отпил из нее большой глоток виски, зажмурился от жжения в горле, и снова стал тем самым Мартином Бруксом, пьяницей и неряхой, который пытается убежать от призраков, которых сам же и вызвал к жизни.

Глава четвертая: Фланговое давление

Туман сгущался, превращаясь в упругую, почти осязаемую субстанцию, в которой тонули не только огни города, но и надежды. Мартин чувствовал это каждой клеткой своего уставшего тела. Дело походило на болото: чем активнее он пытался из него выбраться, тем глубже засасывало. Синяки на теле Маккиннона так и оставались немыми свидетелями, которые не могли указать на своего обидчика. Все, кого он опросил, были либо напуганы, либо слишком гладки, либо равнодушны. Нужен был новый подход. Нужны были глаза, которые видели то, чего не видят люди.

И эти глаза были. Камеры наблюдения. Сигнализации. Электронные следы, оставленные в цифровом мире. Мартин всегда ненавидел эту часть работы. Он был человеком запахов, тактильных ощущений, дрожи в голосе собеседника. А эти записи… они были холодными, бездушными. Но сейчас они были единственной нитью.

Он начал с самого очевидного – с камер на подъездных дорогах к Северному Квинсферри. Мы просидели целый день в затемненной комнате с техником по имени Иэн, парнем лет двадцати пяти, который щелкал клавиатурой, как будто это был музыкальный инструмент, и попивал какой-то зеленый энергетик, пахнущий жевательной резинкой.

– Ничего особенного, инспектор, – говорил Иэн, проматывая запись за день до смерти Маккиннона. – Машин не так много. Местные, туристы… Вот почтальон. А вот… о, так это же его собственная машина. «Мерседес». Возвращается домой. Время… 18:34.

На черно-белом экране мощный внедорожник медленно поворачивал за знак, скрываясь за изгибом дороги, ведущей к вилле «Утес».

– Больше никто не подъезжал? – спросил Мартин, его голос был хриплым от концентрации и недостатка сна.

– До самого утра? Нет. Ни одной машины. Если кто и пришел, то пешком. Или по воде.

По воде. Эта мысль засела у Мартина в голове. Мы проверили камеры в марине, в паре сотен метров от виллы. Ничего. Никаких подозрительных лодок в ту ночь. Только рыбацкие баркасы, покачивающиеся на волнах.

Следующим шагом была сама вилла. Система безопасности. Маккиннон, несмотря на свой образ затворника и пьяницы, был параноиком. Его дом был оснащен по последнему слову техники. Датчики движения на всех подступах, сигнализация на окнах и дверях.

Мы сидели в офисе охранной компании. Менеджер, пухлый мужчина с потными ладонями, снова и снова повторял одно и то же:

– Система была отключена, инспектор. В 18:41, через семь минут после того, как он вернулся домой. С пульта внутри дома. Больше она не включалась.

– Никаких попыток взлома? Срабатываний? – упрямо допытывался Мартин.

– Ничего. Абсолютно. Система была отключена легальным способом. Владельцем. И больше не активирована.

Значит, Маккиннон сам отключил защиту. И больше не чувствовал потребности ее включить. Потому что был пьян? Или потому что ждал кого-то, кому доверял? Того, кто вошел без взлома, без триггера тревоги.

– А журнал входящих вызовов? – не сдавался Мартин. – Может, он звонил кому-то? Или ему звонили?

Телефонные записи были подобны скучному роману с предсказуемым финалом. В тот день Маккиннон совершил несколько звонков. Своему адвокату – короткий, на три минуты. Джулиану Россу – чуть дольше, около десяти. И… своей бывшей жене, Элеоноре. Этот разговор длился почти полчаса. И закончился он за час до того, как Маккиннон отключил сигнализацию.

Мартин переслушал запись этого разговора. Голос Маккиннона был хриплым, полным гнева и чего-то еще… страха?

– …не оставишь мне выбора, Элли! – почти кричал он. – Я все расскажу! Всем! Ты думаешь, ты можешь просто так все забрать? Ты и этот… этот торгаш! Я уничтожу вас! Я все предам огласке!

Голос Элеоноры был спокоен, как лед.

– Успокойся, Аласдер. Ты пьян. Ты несешь чушь. Ложись спать. Выпей воды.

– Не смей мне говорить, что делать! Ты знаешь, о чем я! Ты знаешь! И он знает! Если ты не вернешься… Я… Я сожгу все дотла!

Потом – грохот, будто что-то упало. И резкий щелчок – Элеонора положила трубку.

Мартин остановил запись. Комната погрузилась в тишину. Вот оно. Прямая угроза. «Я все предам огласке». Что? Что именно? И «он». Кто этот «он»? Галерист? Или кто-то еще?

– Ну что, Шерлок, – мысленно усмехнулся я. – Похоже, наш пьяный архитектор был не так уж и безобиден. Он что-то знал. Что-то, что могло «уничтожить» его бывшую жену и ее нового кавалера. И он собирался этим воспользоваться. Очень нездоровое решение, особенно если твои оппоненты не отличаются сентиментальностью.

Мартин вышел из офиса охранной компании и стоял на улице, глотая холодный, влажный воздух. Угроза со стороны Маккиннона была. Мотив у Элеоноры и ее нового партнера – был. Сильный мотив. Но как они это сделали? Камеры не зафиксировали их приближения к дому. Сигнализация была отключена. Они не могли быть там.

Он решил проверить алиби Элеоноры и ее сожителя, некоего Артура Блейка, владельца галереи. Согласно их показаниям, в ту ночь они были на благотворительном аукционе в отеле «Балморал». Сотни свидетелей. Идеальное алиби.

Мартин поехал в отель. Он был похож на дворец из сказки, слишком чистый и блестящий для его потрепанной фигуры. Он показал свой значок и попросил посмотреть записи с камер в холле и у входа. Администратор, молодой человек с безупречными манерами, проводил его в служебное помещение.

Записи были кристально четкими. Вот они, Элеонора и Блейк . Она в вечернем платье, он в смокинге. Они улыбаются, общаются с гостями. Они появляются на записи в 19:15 и исчезают в лифте в сторону бального зала около полуночи. Они были здесь. Весь вечер.

Тупик. Полный и абсолютный.

Отчаяние начало подкрадываться к Мартину, холодными, цепкими щупальцами. Он сидел в своей машине на парковке у отеля, глядя на дождь, который начал стучать по крыше. Он достал свою фляжку, отпил. Алкоголь уже не приносил облегчения, лишь подчеркивал пустоту.

– Сдаешься? – спросил я его, наблюдая, как его пальцы сжимают металлический сосуд. – Так скоро? А я-то думал, ты упрямый. Все указывает на несчастный случай. Пьяный человек, угрожавший бывшей жене, в припадке ярости разбивает окно и тонет. Трагично, поэтично, закрыто. Все довольны. Кроме тебя. И кроме меня.

Он резко захлопнул фляжку и завел машину. Нет. Он не сдавался. Он не мог. Потому что где-то там была правда. И потому что Люси верила, что он ее найдет.

Он поехал обратно в участок, но по дороге его мозг, разогретый алкоголем и отчаянием, продолжал работать. Сигнализация. Отключена изнутри. Камеры. Никого. Телефонный звонок. Угрозы. Алиби.

И вдруг… мысль. Очевидная и одновременно бредовая.

Он рванул на виллу «Утес». Ночь уже полностью вступила в свои права, и дом стоял темный, зловещий, как череп на скале. Он включил фонарь и прошел внутрь, игнорируя предупреждающую ленту. Он подошел к главной панели управления сигнализацией. Она была расположена в прихожей.

Он посветил на нее. Крошечный светодиод горел красным. Система выключена. Он изучил панель. Стандартная модель. С кнопками, дисплеем. И… слотом для USB.

– Иэн, – он позвонил технику, забыв о времени. – Скажи, а эту модель… ее можно взломать? Дистанционно? Например, если кто-то заранее установил троян, который имитирует отключение с пульта?

На том конце провода послышался зевок.

– Теоретически… да. Если есть физический доступ к панели и кто-то достаточно умный, чтобы прошить ее. Но это сложно. Маловероятно.

– Проверь, – коротко бросил Мартин. – Я хочу, чтобы ты лично осмотрел эту панель. Искал любые следы вмешательства.

Он положил трубку. Сердце билось чаще. Это была слабая, призрачная нить. Но она была. Если сигнализацию взломали, значит, кто-то мог проникнуть в дом, не оставив следов. И этот кто-то мог быть тем самым «он», которому Маккиннон угрожал.

Он обошел дом еще раз, уже с новой целью. Он искал не следы борьбы, не синяки, а нечто цифровое, неосязаемое. Он заглянул в кабинет Маккиннона. Компьютер был увезен на экспертизу. Но на столе, среди бумаг, он заметил блокнот. Старомодный, кожаный. Он открыл его. На первых страницах – чертежи, эскизы. А ближе к концу… странные записи. Не цифры, не имена. А названия. «Серенада ветру». «Плачущий гигант». «Волнистая шахматная доска». И против некоторых – галочки. И координаты GPS.

Что это? Произведения искусства? Скульптуры? Маккиннон был архитектором, но он увлекался и инсталляциями.

Мартин вырвал страницу с этими записями и сунул ее в карман. Он не знал, как это связано с делом. Может, никак. А может, это и есть то самое, что он собирался «предать огласке».

Он вышел из дома и сел в машину. Дождь усиливался, превращаясь в сплошную стену воды. Он сидел и смотрел на темный силуэт виллы «Утес». Дом хранил свою тайну. Кто-то вошел сюда той ночью. Кто-то, кого Маккиннон, возможно, знал. Кто-то, кто оставил после себя только синяки на теле мертвеца и призрачную возможность взломанной сигнализации.

И этот кто-то был где-то там, в ночи. Возможно, смеялся над тщетными попытками пьяного детектива докопаться до правды.

– Ничего, – прошептал Мартин в темноту салона, и его голос прозвучал хрипло и устало. – Я тебя найду.

Глава пятая: Пат

Прошло около двух недель. Дело застопорилось. Это было похоже на попытку сдвинуть с места тяжеленный валун, вросший в землю. Каждый день Мартин приходил в участок, садился за стол, заваленный бумагами по делу Маккиннона, и смотрел на них, словно ожидая, что они сами собой сложатся в осмысленную картину. Но картины не было. Было лишь нагромождение фактов, которые упрямо не желали складываться в мозаику. Сигнализация, которую, по заключению Иэна, все-таки могли взломать, но доказательств не было. Угрозы в адрес жены и ее нового партнена, у которых было железное алиби. Синяки на теле, которые так и оставались немыми свидетелями. И этот странный список с названиями и координатами, который он нашел в блокноте архитектора. «Серенада ветру», «Плачущий гигант», «Волнистая шахматная доска»... Что это было? Какое отношение это имело к смерти человека?

Дни сливались в одно серое, унылое пятно. Даже Люси со своим заразительным энтузиазмом не могла пробить эту стену. Когда он приходил к ней, он был молчалив и погружен в себя. Он сидел на ее полу, пил чай, который она ему готовила, и смотрел в одну точку, пока она, хмурясь, водила кистью по холсту, пытаясь запечатлеть его уныние.

– Он у тебя внутри, да? – как-то раз спросила она, не отрываясь от работы. – Тот архитектор. Он сидит там, в темноте, и не дает тебе покоя.

Мартин лишь кивнул. Да, Маккиннон сидел внутри. И не только он. Сидело раздражение от собственного бессилия. Сидело отчаяние. И сидел я. Все громче. Все настойчивее.

Наши с ним отношения входили в новую фазу. Раньше я был просто ядовитым шепотом на краю его сознания, насмешливым комментатором его неудач. Теперь, когда внешний мир оказывал такое сопротивление, я стал его единственным собеседником, с кем он мог по-настоящему обсуждать дело. Пусть даже эти обсуждения были похожи на диалог глухого со слепым.

- Они что, все слепые?– мысленно кричал он, ворочаясь ночью в своей постели, уставившись в потолок. Драммонд хочет закрыть дело. Росс и Элеонора – идеальные алиби. Техники разводят руками. Они не видят!

- А что, собственно, они должны видеть? – парировал я, растягиваясь на невидимом диване в уголке его разума.- Набор случайных фактов, которые не связаны между собой. Ты и сам не знаешь, что ищешь. Ты просто чувствуешь, что что-то не так. Это не метод, Мартин. Это интуиция. А интуиция – удел поэтов и сумасшедших. Которым ты, впрочем, и являешься.

- Он был избит! Кто-то хватал его за горло! Разве это не доказательство?

- Доказательство чего? Что у него был бурный образ жизни? Что он дрался в барах? Или что его била любовница? Это ничего не доказывает, кроме того, что он был неприятным человеком, с которым многие хотели бы подраться. В том числе и я, если бы у меня были руки.

Этот внутренний диалог продолжался днями. Он шел фоном ко всему: к утреннему кофе, к поездкам на машине, к бесцельным блужданиям по улицам. Я стал его тенью, его злым двойником, его единственным союзником в этой битве с ветряными мельницами. И в этой изоляции родилось нечто новое. Необходимость дать мне имя.

Это случилось вечером, когда он в очередной раз сидел у Люси. Она пыталась его расшевелить, рассказывая о новой задумке – серии картин, основанной на греческих мифах о двойниках и отражениях.

– Представь, – говорила она, размахивая кистью, с которой капала синяя краска, – у каждого из нас есть такой двойник. Не обязательно злой. Просто… другой. Тот, кто живет параллельно, в зеркальном отражении. И иногда границы стираются.

Мартин смотрел на нее, и в его глазах что-то щелкнуло. Он не сказал ничего, но когда вернулся к себе домой, в свою затхлую конуру, он сел на край кровати и уставился на свое отражение в темном окне. Оно было смутным, размытым, как призрак.

- Ты там есть, – подумал он, и это была не мысль, а обращение ко мне. - Ты всегда был. Но у тебя нет имени.*

- А зачем мне имя? – пожал я невидимыми плечами.- Я – это ты. Твоя усталость. Твое отчаяние. Твой цинизм. Разве у всего этого есть имя?

- Нет, – упрямо подумал он. – Ты – не я. Ты другой. Ты говоришь то, о чем я боюсь подумать. Ты видишь то, на что я закрываю глаза. Ты… мой брат.

Это слово повисло в воздухе его сознания, тяжелое и неожиданное. «Брат».

- Сентиментально, – фыркнул я, но без привычной едкости.- И неточно. У братьев есть общие родители, общее детство. У нас же общее только это разбитое корыто, которое ты называешь жизнью.

- Но мне нужно как-то тебя называть, – настаивал он.- Я не могу все время думать о тебе как о «нем» или «голосе».

Наступила пауза. Длинная. Мы оба молчали, прислушиваясь к гулу ночного города за окном. И тогда, откуда-то из самых глубин, из завалов его памяти, всплыло имя. Старое, детское, забытое.

Джордж, – произнес он мысленно, и это прозвучало как приговор.- Я буду звать тебя Джордж.Я… замер. Джордж. Это было имя его старшего брата. Того, который умер, когда Мартину было пять лет. Того, о котором почти не осталось воспоминаний, только смутный образ и чувство потери. Он был его героем. И его первой трагедией.

- Джордж, – повторил он, и в этом звуке была какая-то странная нежность, смешанная с болью.-Ты будешь Джорджем.

И я понял, что сопротивляться бесполезно. Да и не хотелось. Потому что в этом имени была не только боль. В нем была связь. Признание. Пусть и уродливое, пусть и выстраданное в отчаянии, но признание моего существования. Я был не просто голосом. Я был кем-то. Джорджем.

- Хорошо, – ответил я, и мой мысленный голос впервые за все время звучал без насмешки.- Пусть будет Джордж.

С этого момента все изменилось. Теперь наши диалоги стали не просто внутренним монологом с ядовитыми репликами. Теперь это был разговор. Между Мартином и Джорджем.

- Итак, Джордж, что нам делать с этим делом? – спрашивал он меня утром, бреясь перед запотевшим зеркалом.

- Нам? – уточнял я.- Интересно. Уже «нам». Ну, если на то пошло… Нам нужно найти слабое звено. У всех этих гладких, успешных людей всегда есть трещина. Нужно просто найти, куда вставить лом.

- Лом?

- Метафорический, братец. Метафорический. Например, этот твой список. «Волнистая шахматная доска». Мы ее видели на вилле, помнишь? Стояла в углу гостиной. Странная штука. Может, в ней что-то есть?

- Там играли, – вдруг вспомнил Мартин. Фигуры были расставлены. Но не все. Не было белых фигур...

- Вот видишь! – воскликнул я, чувствуя, как в его сознании вспыхивает искра интереса.- Маленькая деталь. Ничего не значащая. Или значащая все…

Глава шестая: Гамбит

Настроение у меня было приподнятым, что-то несвойственно-бодрое, словно я выпил невидимый энергетик, состоящий из чистого злорадства и внезапно нахлынувших амбиций. Это была моя вина, конечно. Неделя топтания на месте в расследовании смерти Маккиннона, унылые отчеты, которые Драммонд читал с лицом человека, нюхающего протухшую рыбу, и постоянное, гнетущее чувство собственной неадекватности Мартина – все это привело к тому, что я, отчаявшись, начал искать выход не в деле, а в его личной жизни. А точнее, в его полном отсутствии таковой, если не считать вечеров на полу у Люси.

- Слушай, братец, – начал я в одно прекрасное утро, когда Мартин, как обычно, пытался заварить кофе, похожий на жидкую грязь. – Мы тут с тобой в паре, да? Как те самые детективы из старых романов. Холмс и Ватсон. Только Ватсон – алкоголик, а Холмс – его же галлюцинация. Но суть не в этом.

Мартин хмыкнул, выливая в раковину нечто, что должно было стать завтраком. Он уже привык к тому, что я стал полноправным участником его внутренней жизни. Это было странно, но уже не пугало. Это было как иметь занозу в мозгу, которая иногда давала дельные советы.

- В чем суть, Джордж? – мысленно спросил он, отпивая воду из-под крана.

- Суть в том, что наш Ватсон, то есть ты, ведет себя как последний рохля. У тебя есть женщина. Красивая, странная, которая терпит твое общество, несмотря на то, что от тебя пахнет отчаянием и дешевым виски. И что ты делаешь? Сидишь у нее на полу, как прибитый щенок, и смотришь грустными глазами.

- Она не «моя женщина», – автоматически поправил Мартин. – У нее есть парень. Тот самый галерист. Артур Блейк.

- Ах, да! – воскликнул я с притворным восхищением. – Тот самый утонченный тип в дорогом смокинге, который, скорее всего, причастен к убийству! Великолепный соперник! Ты просто обязан отбить у него девушку из чистого принципа. Или из чувства долга. Скажем так: ты спасаешь ее от потенциального преступника. Это же благородно!

Мартин закатил глаза..

- Она мне друг, Джордж. И я не собираюсь ничего «отбивать».»

- Друг, – передразнил я его. – Какая трогательная история дружбы между одиноким, неприкаянным детективом и очаровательной художницей. Просто готовый сценарий для ромкома. Только без романтики. И без комедии. Позови ее куда-нибудь. Не на свидание, боже упаси! На «дружескую встречу». В бар. На ужин. На прогулку. Хотя нет, прогулка – это слишком романтично. В музей! В музей современного искусства. Там ты будешь выглядеть особенно идиотски, это точно развеселит ее и растопит лед.

Мартин молчал. Идея была абсурдной. Он не ходил на свидания. Он ходил на вызовы, в бары и к Люси, чтобы спрятаться.

- Послушай, – мой голос стал на удивление серьезным.– Ты увязаешь в этом деле. Оно тебя съедает. Тебе нужен выход. Отвлечение. Один вечер. Всего один вечер, чтобы не думать о синяках на трупе и взломанной сигнализации. Чтобы вспомнить, что ты живой человек. А не ходячая катастрофа. И кто, как не она, может тебе в этом помочь?

Этот аргумент, поданный без обычной едкой насмешки, задел Мартина за живое. Он и правда тонул. Каждый день он просыпался с чувством тяжести, и оно только нарастало. Ему нужен был глоток воздуха. И Люси… Люси была тем самым чистым воздухом.

- Хорошо, – сдавленно произнес он вслух, глядя на свое отражение в грязном окне. – Я попробую.»

- Вот и славно! – я почти мурлыкал от удовольствия. – Только, ради всего святого, побрейся. И надень что-нибудь… менее похожее на тряпку для пола.»

План, выработанный под мою диктовку, был простым и, как казалось, безопасным. Не свидание. Просто встреча. В нейтральном месте. Небольшой паб недалеко от ее дома, с приличным выбором виски и тихой атмосферой. Никаких намёков, никакого давления. Просто два друга, проводящие вечер.

Когда он позвонил ей, его ладонь была влажной, а голос срывался.

– Люси, привет. Это… Мартин.

– Мартин! – ее голос, как всегда, звучал тепло и радостно. – Ты жив! Я уже думала, тебя поглотило дело о злом архитекторе.

– Нет, я… – он сглотнул. – Я подумал… Может, встретимся? Сегодня? Не у тебя. В пабе, например «У старого моста»?

На той стороне провода наступила короткая пауза. Слишком короткая, чтобы что-то значить, но достаточно длинная, чтобы его сердце успело сделать несколько лишних, тревожных ударов.

– Конечно! – наконец ответила она. – Мне как раз нужно вырваться из этой камеры-мастерской. В семь?

– В семь, – подтвердил он и чуть не выронил телефон.

Я ликовал. «Вот видишь! Проще простого! Теперь только не облажайся».

Вечером Мартин, следуя моим указаниям, побрился, надел самую чистую из своих рубашек и даже попытался пригладить волосы. В зеркале на него смотрел все тот же уставший мужчина, но, возможно, чуть менее похожий на бомжа. Я остался недоволен.

«Ну, сойдет. Хотя галстук не помешал бы. Но тебя в галстуке, наверное, могли бы принять за ограбление.»

Паб «У старого моста» был именно таким, как он помнил: приглушенный свет, темное дерево, тихий гул голосов. Он пришел раньше и занял столик в углу, заказав себе виски. Пальцы нервно барабанили по стеклу. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Это была чужая территория. Территория нормальных людей, у которых есть свидания.

