Связь без брака. Ключи от города-музея

Часть I. Глава 1. Стекляшка

26 августа 1992 года, среда

Автобус наконец-то остановился и шумно сложил двери. Вывалившись вслед за вялыми пассажирами на привокзальную площадь, я не почувствовал совершенно никакого облегчения. Душно, потно, липко – как перед грозой. Утром синоптики так и обещали: солнечно, с прояснениями, во второй половине дня – дождь.

– Ось там, за Ленином, бачыте? Це наш готель. Городская гостиница. – Моя разговорчивая соседка, круглолицая женщина неопределённого возраста, уже успевшая вытащить из автобусного подбрюшья свои баулы, стояла рядом с приветливо улыбающимся молодым человеком. – А це Витя, мой зять. Я вам про нього рассказывала. – Светловолосый курчавый парень, отдалённо напоминающий Аркадия Укупника, радостно, словно старому приятелю, протянул мне руку.

– Могу помочь донести сумки до машины, – предложил я.

– Та шо там помогать? Не треба, мы з Витьком сами. Бувайте здорови. – Махнув на прощанье, она поковыляла вслед за зятем.

Забросив на плечо зачехлённую гитару, я подхватил дорожную сумку и двинулся через площадь к двухэтажке с надписью: «Готель».

– Надолго к нам, или так, проездом? – полюбопытствовала администратор гостиницы, пышногрудая шатенка с ярко накрашенными губами. Пока я заполнял анкету, она проштудировала мой паспорт вдоль и поперёк и даже успела расстегнуть верхнюю пуговку на блузке.

– Как минимум надолго, – неопределённо ответил я.

Она забрала анкету и стала листать общую тетрадь.

– К сожалению, отдельный номер со всеми удобствами у нас освободится только завтра. Но я могу вам предложить двухместный люкс. С джакузи… – Вполне вероятно, она ожидала, что упоминание джакузи разыграет мою фантазию, или же разыгрывала свою. – Либо одноместный, но с общими удобствами на этаже. Он, конечно, дешевле, но...

– Давайте с удобствами на этаже. – Я решил, что в моей неопределённой ситуации следует быть поэкономней. – А где тут у вас можно поужинать? Чтобы недорого и вкусно...

– В кафе на вокзале. – Дежурная хозяйка гостиницы, потеряв ко мне всяческий интерес, положила ключ с номерком на стойку.

Смывая под тугими струями прохладного душа накопившуюся за день усталость, я мысленно отмечал галочками первые, успешно пройденные шаги своего нового жизненного этапа. Стартовав два дня назад в Китеже, я преодолел вокзальную суету сразу двух столиц, Москвы и Киева, и оказался здесь, в Переславле, без особых проблем и практически без приключений.

В Москве я не планировал задерживаться, поэтому я не стал даже звонить Голубевым. Конечно, если бы я предупредил Никитоса заранее, что буду проездом в Москве, он бы непременно примчался к вагону повидаться. И наверняка привёз бы целую гору фирменных Слеллочкиных пирожков… Представив, что я держу в руках пакет с ароматными треугольничками с разнообразной начинкой, возможно, с капустой и яйцом, я сглотнул слюну – кроме булочки, купленной ранним утром на Крещатике, я ничегошеньки сегодня не ел.

Вернувшись в свой номер с аскетичной кроватью и крохотной тумбочкой, я высушил волосы перед стареньким настольным вентилятором с резиновыми лопастями, быстренько переоделся и спустился вниз.

Не обращая на меня никакого внимания, администраторша продолжала болтать по телефону. Оставив ключ, я вышел из гостиницы и уверенно зашагал к привокзальной общепитовской стекляшке с простым и понятным названием «Кафе».

Запах свежей выпечки приятно защекотал ноздри ещё на подходе. Людей внутри почти не оказалось, и я направился прямо к молодой шустрой буфетчице, которая по совместительству работала и раздатчицей, и кассиршей.

– Котлету с пюре, борщ, стакан сметаны, пирожок с капустой и компот, – перечислил я, изучив слюновыделяющее меню. Потрогав холодный стакан с компотом, который она уже успела метнуть на стойку, я добавил: – Нет, два компота, пожалуйста.

На двух парней, сидевших за соседним столиком, я поначалу не обратил никакого внимания. Я был всецело занят борщом. Отключившись от всего окружающего, я уплетал за обе щёки вкуснейший украинский борщ со сметаной, успев сто раз пожалеть, что взял лишь один пирожок.

Когда вместе с чувством насыщения, в моё сознание стали проникать звуки извне, слух резануло слово «осциллограф». Его произнёс кто-то из соседей, которых я поначалу принял за обычных забулдыг. Я начал жевать медленней и стал невольно прислушиваться. «Когнитивный диссонанс» – сказал бы Захарий Сидоренко, характеризуя моё нынешнее состояние. Образ двух алкашей в буфете маленького провинциального городка никак не вязался со словом «осциллограф».

Мне стало любопытно. Я не поленился встать, чтобы повнимательней рассмотреть алкашей, произносящих такие умные слова.

– Дайте мне, пожалуйста, ещё парочку пирожков. Они у вас просто обалденные, – попросил я буфетчицу.

– Тю, а борщ разве вам не смачний? – искренне удивилась она.

– Дуже смачный, – улыбнулся я. Украинский язык, который я в детстве часто слышал от отца, нужно было как-то осваивать.

Возвращаясь к столику, я сделал небольшой крюк. Подходя к окну, словно неожиданно увидел кого-то из знакомых, я боковым зрением рассматривал кафешных собутыльников.

«С чего это я вдруг решил, что они алкаши? Вполне приличные молодые люди». – Однако от моего намётанного взгляда не ускользнуло, что парни, посмеиваясь и оглядываясь по сторонам, что-то втихаря разливали. Заметив меня, они на секунду приумолкли. Я уже успел рассмотреть всё, что хотел и, постояв для виду перед окном, вернулся к своему борщу.

«Ну, быть бобру», – произнёс один из них. Молодые люди почти беззвучно чокнулись и, застучав вилками, продолжили разговор.

Слышно было плохо. До меня доносились только обрывки фраз: «…за кульманом, слева…», «...те же яйца, только в профиль!» «...станки с ЧПУ…», «…да иди ты в тубус, корнет!», «…какие нахрен технологические расчёты?», «…начальник ОТИЗ…», «… ясен перец, на велосипеде…», «…всего-то двадцать капель…». Они снова негромко рассмеялись и ещё раз чокнулись. Один из них, поперхнувшись, закашлял.

Я стал осмысливать услышанное. «Итак. ОТИЗ – это отдел труда и заработной платы. На обычных работяг не похожи, говорят о станках с программным управлением, о кульманах и технологических расчётах. Не иначе конструкторы или технологи. Один из них примерно моего возраста – значит тоже закончил институт ещё в доперестроечные времена. Второй немного моложе, лет двадцати пяти. Скорее всего, парни работают инженерами в каком-то НИИ или на заводе. НИИ здесь никакого нет, а завод всего один. Возможно, командировочные, но, вероятней всего, местная техническая интеллигенция».

Свою дедукцию не мешало бы проверить, а заодно и узнать, как завтра лучше добраться до «Точприбора». Я невзначай оглянулся – однако за столиком уже никого не оказалось. Допив компот, я поблагодарил улыбчивую буфетчицу за вкусный борщ и вышел на улицу.

Парни курили в сторонке, и теперь я мог рассмотреть их в полный рост. Тот, который помоложе, был более плотного телосложения и пониже ростом. Он оживлённо жестикулировал и весело смеялся. Второй, горбоносый и небритый, лишь сдержанно усмехался, время от времени опасливо оглядываясь по сторонам и иногда здороваясь с прохожими.

План в моей голове созрел моментально. Забежав в сортир рядом с кафешкой, я заперся в кабинке и вытащил из кармана М-волновой материализатор. Вернее, эгрегатор – именно так стали называться эти магические устройства китежградские зазеркальщики. Пошуршав на всякий случай туалетной бумагой, я пробубнил вполголоса мантру и активизировал Зазеркалье. Когда тонкоплёночный дисплей засветился мягким зеленоватым светом, я зажмурился. Мне нужно было всего пару секунда для того, что сосредоточится и вспомнить все технологические тонкости процесса материализации сигарет, который придумал Макс. Его рецептом, который мы назвали назвали коммуникабельным, китежградские зазеркальщики пользовались, когда нужно было с кем-то покурить за компанию. Щелчком пальцев я прямо на ладони материализовал сигарету, которая внешне ничем не отличалась от настоящей. Правда, вместо табака в ней использовались душица, шалфей и чабрец. Немного мяты добавлялось для того, чтобы и дым от таких сигарет был неотличим от ментоловых.

Выйдя из сортира, я неспешной походкой подошёл к парням.

– Разрешите? – обратился я к небритому, покосившись на кончик сигареты в зубах

. Тот щёлкнул зажигалкой. – Мужики, вы с «Точприбора»? – выпуская дым в сторону, безо всяких предисловий начал я. Мой вопрос прозвучал скорее как утверждение.

Горбоносый строго зыркнул на своего приятеля, который, блеснув хмельными глазками, радостно закивал. Пряча в карман зажигалку, он окинул меня с головы до ног подозрительным взглядом.

– Чего надо?

– Ничего. Просто проверяю цепочку собственных умозаключений. – Я улыбнулся, мысленно поставив себе «зачёт» по дедуктивной логике

Небритый ещё больше нахмурился:

– Ну и что тут смешного? Ты кто такой?

Дружелюбно протянув руку, я представился:

– Полуэкт. Это имя такое. Я ваш новый связист. Во всяком случае, потенциальный...

Мне очень хотелось добавить: «… и тот самый человек, который сделает Переславль центром Европы, а ваш завод всемирно знаменитым», но я не стал шокировать этих людей. Я тогда ещё не знал, что эта, на первый взгляд случайная, встреча повлечёт за собой целый ряд изменений в сегменте Матрицы Возможных Событий под условным названием «Точприбор».

– Я слышал, что у вас появилась вакансия и собираюсь завтра заглянуть в отдел кадров, – пояснил я своё внезапное любопытство. – Не подскажете, как туда лучше добраться?..

Синоптики немного ошиблись – дождь начался ближе к полуночи. Проснувшись от неожиданного раската грома, я закрыл окно и долго ворочался в постели, прислушиваясь к звукам удаляющейся грозы и шелесту дождя. Я думал о завтрашнем дне и с улыбкой вспоминал своё первое переславское знакомство.