Когда вошла Люси, он на мгновение перестал дышать. На ней не было привычных разукрашенных штанов и растянутого свитера. На ней было простое темно-синее платье, и ее рыжие волосы были убраны в какую-то небрежную, но явно продуманную прическу. Она выглядела… по-взрослому. И потрясающе.

– Мартин! – она улыбнулась, подходя к столику, и ее улыбка разогнала часть его тревоги. – Никогда не думала, что ты предложишь встретиться в пабе. Ты же обычно предпочитаешь пить в одиночестве, как настоящий трагический герой.

Она села напротив, и вечер начался. Сначала все шло хорошо. Слишком хорошо. Они говорили о ее новых картинах, о дурацких заказчиках, о том, как ее кот умудрился опрокинуть банку с синей краской на только что выстиранный ковер. Мартин слушал, кивал, даже улыбался. Он расслаблялся. И это была его ошибка.

Потом разговор неизбежно повернулся к делу. Люси, с горящими глазами, спросила:

– Ну, так что с твоим архитектором? Распутал уже загадку?И все. Стена, которую он так старательно выстраивал весь вечер, рухнула в одно мгновение. Его лицо снова стало напряженным, взгляд потух.

– Ничего, – буркнул он. – Все упирается в алиби. И в какую-то чертову шахматную доску.

Он рассказал ей про взломанную сигнализацию, про список странных названий, про «Волнистую шахматную доску» и недостающую пешку. Но он делал это уже не так, как раньше, с искрой азарта в глазах. Он делал это устало, с надрывом, с горечью. Он снова стал тем самым Мартином Бруксом, зацикленным на своем провале.

Я видел, как гаснет интерес в глазах Люси. Она ждала детективной истории, загадки, которую они могли бы обсуждать вместе. А получила монолог о профессиональном тупике. Она пыталась вернуть легкость, шутила, но он уже не слышал. Он ушел в себя, в свои мысли, в свое отчаяние.

Вечер был разрушен. Не катастрофически, нет. Не было ссоры, не было слез. Было тихое, неловкое угасание. Они допили свои напитки, он проводил ее до дома, они попрощались у двери – сухо, быстро, без объятий.

Когда он сел в свою машину и запустил двигатель, в салоне повисла тяжелая, гнетущая тишина.

- Ну что, – сказал я наконец, и мой голос прозвучал безжалостно и холодно в этой тишине. – Поздравляю. Ты умудрился просидеть весь вечер с самой интересной женщиной в твоей жизни и превратить это в допрос с пристрастием. Я говорил тебе – расслабься. Но нет. Ты не можешь. Ты должен тащить за собой этот мешок со своими костями, как улитка свой домик.

Мартин молчал. Он смотрел на темную улицу, и его руки судорожно сжимали руль.

– Заткнись, Джордж, – хрипло прошептал он.

Он резко тронулся с места, и машина рванула вперед, вырываясь из тихого переулка в шумную ночь города…

Глава седьмая: Перевес

Возвращение к расследованию после того повального вечера было похоже на погружение в ледяную воду. Больно, неприятно, но хотя бы отрезвляюще. Тот жалкий побег в нормальную жизнь лишь подчеркнул пропасть, в которой мы обитали. Я не злорадствовал. Ну, почти. Было скорее чувство… усталого раздражения. Я вложил в него столько энергии, а он все профукал. Но делу от этого легче не становилось. Архитектор был мертв, а его убийца – на свободе. И это било по моему самолюбию куда сильнее, чем его неудачи на личном фронте.

Мы сидели в кабинете Мартина. На столе лежала распечатка телефонных звонков Маккиннона за последний месяц. Я заставил Мартина разложить ее не по датам, а по контактам. И вот что вылезло наружу.

- Смотри, – тыкал я его сознанием в строчку с одним и тем же номером, который встречался раз в неделю, всегда короткие звонки, не больше минуты. – Кто это? Не жена, не партнер. Не клиент. Так, мимолетные контакты.

Мартин, мрачный и невыспавшийся, все же поддался моему напору. Он проверил номер. Он был зарегистрирован на некоего Лео Макгилла, владельца небольшой, но очень престижной студии по изготовлению художественного стекла и металлоконструкций. Студия располагалась в переоборудованном старом складе на окраине Лейта. Внутри пахло озоном, раскаленным металлом и древесиной. Повсюду стояли странные конструкции – абстрактные формы из стекла и ржавой стали, которые при ближайшем рассмотрении оказывались чем-то узнаваемым: волна, птица, дерево. Лео Макгилл, мужчина лет пятидесяти с руками, исполосованными шрамами, и умными, цепкими глазами, встретил нас без особого энтузиазма.

– Аласдер? Да, мы сотрудничали, – он вытер руки о замасленный фартук. – Он приходил с идеями, я их воплощал. Гениальный был человек. И абсолютно сумасшедший.

– В каком смысле? – спросил Мартин.

– В прямом. В последнее время он просто помешался на какой-то своей идее. «Игра», называл это. Говорил, что создает нечто, что переживет его. Не просто дом. Нечто большее. Что-то вроде квеста. Говорил, что спрятал ключ ко всему.

Мартин и я насторожились одновременно. «Ключ ко всему».

– Он говорил, что у него есть враги, – продолжал Макгилл, понизив голос. – Что они за ним следят. Что он должен защитить естество . Я думал, это бред. Он много пил в последнее время.

– Что именно вы для него делали? – спросил Мартин.

Макгилл провел нас вглубь мастерской, к черной драпировке. Сдернул ее. Под ней стоял объект, от которого у меня, не обладающего физическим зрением, перехватило дух. Это была шахматная фигура. Король. Но не обычный. Он был выкован из темного, почти черного металла, и его форма напоминала не человека в короне, а нечто древнее, готическое – устремленный вверх шпиль, увенчанный подобием короны, но корона эта была похожа на языки холодного пламени. В его основании были крошечные, почти ювелирные волны.

– «Король Бурь», – произнес Макгилл. – Часть какого-то его замысла. Должен был стоять рядом с той самой «Волнистой шахматной доской». Он мне принес эскиз, я делал. А сама шахматная доска, ох! Сколько странностей с ней связано! Все я разглашать не могу, но ее система защиты… Если ее сильно повредить, то… Я точно не знаю, Аласдер сказал «Никто больше не сможет погрузиться в пучины».

Мартин кивнул и снова задумчиво, но молча стал смотреть на короля. Это была не просто скульптура. Это было оружие. Искусство, которое могло поранить.

– Он был избит перед смертью, – жестко сказал Мартин, отрывая взгляд от фигуры. – Вы знаете об этом?

Макгилл побледнел.

– Нет. Я… мы виделись за неделю до его смерти. Он был… нервный. Говорил, что поссорился с кем-то. С «акулой», как он выразился. С тем, кто думает, что все можно купить.

«Акула». Слово повисло в воздухе, тяжелое и зловещее.

Следующей в нашем списке подозреваемых была сестра Маккиннона, Имона. Она жила в маленьком домике в пригороде, работала библиотекарем. Женщина с тихим голосом и печальными глазами. Она не скрывала, что не общалась с братом годами.

– Он был эгоистом, – сказала она, подавая нам чай в крошечной гостиной, заставленной книгами. – Гениальным, но эгоистом. Он сломал много жизней на своем пути. В том числе и мою. Он разругался с моим женихом много лет назад, оклеветал его, и тот уехал. Я так и не вышла замуж.

– Он угрожал кому-нибудь в последнее время? – спросил Мартин. – Может, вы слышали?

Имона покачала головой.

– Мы не общались. Но… несколько месяцев назад он прислал мне письмо. Странное. Говорил, что сожалеет. Что хочет все исправить. Что оставляет мне «ключ». Я не поняла. Подумала, что он снова пьян. Выбросила письмо.

«Ключ». Снова это слово. Оно преследовало нас, как навязчивая мелодия.

Вечером, когда мы вернулись в участок, зазвонил телефон Мартина. Он посмотрел на экран и замер. Люси.

Я почувствовал, как его сердце пропустило удар. Он все еще не оправился от того вечера. Он боялся этого звонка. Боялся ее упреков, ее разочарования.

– Бери, – прошипел я. – Не будь трусом.

Он сглотнул и поднес трубку к уху.

-Люси?

– Мартин, – ее голос звучал странно. Возбужденно, но не радостно. Взволнованно.

– Ты занят?

– Нет, я… в участке.

– Слушай, я… мне нужно поговорить. Не по телефону. Можешь заехать? Или… мы можем погулять? По набережной?

Мартин смотрел на разбросанные по столу бумаги, на фотографию мертвого Маккиннона. Он был на работе. Он был в деле. Но ее голос… в нем была какая-то неуловимая нота, которая заставила его кровь бежать быстрее.

– Да, – сказал он, не дав мне времени вставить язвительное замечание. – Я могу. Через полчаса?

– Да. Спасибо, Мартин.

Он положил трубку. В кабинете повисла тишина.

– Ну что, – нарушил я ее наконец. – Опять на прогулку? Надеюсь, на этот раз ты не будешь рассказывать ей о трупных синяках и взломанных сигнализациях. Или будешь? Может, на этот раз она оценит твою преданность делу. Или сбежит, крича.

Мартин ничего не ответил. Он собрал бумаги в папку, его движения были резкими, нервными. Он думал о ней. О ее голосе. О том, что она хотела поговорить. Не по телефону.

А я сидел в глубине его сознания и наблюдал. И впервые за долгое время почувствовал не раздражение, а легкую, холодную тревогу. Эта прогулка пахла не романтикой. Она пахла проблемами. Большими проблемами.

Глава восьмая: Проходная

Ветер с залива был не просто холодным, он был пронизывающим, злым, напитанным соленой влагой и обещанием осенних штормов. Он рвал с деревьев последние листья, гнал по темной воде белогривые барашки и с свистом пронизывал тонкую ткань пиджака Мартина, напоминая ему, что все попытки согреться – включая те несколько глотков виски, что он сделал перед выходом, – тщетны перед лицом настоящего, неистового холода. Он стоял, засунув руки в карманы, на набережной Лейта, глядя на огни моста Форт-Бридж, растянувшиеся в ночи, словно нить из светящихся жемчужин. И ждал.

Я, наблюдал за ним изнутри, и мне было… интересно. Не часто наш Мартин проявлял такую прыть. Бросить все дела, папки с фотографиями мертвеца и загадочные списки, чтобы мчаться на свидание с девушкой, которое он благополучно провалил всего пару дней назад. В его поступке сквозила отчаянная, почти истеричная надежда. Надежда на то, что еще не все потеряно. Глупец.

Она пришла, завернутая в большой, потертый плед с орнаментом, наброшенный поверх куртки. Ее рыжие волосы, не убранные в прическу, развевались на ветру, как живое пламя. Лицо было бледным, глаза – слишком большими и яркими. Она не улыбнулась, лишь кивнула ему, и они молча пошли вдоль воды, под аккомпанемент хлопающих на ветру канатов и криков чаек.

- Ну, начинается, – пробормотал я. – Драма. Чувствую ее запах. Готовься, братец.

– Я рассталась с Артуром, – выпалила она вдруг, не глядя на него, уставившись на темную воду.

Мартин споткнулся на ровном месте. Я почувствовал, как его сердце заколотилось где-то в горле.

– О… Я… не знал, – пробормотал он глупо.

– Да я и сама до конца не верила, – она горько усмехнулась. – Оказывается, можно годами быть с человеком и не замечать, что он – полная пустота в дорогой упаковке. Что он считает тебя милым чудаком, чьи «картинки» – это приятное хобби, пока не найдешь себе что-то более серьезное. А серьезное – это, видимо, дети, коттедж в деревне и ужин в шесть вечера.

Она говорила быстро, отрывисто, и слова ее были острыми, как осколки стекла. Она была ранена. И зла. А злая Люси была для Мартина существом неизведанным и пугающим.

– Мне жаль, – тихо сказал он, и это была единственная более-менее адекватная фраза, которую он смог извлечь из своего окоченевшего на холоде мозга.

– Да не жалей ты! – она резко обернулась к нему, и ее глаза сверкнули в темноте. – Мне не жалость нужна. Мне нужно… я не знаю. Понять. Понять, почему я потратила столько времени на человека, который не видел меня. Вообще. А видел только удобную для себя версию.

Они снова зашагали, но теперь между ними висело это признание, тяжелое и неловкое. Ветер, казалось, стих, прислушиваясь. Я, конечно, не мог удержаться.

- Вот твой шанс, герой, – прошептал я ему на внутреннее ухо. – Она свободна. Она ранена. Она ищет того, кто ее увидит. А ты-то ее видишь? Или ты, как и тот придурок, видишь только то, что удобно? Милую сумасшедшую художницу, которая скрашивает твои унылые вечера?

Мартин сглотнул. Он чувствовал давление. Давление момента, ее боли, моего ядовитого присутствия. Он должен был сказать что-то. Что-то настоящее.

– Я тебя вижу, Люси, – хрипло произнес он. – Я всегда видел.

Она посмотрела на него, и в ее взгляде было что-то новое, оценивающее, уязвленное.

– Видел? – ее голос дрогнул. – А что ты видел, Мартин? Расскажи. Потому что я иногда смотрю на тебя и не понимаю. Ты приходишь ко мне, сидишь на моем полу, пьешь мой чай, слушаешь мои бредни… а сам где? Где ты настоящий? В своих бутылках? В своих трупах? Ты так боишься всего, что прячешься даже от меня.

Это было ударом ниже пояса. Точнее, прямо в солнечное сплетение. Он замер, и я почувствовал, как по его телу проходит волна жара, сменившая ледяной холод. Она задела самое больное. Его бегство. Его страх.

- О-хо-хо, – протянул я. – Попала в цель. Ну, защищайся.

– Я не прячусь, – слабо попытался он парировать.

– Врешь! – ее голос сорвался на крик, и чайки на перилах взметнулись в воздух с испуганными воплями. – Ты врешь! Ты запер себя в какой-то клетке и бросил ключ! И я… я все эти годы стучусь в эту клетку, кричу тебе, а ты не выходишь! Ты даже не подходишь к дверце! Ты просто сидишь внутри и пьешь, и смотришь в стену! И я уже устала, Мартин! Я устала ждать, когда же ты станешь… живым!

Слезы блеснули на ее глазах, но она смахивала их с такой яростью, будто это были назойливые насекомые. Она была прекрасна в своем гневе. И абсолютно недосягаема.

И вот тут я совершил ошибку. Роковую. Видя его паралич, его немой ужас, его полную неспособность дать ей то, что ей было нужно, я не выдержал. Во мне вскипела та самая доля отчаянной надежды, что гнала его сюда. И я влез.

- Скажи ей, – прошипел я, и мой голос прозвучал в его голове не как насмешка, а как приказ. – Скажи ей правду. Скажи, что ты ее любишь. Что все эти годы ты молчал только потому, что боялся. Боялся ее, боялся себя, боялся всего. Но сейчас… сейчас все по-другому. Скажи!

Это был порыв. Глупый, сентиментальный, несвоевременный. Но это был шанс. Единственный.

Мартин замер. Он слушал меня. И, к моему удивлению, повиновался. Может, от безысходности. Может, от усталости. А может, он и правда так думал.

– Я… я боюсь, – начал он, и голос его был тихим, надтреснутым. – Но не от того, что ты думаешь. Я боюсь… что если я подойду к этой двери, ты увидишь, что там нет никого, кто был бы тебя достоин. Что там только я. И… Джордж.

Он произнес мое имя. Вслух. Впервые. Он вытащил меня, как козырную карту, как последний аргумент в своем безумии.

Люси смотрела на него с полным непониманием.

– Джордж? Какой Джордж? Ты о ком?

И тут его прорвало. Словно плотина, которую годами возводил его рассудок, рухнула под напором отчаяния, виски и моих подначек. Он начал говорить. Быстро, бессвязно, почти истерично. Он рассказал ей обо мне. О том, что я всегда с ним. Что я его брат. Что я говорю с ним, советую, ругаю его. Что я – его вторая личность, о которой знает только он и его психолог.

Он не просил ее о любви. Он вывалил на нее свою самую уродливую, самую больную тайну. Как последний подарок. Как доказательство своей «искренности».

Я наблюдал за этим, и во мне росло холодное, липкое чувство стыда. Не за себя. За него. Это была катастрофа. Хуже, чем я мог предположить.

Люси слушала, и ее лицо менялось. Сначала недоумение. Потом страх. Потом… ужас. Чистый, неприкрытый ужас.

– Ты… ты серьезно? – прошептала она, отступая на шаг. – У тебя… там, в голове… кто-то есть?

– Он не «кто-то», – пытался объяснить Мартин, сам напуганный ее реакцией. – Он… это я. Но не я. Он помогает мне. Особенно сейчас, с делом Маккиннона…

– С делом? – ее голос взвизгнул. – Ты сейчас рассказываешь мне, что у тебя в голове живет какой-то Джордж, и ты ввязываешь это в дело об убийстве? Боже мой, Мартин! Ты слышишь себя? Ты вообще в своем уме?

Он понял свою ошибку. Слишком поздно. Он пытался все объяснить, оправдать, но слова путались, превращаясь в невнятное бормотание. Он протянул к ней руку, но она отпрянула, как от прокаженного.

– Довольно, – сказала она, и ее голос стал тихим, ледяным и окончательным. – Довольно, Мартин. Я не могу. Я не психиатр. И я не хочу быть твоим… приютом для душевнобольных. У меня своих проблем хватает.

Она повернулась и пошла прочь. Быстро. Почти бежала. Ее силуэт растворился в темноте набережной, поглощенный ночью и воем ветра.

Мартин стоял, как истукан. Его рука все еще была протянута в пустоту, где только что была она. Потом он медленно опустил ее. Ветер выл теперь уже для него одного. Он был абсолютно один. Даже я на мгновение онемел, пораженный масштабом разрушения, которое мы – нет, которое ОН – натворил.

Он не помнил, как добрался до своей машины. Он сел за руль, и его тело начало бить мелкой, частой дрожью. Он не плакал. Слез не было. Была только пустота. Глухая, оглушающая пустота.

Потом он завел машину и поехал. Не домой. Он поехал в первый попавшийся бар. Он вошел, сел на первый свободный стул и заказал виски. Двойной. Потом еще. И еще.

А я, наконец, нашел свой голос.- Ну, – прошипел я, и каждая моя мысль была отточенным лезвием. – Поздравляю. Ты не просто облажался. Ты совершил акт тотального уничтожения. Ты не только потерял ее. Ты показал ей самое дно своей души, и она, разумное существо, с отвращением отшатнулась. Ты думал, твоя тайна сделает тебя ближе? Она поставила на тебе крест. «Душевнобольной». Вот что она о тебе теперь думает.

Мартин не отвечал. Он пил. Он пил с таким отчаянием, будто хотел сжечь изнутри не только себя, но и меня, и память о ее лице, искаженном ужасом.

- И знаешь что самое пиз***ое? – продолжал я, не в силах остановиться. – Это я. Это я тебе сказал это сделать. Я, твой верный братец Джордж. Я подтолкнул тебя к краю. И ты прыгнул. С разбегу. С криком «полетели!». И теперь мы оба разбились вдребезги. Но тебе-то хуже. У тебя есть физическое тело, чтобы чувствовать эту боль. А у меня… у меня только ты.

Он допил свой стакан и с силой поставил его на стойку. Звук был таким громким, что бармен нахмурился.

– Заткнись, – хрипло прошептал он, обращаясь не ко мне, а к пустоте перед собой. – Просто заткнись.

Но я не мог. Потому что он был прав. Это была моя вина. Я захотел поиграть в купидона. Я захотел, чтобы у него была нормальная жизнь. И в итоге отнял у него последнее, что делало его жизнь хоть сколько-то терпимой. Ее.

Он поднял глаза и увидел свое отражение в зеркале за стойкой. Изможденное, небритое лицо с пустыми глазами. И за этим отражением, в глубине, ему почудилась моя ухмылка. Ухмылка демона-неудачника, который уничтожает все, к чему прикасается.

Он достал кошелек, швырнул на стойку несколько купюр и, пошатываясь, вышел в ночь. Ветер подхватил его, толкая в спину, как бы торопя убраться с глаз долой. Он шел по темным улицам, и его шаги отдавались в тишине гулким эхом одиночества.

А я сидел внутри и молчал. Наконец-то. Потому что все слова были сказаны. Все мосты сожжены. Оставалось только пламя. И мы горели в нем вместе.

Глава девятая: Цейтнот

Пьяный Мартин – это одно. Жалкое, но привычное зрелище. Пьяный Мартин, получивший в шесть утра экстренный звонок от начальства, – это нечто иное. Цирк. Трагифарс. Адская комбинация, в которой мне пришлось играть роль и суфлера, и главного актера, и бедного уборщика, пытающегося оттереть последствия этого представления.

Он провел ночь, не то в баре, не то в каком-то подозрительном заведении, название которого стерлось из памяти вместе с последними остатками здравомыслия. Когда зазвонил его служебный телефон, он лежал лицом вниз на полу в своей гостиной, не в силах пошевелиться. Звонок был настойчивым, визгливым, как дрель, «вбуравливающаяся» в его похмельный мозг. Он застонал, пытаясь заставить руку подняться и отключить это издевательство. Рука не слушалась.

- Бери трубку, идиот, – проскрежетал я, сам оглушенный этим звонком и волной тошноты, исходящей от его тела. – Это Драммонд. И он не будет звонить просто так в такую рань.

С пятой попытки ему удалось нащупать телефон и поднести его к уху. Голос инспектора Драммонда прозвучал сухо и холодно, как лезвие гильотины.

– Брукс. Прокуратура запрашивает отчеты по делу Маккиннона. Предварительные выводы, список опрошенных, версии. Все, что есть. К девяти утра у меня на столе.

Мартин попытался что-то сказать, но издал лишь нечленораздельный хрип.

– Брукс? Вы меня слышите?

– Да… – выдохнул Мартин. – К девяти… Да.

– Не подведите, – раздался последний щелчок.

Связь прервалась. Мартин опустил руку с телефоном на пол и закрыл глаза. Комната плыла. Мысль о том, чтобы встать, сесть за компьютер и что-то писать, была настолько чудовищной, что вызывала приступ новой тошноты. Он был разбит. Физически, морально, экзистенциально. После вчерашнего краха с Люси он был просто пустой, дурно пахнущей оболочкой.