Небритый оказался начальником конструкторского бюро. Его фамилия была Бородай. Румянощёкий крепыш был его подчинённым. В отличие от своего хмурого руководителя, он находился в прекрасном расположении духа, и излучал море позитива. Он изо всех сил старался объяснить мне, каким способом проще всего добраться до завода, но в силу путанности его изложения, я смог понять лишь две вещи. С автобусом лучше не связываться, а нужно идти пешком. И что лучше идти не через центр, а через музей, потому что он находится под открытым небом.

Бородай в большей степени молчал. Когда язык его приятеля начинал заплетаться, он кривился, как от зубной боли, а после того, как крепыш стал нести полную ерунду, категорически прервал нашу беседу.

– Пошли, Корнет, отведу в казарму, – вздохнул Бородай. – Не дай бог, засекут в таком виде – трындец обоим.

Он объяснил мне, что им сегодня выдали премию, которую они начали отмечать ещё на работе, и что он немного переоценил возможности своего молодого коллеги, которого нужно теперь доставить в общагу, пока того окончательно не развезло.

– А как ты узнал про вакансию? – поинтересовался на прощанье Бородай.

– Если одним словом, то случайно. А если более подробно, то это давняя и длинная история. Почти роман, – улыбнулся я, пожимая руку. – Примут на работу – при случае расскажу.

«Эта история своими корнями уходит в глубокое прошлое» – такое расхожее выражение в данном случае не совсем уместно. Если не вдаваться в детали, всё началось не так уж и давно: в обычный для Питера дождливый осенний день, в воскресенье, 14 ноября 1982 года.

То есть, без малого десять лет назад, мой старший брат Алекс, журналист Никита Голубев, психолог Захарий Сидоренко и магистр М-волнового программирования Михалыч, как раз гостивший в это время в нашей квартире на улице Рубинштейна, и я совершили первый в мире телесёрфинг – именно так с моей подачи мы стали называть путешествие по телевизионным волнам грядущего тысячелетия.

С помощью гибридной системы, которую мы буквально слепили из магического Зазеркалья и банального телевизора «Юность» нам удалось, как говорит мой брат, пошарить в одном из уголков многомерной Матрицы Возможных Событий и воочию убедиться в том, что предопредлённого сценария, по которому происходит формирование нашего будущего попросту не существует. Будущее формируется «налету» в зависимости от той информации, которая накоплена в Зазеркалье.

Из фрагментов передач, которые нам тогда удалось выудить из телеэфира грядущего, трудно было сложить общую картину, но кое-что выяснить нам удалось. В общем получалось так, что нашу страну ожидает два примерно одинаково возможных варианта развития будущего: благоприятный и неблагоприятный, и что решающий перелом случится где-то в начале 90-х. Так, собственно, и произошло, и судя по всему, произошло не по самому лучшему сценарию.

Могло ли всё сложиться иначе? Очень сложный вопрос, ответ на который вряд ли кто-то может дать. Мне кажется, что бесполезно тратить время на подобные рассуждения, а нужно как можно скорее всё исправлять. Захарий считает, что всё и так сложится благоприятнейшим образом, а Алекс утверждает, что любое событие в Матрице, прежде чем произойти, должно созреть... Не знаю, возможно, они оба правы...

Из всех обрывков телепрограмм, которые мы тогда видели, больше всего мне запомнилось интервью, которое генеральный директор одного приборостроительного завода давал молоденькой журналистке из Чехословакии. Детали той беседы с годами стёрлись, и я, вероятней всего, со временем о ней бы вообще забыл, если бы не два случайных или неслучайных события, реально произошедших в моей последующей жизни.

Одно из них случилось неделю назад в державном граде Китеже.

Глава 2. Терминатор из настоящего

17 августа 1992 года, вторник

Макс Геворкян, мой лучший друг и бывший коллега по «Руслану», почтовому ящику, где мы работали до самого его закрытия, вернулся из очередного коммерческого тура. Так называл он наши челночные поездки в Польшу. «Мы русские негоцианты, а никакие не челноки. Коммерция была, есть и будет двигателем прогресса», любил повторять Макс. По своей натуре он был авантюристом с оттенками баламутства и небольшой долей разгильдяйства. Поэтому мне казалось удивительным, что эта поездка, в которой я по уважительной причине не участвовал, сложилась для него на редкость удачно.

Ему удалось практически без потерь провезти через границу и сдать оптом одному варшавскому барыге двенадцать бутылок «Столичной», а также очень быстро и выгодно сплавить два огромных баула с разнообразной хозмаговской мелочёвкой. Он продал всё, что продавалось, даже мой старенький фотоаппарат, который я разрешил продавать лишь в самом исключительном случае. Решив, что сто долларов за видавший виды «Зенит» и есть тот самый исключительный случай, он всучил его, вероятней всего, какому-то польскому коллекционеру.

На все вырученные деньги он накупил импортного шмотья, жевательных резинок и шоколадных батончиков и сдал всё это добро под реализацию в маленький магазинчик с броским названием «Парадиз», где после окончательного закрытия «Руслана» я работал продавцом.

Удачную сделку мы обмывали вечером прямо в магазине. Слепив из двух листов ватмана демонстрационный экран, мы рассматривали цветные слайды, которые Макс успел нащёлкать моим же «Зенитом». Передо мной всплывали картины, прочно врезавшиеся в память: перрон, поезд, таможня, рынок, неподъёмные клетчатые баулы, которые мы называли «сарями», снова рынок...

– Это Дорохуск, помнишь? Меня каким-то чудом пронесло, а этому чуваку из нашего вагона не повезло. Пшеки нашли у него водяру, и мы назло им всей толпой уничтожали её прямо на перроне.

– Водку из горла? Улёт!

– А что? Не пропадать же добру?

– А это вы, похоже, после того, как уничтожили всё добро? – усмехнулся я, глядя на физиономию Макса, который стоял в обнимку с двумя с двумя парнями.

– Да. Это мы уже в Хелме. Это Заяц – Валерка Зайченко – с Вовкой. Не знаю его фамилии. Классные чуваки, между прочим. Я тогда тоже был красавчик. – Макс перещёлкнул кадр. – А это они нас провожают. Кстати, они вдвоём так и остались работать в Хелме, а мы с остальными чуваками двинули на Варшаву.

– В каком смысле «остались работать»?

– В прямом. Работать на пана. Невозвращенцы.

Макс поведал целую историю о двух своих случайных попутчиках, которым надоело мотаться с Украины в Польшу челноками, и они решили там остаться на годик-другой, чтобы заработать более радикальным способом.

Прошлый раз они познакомились с одним польским паном, который наладил в Хелме шнурочное производство. Предприимчивый поляк узнал, что парни работают инженерами на солидном приборостроительном заводе, но получают при этом сущие копейки. Хитрый пан предложил им взаимовыгодный контракт. Кроме обычной работы в смену, они должны будут заниматься станочным обслуживанием и ремонтом. Все жилищные вопросы и проблему легализации наёмного труда польский хозяин брал на себя. Немного поразмыслив, парни согласились. Они решили не только подзаработать денег, но и перенять у поляка бизнес-опыт, который потом можно будет использовать дома.

Макс распечатал очередную банку с джин-тоником.

– Прикинь, Пол, казалось бы, такая ерунда, шнурки, но как можно быстро раскрутить бизнес! Затраты на производство – минимальные! Ну что там нужно? Синтетические нитки да немного пластика на кончики. Самая сложная штука – станок. Поначалу у меня была идея остаться с ними…

– Сдурел? А родители? А Люсьен? – Макс иногда поражал меня своими неожиданными решениями.

Макс усмехнулся и хлебнул тоника.

– Я тоже так подумал и решил вернуться. Но идея у меня родилась грандиозная!

– Кто бы сомневался, – усмехнулся я. – Очередной МАГАОН?

Маги-предпринимателиТехнологический институт прикладной магии или КБ «Руслан», как его обычно называли, был создан на базе развалившегося в своё время ГИТИКа – государственной информационно-технологической интеллектуальной корпорации. Когда началась перестройка и «Руслан», лишившись финансирования, тоже начал постепенно разваливаться, многие сотрудники стали уезжать из Китежа.

Мы с Максом держались до последнего. Я продолжал работать в штате ликвидационной комиссии, обеспечивая связь с вышестоящей организацией, а Максу некуда было уезжать – он здесь родился и жил вместе с родителями. Его отец, Тимур Ашотович, был потомственным магом, бессменным руководителем «Руслана», а также старым приятелем моего брата.

Жизнь заставила нас с Максом пробовать себя в различных видах предпринимательской деятельности. Генератором идей, как правило, выступал Макс, а я был стабилизатором, скорее, даже тормозом, сдерживающим полёт его безудержной фантазии.

Из множества проектов, которые мы с ним пытались реализовать, реальный доход принёс только один. В нём пригодилось всё: и врождённые способности Макса, и минимальный набор знаний, полученный нами на факультативных лекциях по зазеркальным технологиям, и мои навыки радиоэлектронщика, приобретённые в «бонче» – Ленинградском институте связи. Пригодился (правда, формально) даже диплом менеджера малого предприятия, который я по сути купил, заплатив за курс в Заочной Школе Бизнеса имени Дейла Карнеги.

Одним словом, сбросившись нашими знаниями, умениями и навыками, мы с Максом организовали небольшое коммерческое предприятие «МАГАОН», состоящее из двух учредителей, двух директоров – коммерческого и технического, двух менеджеров и двух сотрудников. То есть, меня и Макса.

МАГАОН – это телефон с автоматическим определителем номера, но не совсем обычный, а магический. Проект придумал Макс, а название – я. Технологическая основа идеи заключалась в том, что М-волновой материализатор, изобретённый старшим Геворкяном, мог создавать довольно качественные копии вещественных объектов, которые практически ничем не отличались от оригиналов и могли служить достаточно долго. На первый взгляд идея была неплохой, но её портил один тонкий момент: она не вписывалось в морально-этические нормы и правила М-волновой визуализации, материализации и телепортации, которых строго придерживался отец Макса.

Но мы решили немного схитрить. Макс предложил материализовать не всё изделие целиком, а только отдельные радиодетали, и собирать модные в то время АОНы, как и положено, вручную.