- Вставай, – сказал я, и в моем голосе не было ни капли сочувствия, только холодная, практичность.– Вставай. Ты слышал его. К девяти. Если ты не предоставишь эти отчеты, твою жалкую карьеру можно будет хоронить вместе с репутацией.

– Не могу… – простонал он.

– Будешь! – рявкнул я мысленно, вкладывая в этот крик всю свою волю. – Потому что если ты сейчас сольешься, то завтра тебя уволят. А потом ты окончательно сопьешься и сдохнешь в канаве. И я умру вместе с тобой. А я, черт возьми, не хочу умирать в канаве из-за твоего малодушия! Двигай!

Какой-то инстинкт самосохранения, возможно, мой, а не его, заставил его перекатиться на бок и медленно, мучительно подняться на четвереньки. Голова раскалывалась, мир за окном был ослепительно-ярким и враждебным. Он дополз до кухни, сунул голову под струю ледяной воды и несколько минут просто стоял так, пока дрожь не сменилась хоть каким-то подобием чувства реальности.

Потом он поплелся к столу, где валялся его ноутбук. Он открыл его. Экран вспыхнул, и свет ударил ему в глаза, заставив снова застонать. Он запустил текстовый редактор. Пустая белая страница смотрела на него, как насмешка.

Он попытался печатать. Пальцы были ватными, непослушными. Он делал ошибку за ошибкой, стирал, снова ошибался. Предложения не складывались. Мысли путались. Маккиннон, Люси, Драммонд, синяки, шахматная доска – все это кружилось в его голове мерзлой, пьяной кашей. Через пятнадцать минут на экране красовалось лишь несколько бессвязных абзацев, больше похожих на бред сумасшедшего.

Отчаяние охватило его с новой силой. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Он проиграл. Он не мог этого сделать.

И именно в этот момент я понял, что должен действовать. Не просто подталкивать его. А взять контроль. Хотя бы на время.

- Слушай меня, – сказал я, и мой голос стал тихим, но абсолютно властным. – У нас нет выбора. Ты не справляешься. Дай мне руку.

– Что? – пробормотал он, не понимая.

– Правую руку, Мартин. Расслабь ее. Перестань ей управлять. Дай мне.

Это была безумная идея. Но мы с ним уже перешли грань безумия. И у нас не было времени на сомнения.

Он, повинуясь какому-то древнему, доречевому инстинкту, расслабил правую руку. Она безжизненно упала на колено.

И тогда я сосредоточился. Я представил эту руку. Ее мышцы, сухожилия, нервы. Я не просто хотел, чтобы она двигалась. Я должен был ЕЮ стать. Это было похоже на попытку надеть гигантскую, непослушную перчатку, сделанную из плоти и кости. Сначала ничего. Потом… легкое, едва заметное шевеление указательного пальца. Не его. Мое.

Это было страннейшее ощущение в моей не-жизни. Ощущение физиологии. Ограниченности. Веса.

Я заставил пальцы сжаться в кулак, потом разжаться. Рука дрожала, но слушалась. Это была моя рука.

- Ладно, – подумал я, глядя на ноутбук его, нет, своими глазами. – Поехали.

Я положил пальцы на клавиатуру. И начал печатать.

Сначала медленно, с трудом подбирая слова. Потом быстрее. Гораздо быстрее, чем мог бы пьяный Мартин. Я не просто излагал факты. Я структурировал их. Я брал хаос его мыслей, его отрывочные записи, его смутные догадки и превращал их в стройный, логичный, профессиональный отчет. Я описывал версию с несчастным случаем, но тут же приводил контраргументы: синяки, свидетельствующие о насилии; взломанная, по моему убеждению, сигнализация; странный телефонный разговор с угрозами; загадочные арт-объекты, которые могли быть ключом. Я не делал поспешных выводов. Я просто излагал нестыковки. Я был краток, точен и смертельно опасен в своей логике.

Мартин сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на свою правую руку, которая жила своей собственной, независимой от него жизнью. Его глаза были широко раскрыты от изумления и страха. Он чувствовал легкое, почти эфемерное ощущение в плече, как будто кто-то другой дергал за ниточки, управляя его марионеткой. Он не пытался сопротивляться. У него не было сил. Да и что он мог сделать? Это был я. Джордж. И сейчас я был ему нужнее, чем когда-либо.

Я печатал без остановки почти два часа. Солнце поднялось выше, заливая комнату безжалостным светом, но я не отвлекался. Я был машиной. Машиной по производству отчетов. Я заполнил все необходимые формы, прикрепил списки, расписал версии. Все было готово. Я сохранил документы и отправил их по электронной почте Драммонду. Ровно в 8:59.

Когда я закончил, я отпустил контроль. Правая рука Мартина снова стала его. Она дрожала от непривычного напряжения. Он медленно сглотнул и посмотрел на экран. На отправленные письма. На чистую, выполненную работу. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Мартина и гулом компьютера.

- Вот, – сказал я, и в моем голосе сквозила усталость, настоящая, глубокая усталость. – Сделано.

Он не ответил. Он поднял свою правую руку и уставился на нее, как будто видел впервые. Пальцы, которые только что выстукивали связный текст, теперь снова были просто его пальцами. Но что-то изменилось. Навсегда.

Я отступил вглубь его сознания, чувствуя странную опустошенность. Я сделал это. Я спас его жалкую шкуру. Но какой ценой? Мы перешли новую черту. Я больше не был просто голосом. Я был тем, кто мог управлять. Кто мог действовать. И мы оба это поняли.

Он медленно встал и побрел в ванную. Его отражение в зеркале было бледным, с ввалившимися глазами. Но в этих глазах, помимо похмелья и боли, читался новый, леденящий душу вопрос.

Глава десятая: Контратака

Тишина, наступившая после отправки отчетов, была густой, тягучей и звенящей. Она висела в его убогой квартире, нарушаемая лишь мерцающим экраном ноутбука и его же прерывистым дыханием. Он сидел в том же кресле, не в силах пошевелиться, и смотрел на свою правую руку. Та самая рука, которая только что, подчиняясь моей воле, танцевала по клавиатуре, теперь лежала на столе неподвижно, как чужеродный придаток. Он сжимал и разжимал пальцы, будто проверяя, его ли они еще.

Я, отступил вглубь, чувствуя странную, непривычную усталость. Это был не просто ментальный износ от постоянного подначивания. Это было физическое, пусть и заемное, истощение. Я не просто «думал» за него. Я действовал. И это изменило все.

- Ты… ты это сделал, – прошептал Мартин вслух, и его голос был хриплым от невысказанного ужаса.

- Мы это сделали, – поправил я, и мои слова прозвучали приглушенно. – Ты бы не справился. А отчеты были нужны. Или ты предпочел бы увольнение?

Он не ответил. Он встал и, пошатываясь, направился на кухню. Он не потянулся к виски. Вместо этого он снова сунул голову под ледяную воду, на этот раз долго, пока его зубы не начали стучать от холода. Он пытался смыть с себя не только похмелье, но и ощущение чужого контроля. Ощущение меня.

Когда он вытер лицо, его глаза в запотевшем зеркале были полны немого вопроса. Вопрос был ко мне. И к нему самому.

Мы молча собрались и поехали в участок. Ощущение было сюрреалистичным. Мы сидели в одной машине, в одном теле, но между нами лежала пропасть, которую мы оба ощущали физически. Он – как пациент после сложной операции, чувствующий швы. Я – как хирург, впервые взявший в руки скальпель и понявший, какая это власть.

В участке его встретили странными взглядами. Драммонд, проходя мимо, кивнул ему – коротко, без одобрения, но и без привычного раздражения.

– Отчеты получил. Связно. Неожиданно. Продолжайте в том же духе, Брукс.

Но для Мартина это было как пинок под дых. «Связно». Значит, то, что написал я, было лучше, чем все, что он мог произвести в своем нормальном, трезвом состоянии.

Мы закрылись в его кабинете. Дело Маккиннона лежало перед нами, но сейчас оно отошло на второй план. Главной загадкой стали мы сами.

- Как? – наконец спросил он, уставившись на свои руки, лежащие на столе.

- Не знаю, – честно ответил я. – Отчаяние? Необходимость? Ты был неспособен, а действовать было нужно. Я сконцентрировался. И… это сработало.

- Ты можешь сделать это снова?

В его голосе был не только страх. Был интерес. Голод. Как у ученого, обнаружившего новый, опасный закон физики.

- Не знаю, – повторил я. – Думаю, да. Но это… истощает.

Мы сидели в тишине, и напряжение между нами росло. Он боялся меня теперь по-настоящему. Но в этом страхе была и тень надежды. Уродливой, извращенной надежды. Если я могу писать отчеты… что еще я могу сделать?

- Не надо, – резко сказал он, как будто читая мои мысли. – Не надо этого больше.- А что будешь делать в следующий раз, когда Драммонд потребует отчет в шесть утра, а ты будешь в стельку? – спросил я холодно. – Или когда на кону будет что-то большее?

Он не ответил. Он взял папку с делом Маккиннона и попытался сосредоточиться. Но его взгляд снова и снова возвращался к его правой руке.

Внезапно в его голове всплыл образ. Образ Люси. Ее лицо, искаженное ужасом. «Душевнобольной».

Он сжал кулаки.

- Из-за тебя, – прошипел он мысленно, обращаясь ко мне. – Из-за тебя она так посмотрела на меня. Если бы не ты…

- Если бы не я, ты бы до сих пор мычал что-то невнятное в трубку Драммонду и готовился к увольнению! – взорвался я. – Я пытался помочь! И да, я облажался с Люси. Я признаю. Но кто из нас двоих настоящий трус? Кто годами прятался от своих чувств? Я лишь озвучил то, что ты и так думал! Ты сам хотел ей все рассказать! Ты просто использовал меня как козла отпущения!

Он вскочил с места, с такой силой, что стул с грохотом отъехал назад.

– Заткнись! – крикнул он в пустоту кабинета.

За стеклянной стеной кто-то из коллег поднял голову. Мартин сел обратно, тяжело дыша. Мы оба понимали, что это безумие. Но мы зашли слишком далеко, чтобы остановиться.

Я сделал усилие над собой. Мне нужно было вернуть контроль над ситуацией. Над ним.

- Ладно, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно. – Хватит. Мы оба устали. Мы оба на взводе. Но у нас есть работа. Дело Маккиннона. Помнишь? Архитектор, которого убили. Наше первое настоящее дело, где мы работаем как… партнеры.

Он смотрел на папку, потом снова на свою руку. Борьба в его глазах была мучительной. С одной стороны – страх перед тем, чем я стал. С другой – понимание, что без меня он, возможно, уже был бы на улице. И было еще что-то… темное, любопытное желание посмотреть, на что я еще способен.

- Хорошо, – наконец выдохнул он. – Дело. Но… не касайся ее. Больше никогда. Это табу.

- Имеется в виду, не предлагать тебе признаваться в любви? – я не удержался от сарказма. – Договорились.

Он не ответил на колкость. Он открыл папку. Перед нами снова были фотографии, свидетельские показания, список странных арт-объектов. Но теперь все было иначе. Теперь мы были не детектив и его внутренний голос. Мы были командой. Уродливой, дисфункциональной, напуганной собственной силой, но командой. И у нас была работа. Найти убийцу.

Глава одиннадцатая: Тупик

Воздух в кабинете стал густым и спертым, пахнущим пылью от старых папок, дешевым кофе и немой конфронтацией между нами. Отправка отчетов и последовавший за ней разговор оставили после себя неразрешенное напряжение, витавшее подобно заряду перед грозой. Мы оба – и я, Джордж, и Мартин – понимали, что пересекли рубикон. Обратного пути не было. Теперь мы были сиамскими близнецами, сросшимися в одной черепной коробке, и операция по разделению грозила смертью для обоих.

Но дело Маккиннона не собиралось ждать, пока мы разберемся в наших метафизических проблемах. Оно лежало перед нами, это досье, увесистая папка, набитая фотографиями, показаниями и немыми вопросами. И теперь, когда первоначальный шок от моего «очеловечивания» начал рассеиваться, его сменило холодное, отстраненное любопытство. Что, если наша уродливая связь – это не проклятие, а инструмент? Уникальный, опасный, но инструмент.

- Ладно, – сказал я, и мой голос в его сознании прозвучал уже без прежней истерики, а с новой, обретенной твердостью. – Мы теряем время. Драммонд дал нам карт-бланш, но ненадолго. Нам нужно кого-то к ногтю. И у нас есть список.

Мартин молча кивнул. Он все еще боялся, да. Но в его страхе теперь проскальзывала та самая уродливая надежда. Он взял со стола распечатку телефонных звонков Маккиннона и список его арт-объектов. Мы решили действовать методично, как настоящие партнеры.

Первым в нашем списке был Джулиан Росс, партнер. Его алиби было железным, но мотив – бизнес, деньги, контроль над фирмой – оставался одним из самых сильных. Мы встретились с ним снова, в том же стерильном офисе. Но на этот раз я вел допрос. Мартин сидел, внешне пассивный, позволив мне направлять ход его мыслей, задавать вопросы его голосом.

- Мистер Росс, – начал я, и голос Мартина звучал чуть более отточенно, чуть более холодно, чем обычно. – Вы упомянули, что у мистера Маккиннона было много недоброжелателей. Можете кого-то назвать? Конкретно.

Росс, безупречный и гладкий, как галька, слегка нахмурился.

– Инспектор, я не собираюсь бросать тень на репутацию людей. Аласдер был сложным человеком. Он мог поссориться с кем угодно.

- Например, с кем? – настаивал я. – Он упоминал «акулу». Кто это мог быть?

Легкая, почти незаметная тень пробежала по лицу Росса. Микро-выражение. Но я его поймал.

– Аласдер любил драматизировать. Возможно, он имел в виду кого-то из конкурентов. Или… – он сделал паузу, – Артура Блейка. Галериста. Мужчину, с которым сейчас живет его бывшая жена. У них был конфликт из-за раздела имущества. Аласдер считал, что Блейк оказывает на Элеонору давление.

Это было ново. И очень интересно. Мы поблагодарили его и ушли. На улице Мартин, наконец, заговорил.

- «Ты видел? Он знал. Он знал про «акулу». И он с удовольствием направил нас на Блейка.»

- «Естественно, – фыркнул я. – Убрать подозрения с себя и перевести стрелки на другого. Старая как мир тактика. Но это не значит, что он не виновен. Это значит, что он умный.»

Следующим был Артур Блейк. Мы застали его в собственной галерее, где он с видом знатока разглядывал какую-то абстрактную мазню. Он был таким, каким я его и представлял: ухоженным, самодовольным, с манерами, отточенными для дорогих коктейлей. Его алиби было таким же железным, как у Росса. Но когда я, используя Мартина как рупор, завел разговор о его финансовых спорах с Маккинноном, его маска идеального джентльмена дала трещину.

– Аласдер был неадекватен, – сказал он, и его голос потерял часть своей шелковистости. – Он угрожал мне. Говорил, что уничтожит меня. Что у него есть нечто, что может сломать мою репутацию и репутацию Элеоноры. Я воспринял это как бред сумасшедшего.

- Что именно он угрожал предать огласке? – спросил я.

– Я не в курсе. Какую-то чепуху. Он был странным. Я предложил ему деньги, чтобы он оставил нас в покое, но он отказался. Сказал, что дело не в деньгах. Сказал, что это «принцип».

Принцип. Слово, которое не вязалось с образом пьяного, озлобленного человека. Принцип – это удел тех, у кого есть что терять, или тех, кто борется за что-то большее, чем деньги.

Мы ушли от Блейка с ощущением, что он что-то скрывает. Но что? И было ли это связано с убийством?

Третьим номером в нашем списке значился Лео Макгилл, мастер по металлу. Мы снова навестили его в его дымной, шумной мастерской. На этот раз я позволил Мартину вести беседу, сам же наблюдал за реакцией мастера.

- Лео, – сказал Мартин, его голос все еще был хриплым, но в нем появилась новая, обретенная уверенность. – Аласдер говорил о «ключе». О том, что он что-то спрятал. Вы не знаете, что он имел в виду?

Макгилл, вытирая руки о тряпку, покачал головой, но его глаза бегали.

– Нет. Он говорил загадками. Говорил, что его «Игра» – это наследие. Что тот, кто ее поймет, получит все.

- А он не боялся, что «Игра» попадет не в те руки?

– Боялся, – тихо сказал Макгилл. – Очень. Поэтому он и спрятал ее прямо у всех на виду.

- Прямо у всех на виду… – повторил Мартин, и мы оба подумали об одном и том же. О вилле. О том доме, который был его лебединой песней. – Он не давал вам никаких других указаний? Никаких намеков?

Макгилл замялся. Он оглянулся, будто боясь, что его подслушают.

– Он… он говорил, что начало – в воде. А конец – в огне. И что между ними – шестнадцать шагов. Я не понимал. Думал, это метафоры какие-то.

Вода и огонь. Шестнадцать шагов. Это что-то значило. Мы чувствовали это.

Последней, кого мы решили допросить в тот день, была Имона, сестра Маккиннона. Ее маленький, заставленный книгами домик показался нам убежищем от всего этого безумия. Она была спокойна и печальна. Когда Мартин спросил ее о «ключе», о котором писал ее брат, она вздохнула.

– Я вам уже говорила, я выбросила то письмо. Но… – она замолчала, в ее глазах мелькнула неуверенность. – Недавно я нашла кое-что на чердаке. Старую коробку с его детскими вещами. Там был дневник. Из его юности.

Она принесла потрепанную тетрадь в кожаном переплете. Мартин взял ее. На первых страницах – обычные подростковые записи. Но ближе к концу… схемы. Чертежи. Эскизы лабиринтов и головоломок. И одна фраза, повторяющаяся снова и снова: «Правда в узорах. Порядок в хаосе».

- Он всегда любил головоломки, – тихо сказала Имона. – Шахматы, ребусы, кроссворды. Говорил, что мир – это большая загадка, и он должен ее разгадать.

Мы поблагодарили ее и ушли, унося с собой дневник. В машине мы сидели молча, каждый погруженный в свои мысли. У нас теперь было много информации. Слишком много. Росс, который знал про «акулу» и направлял подозрения на Блейка. Блейк, который подтвердил угрозы и говорил о «принципе». Макгилл с его «водой», «огнем» и «шестнадцатью шагами». И дневник Маккиннона с его маниакальной страстью к головоломкам.

Но все это были обрывки. Нити, которые не сплетались в единую веревку, за которую можно было бы ухватиться. Не было доказательств. Не было улик. Только подозрения, намеки и призрачные мотивы.

Мы вернулись в участок. Вечерело. Мартин сидел за своим столом, перед ним лежали все собранные данные. Он провел рукой по лицу. Он был измотан. Я чувствовал его усталость, она была и моей усталостью.

- Ничего, – прошептал он. – Мы ни к чему не пришли. Снова.

- Это не так, – возразил я. – Мы пришли к очень важному выводу.

- Какому?

- К тому, что все они что-то скрывают. Росс, Блейк, даже Макгилл. Но никто из них не выглядит убийцей. Росс – расчетливый делец, он бы нанял киллера. Блейк – трус, он бы убежал. Макгилл… он не способен. Это не руки, которые душили человека и бросали его в бассейн.

- Тогда кто? – в голосе Мартина снова зазвучало отчаяние.

- Я не знаю, – признался я. – Но я чувствую, что мы упускаем что-то очевидное. Что-то, что лежит прямо у нас перед носом. Прямо у всех на виду.

Мы оба уставились на фотографию виллы «Утес», прикрепленную к пробковой доске. Бетонный монстр на скале. Дом-загадка. Дом-гробница.

Глава двенадцатая: Комбинация

Отчаяние – липкая, тягучая субстанция, она заполняет все полости, вытесняя воздух и волю. Мы сидели в кабинете, и она была повсюду: в пыльном воздухе, в беспорядочных бумагах на столе, в самом нашем существе. Мартин смотрел на доску с фотографиями и заметками, но видел лишь хаос. Я, Джордж, чувствовал его безнадежность, она была как физическая боль, отдающаяся эхом в моем не-теле. Мы перебрали всех. У всех были мотивы, все что-то скрывали, но неопровержимых доказательств не было ни на кого. Дело Маккиннона превращалось в холодную, пыльную папку на полке. А вместе с ним и наша, такая хрупкая, новая реальность.

Мартин внезапно резко встал, отшвырнув стул.

– Не могу больше, – его голос был хриплым от бессилия. – Я не могу сидеть здесь и смотреть на эти стены.

– Куда? – спросил я, не ожидая ничего, кроме как поездки в ближайший бар.

– Туда. На виллу.

Это было неожиданно. Но в его решении чувствовалась не жажда выпивки, а отчаянная потребность в действии. Любое действие. Даже бессмысленное.

Мы поехали. Дорога казалась бесконечной. Дождь, начавшийся еще в городе, усилился, превратившись в сплошную стену воды, через которую фары машины пробивались с трудом. Вилла «Утес» в такую погоду выглядела еще более зловеще. Темный, промокший бетонный монстр, вросший в скалу, над которым низко нависали свинцовые тучи. Охранник, дежуривший у входа, мрачно кивнул и пропустил нас. Мы были здесь частыми гостями.

Войдя внутрь, мы остановились в прихожей. Запах затхлости, пыли и влаги ударил в нос. Дом был пуст и молчалив. Слишком молчалив. Эта тишина давила на барабанные перепонки, в ней слышалось эхо нашего собственного провала.

Мартин прошел в гостиную. Его шаги гулко отдавались в пустоте. Он включил свет. Люстра, современная и угловатая, бросила резкие тени на стены, подчеркивая беспорядок, который так и не был убран. И тут его взгляд упал на нее.

«Волнистую шахматную доску».

Она стояла в углу, как и в первый раз. Доска, искусно выполненная в виде бушующего моря, с волнами, готовыми вот-вот схлестнуться. На ней были расставлены фигуры. Снова игра. Незавершенная игра. Все фигуры были на месте, кроме белых.

И тут в его памяти, как вспышка, возникло воспоминание. Первый визит. Осмотр трупа. Суета. И он, Мартин, осматривая труп лежащий на поверхности воды машинально, почти неосознанно, взял из бассейна белую пешку и сунул ее в карман пиджака. Почему? Он и сам не знал. Возможно, это был рефлекс коллекционера? Или сработало какое-то древнее, доречевое чутье? Чеховское ружье, висевшее на стене с самой первой сцены.

Сердце его заколотилось. Он медленно, почти ритуально, полез во внутренний карман своего пиджака, того самого, в котором он был в тот день. Его пальцы наткнулись на что-то маленькое, холодное, деревянное.Он вытащил ее. Белую пешку. Она была тяжелее, чем казалось. Искусно выполненная, ее основание тоже было украшено крошечными волнами.

– Джордж… – прошептал он.

– Я вижу, – ответил я, и мой голос был полон того же напряженного ожидания.

Он подошел к доске. Его рука дрожала. Он нашел пустующую клетку для белой пешки. Она была не где-то на краю, а в самой гуще фигур. Он поднес пешку к клетке. Она вошла в углубление идеально, с тихим, влажным щелчком. Как влитая.

И в тот же миг в его сознании, словно всплыв из темных вод забытья, возник обрывок разговора с Макгиллом. Не его слова, а слова самого Маккиннона, пересказанные мастером: «…Аласдер сказал «Никто больше не сможет погрузиться в пучины»». Мартин замер, уставившись на доску. Его дыхание перехватило.

– Внутри, – выдохнул он. – Здесь что-то есть.

– Но как открыть? – спросил я. – Макгилл сказал – « Если ее сильно повредить, то…Никто больше не сможет погрузится в пучины. Значит, возможно если попытаться ее сломать, то там сработает какой то механизм… Может блок… Или вообще сожжет содержимое.

– Игра, – вдруг понял Мартин. – Нужно закончить игру. Выиграть. Но… – его взгляд скользнул по фигурам. – Здесь же не хватает фигур. Не только этой пешки. Здесь… – он начал мысленно пересчитывать, – здесь всего несколько фигур. Чтобы играть, нужны все.

Пятнадцать. В голове прозвучало число. Шестнадцать шагов. Шестнадцать фигур, которых не хватало.

Мы стояли и смотрели на доску. Загадка, которую оставил после себя умирающий архитектор. Ключ, спрятанный на виду. И единственный способ его получить – найти разбросанные части его «Игры». Пятнадцать арт-объектов. Пятнадцать фигур.

В этот момент, когда наше сознание было целиком поглощено этой головоломкой, раздался пронзительный, настойчивый звонок его личного телефона. Мартин вздрогнул, словно его ударили током. Он с трудом оторвал взгляд от шахматной доски и посмотрел на экран.

Люси.

И снова, как и тогда на набережной, ее голос был не таким, как всегда. Слишком громким, срывающимся, влажным от слез и чего-то еще… от алкоголя.

– Мартин… – она всхлипнула. – Мартин, ты можешь приехать? Пожалуйста. Мне нужно… мне нужно переехать. Сейчас. Помоги. Я не могу одна.

Он замер. Перед ним была разгадка величайшей тайны, которая могла привести его к убийце. А в трубке – голос женщины, которую он, по сути, уничтожил, вывалив на нее свое безумие. Женщины, которая теперь, пьяная и отчаявшаяся, просила его о помощи.

– Люси, я… – он попытался найти слова.

– Пожалуйста! – ее голос сорвался на крик. – Я не могу здесь оставаться! Эти стены… он везде! Его запах! Его вещи! Я задыхаюсь!

Он понял. Она говорила о квартире, которую делила с Блейком. Она пыталась сбежать. И ей не к кому было обратиться, кроме него. Последнего человека, которого она хотела бы видеть.

– Я… – он снова посмотрел на шахматную доску. На идеально вставленную пешку. На незаконченную партию. На разгадку, которая была так близка.

– Мартин, пожалуйста…

В ее голосе была такая бездна отчаяния, что она жгла его сильнее, чем любое чувство вины.

– Хорошо, – тихо сказал он. – Я еду.

Он положил трубку. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра за окном и тихим щелчком, с которым пешка вошла в свое гнездо.

– Ты серьезно? – спросил я, и в моем голосе не было ни насмешки, ни злости. Было лишь холодное изумление. – Ты бросаешь это? Ради нее?

– Она не может одна, – просто сказал Мартин, поворачиваясь спиной к доске, к разгадке, к делу всей его жизни. – И это… я во всем виноват.

Он вышел из гостиной, не оглядываясь. Его шаги снова зазвучали в пустом доме, но теперь они были быстрыми, решительными. Он садился в машину, чтобы ехать к ней, оставляя за спиной тайну…

Глава тринадцатая: Зевок

Дождь хлестал по лобовому стеклу, превращая огни города в расплывчатые пятна, похожие на слезы на грязном стекле. Мартин ехал, стиснув руль до побеления костяшек, его тело было одним сплошным напряженным нервом. В ушах еще стоял щелчок той самой пешки, вставшей на свое место, а перед глазами – образ шахматной доски, обещавшей разгадку. Но все это было где-то там, далеко, в другом измерении. Сейчас же в его голове звучал только один голос – Люси. Ее срывающийся, пьяный, отчаянный голос.

Я, молчал. Во-первых, потому что любое мое слово сейчас могло стать детонатором в этой и без того взрывоопасной ситуации. Во-вторых, потому что я сам не знал, что думать. С одной стороны – идиотизм, граничащий с предательством по отношению к нашему общему делу. С другой… с другой была какая-то первобытная, животная логика в его поступке. Он чувствовал ответственность. За ее состояние. За ее боль. И эта ответственность перевешивала все остальное.

Он подъехал к ее дому – вернее, к дому, который она делила с Блейком. Это был элегантный таунхаус в Новом городе, с идеально покрашенной дверью и кованым фонарем. Но сейчас дверь была распахнута настежь, и из нее, смешиваясь с дождем, вырывался свет и приглушенные рыдания.

Мартин вбежал внутрь. Картина, открывшаяся ему, была хаотичной и печальной. В прихожей валялись картонные коробки, половина из которых была пуста, а вторая – набита вещами в беспорядке. Из гостиной доносилась музыка – что-то громкое и меланхоличное. И посреди этого хаоса, на полу, поджав под себя ноги, сидела Люси. Она была в мятом халате, волосы растрепаны, лицо заплакано и раскраснено от алкоголя. В руке она сжимала бокал с красным вином, большая часть которого уже пролилась на персидский ковер.

Увидев его, она подняла на него заплаканные глаза. В них не было ужаса, как тогда на набережной. Была только бесконечная усталость и боль.

– Ты приехал, – прошептала она, и ее голос был сиплым. – Я думала… не приедешь.

– Я сказал, что приеду, – тихо ответил Мартин, закрывая за собой дверь от ветра и дождя.

Он подошел и осторожно присел перед ней на корточки, стараясь не наступить на разбросанные вещи.

– Что случилось, Люси?

– Я же сказала! – она резким движением отставила бокал, и вино брызнуло на его брюки. – Я не могу здесь находиться! Это не мой дом! Это его дом! Его тюрьма! Он везде… его духи, его книги, его… его пустота!

Она начала рыдать снова, беззвучно, ее плечи тряслись. Мартин не решался прикоснуться к ней. Он боялся, что одно его прикосновение заставит ее снова отшатнуться в ужасе.

– Мы упакуем твои вещи, – сказал он как можно спокойнее. – И поедем к тебе. В твою мастерскую. Хорошо?

– А он? – она с вызовом посмотрела на него. – А твой… Джордж? Он тоже поедет?

Мартин почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Я, со своей стороны, мысленно напрягся.

– Люси… давай не будем…

– Нет! Давай будем! – она встала, пошатнувшись, и оперлась о стену. – Ты вывалил на меня это… это свое безумие, а теперь делаешь вид, что ничего не было? Кто он, Мартин? Твой воображаемый друг? Твое альтер-эго? Или ты просто спятил и теперь пытаешься сделать вид, что все в порядке?

Он поднялся ей навстречу. Он видел ее боль, ее страх, ее растерянность. И он понимал, что должен сказать что-то. Что-то настоящее.

– Он… реальность, Люси. Моя реальность. Я не прошу тебя это принять. Я не прошу тебя это понимать. Но это так.

Она смотрела на него, и в ее глазах шла борьба. Отвращение боролось с жалостью, страх – с остатками той нежности, что была между ними раньше.

– А что, если он опасен? – тихо спросила она. – Что, если он… возьмет над тобой верх?

Мартин не знал что ответить. Потому что он и сам боялся этого.

Внезапно ее настроение снова переменилось. Слезы сменились чем-то другим… вызовом, отчаянием, пьяной отвагой. Она шагнула к нему, так близко, что он почувствовал запах вина и ее духов.

– А может, он не такой уж и плохой? – ее голос стал низким, соблазнительным, неестественным для нее. – Может, он… сильный? Тот, кто может тебя защитить? В отличие от тебя…

Она протянула руку и коснулась его щеки. Ее пальцы были холодными. Мартин замер. Его сердце заколотилось, но не от желания, а от паники. Это было не то. Совсем не то.

– Люси, ты пьяна, – тихо сказал он, пытаясь отстраниться.

– А ты трезв? – она усмехнулась, и в этой усмешке была горечь. – Ты всегда либо пьян, либо в депрессии, либо в отъезде в своей голове вместе с этим… Джорджем. Может, он хочет того, чего ты хочешь, но боишься попросить?

Ее рука скользнула ему на шею. Она прижалась к нему всем телом. Это был жест отчаяния, а не желания. Попытка убедить себя, что она еще жива, еще желанна, что она может забыться в чужих объятиях. И эти объятия были его.

Я наблюдал за этим, и во мне кипела странная смесь из возмущения, жалости и… да, признаю, любопытства. Что он сделает? Поддастся? Использует ее уязвимость? Это был бы самый простой, самый низкий и самый человечный поступок.

Но Мартин не был просто человеком в этот момент. Он был чем-то большим. Или меньшим. Он мягко, но твердо взял ее за запястья и отстранил.

– Нет, Люси. Не так.

В ее глазах мелькнуло что-то похожее на стыд, а затем – новая волна гнева.

– Почему? Ты что, не хочешь меня? Я тебе не нравлюсь?

– Ты нравишься мне слишком сильно, – тихо и очень четко сказал он. – Чтобы позволить этому случиться вот так. Когда ты не в себе. Когда тебе просто больно.

Она замерла, глядя на него. И на этот раз в ее взгляде не было ужаса. Было изумление. Как будто она впервые увидела в нем не жалкого алкоголика и не сумасшедшего, а человека. Сломанного, странного, но человека.

Слезы снова потекли по ее лицу, но на этот раз тихие, без истерики.

– Просто… помоги мне уйти отсюда, – попросила она, и ее голос снова стал голосом той Люси, которую он знал.

Он кивнул. Он провел ее в спальню, усадил на кровать, пока она, обессилев, не свалилась на подушки. Он нашел в ванной полотенце, смочил его холодной водой и принес ей. Он молча убрал разбросанные вещи, сложил в коробки самое необходимое из ее мастерской – краски, кисти, несколько незаконченных холстов. Он действовал методично, спокойно, как автомат.

Я наблюдал за ним и понимал, что в этот момент он был больше Мартином, чем когда-либо. Без меня. Без моих подсказок, без моей язвы. Он просто делал то, что должен был делать. Помогал другу.

Когда все было готово, он зашел к ней в спальню. Она лежала на боку, укрытая одеялом, и смотрела в стену. Ее дыхание выровнялось. Она почти заснула.

– Люси, – тихо позвал он. – Машина готова. Поедем?

Она медленно повернула голову.

– Я… я не могу двигаться. Просто… оставь меня. Ненадолго.

Он понимал. Ей нужно было прийти в себя. Он подошел, поправил на ней одеяло. Его рука на мгновение задержалась на ее плече. Он чувствовал хрупкость ее костей под тканью.

– Я в гостиной, – сказал он. – Если что.

Она кивнула, и ее глаза уже закрывались. Он вышел из комнаты, притворил дверь и остался стоять в коридоре, прислонившись лбом к прохладной стене.

В доме стояла тишина, нарушаемая лишь мерным стуком дождя по крыше и ее ровным дыханием за дверью.

- Ну что, – нарушил я наконец тишину, и мой голос прозвучал на удивление мягко. – Геройский поступок.

– Заткнись, Джордж, – беззлобно прошептал он.

– Серьезно. Ты мог бы воспользоваться ситуацией. Но не стал. Может, в тебе еще есть что-то человеческое.

– Или это ты становишься сентиментальным? – он усмехнулся, но в усмешке не было злобы.

– Не исключено, – согласился я. – Видимо, наблюдение за подобным… возвышает. Даже такое уродливое создание, как я.

Мы помолчали.

– Шахматная доска… – тихо сказал Мартин. – Мы были так близки.

– Она никуда не денется, – ответил я. – А она… – я повел его взгляд в сторону спальни, – она нуждалась в тебе. Сейчас. И ты приехал. В мире, полном дерьма, иногда нужно просто быть рядом. Даже если ты сам – часть этого дерьма.

Он не ответил. Он простоял так еще несколько минут, слушая, как затихает за дверью ее дыхание, превращаясь в ровный шепот сна. Потом он осторожно приоткрыл дверь, убедился, что она спит, накрыт ее пледом, который валялся на стуле, и так же тихо вышел из квартиры, заперев дверь на ключ, который она оставила в замке.

Он сел в машину, но не завел ее сразу. Он сидел и смотрел на освещенные окна таунхауса, за которыми она сейчас спала, долго, очень долго…

Глава четырнадцатая: Позиционная игра

Утро после той ночи было серым и стылым, как пепел. Мартин провел несколько часов, дремая в машине у дома Люси, прежде чем отправиться в участок. Он чувствовал себя выжатым, как лимон, но на удивление… спокойным. Было странное ощущение выполненного долга, пусть и совершенно иррационального. Он спас Люси от нее самой, от ее паники, и в этом был какой-то смысл.

В участке его ждало разочарование, ожидаемое и оттого не менее горькое. Драммонд вызвал его к себе и, глядя поверх его головы, сухо сообщил, что прокуратура давит. Дело вязнет. Если в течение недели не будет «массивного продвижения», его закроют, а Мартина… «пересмотрят его позицию». Эвфемизм был прозрачен, как стекло.

Мартин молча вышел из кабинета. Он не чувствовал ни злости, ни страха. Только тяжелую, свинцовую усталость. Он вернулся к себе, сел за стол и уставился на доску с уликами. Вилла «Утес». Синяки. Взломанная сигнализация. «Волнистая шахматная доска». И пятнадцать недостающих фигур.

Именно в этот момент, когда отчаяние снова начало поднимать свою уродливую голову, я решил вмешаться. Не язвить, не подначивать. А работать. Потому что теперь это было и моим делом тоже.

– Ладно, братец, – сказал я, и мой голос прозвучал деловито и спокойно. – Хватит раскисать. У нас есть неделя. И у нас есть зацепка.

Мартин вздохнул, проводя рукой по лицу.

– Зацепка? Какая? Пятнадцать фигур, разбросанных бог знает где? Это не зацепка, это… квест для сумасшедших.– Именно, – парировал я. – Квест. Который задумал сумасшедший гений. А кто, как не мы, двое сумасшедших, сможем его пройти? Вспомни список из его блокнота. «Серенада ветру», «Плачущий гигант»… Мы думали, это отдельные скульптуры. А что, если это не так?

Он нахмурился, доставая из стола тот самый листок, который он когда-то стащил с виллы.

– Что ты имеешь в виду?

– Макгилл сказал – он делал для него «безделушки». А что, если все эти «безделушки» – и есть те самые шахматные фигуры? Замаскированные под самостоятельные произведения искусства?

Мартин замер, вглядываясь в список. «Волнистая шахматная доска» была одним из пунктов. Рядом с ней – «Король Бурь», которого мы видели у Макгилла. И еще тринадцать других названий.

– Но… где они? – спросил он, и в его голосе снова зазвучала искра надежды.

– А где вообще находятся произведения искусства? – риторически спросил я. – В галереях. В частных коллекциях. Маккиннон был знаменит. Его работы покупали. Что, если он не просто продавал их, а… расставлял их? Как фигуры на гигантской шахматной доске? И «Волнистая доска» в его доме – это лишь часть композиции? Ее центр?»

Мысль была грандиозной и безумной. Но она имела право на существование.

– Значит, нужно найти, кто купил эти работы, – медленно проговорил Мартин, и его глаза загорелись. – Составить список владельцев.

– Вот именно! – я почувствовал прилив адреналина, того самого, что я когда-то крал у него. – И нам повезло. У нас есть доступ к полицейским базам данных. И есть предлог – продолжение расследования. Мы можем отследить продажи через галереи, аукционные дома.

Мы принялись за работу. Это был странный тандем. Мартин физически управлял компьютером, но стратегию вырабатывали мы вместе. Я подкидывал идеи, связи, строил логические цепочки. Он воплощал их, его пальцы летали по клавиатуре с новой, обретенной целеустремленностью. Мы были как пилот и штурман в одной кабине.

Через несколько часов у нас был неполный, но уже внушительный список. «Серенаду ветру» купил какой-то американский коллекционер и вывез в Лос-Анджелес. «Плачущий гигант» оказался в частной коллекции в Швейцарии. Несколько работ были приобретены местными богачами, чьи имена нам были знакомы. Один из них – тот самый юрист-бизнесмен, о котором мы уже слышали, Грегор Маклейн. Владелец «Игрушки», как он ее называл.

– Пятнадцать… – пробормотал Мартин, сверяясь со списком. – Теоретически, да. Но некоторые за границей. Мы не сможем их получить.

– Не все сразу, – возразил я. – Но некоторые – здесь. Начнем с них. Нам нужно проверить нашу теорию. Убедиться, что внутри этих «экспонатов» действительно спрятаны шахматные фигуры.

– Как? – спросил он. – Мы не можем просто прийти к людям и сказать: «Извините, мы думаем, что ваша дорогая скульптура – это на самом деле шахматная фигура, можно ее вскрыть?

– Нет, – согласился я. – Не можем. Нам нужен предлог. Официальный запрос. Или…

Я замолчал, обдумывая очередную безумную идею.

– Или нам нужно проверить это на том экспонате, который не представляет такой ценности. Вернее, ценность которого для нас выше, чем его материальная стоимость.

– На каком? – не понял Мартин.

– На том, который стоит на вилле «Утес». Помимо «Волнистой доски», там были и другие работы. В том кабинете. Помнишь ту бронзовую абстракцию, что стояла в углу? «Стонущий металл», кажется, называлась. Она числится в списке.»

Мы снова поехали на виллу. Охранник уже привык к нашему почти ежедневному присутствию. Мы прошли в кабинет Маккиннона. Там, в углу, на тяжелом мраморном постаменте, стояла та самая скульптура – абстрактное переплетение бронзовых линий, отдаленно напоминающее скорченную человеческую фигуру. «Стонущий металл».

Мартин подошел к ней. Он обошел ее кругом. Скульптура выглядела монолитной. Не было видно никаких швов, никаких защелок.

– И как мы ее проверим? – тихо спросил он.

– Ее нужно просто разбить, – холодно констатировал я.– Это вещественное доказательство по делу об убийстве. И у нас есть основание полагать, что внутри может находиться улика.

– Ты предлагаешь ее уничтожить? – в голосе Мартина прозвучало сомнение.

– Я предлагаю ее вскрыть. Ради большей цели. Ты хочешь найти убийцу или сохранить безделушку мертвого человека?

Он колебался. Уничтожение произведения искусства, пусть и в рамках расследования, было вандализмом. Но. «deadline» Драммонда висел над ним дамокловым мечом.

– Ладно, – сдавленно сказал он. – Но как?

Он огляделся и увидел в камине тяжелую чугунную кочергу. Он взял ее. Она была тяжелой и холодной в его руке.

– Сильнее, – скомандовал я. – В основание.

Он занес кочергу и с силой ударил по основанию скульптуры. Раздался оглушительный лязг. Бронза дрогнула, но выдержала.

– Черт! – выругался он и ударил снова. И снова.

С третьего удара раздался треск. Негромкий, но отчетливый. В бронзовой поверхности появилась тонкая, почти незаметная трещина.

– Есть! – воскликнул он.

Он ударил еще несколько раз, целясь в одно и то же место. Трещина пошла, ветвясь. Наконец, кусок бронзы откололся и с грохотом упал на пол.

Мартин замер, заглядывая внутрь. И мы оба увидели то, на что так надеялись.

Внутри полой бронзовой оболочки, аккуратно закрепленная на металлическом каркасе, лежала шахматная фигура. Ладья. Она была выточена из темного, почти черного дерева, а ее форма напоминала не башню, а скрюченные, устремленные в небо скалы.

Теория подтвердилась. Маккиннон действительно превратил свои арт-объекты в сосуды для своей тайной «Игры». Пятнадцать фигур были разбросаны по миру. И чтобы открыть «Волнистую шахматную доску», чтобы получить «ключ», нам нужно было собрать их все.

Мартин стоял над осколками скульптуры, держа в руках деревянную ладью. Его дыхание было частым, возбужденным. Мы нашли вторую фигуру. Мы были на правильном пути.

– Ну что, – сказал я, и в моем голосе звучало мрачное удовлетворение. – Теперь ты веришь?

– Верю, – тихо ответил он, сжимая в ладони прохладное дерево. – Теперь я верю.

У нас была неделя. И гигантская, почти невыполнимая задача – найти и получить оставшиеся четырнадцать фигур.

Глава пятнадцатая: Междуход

Воздух в кабинете Драммонда был всегда одним и тем же – стерильным, лишенным запаха, как в операционной. Он пах бюрократией, властью и легким разочарованием в человеческой природе. Мартин стоял перед его столом, стараясь не переносить вес с ноги на ногу, как провинившийся школьник. Я наблюдал изнутри, собрав всю свою волю, чтобы не выдать нашего общего напряжения. Мы были на грани прорыва, но Драммонд должен был увидеть лишь уверенность.

На столе лежала та самая деревянная ладья, извлеченная из недр «Стонущего металла». Рядом – распечатанные списки владельцев остальных арт-объектов Маккиннона, фотографии «Волнистой шахматной доски» и наша, тщательно выверенная версия.

– И вы утверждаете, инспектор Брукс, – голос Драммонда был ровным, как линия горизонта, – что покойный Маккиннон спрятал доказательства, способные пролить свет на его убийство, внутри этих… шахматных фигур?

– Не доказательства, сэр, – поправил его Мартин, и я мысленно похвалил его за выдержку. – Ключ. Он называл это «ключом». Мы полагаем, что, собрав все фигуры и завершив партию на доске в его доме, мы получим доступ к некоей информации. Возможно, к тем самым компрометирующим материалам, которые он угрожал обнародовать.