Первая партия наших МАГАОНов ушла на ура. Обрадовавшись, мы наладили настоящее сборочное производство, которое стало приносить ощутимую прибыль. Но счастье было недолгим – наш коммерческий дуэт неожиданно распался, и произошло это главным образом из-за меня. Конденсаторы, которые я клонировал, выходили из строя настолько быстро, что МАГАОНы не успевали доработать даже до конца гарантийного срока. Нам чудом удалось избежать разборок с криминалитетом, и с тех самых пор я старался даже не думать об использовании магии в коммерческих целях.

– Нет, не совсем МАГАОН, но что-то в этом роде. Следи за мыслью. Мы с тобой отправляемся в Польландию, как обычно, с товаром. Ну, чтобы порожняк не гнать. Сдаём всё оптом пшекам, а на обратном пути заезжаем в Хелм к этим чувакам. Сканируем подетально шнурочный станок, и… Сечёшь?

– Нет, – признался я.

– Не тупи, Пол. – Мак отхлебнул из баночки. – Мы перевозим станок через границу в башке! У тебя же по М-волновому сканированию была твёрдая четвёрка! У меня трояк, но зато по многомерной материализации я был лучшим в группе. Теперь усёк? Приезжаем в Переславль и материализуем там все детали. Мужики всё обсчитывают и изготавливают точно такой же станок на своём «Точприборе». И не один станок, а целую партию. А потом запускаем конвейер и заваливаем родину шнурками!

Я почувствовал, как у меня из-под ног уходит земля.

– Куда приезжаем?! На каком «Точприборе»?! – воскликнул я настолько громко и неожиданно для Макса, что тот чуть не захлебнулся тоником.

– Чего орёшь? – стряхивая капли с футболки спросил Макс. – «Точприбор» – завод, где работали Заяц с Вовкой. Разве я не сказал? Этот завод раньше входил в одно из НПО нашего бывшего союзного министерства. У них на Украине такая же задница с оборонкой, как и у нас…

Я молчал, переваривая услышанное.

В этот момент я вспомнил, где я видел очкарика со вздёрнутым носом и раздвоенным подбородком. Это был тот самый директор завода, который давал интервью чехословацкой журналистке и рассказывал ей о внедрении на «Точприборе» зазеркальных технологий… Вернее, который мог бы стать директором завода и запустить производство зеркалофонов, а потом давать интервью чехословацкой журналистке… Если бы он не уехал в Польшу... Я стал перещёлкивать слайды обратно и быстро добрался до нужного снимка.– Макс, как фамилия этого человека?

– Вовки? Да фиг знает. Заяц всё время называл его по имени. А что? Кстати, Заяц, как и ты, закончил институт связи. Только не Ленинградский, а Одесский. И работал он связистом на «Точприборе». Коллега, стало быть. Ну что? Рискнём ещё разок? Я всё уже спланировал! Итак: берём с собой в Польшу два эгрегатора...

– Макс, погоди, – перебил я приятеля. – Извини, старик, нужно подумать…

Макс пожал плечами.

– Ну, думай. Я ведь не тороплю. Слушай, Пол, а поехали к нам на дачу? Заедем за Люськой, захватим и тебе какую-нибудь из её подруженций… Ау-у, Пол, ты где?

Я был погружён в воспоминания, нахлынувшие на меня из далёкого и не очень далёкого прошлого. Снова всплыл этот городок Переславль! Столько совпадений, связанных с одним и тем же городом, случайными быть не могут. А если это не случайность, то...

– Слушай, Макс, – опомнился я, – что ты там говорил про дачу? А где твои родители?

– Их до конца августа не будет. Дача свободна, хата свободна! Куда поедем? У Люськи появилась новая подружка – м-м-м... Тебе должна понравиться. Умница, скромница, глаза – как звёзды. Хороши также грудь и улыбка...

– Макс, извини, давай как-нибудь в другой раз… Ладно? Не обижайся, старик. Мне бы к Светлояру... Нужно поговорить с Алексом, а там устойчивее связь. – В моей голове постепенно созревал план.

МиссияЯ вёл его старенький «жигулёнок» по вечернему Китежу, а Макс сидел рядом и строил грандиозные планы на будущее. Причем, эти планы менялись буквально после каждого выпитого им глотка тоника.

– … или займёмся автомобильным бизнесом. Покатаемся по Европам, подзаработаем бабла. Откроем свою фирму, а там, глядишь, и матвасик пригодится.

– Слушай, Макс, давай правде смотреть в лицо. По сравнению с тобой – я салага в магии. У тебя талант, наследственность, в конце концов, а я так, самоучка. Да и в предпринимательстве я профан. Ну не моё это! Ты же не хочешь, чтобы я был у тебя на побегушках?

– Ладно, не нервничай. Купим тебе айбиэмовский писюк, будешь на обычном Бейсике программы писать. Или выучишь какой-нибудь Клиппер или Си. Ты же хочешь быть программистом, как твой брат?

– Как тебе сказать?.. – я задумался. – Конечно, программировать на компьютере интересно, но мне кажется, что моё предназначение в другом… Я вот думаю: а не махнуть ли мне на Украину, Макс?

– Куда-куда?! – От неожиданности Макс снова облился тоником.

– На Украину, Макс, – улыбнулся я. – Мой отец родился на Украине, так что у меня хохляцкие корни. Ты говоришь, что твой знакомый, который на «Точприборе» работал связистом, уволился?

– Заяц?

– Да, Заяц. Значит, на заводе должна остаться заячья вакансия. Не думаю, что в маленьком провинциальном городке, да при нынешнем состоянии оборонки, стоит очередь из желающих обслуживать заводскую АТС.

– Ну, допустим, взяли тебя на работу. А жить ты там где собрался? – поинтересовался Макс.

– А здесь где? После закрытия «Руслана» все мои жилищные надежды рухнули. А скромное съёмное жильё я себе везде найду.

– Всё равно не понимаю, Пол, чего тебе здесь не хватает? – продолжал недоумевать приятель. – А-а, ясно. Тебе Китеж не нравится. Или девки здесь не такие, как на Украине? У тебя ведь были неплохие варианты? Светка, Ирэн, Натаха… Натаха – ваще песня!

– Нет, Китеж – классный городок. И девушки здесь просто замечательные.

– Ну, не знаю… – пожал плечами Макс. – Если бы ты вернулся в Питер, я бы мог тебя понять, но ехать в такую же провинцию… Я бы не стал менять шило на мыло…

– Я бы тоже не стал, наверное. Но уж слишком много совпадений, связанных с этим самым Переславлем...

– Каких совпадений?

Я промолчал. Сделав вид, что я внимательно слежу за дорогой, я не стал отвечать приятелю. Именно в эту часть своего плана, я решил пока никого не посвящать. Даже Макса. Сначала нужно самому во всём разобраться… Я щёлкнул кнопкой магнитолы, и оттуда, словно в подтверждении моего решения, зазвучал Цой:

Застоялся мой поезд в депо. Снова я уезжаю. Пора… На пороге ветер заждался меня. На пороге осень – моя сестра...

– Пол, будешь вискарь? – звеня бутылками в баре, крикнул из гостиной Макс.

Здесь, на берегу Светлояра, где находилась геворкяновская дача, было довольно свежо. Яркая луна, словно подвешенный в небе ночник освещала покрытую стелющимся голубым туманом гладкую поверхность озера, которое отсюда отлично просматривалось. Зеркальное отражение луны в Светлояре и дорожка, по которой кто-то решил вплавь добраться до лунного отражения, записывались где-то там, в глубинах моего подсознания. Я знал, что буду часто возвращаться в это место, но отдавал себе отчёт, что вероятней всего это будет происходить только в воспоминаниях. Мне казалось, что в Китеже, этом небольшом островке Матрицы Возможных Событий, всё, что было необходимо для моей будущей жизни, я уже получил.

– Нет. Вискарь я пить не буду. Сделай мне чай с тем облепиховым вареньем, которое готовит Алевтина Николаевна. Кстати, куда они уехали?

– В Индию. Отцу обещали организовать встречу с Саи Бабой.

Макс принёс мне чай и уселся напротив с пузатым бокалом в руке.

– Ну что, старик, ты реально собрался ехать? – Макс, похоже, никак не мог поверить, что я так быстро принял решение.

Я кивнул.

– А оно тебе нужно?

– Нужно, Макс, – ответил я. – Я так решил. Мне бы только посоветоваться с братом. Дай свой зеркалофон.

Настроившись на зазеркальную волну нашей питерской квартиры, я постучал костяшками пальцев по тонкоплёночному дисплею. Алекс ответил не сразу. По его заспаному лицу было видно, что я вытащил его из постели.

– Спишь?

– Самый дурацкий вопрос, который можно задать человеку, которого разбудили наглейшим образом. Отрегулируй чувствительность мембраны. Я думал – землетрясение.

– Ладно, не ворчи. Это эгрегатор Макса. Все претензии – к нему. Слушай...

Я начал издалека и пытался быть последовательным, но мой рассказ всё равно получился путанным. Брат слушал меня, пытаясь сообразить, о чём идёт речь. Пока я добирался до сути, он уже окончательно проснулся.

– Ты решил таким образом восстановить развалившийся Союз? – Он взглянул на меня с нескрываемым любопытством.

– Ну да, а что? Я мыслю так: если десять лет назад мы видели один из вариантов нашего всеобщего будущего, которое, кстати сказать, всем тогда очень понравилось, то почему бы не попробовать его реализовать? Смотри: этот Вовка только-только уехал в Польшу. Ещё не поздно его вернуть. А если попытаться заинтересовать его зазеркальными технологиями и помочь ему внедрить на «Точприборе» производство эгрегаторов, то в конечном итоге это может в корне изменить весь ход развития русской цивилизации...

Алекс смотрел на меня внимательно, то ли пытаясь понять степень моего помешательства, то ли думая, как бы поделикатней опустить меня на землю. И когда я уже был готов на него обидеться, он неожиданно улыбнулся.

– Ты знаешь, Полуэкт, я бы на твоём месте, наверное, поступил точно так же...

– Да? – обрадовался я. – Значит, одобряешь?

– А если я скажу нет, то передумаешь? Пробуй. Не попробовав, не узнаешь, получится или нет. Будет нужна помощь – обращайся. Кстати, хочешь, попрошу Стеллу, чтобы она заглянула в Матрицу?