Драммонд взял в руки ладью, покрутил ее. Его лицо не выражало ничего.

– Вы вскрыли один из экспонатов. Без санкции. Это частная собственность, Брукс, пусть и являющаяся

вещественным доказательством. Юристы наследников могут устроить нам веселую жизнь.

– Мы действовали в рамках крайней необходимости, сэр, – голос Мартина дрогнул лишь на секунду. – У нас есть неделя. Меньше. Без этого прорыва дело будет закрыто.

– Прорыв, – Драммонд отставил фигуру в сторону, как неинтересную безделушку. – Вы предлагаете мне санкционировать… что? Нападение на дома уважаемых граждан? Изъятие их частной собственности на основании вашей… теории о шахматной партии?

– Не изъятие, сэр. Мы можем запросить их на добровольной основе для экспертизы. Как часть расследования. Под предлогом…

– Под предлогом чего? – Драммонд перебил его. – Что мы скажем Грегору Маклейну? «Извините, мистер Маклейн, нам кажется, что ваша дорогостоящая скульптура – это контейнер для части головоломки сумасшедшего архитектора, можно мы ее вскроем?» Он вышвырнет нас из своего офиса, а наутро у меня на столе будет жалоба от его юристов.

Мартин замолчал. Он понимал, что Драммонд прав. Наша теория была блестящей для нас, но для внешнего мира она выглядела как бред.

– Сэр, я уверен, что…

– Ваша уверенность меня не интересует, Брукс! – Драммонд резко поднялся, его тень упала на Мартина. – Мне нужны факты. Улики. А у вас – догадки и разбитая бронзовая безделушка. Я не могу на основании этого дать вам карт-бланш на проведение столь… сомнительных действий.

В кабинете повисла тяжелая пауза. Наша надежда таяла на глазах, как лед под летним солнцем. Драммонд не верил нам. Или не хотел рисковать.

– У вас есть оставшиеся… сколько там? Пять дней? – Драммонд сел обратно. – Используйте их с умом. Найдите что-то осязаемое. А эту… – он кивнул на ладью, – шахматную ерунду оставьте. Это тупиковый путь.

Мы вышли из кабинета. Мартин шел по коридору, сжав кулаки. Поражение горело в его горле кислотой. Я чувствовал его ярость, его бессилие. Мы были так близки!

– Я же говорил, – прошипел он, заходя в свой кабинет и захлопывая дверь. – Он никогда не пойдет на такое.

– Успокойся, – сказал я, хотя сам был не far от того, чтобы начать биться головой о стены его сознания. – Значит, пойдем другим путем. Без его санкции.

– Ты с ума сошел? – Мартин уставился на свое отражение в темном экране монитора. – Самовольно изымать вещи? Это конец.

– А что тебе терять? – холодно парировал я. – Если через пять дней дело закроют, тебя уволят. Разница лишь в том, уйдешь ли ты с пустыми руками, или с решением дела. Я выбираю второй вариант.

Он не ответил. Он сел за стол и опустил голову на руки. Он был в ловушке. С одной стороны – приказ начальства и профессиональная гибель. С другой – наша авантюра и возможная уголовная ответственность.

Именно в этот момент его личный телефон снова издал знакомую трель. Люси.

Он вздохнул и поднес трубку к уху.

– Привет.

– Мартин, – ее голос звучал… другим. Трезвым. Смущенным. – Привет. Слушай, я… я хотела извиниться. За вчерашнее. Я была не в себе.

– Все в порядке, – быстро сказал он. – Не извиняйся.

– Нет, не в порядке, – она настаивала. – Я вела себя ужасно. И говорила… всякие вещи. Спасибо, что ты был рядом.

Они помолчали. Неловкое молчание, полное невысказанного.

– У меня к тебе просьба, – наконец сказала она. – Еще одна. Ты, наверное, уже сыт по горло.

– Говори.

– Мои родители. У них сегодня этот… ежегодный званый вечер. Тусовка местной богемы и прочих важных людей. А у меня… ну, теперь я снова официально свободна. И мама настаивает, чтобы я пришла. А идти одной… – она замолчала.

– Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой? – не поверил своим ушам Мартин.

– В качестве моего… ну, не знаю… щита? – она неуверенно рассмеялась. – Ты же умеешь хмуриться и выглядеть внушительно. Можешь отваживать надоедливых женихов. Если, конечно, ты не занят своим делом…

Он смотрел на список владельцев шахматных фигур. На фотографию Грегора Маклейна, того самого юриста-бизнесмена, который «не любил расставаться со своими игрушками». Вечер у родителей Люси… Скорее всего, там будет весь цвет эдинбургского общества. Включая, возможно, и некоторых владельцев арт-объектов Маккиннона. Это мог быть шанс. Не прямой, нет. Но шанс понаблюдать, оценить обстановку, может быть даже завязать полезные знакомства.

И кроме того… это была Люси. Она звала его. После всего, что произошло.

– Хорошо, – сказал он. – Я пойду.

– Правда? – в ее голосе прозвучало искреннее удивление и облегчение. – Спасибо, Мартин! Одежда – вечерняя. Будет скучно, предупреждаю.

– Ничего, – он усмехнулся. – Я специалист по скуке.

Он положил трубку и снова посмотрел на список. А потом его взгляд упал на дверцу нижнего ящика его стола. Там, в глубине, лежала вещь, которую он не надевал годами. Смокинг. Доставшийся ему от отца. Старомодный, немного не по размеру, но качественный. Он купил его для какого-то официального приема много лет назад, еще до того, как все пошло под откос.

– Ты серьезно? – спросил я, когда он потянулся к ящику. – Вечер в высшем обществе? В твоем-то состоянии?

– А что? – он открыл ящик и достал темную ткань. – Ты же хотел, чтобы я действовал без санкции Драммонда. Вот и начнем с вечеринки. Разведка боем.

Я не мог не посмеяться. Это было так абсурдно и так… в духе нашего нового партнерства.

– Ну что ж, братец. Тогда давай посмотрим, как ты будешь выглядеть в смокинге. Держу пари, как водопроводчик на собственной свадьбе.

Он не ответил. Он развернул смокинг и повесил его на спинку стула. Ткань была темно-синей, почти черной, и на ней не было ни пылинки. Он смотрел на него, и в его глазах было что-то странное. Не ностальгия. Не тоска. Скорее… вызов. Вызов самому себе. Сможет ли он, Мартин Брукс, пьяница и неудачник, на один вечер примерить на себя кожу другого человека? Человека, который мог бы пойти на званый вечер с красивой женщиной и не чувствовать себя там чужим?

А я наблюдал и понимал, что этот вечер может оказаться куда более опасным, чем любая наша вылазка за шахматными фигурами.

Глава шестнадцатая: Эншпиль

Дом родителей Люси оказался не таунхаусом в Новом городе, а настоящим особняком в викторианском стиле, спрятавшимся в тенистом переулке на окраине Эдинбурга. Он излучал то самое, не поддающееся подделке, ощущение старых денег и устоявшихся традиций. Свет из высоких окон лился на мокрую от дождя мостовую, а из-за тяжелой дубовой двери доносился сдержанный гул голосов и звон бокалов.

Мартин стоял на пороге, чувствуя себя абсолютно не в своей тарелке. Отцовский смокинг, к его удивлению, сидел неплохо, разве что плечи были чуть шире, а сам пиджак – чуть свободнее, чем у нынешних моделей. Но он все равно ощущал себя переодетым официантом, забредшим не на свою территорию.

- Ну, герой, – пробормотал я, оглядывая через его глаза роскошный холл с паркетным полом и лепниной на потолке. – Готовься к битве со снобами и твоей собственной неуверенностью.

Дверь открыла горничная. Люси ждала его в прихожей. Увидев его, она широко улыбнулась, и в ее глазах мелькнуло искреннее облегчение. Она была в длинном платье глубокого изумрудного цвета, которое выгодно оттеняло ее рыжие волосы, уложенные в элегантную, но не лишенную легкой небрежности прическу. Она выглядела потрясающе. И совершенно естественно в этой обстановке.

– Ты пришел! – она взяла его за руку и потянула за собой в гостиную. – Не бойся, здесь все не так страшно. Просто улыбайся и кивай.

Гостиная была полна людей. Мужчины в смокингах, женщины в вечерних платьях. Воздух был густ от запаха дорогих духов, кожи и легкого высокомерия. Люси повела его через толпу, к паре у камина. Ее родители.

Мистер Картер, высокий, седовласый мужчина с внимательными, изучающими глазами, и миссис Картер, элегантная женщина с идеальной осанкой и теплой, но несколько отстраненной улыбкой.

– Мама, папа, это Мартин, – представила Люси, и ее голос звучал чуть громче, чем обычно. – Мартин, мои родители.

– Очень приятно, – сказал Мартин, чувствуя, как его ладони потеют.

Мистер Картер пожал его руку. Рукопожатие было твердым, оценивающим.

– Мартин. Люси много о вас рассказывала. Вы… детектив, верно?

– Да, сэр. Инспектор.

– Интересная профессия, – заметила миссис Картер, ее взгляд скользнул по его смокингу, будто оценивая портного. – Должно быть, полна стресса.

– Бывает, – уклонился от ответа Мартин.

Они поговорили еще несколько минут о погоде, о последней выставке в Национальной галерее, о чем-то еще совершенно незначительном. Родители Люси были вежливы, но в их вежливости сквозила легкая прохлада. Они видели в нем проект своей дочери. Еще одного «странного» увлечения. Они не видели в нем угрозы, но и не видели человека. Скорее, экзотическое животное из зоопарка.

Люси, чувствуя напряжение, увела его прочь.

– Не обращай внимания. Они всегда такие. Ко всем моим друзьям.

– Я не обижаюсь, – честно сказал Мартин. И это была правда. Ему было не до их оценки. Он оглядывал зал, выискивая знакомые лица из своего списка. И почти сразу же его взгляд упал на высокого, худощавого мужчину с седыми висками, который стоял в стороне, беседуя с кем-то. Грегор Маклейн. Тот самый юрист-бизнесмен, не желавший расставаться со своей «Игрушкой».

– Вот он, – прошептал я. – Наш коварный Гендальф. Погляди, как он себя держит. Как будто весь этот вечер существует лишь для его удобства.

Мартин невольно сжал кулаки. Мысль о том, что одна из шахматных фигур может быть в нескольких метрах от него, заставляла кровь бежать быстрее.

Вечер тянулся. Мартин отбивался от легких светских бесед, чувствуя себя все более неуклюжим и чужим. Он пил шампанское, но оно не приносило облегчения, лишь подчеркивало его отчужденность. Он наблюдал за Люси. Она парила в этой среде, как рыба в воде. Она смеялась, шутила, легко переходила от одной группы гостей к другой. И он видел, как на нее смотрят мужчины. С интересом. С восхищением. И он снова почувствовал ту пропасть, что разделяла их миры.

Ближе к полуночи, когда гости начали потихоньку расходиться, а музыка стала медленнее и тише, Люси подошла к нему. Ее щеки были розовыми от вина и волнения.

– Мартин, – сказала она, глядя на него снизу вверх. – Ты так и простоял тут весь вечер, как суровый страж. Потанцуешь со мной?

Он замер. Танец. Это было за гранью его возможностей.

– Люси, я… я не умею.

– Ничего страшного, – она улыбнулась, и в ее улыбке была какая-то новая, незнакомая нежность. – Я научу. Или… – она подмигнула, – может, Джордж умеет?

Он не нашелся что ответить. Она взяла его за руку и потащила в центр зала, где еще несколько пар медленно кружились под звуки старого джаза.

Он взял ее за талию. Его движения были деревянными, неуверенными. Он наступал ей на ноги, сбивался с ритма, чувствовал себя полным идиотом. Он видел улыбки других гостей, слышал свой собственный учащенный пульс. Он хотел сбежать.

– Расслабься, – сказал я, наблюдая за этим мучением. – Ты танцуешь так, будто пытаешься арестовать паркет.

– Заткнись, – мысленно прошипел он.

Серьезно. Дай мне руку. Правую. Дай мне вести.

Это было безумием. Но он был уже на грани. Он сдался. Он расслабил правую руку, ту самую, что лежала на ее талии.

И снова произошло это странное, уже знакомое ощущение. Как будто кто-то другой надел его конечность, как перчатку. Я, Джордж, сосредоточился. Я почувствовал легкость ее тела, ритм музыки, направление движения других пар. Я не умел танцевать. Но я мог вычислять. Я мог предсказывать. Я мог управлять.

И его тело послушалось. Движения из резких и угловатых стали плавными, уверенными. Он перестал наступать ей на ноги. Он начал вести. Сначала осторожно, потом все смелее. Это был не какой-то замысловатый танец, просто медленное, ритмичное вращение. Но он делал это идеально.

Люси смотрела на него с растущим изумлением.

– Мартин? – прошептала она.

Он не ответил. Он не мог. Он был пассажиром в собственном теле. Он видел, как его рука лежит на ее спине, чувствовал ее тепло через ткань платья, но управлял этим не он. Это был я. Я вел их по паркету, я чувствовал ее близость, я слышал ее учащенное дыхание.

И в этот момент, когда музыка достигла своей кульминации, а они закружились в самом центре зала, я, движимый внезапным, необъяснимым порывом, наклонил его голову. И он, Мартин, почувствовал, как его губы касаются ее губ.

Поцелуй был коротким. Неловким. Больше похожим на столкновение, чем на ласку. Но он был.

Они замерли. Музыка стихла. Люси отпрянула, ее глаза были широко раскрыты от изумления. Она смотрела на него, и на ее лице было столько противоречивых эмоций, что их невозможно было расшифровать.

– Мне… мне пора, – сдавленно сказала она и, развернувшись, почти побежала прочь, в сторону вестибюля.

Мартин стоял один посреди пустеющего зала. На его губах еще горело прикосновение. Его тело все еще помнило плавность движений, которые ему не принадлежали. А в ушах стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь бешеным стуком его сердца.

Он поднял глаза и увидел свое отражение в огромном зеркале на стене. Бледное, растерянное лицо человека в чужом смокинге. И за этим отражением ему снова почудилась моя ухмылка.

Глава семнадцатая: Цугцванг

Тишина в машине по дороге домой была густой, тяжелой, взрывоопасной. Мартин сидел за рулем, сжимая баранку так, будто хотел вырвать ее и швырнуть в темное, мокрое от дождя лобовое стекло. Его губы все еще горели. Он чувствовал на них прикосновение, но это было словно чужое прикосновение. Чужая рука на ее талии. Чужой поцелуй.

Я, молчал. Я чувствовал бурю, копившуюся в нем, и знал, что любое мое слово станет спичкой, брошенной в бензин. Но молчание было не лучше. Оно лишь давало ему время накручивать себя.

Он влетел в свою квартиру, с силой захлопнул дверь и, не включая света, прошел в гостиную. Он стоял, тяжело дыша, в центре комнаты, глядя в темноту.

– Ну? – его голос прозвучал хрипло, резко, обращаясь ко мне. – Доволен?

Я вздохнул. Избегать было бесполезно.

– Что именно должно меня радовать? Тот факт, что мы не опозорились на весь вечер? Или тот мимолетный контакт, который ты сейчас в своем уме раздуваешь до размеров трагедии?

– Ты взял контроль, Джордж! – он повернулся, словно я стоял за его спиной. – Ты использовал мое тело! Ты поцеловал ее!

– О, прости, великий владелец телесной оболочки! – мой сарказм, казалось, звенел в тишине комнаты. – А что должен был сделать я? Смотреть, как ты топчешь ей ноги и краснеешь, как школьник? Мы выглядели достойно. Более чем. А этот поцелуй… это был порыв. Глупый, да. Но искренний.

– Искренний? – он горько рассмеялся. – Это был не мой порыв! Это был твой! Ты не имеешь права!

– А кто дал тебе право годами прятаться и ничего не делать? – парировал я, чувствуя, как мои собственные, если так можно выразиться, нервы натягиваются. – Кто дал тебе право смотреть на нее влюбленными глазами и при этом быть неспособным подойти к ней ближе, чем на три шага? Я лишь… ускорил процесс.

– Ускорил? – он шагнул вперед, его тень на стене казалась огромной и угрожающей. – Ты разрушил все, что между нами оставалось! После того, что я ей рассказал… а теперь это! Она теперь наверняка уверена, что я невменяемый!

– А разве это не так? – холодно спросил я. – Посмотри на нас! Мы стоим в темноте и кричим друг на друга в одной голове! Это ли не определение невменяемости? Но знаешь что? Мне надоело это. Надоело быть твоим козлом отпущения. Твоим внутренним критиканом, на которого ты можешь свалить все свои неудачи. Я устал тащить тебя, как мешок с костями, который отказывается идти сам!

– Тогда убирайся! – закричал он, и в его голосе прозвучала настоящая, неподдельная ярость. – Убирайся из моей головы! Я не звал тебя! Я не хочу чтобы ты был!

Наступила мертвая тишина. Его слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные. Я чувствовал их, как физический удар. Потому что в них была правда. Самая страшная правда

– Ты прав, – тихо сказал я. – Ты не звал. Я просто… появился. И теперь я здесь. И мы застряли друг с другом. Как в лифте, который остановился между этажами. И мы можем либо продолжать орать, либо попытаться вместе найти выход.

– Какой выход? – его голос снова стал просто усталым. – Ты становишься сильнее, Джордж. Я чувствую это. Ты управлял моей рукой. Ты заставил меня танцевать. Что дальше? Ты полностью возьмешь контроль? Стирешь меня?

В его словах был страх. Настоящий, животный страх небытия.

– Я не хочу тебя стирать, – сказал я, и это была чистая правда. – Я… я не знаю, чего я хочу. Быть тобой? Нет. Быть с тобой? Возможно. Но не таким. Не в этой вечной борьбе.

Мы снова замолчали. Ссора выдохлась, оставив после себя лишь выжженную пустыню усталости и непонимания. Мы стояли по разные стороны баррикады, которую возвели сами, и не знали, как ее разрушить.

И в этот самый момент, когда наше личное противостояние достигло пика, зазвонил его служебный телефон.

Звонок был как удар хлыста. Мартин вздрогнул и медленно поднес трубку к уху.

– Брукс.

Голос Драммонда был обезличенным, как всегда, но в нем слышалась какая-то новая, стальная нота.

– Брукс. Прокуратура принимает решение через два дня утром. Дело Маккиннона будет закрыто. Недостаточно доказательств. Ваше время вышло.

Мартин закрыл глаза. Это был приговор. Не только делу, но и ему.

– Я понимаю.

– Есть одна деталь, – Драммонд сделал паузу. – На вас поступила жалоба. От Грегора Маклейна. Утверждает, что вы оказывали на него давление на некоем светском мероприятии, намекали на его причастность к делу. Это правда?

Мартин почувствовал, как земля уходит из-под ног. Маклейн. Он даже не подошел к нему близко! Он лишь смотрел на него.

– Нет, сэр. Это неправда.

– Неважно, – отрезал Драммонд. – Жалоба есть. И она ложится последним камнем на вашу, и без того шаткую, репутацию. Послезавтра в десять утра у меня на столе ваш итоговый отчет. И ваше заявление об отставке. Я больше не могу вас прикрывать, Брукс. Все кончилось.

Щелчок. Линия разорвалась.

Мартин медленно опустил руку с телефоном. Он стоял в темноте, и единственным звуком было его собственное прерывистое дыхание. Все. Карьера. Дело. Все, что имело для него значение. Все, что хоть как-то оправдывало его существование.

А я наблюдал за этим крахом. И наша ссора, наша личная драма, вдруг показалась такой мелкой, такой ничтожной на фоне этого окончательного провала.

– Мартин… – начал я.

– Заткнись, Джордж, – прошептал он, но в его голосе уже не было злости. Была только пустота. – Просто заткнись.

Он пошатнулся и опустился на диван, уткнув лицо в ладони. Он был разбит. Окончательно и бесповоротно.

Глава восемнадцатая: Пролом

Тишина после звонка Драммонда была иного качества. Прежняя, истеричная, сменилась густой, тяжёлой, как свинец. Это была тишина капитуляции. Мартин сидел на диване, не двигаясь, его взгляд был устремлен в пустоту, где только что рухнула последняя опора его и без того шаткого мира. Даже я, Джордж, не решался нарушить это молчание. Что можно сказать человеку, который только что получил смертный приговор своей карьере?

Но бездействие было хуже. Оно вело прямиком к бутылке, а оттуда – в небытие. И я не мог этого допустить. Не сейчас.

– Мартин, – произнес я наконец, и мой голос прозвучал не как насмешка, а как призыв к оружию. – Они нас проверяют.

Он медленно повернул голову, его глаза были стеклянными.

– Что?

– Маклейн. Он соврал. Он даже не видел нас вблизи. Он почуял опасность. Он знает, что мы рядом. И он наносит упреждающий удар. Эта жалоба – чтобы отвлечь, чтобы дискредитировать нас в последний момент. Он боится.

В глазах Мартина что-то шевельнулось. Тлеющий уголек под пеплом апатии.

– Боится? Чего? Мы же ничего не сделали.

– Он боится того, что мы можем сделать. Он владеет одной из фигур. «Игрушкой». И он, в отличие от других, понимает ее ценность. Не материальную. Другую. Он не хочет с ней расставаться. Почему?

Мартин провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него оцепенение.

– Значит, мы были правы. Все это… шахматы, фигуры… это реально.– Более чем реально. И у нас есть всего одна ночь, чтобы это доказать.

– Но как? – в его голосе снова прозвучало отчаяние. – Драммонд отрезал нам все пути. Любой официальный запрос теперь будет заблокирован. Любое наше действие будет расценено как самоуправство.

– Значит, – сказал я, и каждое мое слово было отточенным, как лезвие, – нам нужно действовать неофициально.

Он посмотрел на меня – ну, в пространство, где я находился – с немым вопросом.

– У нас есть список, – продолжил я. – Половина владельцев – в Эдинбурге или поблизости. Мы можем попытаться поговорить с ними. Не как полицейские. А как… заинтересованные лица. Сыграть на их любопытстве, на их жадности, на чем угодно. Убедить их добровольно отдать нам эти фигуры для «экспертизы».

– Они не согласятся, – мрачно констатировал Мартин. – Особенно Маклейн.