– Нет. Не нужно, – решительно ответил я. – Сам разберусь. И благодарю за поддержку. Мне важно было услышать твоё мнение.

Макс смотрел на меня с таким удивлением, словно я собрался не на Украину, а решил стартовать до противоположного берега Светлояра пешком по лунной дорожке.

– Знаешь, что мне пришло в голову, пока я слушал ваш разговор? То, что ты задумал, можно сравнить с миссией Терминатора. Но только с небольшой поправкой. Ты собираешься изменить будущее совершенно примитивным способом: находясь в настоящем. Но парадокс заключается в том, что для этого ты собираешься использовать информацию о будущем, которую получил в прошлом… М-да... Пожалуй, я еще немного выпью…

– Есть ещё одно отличие, Макс, – засмеялся я. – Моя Сара Коннор – это здоровенный мужик в очках. Именно таким я видел этого парня во время телесёрфинга. Судя по всему, с возрастом его неслабо разнесёт. Слушай, а разве не в этом заключается смысл программирования Матрицы Возможных Событий?

– Это теория, Пол… – сказал Макс, глядя сквозь свой бокал на луну.

– Ну да, теория. Я отдаю себе отчёт, что это не так-то просто сделать. Но ты же слышал Алекса: не попробовав, не узнаешь, получится или нет...

– А знаешь что, старик? – Макс отставил в сторону бокал и протянул мне свой зеркалофон, который я ему вернул. – Забирай-ка мой эгрегатор. Тебе ведь нужно заинтересовать переславских точприборовцев зазеркальными технологиями?

Я опешил от неожиданности.

– Нужно… А как же ты?

– Мне свой отдашь. А отец вернётся – я у него ещё один выпрошу. Бери-бери, без разговоров. В этой модели, есть всё самое необходимое для коммуникативной деятельности: материализатор, визуализатор и зеркалофон. Джентльменский набор «три в одном». Да и тебе самому пригодится. Кроме обычной М-волновой связи, он поможет тебе визуализировать какой-либо процесс. Или устроить какое-нибудь шоу. Не светопреставление, конечно, а так, в разумных масштабах. Или материализовать какую-нибудь полезную штуковину, необходимую для налаживания контактов. Например, букет цветов или бутылку шампанского.

– Алкогольного?

– Шутишь? Нет, конечно. Но с моей точки зрения, самое главное в этой модели – это тонкоплёночный дисплей. Вот это реально фантастика, старик. Прочность – поразительная. Зазеркальщики говорят, что из таких зеркалофонов можно делать пуленепробиваемые жилеты…

– Ну, это мне вряд ли пригодится. Слушай, старик, а топографического резидента в нём случайно нет? – Макс рассмеялся. – Чего ржёшь? Ты же знаешь, как у меня с ориентацией на местности?

– Поэтому и ржу. Не обижайся, старик. Просто до сих пор не могу забыть, как ты умудрился заплутать в трёх китехградских улицах. Нет, навигационная программа пока ещё только тестируется. Но если вдруг заблудишься там, на Украине – стучись в любое время дня и ночи.

– Спасибо, Макс…

– Не за что. Для этой модели, кстати, есть много прикольных фоновок. Я тебе потом на кассету надиктую. Кстати, этот эгрегатор и сам умеет разговаривать. Интеллектор третьего поколения как-никак. Только я обычно эту функцию отключаю.

– А почему?

– Умничает слишком. Нравственно-этический контроллер, как ты понимаешь, вербовал ему сам Тимур Ашотович. Хочешь, продемонстрирую одну программульку, которая называется «Добрый совет»?

Я кивнул с нескрываемым любопытством. Знакомясь с новыми программами, я всегда испытывал необъяснимое волнение. В этот момент я чувствовал себя школьником, листающим учебники, с которыми ему ещё только предстоит познакомиться в новом учебном году. Макс пробубнил над эгрегатором нужную мантру и положил его на стол.

– Ну что, свет мой, зеркальце, выдай нам какую-нибудь нетленку. Например, из «Терминатора».

В эгрегаторе что-то щёлкнуло и зашипело, и гнусавый закадровый голос, которым озвучивается большинство видеофильмов произнёс: «Будущее не предопределено. Нету судьбы, кроме той, которую мы творим самостоятельно». Затем снова раздался щелчок и певучий бархатистый голос, удивительно похожий на голос Стеллы Сорушовны Голубевой добавил: «Все события в Матрице складываются по наилучшему из возможных сценариев, исходя из реальной нравственности тех, кто принимает участие в формировании этих событий. С Богом, мальчики...»

Глава 3. Открытое небо

27 августа 1992 года, четверг

В Матрице Возможных Событий свои законы. Многие, казалось бы случайные вещи вовсе не случайны, но их закономерность не видна, когда ты сидишь на месте и ничего не делаешь. Нужно не просто наблюдать, как всё вокруг происходит, а действовать самому. И тогда тебе откроются новые, ранее невидимые сегменты Матрицы. И каждая случайная встреча, если её потом как следует проанализировать, уже не покажется такой случайной...

Я c наслаждением вдыхал свежий утренний воздух и, перепрыгивая через лужи, бодро вышагивал по Переславлю. Даже дождь, всю ночь барабанивший по подоконнику, прошёл не просто так! Начать новый жизненный этап именно после дождичка в четверг было очень даже символично.

Я радовался, словно ребёнок и, пытаясь понять причину своей безудержной радости, в любом происходящем событии старался отыскать какую-то закономерность. Этот небольшой, чистенький городок, где я собирался надолго обосноваться, чем-то напоминал мне Китеж, и это тоже не казалось мне случайным совпадением.

Дойдя до центральной площади, я остановился. Вот небольшая церквушка, рядом с которой находится водопроводная колонка. Если я вчера правильно запомнил маршрут, дальше мне нужно было свернуть в какую-то неприметную улочку и спуститься к реке под названием Трубеж.

У колонки стоял мужчина в выцветшей майке, растянутых трениках и тяжёлых кирзачах с отвёрнутыми голенищами. Он стоял спиной ко мне и, оперевшись о ручку колонки, набирал воду в ведро.

– Скажите, пожалуйста... – вежливо обратился я к нему. Мужчина резко обернулся и испуганно уставился на меня маленькими припухшими глазками. Он прекратил набирать воду и даже перестал жевать яблоко, которое держал в руках. – Мне сказали, что где-то здесь находится проход к музею. Как туда попасть, не подскажете?

Оглядев меня с ног до головы, он молча кивнул в сторону едва заметного прохода между двумя заборами. Продолжая чувствовать на себе его тяжёлый взгляд, я поспешно нырнул в тенистый переулок и, ускорив шаг, спустился под гору.

Трубеж оказался извилистой речушкой, петляющей между вековыми вязами. Вдоль одного берега тянулись вереницей скромные жилые дома, а противоположный берег был скрыт склонившимися к тёмной воде плакучими ивами. Посредине реки, на мелководье, шумно плескалась загорелая ребятня, наслаждаясь последними деньками летних каникул.

Перевалив по узкому деревянному мостику на другую сторону реки, я зашагал по тропинке, ведущей куда-то в луга. Успевшее уже подняться солнце начинало припекать. Я снял бейсболку и, запрокинув вверх голову, подставил лицо свежему ветерку. В высоком небе носились ласточки. Пахло свежескошенной травой. Привязанная к металлическому стержню коза, увидев меня, жалобно заблеяла и испуганно бросилась в сторону. Мне всё больше нравился этот городок. Такой обмен шила на мыло меня пока совершенно устраивал.

Тропинка неожиданно вывела меня на просёлочную дорогу, вдоль которой выстроились похожие друг на друга миниатюрные огородики, разделённые тонкими рядами кукурузы. В них я и упёрся. Картина Репина «Витязь на перепутье», как любит говорить Никитос.

МыкытовнаЗаметив на одном из участков человека, я быстрым шагом направился в его сторону. Но подойдя поближе, рассмеялся – это был вовсе не человек, а огородное пугало. Правда, не простое пугало, а настоящее произведение искусства.

Два набитых соломой мешка, закреплённых на шесте, составляли голову и туловище пугала. Старое драповое пальто с облезлым воротником и широкополая шляпа с круглой тульей делали его похожим на живого человека. А лицо… Я сразу понял, что это лицо женщины: лоскутки голубой ткани, условно обозначающие глаза, были пристёганы толстыми чёрными нитками, имитирующими широко распахнутые ресницы. А вместо бровей из мешковины торчали два вороньих пера. Ни носа, ни губ лицо не содержало, но общей кармтины это не портило.

Любуясь этим шедевром, я заметил пожилую женщину, возившуюся в глубине огорода. Она подвязывала марлей огромные подсолнухи. Чтобы привлечь её внимание, я кашлянул. Женщина оглянулась и, прикрывшись от яркого солнца рукой, стала пристально меня рассматривать.

– Доброе утро! – громко поздоровался я. Она подошла поближе. На вид ей было лет шестьдесят, а может и семьдесят.

– Чого тоби, сынку? – спросила она, продолжая ко мне присматриваться, словно пытаясь признать во мне кого-то из своих знакомых.

– Вот, заблудился. Где тут у вас музей?

Если бы я сформулировал вопрос несколько иначе – например, спросил бы у неё так: «куда мне повернуть, чтобы добраться до музея, направо или налево?» – результат, думаю, был бы примерно тот же.

Наклонив голову чуть набок и прищурив глаз, словно прицеливаясь в невидимый прицел, она совершенно неожиданно выпустила в мою сторону целую обойму разнокалиберной информации, которую я едва успевал фильтровать.

Я понял, что музеев в городе, как на собаке блох. И что раньше люди с самого утра трудились, а не «тынялись по музеям». А если мне нужно пройти на завод, то так и нужно было говорить. А музей «Открытое небо», через который я должен выйти к заводу, сегодня закрыт, но туда можно попасть через дырку в заборе. Однако следует быть осторожным, потому, что музейщики предупреждали, что заведут сторожевую собаку. А если собака укусит, то нужно будет делать сорок уколов в живот. А уколов в аптеке сейчас нет, потому что все лекарства оттуда выгребли наркоманы. И коммерсанты, которые тоже не хотят работать, а только торгуют, обдирая при этом людей…

Поначалу я не мог уловить степени её доброжелательности и понять, зачем она мне всё это мне рассказывает. Она говорила, говорила, говорила, сама себе задавала вопросы, и сама же на них отвечала. Но потом до меня начало доходить, что бабушке просто очень хочется с кем-то пообщаться. Причём, её не очень интересовали мои ответы. Поэтому я расслабился и просто слушал, наслаждаясь живой украинской речью. Я чувствовал, как постепенно начинаю пропитываться энергетикой земли, где жили мои предки, и где продолжают жить такие замечательные люди, как эта колоритная хохлушка. И на душе становилось тепло и приятно...