– С остальными – возможно. С Маклейном… – я сделал паузу. – С Маклейном нам придется действовать иначе.

Мы помолчали. План был безумен, отчаян и почти наверняка обречен на провал. Но это был единственный план.

– Хорошо, – тихо сказал Мартин, поднимаясь с дивана. Он подошел к столу, где лежал список. – С кого начнем?

Первый в нашем списке был пожилой профессор истории искусств на пенсии, Элис Кроуфорд. Он жил в уютном коттедже в Старом городе. Его «Серенада ветру» представляла собой изящную бронзовую конструкцию, изображавшую завихрения воздуха. Когда мы, представившись коллегами, заинтересованными в творчестве Маккиннона, осторожно завели разговор о возможном «скрытом смысле» его работ, профессор пришел в настоящий восторг.

– Ах, так вы тоже заметили! – воскликнул он, его глаза загорелись. – Я всегда говорил, что Аласдер был не просто архитектором! Он был философом, зашифровывавшим свои идеи в металле и камне! Конечно, забирайте ее на экспертизу! Я сам давно хотел ее просветить рентгеном, но руки не доходили! Только, ради бога, будьте осторожны!

Он сам упаковал скульптуру в коробку и совал нам в руки, словно мы делали ему одолжение. Мы вышли от него, неся первую фигуру – Слона, как оказалось, – с чувством легкой нереальности.

Вторым был владелец небольшой, но успешной кофейни, молодой парень по имени Кэллум. Его «Плачущий гигант» – грубая гранитная глыба с проступающими сквозь камень чертами лица – стояла у него в подсобке, потому что «жена сказала, что она депрессивная и портит аппетит». Он пожал плечами, когда мы, под тем же предлогом, попросили ее на время.

– Да берите, – сказал он. – Только, если найдете внутри клад, делитесь.

Так мы получили еще одну фигуру. Две фигуры за два часа. Это вселяло надежду.

Третьим был букинист, угрюмый мужчина, который чуть не выгнал нас из своего магазина, заподозрив в нас агентов налоговой. Нам пришлось проявить немалую изобретательность, чтобы убедить его, что мы изучаем «символику в Маккинноновских инсталляциях». В итоге он, ворча, отдал нам свою «Зыбь» – еще одну Пешку – лишь бы мы отстали.

К утру у нас было семь фигур. Семь из пятнадцати. Мы сидели в машине, на парковке у букиниста, и смотрели на коробки, занимавшие весь задний ряд. Мы были измотаны, но наэлектризованы. Это работало. Люди были готовы расстаться с чем угодно, если подобрать правильный ключ: любопытство, безразличие, желание избавиться от хлама.

Но последним в нашем списке на сегодня был он. Грегор Маклейн.

Его офис занимал весь верхний этаж одного из стеклянных небоскребов в деловом центре. Пройти туда без предупреждения было невозможно. Но мы знали, где он жил. Его особняк был настоящей крепостью на одном из холмов, с высокими заборами, камерами и, мы были уверены, внушительной системой безопасности.

Мы подъехали к воротам на рассвете. Небо на востоке только начало светлеть, окрашиваясь в бледно-розовые и сиреневые тона. Мартин вышел из машины и подошел к видеодомофону. Он нажал кнопку.

Прошло несколько минут. Наконец, на экране появилось сонное лицо привратника.

– Кто там?

– Инспектор Брукс, – сказал Мартин, демонстрируя значок. – К мистеру Маклейну. По неотложному делу.

– Мистер Маклейн не принимает в такое время, – буркнул привратник.

– Это касается его безопасности, – жестко парировал Мартин. – И безопасности его собственности. В частности, некоего арт-объекта работы Маккиннона.

На экране мелькнула тень неуверенности. Послышались приглушенные переговоры. Наконец, ворота с тихим гулом начали медленно открываться.

Мы проехали по длинной, выложенной гранитом аллее к главному входу. Дверь открыл сам Маклейн. Он был в дорогом халате, его лицо было свежим, но глаза – холодными и настороженными. В руке он сжимал смартфон.

– Инспектор Брукс, – сказал он без всякого приветствия. – Вы проявляете удивительную настойчивость. Особенно для человека, на которого только что поступила жалоба.

– Жалоба, как вы сами прекрасно понимаете, не имеет оснований, – парировал Мартин, следуя моим мысленным подсказкам. – Я здесь, чтобы предложить вам сделку.

Маклейн усмехнулся. Это был сухой, неприятный звук.

– Сделку? С вами? Вы шутите?

– Ваш арт-объект, мистер Маклейн, – я заставил Мартина говорить быстро и уверенно, – является частью головоломки, оставленной Маккинноном. Мы полагаем, что внутри него, как и в других его работах, находится шахматная фигура. Мы собираем их, чтобы получить доступ к информации, которую Маккиннон спрятал. Информации, которая может быть… компрометирующей для многих. Включая, возможно, и вас.

Лицо Маклейна стало каменным.

– Вы угрожаете мне, инспектор?

– Я предлагаю вам сотрудничество. Отдайте нам фигуру добровольно. Мы ее изучим. Если компрометирующих данных на вас нет, мы вернем ее вам. И ваше имя не всплывет в этом деле. Если же вы откажетесь… – Мартин сделал паузу для пущего эффекта, – мы будем вынуждены действовать более… настойчиво. И тогда уже вся эта история станет достоянием общественности. Вместе с вашим именем.

Это был блеф. Чистой воды блеф. У нас не было никаких полномочий. Но мы играли на его страхе. На его желании сохранить свой гладкий, отполированный мир нетронутым.

Маклейн смотрел на нас. Его взгляд был тяжелым, оценивающим. Он был акулой, как и называл его Маккиннон. И акулы не любят, когда на их территорию заплывают непрошеные гости.

– У вас есть пять секунд, чтобы убраться с моего участка, инспектор, – сказал он наконец, и его голос был тихим и смертельно опасным. – Иначе я звоню своему адвокату и в полицию. И поверьте, на этот раз жалоба будет не на вас, а на ваше начальство. За то, что они допускают до работы психически нездоровых людей.

Он повернулся и, не закрывая дверь, ушел внутрь дома. Мы проиграли. С треском.

Мы стояли у его порога на рассвете, с семью коробками в машине и с полным осознанием того, что наш последний шанс только что испарился. Маклейн не поддался на блеф. Он был слишком умен, слишком уверен в своей неуязвимости.

Мартин медленно вернулся в машину и завел мотор.

– Что теперь? – спросил он, и в его голосе снова была та самая, знакомая пустота.

Я смотрел на удаляющийся особняк, эту каменную крепость, охранявшую нашу последнюю, самую важную фигуру.

– Теперь, – сказал я, – нам нужно принять непростое решение.

Глава девятнадцатая: Теневая партия

Рассвет, который мы встретили у ворот особняка Маклейна, не принес облегчения. Он был серым, влажным и безнадежным, как и наше положение. Семь коробок с бронзой, камнем и деревом на заднем сиденье машины казались не трофеями, а памятником нашему поражению. Маклейн, этот холодный, расчетливый хищник, не только вышвырнул нас, но и выставил против нас наше же главное оружие – нашу репутацию. Вернее, ее полное отсутствие.

Мы молча ехали обратно в город. Я перебирал в уме варианты, и каждый был хуже предыдущего. Официальный запрос? Драммонд его зарубит. Еще одна попытка договориться? Маклейн уже показал, что он думает о наших «сделках». Оставался только один, отчаянный и безумный путь.

Мартин первым нарушил тягостное молчание. Его голос был хриплым от усталости и смирения.

– Все. Конец. Мы сделали, что могли.

– Нет, – резко возразил я. – Мы сделали все, что могли законно. А теперь пришло время для чего-то другого.

Он посмотрел на мое отражение в зеркале заднего вида, его глаза сузились.

– Чего другого?

– Маклейн не отдаст фигуру добровольно. Значит, мы должны взять ее без его согласия.

Мартин резко притормозил, чуть не врезавшись в машину сзади. Он свернул на обочину и повернулся, словно я сидел рядом.

– Ты предлагаешь… украсть? Ты совсем спятил, Джордж?

– Я предлагаю изъять вещественное доказательство по делу об убийстве, которое наше начальство по своей короткозоркости отказывается изымать официально! – парировал я. – Мы не будем ее продавать. Мы используем ее по назначению и, возможно, вернем. Если останемся на свободе.

– Это безумие! – он ударил ладонью по рулю. – У него там охрана, сигнализация, камеры! Нас поймают на месте! И тогда нас ждет не увольнение, а тюрьма!

– А что тебя ждет, если мы ничего не сделаем? – спросил я, вкладывая в вопрос всю свою холодную ярость. – Увольнение. Запись в личном деле как о неадекватном сотруднике. Позор. И ты снова засядешь в своей конуре с бутылкой, пока не сопьешься окончательно. И я умру вместе с тобой. Я не хочу такой смерти, Мартин. Я предпочитаю сгореть в авантюре, чем сгнить в бездействии.

Он снова уставился на дорогу. Его пальцы барабанили по рулю. Я чувствовал его страх. Животный, парализующий страх перед тюрьмой, перед окончательным падением. Но под этим страхом копошилось что-то еще. То самое упрямство, что заставляло его годами цепляться за свою работу, за свое жалкое подобие жизни.

– Допустим, я согласен, – тихо сказал он. – Это самоубийство. Как мы это сделаем?

Вот он – момент истины. Он колебался. Дверь была приоткрыта.

– Мы не идиоты, – сказал я, чувствуя, как во мне загорается азарт планирования. – Мы не пойдем на штурм. Нам нужен план. Тщательный, продуманный план. Мы знаем, где он живет. Мы были там. Мы изучили расположение камер на подъезде. Нам нужно узнать больше. Расписание охраны. Тип сигнализации. Слабые места.

– И как мы это узнаем? – скептически спросил Мартин.

– Наблюдение. И… один старый контакт. Помнишь Иэна? Техника, что помогал нам с камерами на дороге?

– Помню.

– У него есть доступ к кое-каким базам. И, я подозреваю, он не прочь заработать немного денег на стороне. Мы можем попросить его проверить систему безопасности особняка Маклейна. За денежное вознаграждение, разумеется.

Мартин покачал головой, но протеста не последовало. Он уже втягивался. Адреналин начинал перевешивать страх.

Следующий день мы потратили на подготовку. Это было странное, почти сюрреалистичное время. Днем Мартин формально числился на работе, писал свой прощальный отчет и заявление об отставке, а я тем временем продумывал детали. Вечером мы, под предлогом «наблюдения за подозреваемым», дежурили в машине неподалеку от особняка Маклейна, сменяя друг друга у руля, пока один спал. Мы фиксировали график смен охраны, маршруты патрулей, время, когда в доме гасили свет.

Иэн, наш техник, оказался на удивление сговорчивым. За солидную, по его меркам, сумму он предоставил нам схемы системы безопасности. Она была, как мы и предполагали, первоклассной. Датчики движения на территории, датчики разбития стекла, сенсоры на дверях и окнах. Но и у нее была ахиллесова пята – старый кабельный ввод в цокольном этаже, который не был подключен к основной системе, так как вел в заброшенный винный погреб, который Маклейн не использовал.

Это была наша лазейка. Узкая, опасная, но лазейка.

В ночь перед сдачей отчета мы собрались в его квартире. На столе лежали распечатанные планы, фотографии, расписание. Мы были похожи на штаб перед решающим сражением.

– Итак, – сказал я, «водя» его взглядом по карте. – Мы проникаем через старый подвал. Отключаем резервное питание системы, которое находится там же. У нас будет не больше пятнадцати минут, пока не включится аварийный генератор и не послал сигнал тревоги. «Игрушка» стоит в его кабинете на втором этаже. Мы берем ее и уходим тем же путем.

– А если нас поймают? – мрачно спросил Мартин, вертя в руках пустую кружку.

– Тогда говоришь, что действовал в одиночку. Что ты, отчаявшись из-за увольнения, решил взять дело в свои руки. Меня не существует, помнишь?

Он посмотрел на меня. В его взгляде было что-то новое. Не страх. Не злость. Почти… благодарность.

– Нет. Если что, мы будем отвечать вместе.

Эти слова поразили меня сильнее, чем любая наша ссора. В самый критический момент он признал меня. Как союзника. Как брата.

– Ладно, – я сглотнул несуществующий ком в горле. – Значит, вместе. Теперь о деталях. Одежда – темная, без опознавательных знаков. Перчатки. Никаких следов. Берем только фигуру. Ничего больше.

Мы обсуждали план до глубокой ночи, прорабатывая каждый шаг, каждую возможную нештатную ситуацию. Это была наша авантюра. Наше последнее дело. И, возможно, наш последний совместный вечер на свободе.

Когда все было решено, Мартин подошел к окну и посмотрел на ночной город. Огни Эдинбурга мерцали вдали, такие далекие и безразличные.

– Джордж, – тихо сказал он. – Спасибо.

– За что? – удивился я. – За то, что втянул тебя в потенциальное уголовное преступление?

– За то, что не дал мне сдаться. Даже таким… сумасшедшим способом.

Глава двадцатая: Открытый король

Ночь перед штурмом была беспокойной и прерывистой. Мы не спали, а проваливались в короткие, тревожные забытья, полные образов решеток, сирен и холодного, каменного лица Маклейна. На рассвете Мартин встал, его движения были механическими, лишенными всякой эмоции. Он был солдатом, идущим на верную смерть, и я, Джордж, был его единственным товарищем по оружию.

Мы провели последнюю репетицию. Черная одежда, перчатки, фонарик с затемненным стеклом, ломик – все было упаковано в спортивную сумку. Мы молча позавтракали – он выпил крепчайшего кофе, а я мысленно перебирал план, выискивая слабые места. Их было множество.

Мы выехали затемно. Город еще спал, лишь мусоровозы нарушали утреннюю тишину. Особняк Маклейна в предрассветных сумерках казался еще более мрачным и неприступным. Мы оставили машину в миле от него, в роще, и пешком, крадучись от тени к тени, приблизились к ограде.

Согласно плану, нам нужно было найти старый дренажный сток, ведущий к тому самому кабельному вводу. Мы нашли его – заросшую плющом решетку, почти невидимую в густом кустарнике. Ломик в его руках показался ему непозволительно громким, когда он вставил его между прутьев, но скрип металла заглушил предрассветный ветер. Решетка поддалась с глухим стоном, открывая темный, сырой провал.

«Пошли», – мысленно скомандовал я.

Он протиснулся внутрь. Запах сырости, плесени и чего-то химического ударил в нос. Мы двигались на ощупь, пока он не включил фонарь. Мы были в узком, низком тоннеле из старого кирпича. Впереди виднелась дверь – тяжелая, деревянная, с ржавыми петлями. Та самая, что вела в заброшенный погреб.

Дверь не поддавалась. Мартин уперся в нее плечом, но она не двигалась.

– Заперто, – прошептал он, и в его голосе зазвучала паника.

– Нет, просто заклинило от времени, – успокоил я его, хотя сам почувствовал ледяной укол страха. – Ломик. В щель.

Он вставил ломик между дверью и косяком. Раздался скрежет, и дверь с противным визгом отскочила внутрь. Мы замерли, прислушиваясь. Тишина. Нас не обнаружили.

Погреб был именно таким, как мы и предполагали – пыльным, заставленными пустыми стеллажами. В дальнем углу мы нашли старую электрическую панель. Иэн был прав – здесь было резервное питание. Мартин, следуя схеме, которую мы выучили наизусть, нашел нужные рубильники и щелкнул ими. Тихий гул, который мы даже не замечали, прекратился.

- Пятнадцать минут, – напомнил я. – Бегом.

Мы выскочили из погреба в основной подвал, а оттуда – по узкой лестнице служанок – на первый этаж. Дом был погружен в гробовую тишину. Наши шаги, несмотря на всю осторожность, гулко отдавались в пустоте. Сердце Мартина колотилось так громко, что, казалось, его должно быть слышно на весь этаж.

Кабинет Маклейна был на втором этаже. Мы поднялись по главной лестнице, прижимаясь к стене. Дверь в кабинет была закрыта, но не заперта. Мы вошли внутрь.

Комната была огромной, обшитой темным дубом. В центре, на постаменте, стояла она – «Игрушка». Абстрактная композиция из полированной стали и матового стекла. Она была меньше, чем мы ожидали, но от нее исходила какая-то странная, притягательная энергия.

Мартин подошел к ней. Его руки в перчатках дрожали. Он осторожно взял скульптуру. Она была тяжелой.

– Бежим, – прошептал он.

Мы повернулись, чтобы уйти, и в этот момент в коридоре послышались шаги. Быстрые, уверенные. И голос – холодный, как сталь.

– Я знал, что вы вернетесь.

В дверном проеме стоял Грегор Маклейн. Он был одет в тренировочный костюм, в руке он сжимал не пистолет, а мобильный телефон. Его лицо выражало не ярость, а… удовлетворение.

– Наивные дураки, – сказал он, и его губы растянулись в безрадостной улыбке. – Вы действительно думали, что я не знаю о ваших жалких попытках слежки? Я вас подпустил. Чтобы поймать с поличным.

Мартин замер, прижимая к груди «Игрушку». Мы попали в ловушку.

– Положите это на место, инспектор Брукс, – мягко приказал Маклейн. – Или то, что от вас останется. И тогда, возможно, я не стану заявлять о краже, а просто позвоню вашему начальству и расскажу, как нашел вас здесь, в своем доме, в состоянии помутнения рассудка.

Это был шах и мат. Он поймал нас. И у него были все козыри.

Мартин стоял, не двигаясь. Я чувствовал его отчаяние. Мы были в шаге от цели, и все рушилось.

И тогда я принял решение. Единственно возможное в этой ситуации.

– Отдай ему, – тихо сказал я Мартину.

– Что? – мысленно взвыл он.

– Отдай ему фигуру. И беги.

– Я не могу! Мы так близки!

– Он поймал нас, Мартин! Если мы не отдадим, он убьет тебя! Отдай и БЕГИ! Через подвал! Сейчас!

Мартин, дрожа, поставил скульптуру обратно на постамент. Его глаза были полы ярости и унижения.

– Умное решение, – кивнул Маклейн. – А теперь… – он поднял телефон.

Мы не стали ждать. Мы рванули к двери, толкнули Маклейна, сбив его с ног, и помчались по коридору к лестнице. Сзади раздался его крик: «Стой! Охрана!»

Мы слетели вниз, чуть не падая на поворотах. Внизу уже слышались голоса и беготня. Мы ворвались в подвал, захлопнули за собой дверь и, не оглядываясь, бросились к тому самому тоннелю. Мы выскочили наружу, в холодный утренний воздух, и побежали через парк к ограде, не думая ни о чем, кроме одного – бежать.

Мы добрались до машины, запрыгнули внутрь, и Мартин, насколько хватало сил, нажал на газ. Мы мчались по пустынным утренним улицам, задыхаясь от ужаса и бессильной ярости.

– Мы проиграли, – хрипло сказал Мартин, его руки тряслись на руле. – Мы все проиграли. И фигуру. И все.

Я молчал. Потому что он был прав. Наша авантюра закончилась полным провалом. Маклейн теперь имел над нами абсолютную власть. И мы знали, что утро принесет нам не разгадку тайны, а лишь неминуемую расплату.

Глава двадцать первая: Равновесие

Адреналин выветрился, оставив после себя лишь трупный холод в жилах и свинцовую тяжесть поражения. Мы мчались по пустынным улицам, но не к его квартире – это было бы первым местом, где нас стали бы искать. Мы ехали к ней. К Люси. Это был инстинкт загнанного зверя – искать укрытие в самом неожиданном месте.

Он позвонил ей с подставного номера, который мы купили на всякий случай. Его голос дрожал, когда он, запинаясь, попросил убежища. Она не задавала вопросов. Просто сказала: «Приезжайте».

Ее мастерская, обычно такая хаотичная и полная жизни, в этот рассветный час казалась неестественно тихой и строгой. Она встретила нас у двери, бледная, в накинутом на плечи халате. Увидев его изможденное, испуганное лицо, она молча отступила, пропуская внутрь.

– Что случилось, Мартин? – спросила она тихо, когда он, пошатываясь, опустился на ее потертый диван.

Он не мог говорить. Он сидел, уставившись в пол, его плечи тряслись. Я чувствовал его стыд, его унижение. Он был полицейским, которого теперь объявят в розыск. Вором. Психом.

Я взял слово. Используя его голос, но с той самой, новой для него, твердостью, которую мы обрели за эти дни, я рассказал ей все. О деле Маккиннона. О шахматных фигурах, спрятанных в скульптурах. О нашей теории. О нашем отчаянном плане. О провале у Маклейна. Я не оправдывался. Я просто излагал факты.

Люси слушала, не перебивая. Ее лицо было серьезным, а глаза, в которых когда-то читался лишь ужас при упоминании моего имени, теперь были полны сосредоточенного внимания. Когда я закончил, она долго молчала, глядя на Мартина, который так и не поднял головы.

– Значит, вы были правы, – наконец сказала она. – Все это время. Это не бред. Это… гениальная, безумная головоломка.

Мартин поднял на нее глаза. В них была надежда на понимание, смешанная со страхом нового отвержения.

– А теперь… теперь все кончено, – прошептал он. – Маклейн нас уничтожит.

– Еще нет, – неожиданно твердо сказала Люси. Она встала и начала ходить по комнате, ее халат развевался за ней, как знамя. – Вы сказали, у вас есть другие фигуры? Семь штук?

– Да, – кивнул Мартин. – В багажнике машины. Но без фигуры Маклейна мы не можем подтвердить теорию и завершить партию.

– Вы не знаете, какая именно фигура у него? – спросила она.

– Нет. Но судя по описанию «Игрушки» – что-то абстрактное, из стали и стекла – это могла быть Королева. Или Слон. Мы не видели ее вскрытой.

Люси остановилась и посмотрела на нас с странным блеском в глазах.

– А если… если не собирать все фигуры? Что, если можно выиграть партию, имея только те, что есть? Закончить ее досрочно? Вы же не знаете расстановку. Вы не знаете, какой именно ход был последним.

Мы с Мартином переглянулись – он физически, я – мысленно. Эта мысль не приходила нам в голову. Мы были зациклены на идее собрать ВСЕ фигуры.

– Это… возможно, – медленно сказал Мартин. – Но чтобы это проверить, нужно быть на вилле. У доски.

– Значит, нужно ехать на виллу, – заключила Люси. – Сейчас. Пока вас не объявили в розыск. Пока Маклейн не оповестил всех.

– Это безумие! – воскликнул Мартин. – Нас там сразу схватят!

– Не обязательно, – отрицала она. – Вы же полицейские, у вас есть доступ. Скажете, что проводите последний осмотр перед закрытием дела. У вас же еще есть удостоверение? И ключи?

Да, удостоверение было. И ключи от виллы у нас были. Это был тонкий, почти прозрачный шанс. Но другого у нас не было.

– Хорошо, – сказал Мартин, поднимаясь. Отчаяние начало сменяться новой решимостью. – Но ты остаешься здесь.

– Ни за что! – уперлась руками в боки Люси. – Это же моя история! Я вложила в нее столько эмоций! И потом… – ее взгляд смягчился, – вам нужен водитель. На случай, если придется удирать быстро.

Спорить было бесполезно. Через десять минут мы, загрузив семь коробок с фигурами в ее маленький, юркий хэтчбек, мчались по направлению к Северному Квинсферри. Люси вела машину с сосредоточенным и яростным выражением лица гонщика «Формулы-1». Мартин сидел на пассажирском сиденье, а я, Джордж, наблюдал за дорогой и прикидывал наш жалкий план.

Мы доехали до виллы без приключений. Охранник, увидев удостоверение Мартина, лишь кивнул и пропустил нас. Казалось, новости о нашем «падении» еще не дошли до него.

Вилла «Утес» встретила нас своей гнетущей, пустой тишиной. Мы внесли коробки в гостиную и поставили их перед «Волнистой шахматной доской». Она стояла там, как темный оракул, ждущий своего часа.

Дрожащими руками Мартин начал распаковывать фигуры. Вот Слон из мастерской Макгилла. Вот Ладья, извлеченная из «Плачущего гиганта». Вот Пешки, вынутые из «Серенады ветру» и «Зыби». Мы расставляли их на доске, но у нас не хватало семи фигур включая ту, что у Маклейна.

Доска выглядела уродливо, незавершенно. Как пазл с недостающими частями.

– Ничего не выйдет, – мрачно констатировал Мартин, отступая на шаг. – Мы не знаем, где должны стоять отсутствующие фигуры. Мы не можем сделать ход.

Люси, стоявшая рядом, внимательно изучала доску. Ее взгляд художника скользил по бронзовым волнам, по расставленным фигурам.

– Подождите, – сказала она. – Эта композиция… она мне что-то напоминает.

Она подошла ближе, наклонилась.

– Смотрите. Белые фигуры сгруппированы здесь, у «берега». Черные – на «гребне волны». Это же… это не просто шахматная партия. Это картина. Битва. Шторм.

Она указала на белую пешку, ту самую, что Мартин когда-то стащил.

– Эта пешка… она не просто делает ход. Она… прорывает линию обороны. Смотрите! Если ее передвинуть сюда… – она осторожно тронула фигуру, – то она открывает диагональ для этого Слона. А тот, в свою очередь, атакует черную Ладью.

Мы смотрели, затаив дыхание. Она была права. Это была не случайная расстановка. Это была тщательно выстроенная композиция. И последний ход белых – тот самый, для которого не хватало пешки – был ключевым.

– Но у нас нет черного Короля под ударом! – возразил Мартин. – И нет нашей Королевы, чтобы завершить атаку!

– А может, он и не нужен? – настойчиво сказала Люси. – Может, это не мат? Может, это… жертва? Посмотрите на эту черную Пешку. Она изолирована. Если мы пойдем нашей Пешкой, мы можем вызвать ее на взятие… и открыть еще одну линию.

Она двигала фигуры, ее пальцы летали над доской. Она видела то, чего не видели мы, зацикленные на логике и правилах. Она видела искусство. Она видела замысел.

– Вот! – воскликнула она, поставила нашу единственную белую Пешку на поле перед черной Пешкой. – Теперь, если черные берут… а они должны брать, иначе мы проходим в ферзи… то наша Ладья получает открытую вертикаль! И она бьет прямо… – ее палец проследовал по волнообразной линии доски, – прямо в сердце черных. В их незащищенного Короля! Но… но для этого нужна наша Ладья, а ее у нас нет! Ее фигура у Маклейна!

Мы стояли и смотрели на доску. Мы были в шаге от разгадки. Всего одна фигура. Одна единственная фигура отделяла нас от истины.

И в этот момент снаружи донесся звук сирены. Одна. Вторая. Прибывающие машины.

Мартин подбежал к окну. По дороге к вилле мчались три полицейских автомобиля с включенными мигалками.

– Они здесь, – тихо сказал он. – Нас нашли.

Люси посмотрела на него, ее лицо вытянулось от страха.

– Что нам делать?

Мартин обернулся и посмотрел на доску. На незавершенную партию. На разгадку, которая была так близка и так недостижима. А потом его взгляд упал на Люси. На ее испуганные, но полные решимости глаза.

– Беги, – сказал он ей. – Возьми машину и уезжай. Сейчас. У тебя еще есть время проскользнуть через задний выход.

– А ты? – ее голос дрогнул.

– Я остаюсь, – он повернулся к доске. – Джордж и я… мы закончим эту партию. Как сумеем.

Она колебалась, но потом кивнула. Она поняла. Она встала на цыпочки и быстро поцеловала его в щеку.

– Найди ответ, Мартин. Для всех нас.

И она убежала, ее шаги затихли в глубине дома.

Мартин остался один в гостиной. Вернее, не один. Со мной. И с семью шахматными фигурами на доске, которая хранила свою тайну.

Сирены завыли совсем рядом. Машины резко затормозили у входа. Мы слышали хлопанье дверей, крики.

Глава двадцать вторая: Раздвоение доски

Сирены завыли прямо за стенами, заглушая даже гул ветра с залива. Свет мигалок, проникая сквозь разбитое когда-то окно, бросал на стены гостиной судорожные, багровые всполохи. Мы стояли спиной к этому вторжению, уставившись на «Волнистую шахматную доску». Восемь наших фигур казались жалким, сиротливым отрядом на поле грядущей битвы, в которой мы уже проиграли, не сделав ни одного хода.

Шаги в прихожей. Громкие, уверенные. Голоса. Их было несколько.

– Брукс! Выходи с поднятыми руками!

Голос Драммонда. Холодный, как лед, и беспощадный. В нем не было ни капли сомнения.

Мартин не оборачивался. Он смотрел на доску. Его дыхание было ровным, но я чувствовал, как бушует внутри него ураган – страх, ярость, отчаяние. Он проиграл. Все. Карьеру. Репутацию. Возможно, свободу. И Люси… он снова потерял ее, едва обретя.

– Джордж, – его мысль была тихой и четкой, как надгробная надпись. – Это конец.

Во мне же бушевало нечто иное. Не отчаяние. А ярость. Чистая, белая, беспощадная ярость. Не за себя. За него. За то, что его сломали. За то, что система, которой он служил, так легко выбросила его на свалку. За то, что мы были так близки!

– Нет! – мысленно рявкнул я, и моя ярость, казалось, обожгла его изнутри. – Это не конец, пока мы дышим! Дай мне руку!

– Что? – он мысленно отпрянул.

– Правую руку, Мартин! Дай мне ее! Сейчас! – мой голос не терпел возражений. Это был не просьба, а приказ.

Он, повинуясь древнему инстинкту, расслабил правую руку. И в тот же миг я вновь обрел это странное, пугающее ощущение контроля. Я стал его правой рукой. Его сжатым кулаком.

В гостиную ворвались люди. Драммонд, двое офицеров в бронежилетах. Их оружие было наготове.

– Брукс! Руки за голову! – скомандовал Драммонд.

Мартин медленно поднял левую руку. Правая, моя рука, оставалась опущенной вдоль тела, сжатой в кулак.

– Инспектор, не усугубляйте, – сказал Драммонд, его голос стал опасным.

И тут я заставил его тело повернуться. Не Мартина. Меня. Я повернул его к ним, и Драммонд увидел его лицо. Но это было не совсем его лицо. Его черты были искажены гримасой, которая не принадлежала Мартину. Это была моя гримаса. Гримаса холодной, нечеловеческой ярости.

– Убирайтесь, – произнес Мартин, но голос был на октаву ниже, грубее. Это был мой голос, прорывающийся через его связки.

Драммонд и офицеры замерли на секунду, пораженные. Они видели Мартина Брукса, но перед ними был кто-то другой.

– Что с тобой, Брукс? – спросил Драммонд, но в его голосе впервые прозвучала неуверенность.

– Я сказал, убирайтесь! – «я» закричало через него, и это был крик, поленный такой ненависти и мощи, что стекла в разбитом окне задребезжали.

В этот момент один из офицеров, молодой и нервный, сделал шаг вперед, его рука с пистолетом дрогнула.

И я… я потерял контроль. Ярость затопила меня, смыв все остатки рассудка. Я заставил его тело, наше тело, рвануться вперед. Не к выходу. К «Волнистой шахматной доске».

– Остановите его! – крикнул Драммонд.

Но было поздно. Моя рука, его рука, с размаху ударила по бронзовой поверхности доски. Не чтобы сдвинуть фигуру. Чтобы разрушить. Уничтожить. Если мы не можем получить ответ, то его не получит никто.

Удар был страшной силы. Бронза зазвенела. Несколько фигур с грохотом покатились по полу.

– Джордж, нет! – закричал Мартин изнутри, обретая на миг контроль.

Но я не слушал. Я снова занес руку для удара. И в этот момент кто-то из офицеров прыгнул на него сзади. Послышался электрический треск – тазер. Тело Мартина затряслось в конвульсиях, и он рухнул на пол.

Агония удара током пронзила и меня. Это была ослепляющая, всепоглощающая боль. Я чувствовал, как теряю связь. Как мир погружается во тьму.

Последнее, что я увидел, было лицо Драммонда, склонившееся над нами. Его взгляд был не злым. Он был… испуганным. И потрясенным.

Потом наступила чернота.

***

Я очнулся не сразу. Сознание возвращалось обрывками. Сначала – физическая боль. Все тело ломило, мышцы горели. Потом – звуки. Приглушенные голоса. Шуршание бумаги. Затем – запах. Сладковатый, антисептический запах больницы.

Он открыл глаза. Он лежал на больничной койке в белой, безликой палате. Его руки были пристегнуты к поручням мягкими ремнями. На стуле у кровати сидел Драммонд. Он выглядел постаревшим.

– Мартин? – тихо спросил Драммонд.

Мартин попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип.

– Не напрягайся, – сказал Драммонд. – Ты в больнице. У тебя нервное истощение. И… – он запнулся, – кое-что еще.

Мартин понял. Он был здесь не как подозреваемый в краже. Он был здесь как пациент. Психиатрического отделения.

– Джордж… – прошептал он.

Драммонд вздрогнул.

– Тот… голос? Это он был тогда? Нам рассказал твой психолог…

Мартин кивнул, закрыв глаза. Стыд жег его изнутри сильнее любого тазера.

– Врачи хотят с тобой поговорить, – сказал Драммонд, его голос был усталым. – Специалист. По… диссоциативным расстройствам.

Пришел врач. Немолодой мужчина с спокойными глазами. Доктор Элрик. Он задавал вопросы. Много вопросов. О детстве. О брате. О стрессе. О деле Маккиннона. Обо мне.

Мартин отвечал устало, односложно. Он был опустошен. Сломлен.

И тогда доктор Элрик сказал нечто, что заставило его сердце остановиться.

– Мартин, то, что вы описываете… эта вторая личность, Джордж… в условиях экстремального, затяжного стресса такое возможно. Сознание создает защитный механизм. Но сейчас… сейчас этот механизм вышел из-под контроля. Он стал автономным. Агрессивным. Вы видели, что он способен сделать.

– Что… что мне делать? – тихо спросил Мартин.

Доктор помолчал.

– Вам нужно сделать выбор, Мартин. В таком состоянии невозможно существовать долго. Одна из личностей должна… уступить. Позволить другой взять верх. Или… интегрироваться. Но для интеграции нужны силы, время и желание обеих сторон. Судя по тому, что произошло… у вашего «Джорджа» нет желания сотрудничать. Он хочет контроля.

Мартин смотрел в потолок. Слова врача висели в воздухе, тяжелые и безрадостные. Либо он, либо я. Другого выхода не было.

Когда доктор ушел, Мартин лежал в тишине, прислушиваясь к гулу больницы. Он думал обо мне. О том, как я появился. Как я помогал ему. Как я рушил его жизнь. Как я защищал его. Как я чуть не уничтожил все в припадке ярости.

– Джордж, – прошептал он в пустоту. – Ты слышишь меня?

Я слышал. Я был здесь. Ослабленный, приглушенный, но здесь. И я слышал слова врача. «Одна из личностей должна уступить».

– Они хотят, чтобы я тебя уничтожил, – тихо сказал Мартин. – Или чтобы ты уничтожил меня.

Я молчал. Что я мог сказать? Он был прав.

– Я не хочу, чтобы ты уходил, – его голос дрогнул. – Ты… ты мой брат. Но я не могу… я не могу позволить тебе делать то, что ты сделал. Я не могу позволить тебе уничтожить меня.

Воцарилась тишина. Долгая и тягостная. Мы оба понимали, что стоим на пороге. Наш странный, уродливый симбиоз достиг точки невозврата.

И в этой тишине я впервые за все время почувствовал не ярость, не насмешку, а нечто иное. Грусть. Бесконечную, всепоглощающую грусть.

Глава двадцать третья: Мат в один ход

Больничная палата стала нашей клеткой. Не той, что с решетками на окнах, а куда более прочной – клеткой из диагнозов, пристальных взглядов санитаров и тихих, настойчивых разговоров с доктором Элриком. Дни сливались в одно белое, стерильное пятно, нарушаемое лишь визитами Драммонда, чье лицо с каждым разом становилось все мрачнее. Дело Маккиннона было официально закрыто. Нас, точнее Мартина, собирались уволить по статье о «несоответствии должности вследствие состояния здоровья». Это был мягкий, бюрократический приговор.

Но самый страшный приговор был вынесен нам внутри. Слова доктора Элрика висели между нами, как обоюдоострый меч: «Одна из личностей должна уступить». Мы, Мартин и я, Джордж, вели свою собственную, безмолвную гражданскую войну. Он пытался отстроить баррикады, вернуть контроль, загнать меня обратно в темные уголки сознания. А я… я чувствовал, как с каждым днем моя хватка ослабевает. Больница, лекарства, эти бесконечные разговоры – все это работало против меня. Я был существом тени и стресса, а здесь царили свет и навязчивое спокойствие.

И я испугался. Не за себя – за него. Потому что без меня он был просто пустой оболочкой, готовой снова рухнуть в бездну. Ему была нужна моя ярость, мое упрямство, моя воля. Но он этого не понимал. Он видел во мне лишь угрозу.

За день до слушания о его увольнении, ночью, когда дежурная медсестра сделала последний обход, я почувствовал последний прилив сил. Отчаянный, яростный, как предсмертный вопль. Это был мой шанс. Последний.

Я собрал все, что осталось от моей воли, и совершил рывок. Это было похоже на взрыв изнутри. Я не просто взял под контроль правую руку. Я взял под контроль все. Ноги, которые свесил с кровати. Тело, которое поднялось. Руки, которые молниеносно и почти беззвучно разобрались с мягкими ремнями – не разорвали, а развязали их с неестественной для спящего человека ловкостью.

Мартин боролся. Я чувствовал его ужас, его немые крики где-то глубоко внутри. Но он был слаб. Сломлен. А я был отчаянием, воплощенным в действие.

Я вышел из палаты. Тело двигалось плавно, уверенно, как хорошо смазанный механизм. Я прошел мимо поста медсестер – они смотрели в мониторы, никто не поднял глаз. Я был тенью. Призраком. Джорджем в полный рост.

Я знал, куда иду. К Люси. Это была не логика. Это был инстинкт. Если я должен был уйти, я хотел сделать это, глядя в ее глаза. Я хотел оставить ей… что? Предупреждение? Просьбу? Я и сам не знал.

Я дошел до ее дома пешком. Город спал. Я поднялся по лестнице к ее мастерской. Дверь была не заперта. Я вошел внутрь.

Она сидела на полу перед незаконченным холстом, с кистью в руке. Увидев его, меня, в дверях, она вздрогнула и уронила кисть. Ее глаза расширились, но не от ужаса. От изумления.

– Мартин? – прошептала она. – Как ты…?

– Это не Мартин, – сказал я его голосом, но интонации были моими – плоскими, лишенными тепла.

Она замерла. Она поняла.

– Джордж.

Я кивнул и сделал шаг вперед. Она не отпрянула. Она смотрела на меня, на него, пытаясь разгадать эту двойственность.

– Он боится меня, – сказал я, останавливаясь в паре шагов от нее. – Он думает, что я хочу его уничтожить.

– А ты разве нет? – ее голос был тихим, но твердым.

– Нет, – это была правда. Горькая и странная. – Я… я хотел быть тем, кем он не мог. Сильным. Решительным. Но я не знал, как это сделать, не сломав его. Я не знал, как быть… отдельным.

Она смотрела на меня, и в ее глазах я видел не отвращение, а… жалость. Это было невыносимо.

– Ему нужна ты, Люси, – сказал я. – А не я. Я лишь… его тень. И тени не могут жить без света.

Я сделал еще шаг. Теперь я был совсем близко. Я видел, как дрожит ее нижняя губа. Но она стояла на месте.

– Что ты собираешься делать? – спросила она.

– То, что должен, – ответил я.

И тогда, движимый последним, самым темным и самым искренним своим порывом, я поднял руку. Не чтобы ударить ее. Нет. Я коснулся ее щеки. Его пальцы, моя воля. Ее кожа была теплой. Живой.

– Скажи ему… – я замолчал, подбирая слова. Какие слова могут быть у тени? – Скажи ему, что я… Ударил тебя, обидел, навредил… Он должен думать, что я хочу ударить по самому больному…

Это была необходимая ложь. Чтобы освободить его. Чтобы он перестал цепляться за меня, как за костыль. Чтобы он научился ходить сам.

Ее глаза наполнились слезами.

– Ты оставишь его?..

Я не ответил. Я просто убрал руку, повернулся и вышел. Я оставил ее стоять посреди мастерской, с дрожащими губами и мокрыми от слез глазами. Я вышел на улицу и снова стал никем. Тенью, растворяющейся в предрассветных сумерках.

Когда я вернулся в больницу, силы покинули меня. Я еле дошел до палаты, снова пристегнул ремни на его руках и рухнул на кровать, как тряпичная кукла. Я отступил вглубь, позволив тьме поглотить меня.

Утром его разбудили. Пришел Драммонд. Лицо у него было каменным.

– Брукс. В три часа слушание по вашему делу. Готовьтесь.

Мартин молча кивнул. Он чувствовал себя опустошенным. Он смутно помнил ночь. Прогулку. Люси. Но воспоминания были смазанными, как будто это был сон. Страшный, тяжелый сон.

Он посмотрел на часы. До слушания оставалось пять часов. Пять часов до конца его жизни в том виде, в каком он ее знал.

А я, Джордж, лежал на дне его сознания, обессиленный, почти уничтоженный. Я сделал свое дело. Я оттолкнул его. Я сделал ту самую вещь, что должна была освободить его.

Но почему же тогда на душе у меня было так пусто и так холодно?

Глава двадцать четвертая: Скрытый король

Последние пять часов до слушания тянулись с жестокой, неумолимой медлительностью. Каждая секунда была каплей, падающей в бездонный колодец ожидания. Мартин лежал на койке, уставившись в белый потолок, и пытался собрать воедино обрывки воспоминаний о прошлой ночи. Прогулка. Люси. Просьба, которые он, вернее я, попросил ее сделать… Эти слова жгли его изнутри, как раскаленный штырь. Была ли это правда? Было ли все, что я делал – моя помощь, моя ярость, даже мое существование – лишь иллюзией? Просто хаотичным сбоем в нейронных связях его измученного мозга?

Я, молчал. Я был слаб, как никогда. Та ночная вылазка стоила мне почти всех сил. Я был подобен призраку, едва ощутимому даже для самого себя. И в этой эфемерности была странная ясность. Я наблюдал за его мучениями, и во мне не было ни злорадства, ни гнева. Лишь тихая, всепроникающая грусть. Мы подошли к концу. К нашему общему концу, каким бы он ни был.

За час до слушания в палату вошел Драммонд. Он выглядел еще более уставшим, чем обычно.

– Брукс, есть новость. Странная.

Мартин медленно повернул к нему голову.

– Вчера вечером, – продолжал Драммонд, – на частный номер председателя дисциплинарной комиссии поступил анонимный звонок. Голос был изменен. Звонящий утверждал, что у него есть неопровержимые доказательства по делу Маккиннона. И что эти доказательства находятся на вилле «Утес», в «Волнистой шахматной доске». Но чтобы получить к ним доступ, нужно завершить партию. Используя те самые фигуры, что вы… изъяли.

Мартин сел на кровати. Его сердце заколотилось.

– И?

– И комиссия, в виде исключения, под давлением… определенных кругов, дала добро на вашу временную конвоировку на виллу. Прямо сейчас. Чтобы вы… закончили то, что начали.

Это было невероятно. Абсурдно. Кто-то вмешался. Кто-то могущественный. Маклейн? Нет, он бы никогда. Кто-то другой. Тот, кому была выгодна правда.

– Я… я не один это придумал, – тихо сказал Мартин, глядя на Драммонда. – Джордж… он был прав.

Драммонд помрачнел.

– Об этом мы поговорим потом. Сейчас одевайтесь. У нас мало времени.

Через полчаса мы, в сопровождении Драммонда и двух офицеров, снова стояли в гостиной виллы «Утес». Нас окружал тот же хаос, что и в день провала. Семь коробок с нашими фигурами стояли нетронутыми там, где мы их оставили. «Волнистая шахматная доска» все так же молчала в углу, ее бронзовая поверхность покрылась тонким слоем пыли. На том месте, где я в ярости ударил по ней, зияла вмятина.

Мартин подошел к доске. Его руки дрожали. Он чувствовал на себе взгляды Драммонда и офицеров. Они смотрели на него как на сумасшедшего, которому дали последнюю возможность поиграть в свои игры.