Но мне нужно было двигаться дальше и я, улучив подходящий момент, прервал её монолог:

– А я сначала принял ваше огородное чучело за живого человека. Как в фильме «Беспокойное хозяйство», знаете? Слава богу, не заговорил с ним. Отличная работа, прямо произведение искусства, – весело сказал я, наивно полагая, что после этого комплимента, я имею право попрощаться. – Спасибо вам за консультацию. Пойду я, пожалуй…

Но не тут-то было.

– Шо, наравицця? – спросила женщина, прищурившись ещё хитрее.

Я уже понял, что её не слишком волнует мой ответ, поэтому благоразумно промолчал.

– Це я Прокторенчиху сварганила, прости Господи... – Она перекрестилась и выдала новую порцию абсолютно бессвязной, как мне показалось, информации.

Я узнал, что начальник местной милиции, построивший «здоровенний будинок» своему сыну от первого брака, гуляет направо и налево с дочкой Прокторенчихи от второго брака. А сама Прокторенчиха, которая на первый взгляд кажется порядочной, на самом деле является натуральной ведьмой. И что Прокторенчиха брешет, что училась в театральной студии имени Александра Довженка. И что, когда в музее снимали кино, то Прокторенчихе досталась роль не самая главная, потому что она хоть и умеет притворяться артисткой, но работает обычной сторожихой в музее. И её нужно было снимать в кинофильме «Вий» в роли старой ведьмы, летающей в ступе с метлой... А кино называлось не «Беспокойное хозяйство», а иначе. Но название картины и фамилию артистки из Киева, которую в итоге взяли на главную роль, она забыла, потому что таблетки от памяти совсем не действуют. Но хорошие таблетки в аптеках скупили наркоманы и коммерсанты, которые… и так далее.

Словом, через полчаса я обладал предельно разобщённой информацией о событиях, произошедших в этом городе за последние несколько десятков лет. И самое примечательное – при любом раскладе всё сводилось к Прокторенчихе, плохим лекарствам и нерадивым коммерсантам.

Чтобы вырваться на свободу, мне пришлось самому разыграть небольшую сценку. Как бы невзначай я взглянул на часы и тут же, театрально округлив глаза, воскликнул, что опаздываю к назначенному времени. И пока она подводила свои часы, я быстро попрощался и почти бегом направился в указанном направлении.

ГалкаМузей народной архитектуры с романтическим названием «Открытое небо» был одной из самых главных местных достопримечательностей. Он располагался на живописном холме неподалёку от Днепра. Со всех сторон музей был окружён забором из старого обветшалого штакетника.

Дыру в заборе, о которой мне рассказала словоохотливая бабушка, я нашёл без особого труда по натотапнной к ней торопинке. Проникнув через неё на территорию музея, я внимательно осмотрелся: никакими сторожевыми собаками здесь и не пахло. По сути, это был кусочек старинного украинского села, наподобие гоголевского хутора близ Деканьки, но только без хуторян. Здесь было всё, необходимое для проживания: белоснежные хатки-мазанки, колодцы-журавли, деревянная церквушка и большая ветровая мельница, великаном возвышающаяся на берегу озерца, поросшего со всех сторон камышом. Не было в нём только одного – людей: ни жителей, ни сотрудников, ни посетителей. Хуторок как будто вымер.

Стоя на развилке, я соображал, по которой из трёх дорого нужно двигаться дальше. Как бы сейчас пригодилась топографическая зазеркальная фоновка, о которой рассказывал Макс…

И я пошёл наугад по улице, посыпанной мелким гравием. Я шёл, заглядывая в огороды, где на аккуратных грядочках вперемешку лежали пышные оранжевые тыквы, длинные, худые кабачки и маленькие, напоминающие детские резиновые мячики, арбузы. Вдоль плетней, тянулись ряды согнувшихся в три погибели подсолнухов и шелестела на ветру кукуруза. Дойдя до новой развилки, я остановился. На этот раз интуиция категорически отказывалась вести меня дальше.

Неожиданно где-то сбоку за малиновыми зарослями хрустнула ветка и послышался чей-то приглушённый голос. Я уже хотел было свернуть во двор, чтобы выяснить у людей правильный маршрут, но в этот момент с другой стороны улицы зазвучала музыка, и я двинулся туда.

Еще одно промчалось лето и не решило ничего. Но знаю я – на свете где-то есть ключ от сердца твоего...

Интересно-интересно, кто это тут слушает такой древний шлягер? Переступив через перелаз, я обогнул хатынку с маленькими окнами и оказался на просторном подворье. В тени под вишней стоял деревянный стол с двумя скамейками. На столе лежал учебник «Культурная антропология» и раскрытая тетрадь, придавленная сверху яблоком. Музыка раздавалась дальше, за бревенчатым сараюшкой.

Выглянув из-за него, я увидел молоденькую девушку, собирающую граблями ботву с грядок. При этом она подпевала подвешенному на ветку яблони кассетнику, а когда зазвучал припев, даже стала слегка пританцовывать.

На море-океане, на острове Буяне Пусть даже он запрятан под камень бел-горюч Однажды в море грозном найду я этот остров, Найду я этот камень, найду я этот ключ...

Чтобы не смущать девушку, я вернулся обратно и обошёл плетень со стороны улицы. Дождавшись окончания песни, я раздвинув вишнёвую поросль.

– Здравствуйте.

Взглянув на меня, она ничуть не смутилась и, подойдя к яблоне, клацнула кнопкой.

– И вам не хворать.

– Я тоже люблю «Ариэль», – сказал я.

– А я не люблю, – неожиданно ответила она и тут же пояснила: – Просто слушать больше нечего. А вы что здесь делаете? Музей сегодня закрыт. – Она строго нахмурила брови.

– Я? Да я тут… – Я не знал, насколько я серьёзно нарушил правила посещения музея, но чувствовал себя, словно нашкодивший школьник. – Я тут случайно… мне сказали, что через музей можно пройти на завод… Я ведь правильно иду?

– А-а-а, так значит вы лазутчик?! – ещё строже сказала она, и вдруг рассмеялась – Видимо, моё лицо слишком сильно изменилось. – Та вы не пугайтеся так. То мы так говорим, когда кто-то через дырку залезает. В другой раз идите не так, а за ставком сворачивайте направо. – Слушая её очаровательное гэканье, я не смог сдержать улыбку. – А чего это вы смеётесь? Вообще-то лучше всё-таки музей обходить другой дорогой. Вон, гляньте, заводская труба. Ладно, пойдёмте, я вас выведу.

– На чистую воду или на путь истинный?

– Да ну вас… – Девушка неожиданно смутилась.

Бросив грабли, она сняла с головы косынку и повязала её на груди, как пионерский галстук. Из-под косынки выпали две косички, и она стала походить на школьницу. Хотя, с учётом ярко выраженной груди, скорее на пионервожатую. Оперевшись на мою руку, она грациозно перепрыгнула через перелаз и оказался рядом. Она была невысокого роста. На вид – немного больше двадцати.

– Идёмте, – сказала она, и уверенно зашагала по улице.

– А вы здесь работаете, в музее? – спросил я, поравнявшись.

– Да, я тут работаю... Вообще-то, я учусь. А вы из Киева? – Она с любопытством заглянула мне в глаза.

Я задумался, соображая, как бы ей объяснить.

– Не совсем... Родился в Ленинграде, жил в Китеже. Но приехал сюда действительно из Киева. Вот такая сложная у меня био-география.

– Это если сравнивать с моей, то сложная. А я родилась тут, в Переславле, и живу тут. И никуда отсюда не выезжала… Ну, кроме Киева, конечно. – Мне показалось, что в её голосе прозвучало сожаление.

– А мне ваш городок понравился. Нет, честно. А где вы учитесь, если не секрет?

– Не секрет, конечно, – кокетливо сказала она. – На истфаке, заочно. Последний год. А город у нас классный. Маленький, да удаленький. Исторический город. Город-музей...

– Я уже в курсе. – Вспомнив, насколько много в этом городе музеев, я невольно улыбнулся. Солнце поднялось совсем высоко, но в тени деревьев, растущих по обе стороны живописной улочки, жара не так ощущалась.

– А вы что, давно сюда приехали?

– Вчера.

– А раньше бывали?

– Нет, я здесь впервые.

– То вы тогда не всё ещё, наверно, знаете. У нас тут даже море есть.

– Море?

– А что вы так удивляетесь? Море. Днепровское. И порт есть. Хотите, покажу? Идёмте. – Она махнула рукой и быстро зашагала к забору. Я пошёл следом, любуясь её ладной фигуркой. Она с разбегу запрыгнула на бревно, лежащее вдоль забора, и оглянулась. – Залазьте. Как вас зовут, кстати?

– Полуэкт. Это такое имя.

Она рассмеялась.

– Я догадалась, что это имя такое. Хотя оно действительно необычное...

– А вас как зовут?

– Галина. Только мне моё имя совсем не нравится.

– Почему? – удивился я. – Красивое женское имя.

– Не нравится, – упрямо повторила девушка. – Поэтому лучше зовите меня Галкой. Только это не ворона, запомните. Галка больше похожа на голубку.

– Учту, – улыбнулся я, умиляясь её гэканьем.

С возвышенности открывался прекрасный пейзаж. С одной стороны было видно город с утопающими в зелени домами, церквушками и несколькими девятиэтажками, которые на фоне маленьких домиков казались небоскрёбами. С другой стороны виднелась голубая полоска воды и два козловых подъёмных крана.

– Это и есть порт?

– Да, а там, за лесочком Днепр. Мы там купаемся. А в Неве вода холодная? – неожиданно спросила Галка, заглядывая мне в глаза.

Я стоял рядом с этой девушкой, невольно сравнивая её с Хеленкой. Та так же часто, слегка наклонив в сторону голову, с любопытством заглядывала мне в глаза.

– В Неве? – переспросил я. – В Неве вода холодная. Мы обычно в заливе купаемся. Финский залив, знаете?

– Конечно, знаю, – уверенно сказала она. – Картина же есть такая «Ленин в Заливе»... – Заметив промелькнувшую на моём лице улыбку, она насторожилась. – Или то в Разливе?

– Да не всё ли равно? – махнул я рукой. Объяснять будущему историку разницу между Финским заливом и Сестрорецким Разливом я счёл неуместным.

– А у нас свой залив есть. Украинский. И не меньше финского, между прочим. Кстати, там находится заводской яхт-клуб. Да-да. У нас даже яхт-клуб есть! Так что не думайте, что у нас тут дыра...

– А я и не думаю вовсе. А какого класса яхты?

– Яхты? Я точно не знаю, но они все классные, – не задумываясь ответила она. – Даже катамаран есть. И доски с парусами...

– Отлично! – обрадовался я.

– Вы что, умеете на них плавать?

– Когда-то давно я занимался парусным спортом. А вы там бываете?

– Бываю. Иногда... – Галка сделала загадочное лицо и снова кокетливо улыбнулась.

В этот момент в глубине дальнего подворья треснула ветка, и Галка испуганно оглянулась. Я помог ей спуститься с бревна и она, сделав страшные глаза и прижав палец к губам, стала на цыпочках красться вдоль забора.

Треск повторился – и Галка смело ринулась вперёд. Да так быстро, что я едва за ней поспевал. Добежав до угла, мы успели заметить двух человек. Выскочив из соседнего сада, они пронеслись через огород и, перемахнув через невысокий заборчик, скрылись в глубине другого участка.

– От же ж паразитюги! – Девушка гневно погрозила кулачком вслед злоумышленникам. – Весь мак покоцали. Я ж казала, що треба собаку заводити.

– Что они сделали с маком? – удивлённо переспросил я.

– Покоцали... – Девушка снова заглянула мне в глаза, но теперь уже с подозрением. – А вы точно на заводе работаете?

– Нет, пока не работаю. Только иду устраиваться.

Она немного смягчилась.

– Ну, ладно, идёмте дальше. Бежать за ними бесполезно...

До конца улицы мы шли молча. Посреди очередной развилки на невысоком постаменте стояло серое каменное изваяние неопределённой формы.

– Как в русских народных сказках, – заметил я, обходя изваяние со всех сторон.

С одной стороны камень напоминал огромное яйцо динозавра, а с другой – продолговатое лицо с высоким лбом, надбровными дугами и кривым, приплюснутым носом. На замшелой поверхности камня просматривалась какая-то руническая надпись.

– Древнерусских сказках, – уточнила Галка и добавила таинственным голосом: – Это камень Алатырь, центр Вселенной. Считается, что через то место, где лежит камень Алатырь, проходит духовная ось Земли. Этот камень ещё называют пуповиной Мира. На нём сидел сам Стрибог или Перун.

– Как интересно... А что на нём написано?

– Когда Алатырь прилетел сюда из горнего мира, на его поверхности были высечены заповеди, которые послал людям Сварог. Они почти совсем стёрлись. Но когда-нибудь на этом месте вырастет огромное Дерево Мира, а из-под его корней потекут реки живой воды. Говорят, что Алатырь способен излечить любую болезнь. А ещё, всех, кто приходит к нему с чистыми помыслами, он наделяет богатырской силой и мудростью... – Заметив, как внимательно я её слушаю, Галка улыбнулась. – На самом деле никто не знает, что на нём было написано. А по-простому написано вон на той табличке: «Языческий каменный идол. Точный возраст неизвестен». Вам это действительно интересно? – Она снова наклонила голову и заглянула мне в глаза.

– Конечно, интересно. Сварог, это языческий бог?

– Скорее отец богов. Создатель всего сущего.

– Ясно. Бог-материализатор, – усмехнулся я.

– И напрасно вы смеётесь. Между прочим, так оно и есть. И слово «сварганить», которое означает сделать что-то материальное или сотворить, происходит от имени бога Сварога.

– Нисколько не смеюсь. Более того, буквально полчаса назад я слышал это слово от одной очень милой женщины. Кстати, это именно она меня направила на завод через ваш музей.

– Наверно, вы общались с Мыкытовной? – догадалась Галка. – И она вам наверняка демонстрировала своё огородное пугало, которое она сварганила?

– Да, – признался я.

– Ой, не могу! – Галка звонко расхохоталась. – Мыкытовна в своём репертуаре. А она рассказывала, что это чучело – пародия на нашу Прокторенчиху?

– Рассказывала, только я, честно говоря, не всё понял. А кто такая эта Прокторенчиха?

– Это одна наша сотрудница. Они в молодости дружили, а потом поссорились и стали ругаться, как баба Параска и баба Палажка. Это наши украинские классические заклятые подруги.

Мы вышли к старинным воротам и калитке из кованых металлических прутьев с острыми, как у копий, наконечниками. Рядом с воротами находился небольшой одноэтажный домик современной постройки.

– Это наша контора. Там бухгалтерия, касса и кабинет директора, – сообщила мне Галка. – А вам туда. – Она махнула в сторону булыжной мостовой, серой лентой исчезающей в глубине тенистой аллеи.

– Ну, до свидания, Полуэкт, – сказала девушка, протягивая мне мягкую ладонь.

ЗабилыйВ этот момент дверь в контору отворилась, и на пороге появился седовласый мужчина с густыми пышными усами. Вот это да! Вот это я понимаю – усы! Эх, мне бы такие усы...

С тех самых пор, когда у меня под носом стала появляться растительность и я увлёкся музыкой, у меня родилась заветная мечта – отрастить рокерские усы. Но не такие, как у Джими Хендрикса – одно название, а не усы, – а такие шикарные усы, как, например, у белорусского «песняра» Владимира Мулявина. Мне казалось, что такие усы, не только украшают мужское лицо, но также придают ему значимости. Возможно, это не совсем так, но в любом случае полезность густых усов я считал неоспоримой. Мне казалось, что в них легко можно спрятать любое движение губ: от ироничной ухмылки – до мудрой усмешки. Однако, как я ни старался, усы росли по только им известным законам, и прятать в дискретно растущей щетине, напоминающей одёжную щетку, улыбки любой степени насмешливости или мудрости, было попросту невозможно.

У этого седовласого мужчины были именно такие усы – усы украинского кобзаря.

– Галочка, это твой новый кавалер, или просто знакомый? – спросил он.

Вот, пожалуйста – живой пример. Глядя на этого «Кобзаря», никогда не скажешь, что он улыбается. Безусловно, по его тону и по насмешливым, хитро прищуренным, глазам, совершенно понятно, что он иронизирует, но никакой улыбки не видно – шикарные усы надёжно её скрывают.

– Шутите, Микола Гнатович? Ну какой ещё кавалер? – Галочка моментально зарумянилась.– Мы с ним только что познакомились. Это Полуэкт. Он приезжий, из Ленинграда. Идёт на завод и случайно у нас заблудился… Это наш директор, – шепотом пояснила мне девушка.

– Случайно? Ну-ну... – Директор музея принялся меня рассматривать, всё так же доброжелательно улыбаясь одними глазами. – Значит, вы идёте на «Точприбор»? И кем же вы там работаете?

– Пока никем, – признался я. – Только иду устраиваться. Если возьмут, буду работать там связистом.

– Связистом? – Галка удивлённо округлила глаза. – А может, действительно, это не случайно… – тихо пробормотала она.

– Ну, что ж, удачи вам, молодой человек, – сказал директор. – Устроитесь – заходите. По соседству, так сказать… А если не у – всё равно приходите. Нам нужны молодые кадры.

– Так я же не музейный работник. И даже не историк, – виновато улыбнулся я. – Я связист.

– Микола Гнатович! – неожиданно воскликнула Галка. – А может, вы попросите Полуэкта, чтобы он починил вам телефон.

– Какой телефон? – удивился директор.

– Ваш телефон.

– А что с ним не так? Разве он не работает?

– Работает... Только у него это… торохкотит… – Галка опустила глаза. – Я нечаянно… Я на вашем столе прибиралась, и он случайно упал… Нет-нет, он точно работает, я проверяла, – заверила она, – только теперь у него что-то там внутри торохкотит.

Такого диагноза неисправности я ещё ни разу не слыхал и едва не рассмеялся. Директору было проще – он просто шевельнул усами, скрывая в них усмешку.

– В таком случае, Полуэкт, приглашаю вас в гости. Будет время – загляните. Мы с Галочкой покажем вам музей. Ну а потом, если это вас затруднит, посмотрите своим профессиональным взглядом, что можно сделать с нашим телефоном. Зовут меня Микола Гнатович Забилый. Заходите.

– Хорошо, Микола Гнатович. Загляну обязательно.

Махнув им на прощание рукой, я зашагал по мощенной булыжником дороге в совсем ещё неизведанный, полный тайн и неожиданных развилок, сегмент Матрицы Возможных Событий.

Глава 4. Материализация чувственных идей

Собеседование

Начальник отдела кадров, несмотря на то, что рабочий день ещё толком не начался, выглядел уже очень уставшим. Видимо дело было в жаре и банальном отсутствии вентиляции в его кабинете. Распахнутая настежь дверь не помогала, кадровик потел, но окно он почему-то не открывал. Внимательно ознакомившись с анкетой и мельком взглянув на мой диплом, он тяжело вздохнул и потянулся к телефону.

– Анастасия Александровна, Бондарь так и не вернулся из Киева? Ясно. – Он положил трубку. Немного подумав и с тоской поглядев в окно, он сказал: – Сейчас вас отведут к директору на собеседование. Пообщаетесь с ним, а потом… – кадровик заглянул в анкету, – а потом, Полуэкт Иванович, зайдёте в первый отдел. После этого спускайтесь сюда, будем оформляться. Если есть фото три на четыре, давайте мне прямо сейчас.

– Как? Прямо так вот… сразу? – растерялся я. Мне казалось, что должно пройти как минимум несколько дней для проверки документов.

– А вы хотели поторговаться? – Он печально поглядел в окно. – Вы ведь не просто так гуляли рядом с нашим заводом и не случайно забрели сюда с дипломом? Верно? Значит, вы знали, что у нас есть для вас подходящая вакансия?

– Ну… да, не просто. В общем… да, знал.

– Ну, вот и прекрасно. – Кадровик промокнул испарину на лбу носовым платочком. – Я думаю, что директор не станет возражать. Так что, если вы не передумаете, спускайтесь потом к нам в кадры. Всё ясно?