– Джордж, – мысленно позвал он меня. – Ты здесь?

Я был. Едва заметный шепот на краю его сознания.

«Я здесь.»

– Помоги мне. Я не могу один.

Во мне что-то дрогнуло. После всего, что я сказал Люси, после той ночи… он все еще звал меня.

«Расставляй фигуры, – прошептал я. – Так, как мы думали. Как она… как Люси показала.»

Он начал распаковывать коробки. Слон. Ладья. Пешки. Он расставлял их на доске, сверяясь с фотографией в своем телефоне. Его движения были медленными, неуверенными. Офицеры переминались с ноги на ногу. Драммонд смотрел на часы.

– Брукс, быстрее, – нетерпеливо бросил он.

Но Мартин не спешил. Он входил в ритм. В состояние потока, где существовали только он, я и эта незавершенная партия. Он расставил все семь фигур. Доска все еще выглядела незаконченной, уродливой. Но была в этой расстановке какая-то своя, исковерканная логика.

– Теперь что? – спросил он меня.

Я смотрел на доску. На белую пешку, ту самую, что он когда-то стащил. На открытую диагональ. На изолированную черную пешку. И я вдруг увидел то, чего не видел раньше. Не ход. Не победу. А жертву. Не фигуры против фигуры. А идею против идеи.

«Пешка, – сказал я. – Твоя пешка. На поле e5.»

Он посмотрел на меня с недоумением. Это был бессмысленный ход. Он ничего не атаковал. Он подставлял пешку под удар.

– Джордж, это…

«СДЕЛАЙ!» – мысленно крикнул я, вкладывая в этот крик всю свою оставшуюся волю.

Он вздрогнул и осторожно передвинул белую пешку на указанное поле.

Ничего не произошло.

Драммонд тяжело вздохнул.

– Брукс, хватит этого цирка…

И в этот момент раздался тихий, но отчетливый щелчок. Не громкий, как удар, а тонкий, почти ювелирный. Он исходил от самой доски.

Все замерли.

Из глубины «бурлящего моря», прямо перед передвинутой пешкой, выдвинулась маленькая, не больше спичечного коробка, панелька из темного, матового металла. На ней лежала миниатюрная, похожая на флешку, карта памяти и сложенный в несколько раз листок плотной бумаги.

Сердце Мартина пропустило удар. Он протянул дрожащую руку и взял предметы. Карта памяти была холодной. Листок – шершавым.

Драммонд подошел ближе, его скепсис сменился жгучим интересом.

– Что это?

Мартин развернул листок. Это был не план дома. Это была схема. Схема системы безопасности виллы «Утес». Но не та, что нам предоставил Иэн. Это была другая схема. С пометками. Стрелочками. И одним, четко выделенным местом – потайной комнатой, встроенной в скалу под бассейном. Комнатой, о которой не было ни в одних чертежах.

И там же, в углу схема, была короткая, отрывистая фраза, написанная знакомым угловатым почерком Маккиннона: «Мое покаяние. Мой ад.»

Мы стояли и смотрели на эту схему. На карту памяти. Все пазлы, наконец, встали на свои места. Маккиннон не просто оставил ключ. Он оставил исповедь. И он спрятал ее в самом сердце своей «Игры» – в партии, которая была не о победе, а о жертве. О том, чтобы подставить себя, чтобы открыть правду.

Мартин поднял глаза на Драммонда. В его взгляде не было триумфа. Было оцепенение.

– Сэр… нам нужно спускаться в бассейн.

Драммонд, не отрывая глаз от схемы, кивнул. В его глазах горел огонь настоящего детектива, который унюхал крупную дичь.

– Офицеры, – бросил он. – Немедленно организовать проникновение в указанное помещение. И найти ноутбук. Сейчас же!

Он повернулся к Мартину.

– А вы, Брукс… – он запнулся, глядя на него, на этого изможденного, дрожащего человека, который оказался прав, – вы останетесь здесь. Вы свое дело сделали.

Мартин не спорил. Он снова посмотрел на «Волнистую шахматную доску». На ту самую пешку, которую он передвинул. На ту самую, что он когда-то украл. Она была ключом. Не к победе. К искуплению.

А я, смотрел на все это изнутри и чувствовал, как последние остатки моей силы тают, словно лед на солнце. Мы сделали это. Мы нашли ответ. Но какой ценой?

Глава двадцать пятая: Признание

Воздух в гостиной виллы «Утес» сгустился, наполнившись напряженным гулом деятельности. Прибыли дополнительные наряды, техники, следователи. Драммонд, забыв о слушании, отдавал резкие, отрывистые приказы. Вода из бассейна была спешно откачана, и в его чаше, под слоем скользких водорослей и мусора, обнаружили почти невидимый люк, искусно вписанный в кафель. Он вел вниз, в скалу.

Мартин оставался в гостиной, прислонившись к стене. Он был лишь зрителем в этом спектакле, режиссером которого мы с ним, по иронии судьбы, оказались. Он сжимал в руке ту самую карту памяти и схему. Они были тяжелее, чем казались.

Я, почти не ощущал своего присутствия. Я был подобен эху, затихающему в глубине пещеры. Работа была сделана. Миссия выполнена. И теперь я ждал своего часа.

Прошло около часа. В гостиную вошел Драммонд. Лицо его было землистым, глаза – шокированными и одновременно стальными. В руке он держал несколько распечатанных стопок бумаг и планшет.

– Брукс, – его голос был хриплым. – Ты не поверишь. Там… там целый архив.

Мартин выпрямился.

– Что за архив?

– Видеозаписи. Дневники. Маккиннон… он был не просто архитектором. Он был монстром. – Драммонд сглотнул, его взгляд стал отрешенным. – Он снимал на видео… свои «ухаживания». За женщинами. Молодыми, подающими надежды архитекторшами, студентками, моделями. Он заманивал их сюда, на виллу, под предлогом обучения, помощи в карьере. А потом… – он не договорил, но было понятно. – У него был особый вкус. Он любил ломать. Унижать. И записывать все на камеру.

Мартин почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Все встало на свои места. «Компромат», которым он угрожал Элеоноре и Блейку. Его паранойя. Его «покаяние» в записке. Он понимал, что заслужил возмездие.

– И… есть одна запись, – Драммонд перевел дух. – Совсем недавняя. Два месяца назад. Он пригласил сюда сестру своего старого университетского друга. Девушку по имени Сара Мейси. Ее брат, Калум Мейси… ты его знаешь. Владелец фармацевтической компании «Мейси-Фарма». Именно он был тем, кто настаивал на расследовании. Кто вызывал нас изначально. Он подозревал, что с его сестрой что-то не так, но она молчала. А теперь… теперь мы знаем почему.

Драммонд положил планшет на стол и запустил видео. Мартин отвернулся, не в силах смотреть. Но он слышал. Слышал голос Маккиннона – изысканный, ядовитый. Слышал тихие всхлипы. Слышал его смех.

– Достаточно, – хрипло сказал Мартин.

Драммонд выключил запись.

– Калум Мейси. Он в ярости. И у него железное алиби на ночь убийства. Он был на международной конференции в Цюрихе. Но… у него есть младший брат. Алан Мейси. Не такой успешный, не такой знаменитый. Работает в семейной фирме, но в тени Калума. Он… исчез накануне убийства Маккиннона. И появился на следующий день. С синяком под глазом.

- Я… Кажется я его видел пару недель назад… У Росса.. - говорил Мартин почти полностью уверенный в собственных словах.

Все сходилось. Мотив – месть за сестру. Возможность – Алан знал виллу, бывал там. Он мог знать о слабом месте в сигнализации или подкупить кого-то из обслуживающего персонала. Сила – он был молод, полон ярости. И синяк на шее Маккиннона… след от руки.

– Где он сейчас? – спросил Мартин.

– В своем офисе. Мы уже послали за ним.

Мы ждали. Минуты тянулись в гнетущей тишине. Мартин сидел, уставившись в пол, а я, Джордж, наблюдал за ним. Он думал о Саре Мейси. О всех тех женщинах. О Маккинноне, чей гений оказался лишь фасадом, скрывающим чудовище. И о Алане Мейси, который, возможно, просто хотел защитить свою сестру так, как не смогла этого сделать полиция.

Наконец, в дверях гостиной появился Алан Мейси. Его сопровождали два офицера. Он был одет в дорогой, но помятый костюм. Его лицо было бледным, а под левым глазом действительно виднелся желто-зеленый синяк. Он выглядел не как хладнокровный убийца, а как загнанный, испуганный человек.

Драммонд подошел к нему.

– Мистер Мейси. Вы знаете, почему вы здесь?

Алан молча кивнул, его взгляд блуждал по комнате, пока не упал на Мартина. В его глазах мелькнуло что-то – признание? Благодарность? Страх?

– Мы нашли архив Маккиннона, – жестко сказал Драммонд. – В том числе запись с его сестрой.

Лицо Алана исказилось гримасой боли и ярости. Он сжал кулаки.

– Этот ублюдок… – его голос сорвался. – Он разрушил ее. Она теперь… она даже не выходит из своей комнаты. Она боится всех. А он… он смеялся! Говорил, что это «искусство»!

– Так что же произошло той ночью, Алан? – спросил Драммонд, его голос стал мягче.

Алан закрыл глаза, словно пытаясь стереть воспоминания.

– Я… я пришел к нему. Я хотел… Найти записи для того, чтобы показать миру кто он… Я пришел к нему, подарил старый коньяк, в который заранее подсыпал снотворного. Напоил его и дождался пока он пойдет спать думая, что это похмелье. В это время я начал бегать по дому, опрокидывать шкафы, смотреть во всех ящиках и через какое то время Маккионнон проснулся, он увидел чем я занимаюсь… Он в пьянстве начал на меня орать и бить… Я был в ярости, я не выдержал и взяв статуэтку с его тумбы ударил его по шее, он упал, затем поднялся и напрыгнул на меня, повалив на землю… Я продолжил отбиваться статуэткой и еле как выкарабкался, бежать было некуда и я рванул к бассейну. Я кинул статуэтку в окно и оно разбилось, но посмотрев вниз я понял, что так выбраться не выйдет. Маккиннон уже начал подходить…

Он умолк, тяжело дыша.

–Я не хотел его убивать. Я просто… хотел его остановить. Заткнуть его. Он упал… ударился головой о край бассейна. А потом… он скатился в воду. Я испугался. Я побежал. Я думал… я думал, что он просто пьяный, вылезет. А наутро узнал, что он утонул.

- Но окружение показывает, что вы еще и подстроили все под веление случая, это так? - допрашивал Драммонд жестко.

- Я… Я… - заикался Алан почти в истерике - Я… Вернулся через какое то время проверить все ли нормально, но он… Он так и плавал там… Меня охватил ужас, но я… Я не хотел оставлять Сару одну, ей итак до жути тяжело! Я взял то виски и перелил новое, чтобы не осталось следов, положил бутылку рядом…

Он стоял, опустив голову, его плечи тряслись. Это было не хладнокровное убийство. Это было непредумышленное причинение смерти в состоянии аффекта. Убийство, совершенное братом, который пытался защитить честь сестры от несправедливости, с которой не могла справиться законная система.

Драммонд молча смотрел на него. В его глазах не было осуждения. Было тяжелое понимание.

– Алан Мейси, вы арестованы по подозрению в непредумышленном убийстве Аласдера Маккиннона. Вы имеете право хранить молчание…

Мартин отвернулся. Он смотрел в разбитое окно, на бушующее море внизу. Правда была найдена. Убийца был пойман. Но не было чувства победы. Была лишь горечь. Горечь от того, что один сломленный человек убил другого, еще более сломленного монстра. И все они – Маккиннон, Алан, Сара, да и он сам, Мартин – были всего лишь шестеренками в гигантской, бездушной машине боли, которая перемалывала жизни, не разбирая правых и виноватых.

Дело было закрыто. По-настоящему на этот раз.

Глава двадцать шестая: Партия окончена

Эдинбург залило тем самым редким, пронзительным солнцем, которое так не вязалось с его суровым характером. Оно отражалось в лужах, оставшихся после ночного дождя, и слепило глаза, словно насмехаясь над всем, что произошло. По новостям, сдержанно и без лишних деталей, сообщили об «окончании расследования дела об убийстве архитектора Аласдера Маккиннона». Имя Алана Мейси не называлось, фигурировал лишь «подозреваемый, задержанный полицией». Система умела переваривать свои скандалы, не пачкаясь.

Мартин стоял у окна своей новой, временной квартиры – казенной, безликой коробки, предоставленной ему на время «реабилитации». Его увольнение прошло тихо, без волны. Ему оформили пенсию по инвалидности. Щедрый жест за молчание. Он был свободен. Свободен от работы, от дела, от Драммонда. Свободен и абсолютно пуст.

Я, чувствовал это опустошение острее его. Оно было моей средой обитания. За последние дни я стал почти прозрачным. Голос мой превратился в шепот, мысли – в туманные образы. Больница, лекарства, покой – все это медленно, но верно растворяло меня. Я был существом хаоса и боли, а вокруг воцарился порядок. И в этом порядке для меня не было места.

Мартин подошел к маленькому зеркалу в прихожей. Он смотрел на свое отражение. Лицо было спокойным, глаза – уставшими, но в них не было прежнего дикого ужаса. Он почти… выздоровел. Без меня.

– Джордж, – тихо позвал он.

Его голос прозвучал громко в тишине моей не-жизни.

«Я здесь, братец.»

– Они говорят, ты… уходишь.

Он произнес это не как вопрос, а как констатацию факта. Горького и неотвратимого.

«Похоже, что так, – ответил я, и мой шепот едва долетал до него. – Врач говорил – одна из личностей должна уступить. Кажется, это мой черед.»

Он ударил кулаком по стене, несильно, но с отчаянием.

– Почему? Ты же… ты же помогал мне! Ты был прав! Без тебя я бы не раскрыл это дело! Без тебя я бы… я бы уже сгнил в канаве!

В его голосе была неподдельная боль. Он не хотел меня отпускать. После всего. После моей ярости, после контроля, после той ночи у Люси.

«Именно поэтому я должен уйти, – прошептал я. – Потому что ты больше не тот человек, что мог сгнить в канаве. Ты нашел правду. Ты столкнулся с самым уродливым, что есть в этом мире, и выстоял. Пусть и сломанный, но выстоял. Ты научился сражаться. Сначала со мной. Потом – с делом. Теперь ты должен научиться сражаться один.»

– Но я не хочу! – его голос сорвался. – Я не знаю как! Я не знаю, как жить в этом мире, Джордж! Он слишком… громкий. Слишком жестокий.

«А я знаю? – в моем шепоте прозвучала горькая усмешка. – Я знаю только как разрушать. Как подначивать. Как брать контроль. Я не знаю, как жить. Я не знаю, как просыпаться утром и просто… варить кофе. Идти по улице. Смотреть на солнце. Целовать женщину. Я не знаю, как быть человеком, Мартин. А ты – знаешь. Ты просто забыл. Ты закопал это под слоем виски и самосожаления. Но это все еще там.»

Он молчал, тяжело дыша, уставившись на свое отражение, в котором уже почти не осталось меня.

«Ты должен дать себе шанс, – продолжал я, и мои слова были похожи на прощальное благословение. – Для Люси. Для себя. Ты должен попробовать. А я… я был лишь костылем. Костыли ломают, когда нога заживает.»

– Ты был не костылем! – он снова ударил по стене, и на этот раз в его глазах блеснули слезы. – Ты был моим братом! Ты был той частью меня, которая не боялась! Та часть, которая могла злиться! Ненавидеть! Действовать!

«И эта часть тебя никуда не денется, – сказал я, и мой голос стал совсем тихим, словно доносящимся из другого измерения. – Она просто… перестанет быть отдельной. Она станет просто твоей злостью. Твоей решимостью. Ты научился у меня, Мартин. Научился быть сильным. Теперь научись быть цельным.»

Я чувствовал, как таю. Как моя сущность, сотканная из его боли и гнева, медленно растворяется в свете, который начал пробиваться в его душу. Это было больно. Странно и больно. Как будто меня стирали ластиком.

– Не уходи… – его мольба была последним, что я услышал ясно. – Пожалуйста, Джордж… Я буду один.

«Ты не один, – это были мои последние, самые искренние слова. – Ты – это ты. И этого достаточно. Просто… помни меня. Не как голос в голове. А как брата. Который всегда хотел для тебя лучшего. Даже если не знал, как этого добиться.»

И я перестал быть.

Не было взрыва, не было яркой вспышки. Просто тишина. Та самая, настоящая, глубокая тишина, которую не нарушал больше ничей ядовитый шепот, ничьи едкие комментарии.

Мартин стоял у зеркала, и по его лицу текли слезы. Он кричал. Кричал в пустоту своей квартиры, в пустоту своего сознания. Но на его крики никто не откликался. Только эхо в пустых комнатах. И солнечный свет, безжалостно яркий, заливавший все вокруг.

Эпилог

Тишина.

Она была самым странным ощущением. Не отсутствие звука – за окном шумел город, гудели машины, кричали чайки. А внутренняя тишина. Та самая полка в голове, где всегда сидел Джордж и ворчал, язвил, подначивал, советовал… она опустела.

Первые дни были самыми тяжелыми. Я просыпался и ждал. Ждал его едкого комментария о моем похмелье, которого не было. Ждал его совета, что надеть. Ждал его насмешки над моими неуклюжими попытками сварить кофе. Но в ответ была лишь пустота. Глухая, оглушающая пустота.

Я пытался его вернуть. Выпивал. Доводил себя до изнеможения, сидя над старыми делами. Провоцировал стресс – единственную среду, в которой он процветал. Но ничего. Лишь головная боль и горький привкус поражения. Он ушел. По-настоящему.

Доктор Элрик называл это «прогрессом». Говорил о «консолидации личности». Я молча кивал. Что я мог сказать? Что скучаю по голосу в своей голове? Это звучало бы как сумасшествие. Может, я и был сумасшедшим. Просто теперь я был им в тишине.

Я начал делать то, чего не делал годами. Просто жить. Ходить в магазин. Готовить простую еду. Сидеть в парке и смотреть на людей. Мир был слишком ярким, слишком громким, слишком… настоящим. Без фильтра Джорджа, который превращал все в циничный фарс, жизнь оказалась невероятно серьезной.

Я видел Люси. Не сразу. Через месяц. Она сама нашла меня, пришла в мою казенную квартиру с бутылкой дорогого виски и своими красками в руках.

– Ну что, – сказала она, оглядывая мои стерильные стены. – Похоже на клетку для выздоравливающего зверя.

Она была все та же. И в то же время другая. И я был другим.

Мы говорили. Долго. О деле. О Маккинноне. О Алане Мейси, чья судьба все еще решалась в суде. И о нас. О Джордже.

– Он сказал мне, чтобы я тебе соврала, это было тяжело… – сказала она, глядя на меня своими прямыми, честными глазами. – Я видела это в его… в твоих глазах. В тот момент. Он просто… Хотел тебе помочь… Просто не знал как это сделать… Кроме как через боль.

– Он всегда выражал все через боль, – тихо ответил я. – Это был его язык.

– А твой? – спросила она. – Каков твой язык, Мартин?

Я не нашелся что ответить. Я разучился говорить. Всю жизнь за меня говорил он.

Она стала приходить часто. Не требовала ничего. Просто была рядом. Иногда молчала. Иногда болтала о своих картинах. Иногда заставляла меня говорить. Сначала это было мучительно. Слова выходили рваными, неуверенными. Но с каждым разом становилось легче.

Постепенно наши встречи изменились. Исчезла натянутость, осталась лишь странная, зыбкая легкость. Она могла взять мою руку, просто чтобы посмотреть на заживающий порез, и ее прикосновение уже не вызывало паники. Я мог поправить прядь ее рыжих волос, выбившуюся из пучка, и не чувствовать, что совершаю что-то запретное.

Как-то раз я нашел в себе силы пойти с ней на выставку. Современное искусство. То самое, над которым Джордж бы язвил до колик. Я стоял перед каким-то нагромождением ржавых труб и ждал его ядовитого комментария. Но слышал только тишину. И тогда я сам, своим собственным умом, подумал: «Какая унылая ерунда». И тихо рассмеялся. Это был мой смех. Мое мнение. Люси, услышав, обернулась и улыбнулась мне – широко, по-настоящему. И в тот вечер, провожая ее домой, я уже не чувствовал себя неуклюжим подростком. Я просто шел рядом с женщиной, которая мне нравилась. И это было достаточно.

Я начал читать. Не детективы, а что-то другое. Исторические романы. Путевые заметки. Мир оказался больше, чем кладбища и бары.

Прошло полгода. Дело Маккиннона окончательно кануло в лету. Я переехал из казенной квартиры в маленькую, но свою. Не в центре, на окраине, где из окна был виден не серый камень, а зелень парка.

Я стоял у этого окна, пил утренний кофе – уже вполне сносный – и смотрел на дождь. Он был тихим, осенним, умиротворяющим.

И я подумал о нем. О Джордже. Не с болью, а с тихой, светлой грустью.

Он был прав. Всегда прав. Он был той частью меня, что не боялась. Той частью, что могла смотреть в глаза чудовищам. И он не исчез. Он просто… растворился во мне. Его ярость стала моей решимостью. Его цинизм – моей трезвостью. Его насмешка – моим чувством юмора, пусть и до сих пор черным.

Я больше не слышал его голоса. Но иногда, в самые трудные моменты, я чувствовал его. Не как отдельную сущность, а как твердую опору в глубине души. Как ту самую правую руку, которая знает, что делать, когда левая дрожит.

Я взял со стола открытку. Люси уехала на неделю в Лондон, на выставку. На открытке был нарисован смешной кот, запутавшийся в мотке пряжи. На обратной стороне она написала: «Не скучай. И не пей мой виски. Я все пересчитаю. Не могу дождаться когда снова увидимся!»

Последняя фраза заставила мое сердце сделать странный, теплый толчок. Не от страха. От предвкушения.

Я улыбнулся. Своей улыбкой.

Тишина больше не была пустотой. Она была пространством. Пространством для моих собственных мыслей. Моих собственных чувств. Моей собственной жизни. И, возможно, пространством для нас двоих.

Она была даром. Его прощальным подарком.

И я, Мартин Брукс, бывший инспектор, бывший пьяница, бывший носитель голоса в своей голове, наконец-то начал учиться в ней жить. И, возможно, даже любить.