– Да.

– Давайте фотографии.

Достав из шкафа новый скоросшиватель, кадровик каллиграфическим почерком вывел на его обложке мою фамилию имя и отчество. Немного подумав, он наклеил сверху жёлтый канцелярский стикер и написал на нём: «Начальник телефонного узла связи».

Я внимательно следил за его действиями. Он взглянул на меня поверх очков и снова задумчиво уставился в окно. Потом решительно отклеил старый стикер, скомкал его и выбросил в корзину. На новом стикере он написал: «Начальник отдела связи и инженерно-технических средств сигнализации». Наклеив стикер на скоросшиватель, он поднялся.

– Это пока всё, что я могу для вас сделать, Полуэкт Иванович. Оклад обсудите с директором. Как у вас с жильём?

– Пока никак…

– В таком случае просите у директора общежитие. Там как раз освободилось одно место, и вам, как чернобыльцу должны пойти навстречу. – Он сделал пометку в моей анкете, и с надеждой взглянул на меня. – Только пообещайте мне, Полуэкт Иванович, что первым делом почините в кадрах сигнализацию. Мы вынуждены были задраить все окна и скоро здесь сваримся. И ещё у нас перестал работать селектор…

– Обещаю, – улыбнулся я.

Он постучал кулаком в стену. Пришла молодая угловатая девушка.

– Валя, отведи Полуэкта Ивановича в приёмную, и покажи ему, где у нас находится первый отдел. После беседы с директором загляните туда...

– Наверное, вы про службу безопасности? – вопросительно взглянула на него девушка.

– Ну да, ну да… – вздохнул кадровик. – Анкету оставите там...

Приёмная директора «Точприбора» ничем не отличалась от других классических приёмных – стандартный, наполовину обитый светлым глянцевыми деревом кабинет, который принято было называть «предбанником». Справа – дверь с табличкой «Малеев В.М.» в кабинет директора, слева – в кабинет главного инженера, но почему-то без таблички. Мою очередную жизненную развилку охраняла строгая пожилая секретарша по имени Анастасия Александровна.

Если исходить из того, что я видел во время телесёрфинга, то в 2004 году здесь, в этой приёмной должны появиться огромные зазеркальные М-волновые дисплеи. В это верилось с трудом. Небольшое настенное зеркало в обычной деревянной раме, висевшее напротив меня, даже отдалённо не напоминало магическое Зеркало, а тем более, тонкоплёночный дисплей. Хотя, за двенадцать лет всё ещё может измениться. Нет, всё ДОЛЖНО измениться.

Жалобно заблеял селектор, и Анастасия Александровна оторвалась от своей Ятрани, на которой со скоростью матричного принтера появлялся на свет новый приказ либо очередное директорское распоряжение. Нажав кнопку селекторной связи, она замерла, прислушиваясь, но ничего не произошло. Ей пришлось встать и подойти к директорской двери. Безо всякого стука она заглянула внутрь и стала что-то неразборчиво бормотать. Из кабинета послышалось: «А что, Степан Степанович разве ещё не вернулся? Ну, хорошо, пускай заходит. Да, и принесите нам чаю».

– Проходите, – сухо сказала секретарша и посторонилась.

Первое, что бросилось мне в глаза, был новейший 15-дюймовый монитор. Он стоял, в самом центре широкого стола, возвышаясь на таком же новеньком десктопе. Я смотрел на компьютер, словно зачарованный: передо мной был самый настоящий Compaq – предел мечтаний любого пользователя, мало-мальски разбирающегося в компьютерной технике. Себя я относил к категории пользователей продвинутых, хотя бы потому, что благодаря Алексу имел представление о персональных компьютерах ещё с институтских времён, когда в нашей квартире появился самый первый Спектрум.

На директора завода, невысокого мужчину с высоким лбом и залысиной на полголовы, я обратил внимание только после того, как он поднялся из-за стола и сделал шаг навстречу.

– Здравствуйте, Поликарп Иванович. – Он протянул мне руку, улыбаясь так приветливо и радушно, словно ожидал моего появления всю свою сознательную жизнь

Я едва не рассмеялся. Как только не коверкали моё имя, но Поликарпом меня ещё никто и никогда не называл. Отвечая на рукопожатие, я осторожно его поправил:

– Полуэкт. Полуэкт Иванович.

– Ах, да... – смутился директор. – Извините, бога ради, Полуэкт Иванович. Присаживайтесь. – Он выдвинул мне стул и уселся напротив. – Рассказывайте, каким ветром вас к нам занесло? – Склонил голову набок и подперев её рукой, он стал похож на Ленина, внемлющего фантазиям Герберта Уэллса.

Стараясь, чтобы мой рассказ выглядел как можно достовернее, я поведал ему заранее приготовленную историю о приказавшем долго жить «Лукоморье», о том, как высококлассные специалисты, оставшиеся без работы, разлетались по всей стране, о закрытых социальных программах. Одним словом, я рассказывал ему, как было на самом деле, умалчивая о главном: цели своего переезда. Он слушал, ничему не удивляясь, и всё время с пониманием кивал, повторяя: «да-да-да, как всё знакомо...»

Секретарша принесла нам чай. Директор со своей чашкой пересел в привычное кресло и начал ответное повествование. Историю, которую он долго и красиво рассказывал, можно было выразить одним предложением: как хорошо было раньше и как плохо стало сейчас. Но он старался дипломатично обходить острые темы и говорил не о массовом бегстве сотрудников с завода, а о тактике и стратегии выживания в новых условиях и ни с того ни с сего закончил свою речь стихотворением:

Всё на продажу понеслось, И что продать, увы, нашлось. В цене всё то, что удалось, И спрос не сходит на интриги. Явились всюду чудеса, Рубли раздув, как паруса, И рыцарские голоса Смехоподобны, как вериги…

– Но мы пока держимся, и сдаваться не собираемся, – оптимистично резюмировал он.

– Мне тоже нравится Визбор и совсем не нравится то, что сейчас происходит, – заверил я директора.

– Да? Значит, вы меня понимаете? – Его добрые глаза радостно вспыхнули.

Я так и не понял, чему он больше обрадовался: тому, что мне не нравится происходящее или тому, что я знаком с творчеством Визбора, который, признаться, не очень-то мне и нравился.

– Вы заметили, что сейчас все помешались на деньгах? – продолжал директор. – Точно не помню, но кто-то из нынешних руководителей сказал, что деньги делают человека свободным. Хочется спросить: свободными от чего? По-моему, всё как раз наоборот. И в этом я абсолютно согласен с Робертом Льюисом Стивенсоном. Он говорил, что за деньги мы вынуждены платить свободой. Вас, наверное, интересует должностной оклад? – неожиданно спросил он. Я оценил тонкость переход к этому насущному жизненному вопросу и скромно кивнул. – Сразу скажу: оклад небольшой, но мы стараемся платить без задержек. А коллектив у нас замечательный, сами увидите. И столовая такая, что пальчики оближите. В былые времена к нам даже городское начальство приезжало...

– Виктор Михайлович, а как у вас с жильём? – осторожно поинтересовался я. В скоросшиватель, где лежала моя анкета, он так ни разу не заглянул. – Я слышал, что у вас в общежитии освободилось место...

Директор задумался. Потом он принялся куда-то названивать, в перерывах между звонками объясняя мне, что Степан Степанович, который занимается жилищными вопросами, пока не вернулся из Киева. В конце концов вопрос с общежитием был благополучно решён. Под его диктовку я написал заявление на предоставление комнаты в общежитии №1, которое он тут же подписал.

– Вот видите, Полуэкт Иванович, всё приходится делать самому. – Директор с чувством выполненного долга откинулся на спинку кресла. Я понял, что пора уходить, но не смог удержаться:

– Отличный инструмент. Бренд нейм. Триста восемьдесят шестой процессор? – кивнув на Compaq, поинтересовался я. Директор оживился.

– Да, процессор мне недавно поменяли, – с гордостью ответил он. – До этого был серенький. А вы в этом разбираетесь? Можете посмотреть?

Он вскочил, с готовностью уступая мне своё кресло, куда я незамедлительно переместился. Включив системный блок, я успел вовремя ткнуть пальцем в нужную кнопку на клавиатуре и краем глаза отметил, что директор с интересом наблюдает за моими уверенными действиями.

– Ого! – вырвалось у меня. – Да у вас четыреста восемьдесят шестой Интел!

– Я гляжу, вы неплохо разбираетесь в компьютерах? – уважительно заметил он.

– Ещё с институтских времён. Свою первую программу на Спектруме я написал десять лет назад, – с гордостью сказал я. Это была чистейшая правда, я умолчал лишь о том, что дальше первой программы, рисующей на экране «Юности» синусоиду, дело не пошло, а с современными компьютерами я был знаком большей частью теоретически, чем практически. – Ну и с IBM PC тоже приходилось работать, – чтобы не ударить лицом в грязь, добавил я.

– Ну, тогда сам Бог нам вас послал! – неожиданно обрадовался директор. Пригнувшись к селектору, он нажал кнопку.

– Анастасия Александровна… – Селектор молчал. – Вот, видите как у нас всё запущено? Непочатый край работы... – Я сделал непроизвольное движение, пытаясь нырнуть под стол – я даже знал, в каком реле нужно почистить контакты – но директор меня остановил. – Но это потом, потом…

Ему пришлось выйти в приёмную, где тут же затих треск печатной машинки.

– Я вызвал главного бухгалтера, – пояснил директор, вернувшись. – Вся бухгалтерия у нас сейчас в компьютере, а программистка недавно вышла в декрет...

– Но я не знаком с бухгалтерскими программами... – Я начинал подозревать, куда он клонит.

– А там уже всё настроено, не переживайте. И компьютеров у нас немного. Просто нужно за ними периодически присматривать. Вот у меня, например, куда-то запропастилась бумажка, где программистка написала, как включать одну дополнительную программу...

– А что за программа? – на всякий случай поинтересовался я.

– «Тетрис»... – Он взглянул мне в глаза, надеясь найти там понимание. В этот момент дверь открылась, и он поспешно добавил: – Но это тоже потом, потом…

В кабинет заглянула миловидная женщина лет пятидесяти.

– Вызывали, Виктор Михайлович, или попозже? – нерешительно спросила она, заметив в кабинете посетителя.

– Да-да, заходите, пожалуйста. Познакомьтесь, Вера Васильевна, это наш новый специалист, Полуэкт Иванович Ковалёв, – торжественно представил меня директор. – А это наш замечательный главный бухгалтер, Вера Васильевна.

Главбухша присела напротив и с интересом стала рассматривать меня поверх очков. Взгляд у неё был доброжелательный.

– Дуже приятно, – улыбнувшись, сказала она.

– Полуэкт Иванович хорошо разбирается в компьютерах… этих…

– Ай-би-эм пи-си, – подсказал я. Мне стало окончательно понятно, во что я вляпался, но давать попятную было уже поздно. И я подумал: «А что я, собственно теряю? Да, опыта у меня пока маловато, но это ведь именно тот случай, когда недостающий опыт я смогу приобрести». Упускать возможность хоть иногда самостоятельно посидеть за компьютером было совершенно неразумно.

Вера Васильевна озадаченно взглянула на директора.

– Так у нас айбиемы чы компьютери?

– У нас и то, и другое, – уверенно сказал директор. – Так вот, Вера Васильевна, Полуэкт Иванович готов по совместительству заниматься их обслуживанием. – Вероятно, заметив тень сомнения, промелькнувшую на моём лице, он поспешил добавить: – Мы можем его как-то материально заинтересовать?

Главбухша неожиданно обрадовалась.

– Ну и харашо! Просто замечательно, да, Виктор Михайлович? Наконец-то нам поменяют оту чортову ленточку у принтери, которая всё время перекручуеться. А ещё у нас пид монитором щось деренчыть постоянно. Аж страшно становится. Вещь всё-таки дорогая. А с доплатой мы решим...

Это было для меня полнейшей неожиданностью – мне собираются доплачивать за то, что я смогу попрактиковаться за компьютером! Зафиксировав в памяти ещё один термин, описывающий диагноз технического устройства: деренчыть, я опустил глаза, чтобы в них не было заметно моего внутреннего ликования. Со стороны это могло выглядеть как скромность компьютерного специалиста.

– Вы не переживайте, Полуэкт Иванович, у нас и ленточки есть, и картриджи, – успокоила меня добрая женщина, – мы просто менять их не умеем.

– Это вы не переживайте, Вера Васильевна, – стал горячо заверять я главбухшу. – Сделаю всё, что в моих силах, и всё-всё-всё вам поменяю! И даже дефрагментацию жёсткого диска сделаю!

Она снова вопросительно взглянула на директора и встревожено спросила:

– А може не нада нам делать эту... жостку дефрагментацию? Це дорого?

– Бесплатно сделаю! – радостно пообещал я.

– Нет, – решительно сказал директор. – Бесплатно нам не нужно. Я думаю, что мы с Верой Васильевной придумаем, как лучше оформить обслуживание компьютеров. Много не обещаю, но… Одним словом, подумаем!

Выйдя из заводоуправления, я запрокинул голову и вдохнул полной грудью свежий воздух. Итак, первая, рабочая часть Марлезонского балета была успешно завершена. Теперь можно было смело приступать ко второй части, лирической. А заодно и оформить прописку.

В кадрах мне объяснили, что до паспортного стола, который находится в старом здании райотдела милиции, можно добраться пешком, но можно доехать и на автобусе. Идти пешком не хотелось, и я выбрал автобус, хотя меня предупредили, что расписания, как такового, не существует.

Стоя в одиночестве на автобусной остановке, и провожая глазами снующие мимо меня машины, я всё равно чувствовал себя победителем. В том, что меня примут на работу, я с самого начала был почти полностью уверен, но обслуживание заводских компьютеров в количестве пяти штук и трёх матричных принтеров стало для меня приятным бонусом. Кроме того, в моём кармане лежал ордер на проживание в заводском общежитии. В Китеже о таком подарке судьбы я не мог даже мечтать. Выходит, шило на мыло я поменял уже с ощутимой для себя выгодой...

Один грузовик с длинным кузовом, проехав мимо автобусной остановки, неожиданно притормозил и сдал назад. Рядом с водителем, улыбаясь до ушей, сидел мой вчерашний знакомый, розовощёкий крепыш по прозвищу Корнет.

– Какие люди! – воскликнул он, выглядывая из машины. – Ты откуда и куда?

– Мне нужно в паспортный на прописку.

– Садись, подбросим. – Без лишних разговоров я залез в кабину, и мы поехали. – Я так понимаю, тебя можно поздравить? – спросил Корнет, поглядывая на меня весёлыми глазами.

– Ага. Даже комнату в общаге выделили.

– Покажь ордер, – попросил он. – Ну, ни фига себе! Соседом будешь… Извини, забыл твоё имя… Мы вчера с Бородаем немного того…

– Полуэкт, – улыбнулся я.

– Точно, Полуэкт! Вместе жить будем! – радостно воскликнул Корнет.

– В каком смысле? Ты что, тоже живёшь в этой общаге? – удивился я. Он засмеялся.

– Именно в ней и живу. Она у нас одна. Мало того – я тоже живу в двадцать первой комнате. Прикинь, Палыч, – Корнет обратился к водителю, хмурому мужчине лет сорока, – вчера случайно познакомился со своим будущим соседом.

Палыч, криво усмехнувшись, кивнул.

– Мичман будет просто счастлив. Теперь у вас снова будет поллитровый комплект. Береги печень, Корнет.

– Ага, полный комплект, – кивнул Корнет и пояснил: – Мы в комнате жили втроём, но наш сосед на днях уволился с завода и перебрался из Переславля в Киев. А Мичман – это наш заводской водила. Слушай, Полуэкт, мы тебя на развязке выбросим. Дальше доползёшь пешком, тут недалеко. А нам сейчас поворачивать, – извиняющимся тоном сказал он. – Ориентир – девятиэтажка. Дойдёшь до первой девятиэтажки, а потом… Ну, а там спросишь кого-нибудь, покажут. Тут, в центре проще самому разобраться, чем объяснять.

– Понял. Разберусь. Скажи мне лучше, где здесь можно купить цветы?

Корнет задумался.

– Палыч, где тут у нас поблизости продаются цветы?

– А хрен его знает, товарищ майор. Я дома рву.

– А какие цветы нужны? – спросил Корнет.

– Живые, – улыбнулся я. – Хризантемы там, гвоздики. Я не знаю, какие тут растут.

– Я обычно на вокзале покупаю, рядом с кафе, где мы вчера… Только это далеко. А где в центре – не знаю. Спросишь там кого-нибудь. Слушай… – Корнет замялся, – купи в гастрономе бутылку водки. Тут так принято…

ПодвалЦветов в центре города мне найти не удалось, и я вспомнил о своём эгрегатор. Маг я, в конце концов, или не маг? Материализация живых цветов, конечно, не самый правильный вариант, но я был вообще не уверен, что они мне сегодня пригодятся. За шесть лет всё в корне могло измениться...

Не доходя до паспортного стола, я выбрал подходящую хрущёвку и нырнул в первый попавшийся подъезд. Мне нужно было тихое, спокойное место, чтобы ненадолго уединиться. Отлично, дверь в подвал открыта. Спускаясь по ступенькам в мрачное нутро дома, где жили совершенно незнакомые мне люди, и отдаляясь от звуков городской суеты, я с каждым шагом погружался в новые запахи и звуки. В этом был определённый смысл: чем глубже проникаешь в чужую жизнь, тем дальше ты уходишь от той реальности, которая окружала тебя раньше, и тем больше растворяешься в другой, новой...

Переступив порог подвала, я оказался в в полутёмноте. Обычно здесь находятся закреплённые за каждой квартирой мелкие сараюшки, где жильцы хранят всяческое барахло, которое жалко выбрасывать сразу. В глубине послышались приглушенные голоса. Нет, далеко углубляться не стоит. Делов-то на пару секунд – главное, чтобы мне не мешали.

Я так пока и не решил, какие цветы материализовать. Лучше всего у меня обычно получались розы. Тут самое главное, не переборщить с запахом. Последний раз, когда я материализовал букет роз для одной китежградской девицы, цветы пришлось предварительно несколько часов выветривать. Наверное, всё-таки лучше что-нибудь попроще. Хеленка, например, любила гвоздики.

Я достал эгрегатор и, стараясь не шуметь, пробормотал мантру. Зазеркалье успешно активизировалось, но мой разговорный санскрит, который всегда оставлял желать лучшего, видимо, совершенно не понравился местному домовому, вернее сказать, подвальному. Непонятно откуда взявшийся чёрный кот, истошно мяукая, бросился в угол подвала. Оттуда раздался звук разбитого стекла, чей-то приглушенный возглас и пахнуло то ли нитрокраской, то ли растворителем. Стоп! Лишние запахи сейчас вовсе не нужны – может случиться казус, который по-научному называется смешением образов в сознании материализатора или М-волновой диффузией.

Стараясь отключиться от неприятного запаха, я стал воображать подходящий аромат. Зажмурившись и отчётливо представив в руке букет алых гвоздик, я щёлкнул пальцами. В этот момент дверь в глубине подвала с грохотом распахнулась и кто-то громко выматерился. Запах растворителя резко усилился. Этого мне только не хватало – практически натуральные гвоздики, пахнущие искусственным растворителем.

Я пулей вылетел из подвала, едва не сбив с ног молодого человека с девушкой, которые как раз входили в подъезд.

– Извините, – пробормотал я. Парочка удивлённо посторонилась, и я проскользнул мимо.

Выскочив во двор, я быстро сориентировался и метнулся к едва приметной скамейке, стоящей в густой тени старой плакучей ивы. Всё. Здесь можно расслабиться и оценить своё творение. Даже несмотря на подвальные условия, гвоздики у меня получились на пять баллов из пяти возможных: крупные, яркие и пахнут приятно. Хеленке бы такой букет точно понравился.

Дверь подъезда распахнулась, и оттуда вышли двое парней. Оба они были в тёмных очках-каплях и одинаковых стройотрядовских курках. Один из них был рыжим, а на голове второго была красная бейсболка. Рыжий, кривясь от боли, рассматривал окровавленную ладонь левой руки, а второй пытался перевязать её грязным бинтом.

– Иди ты в жопу, Ляпа! – злобно выругался рыжий, вырывая руку. – Помыть нужно сначала. Пошли к колонке.

– Сам иди в жопу, – спокойно ответил второй. – Нужно сначала кровь остановить. Все шмотки закапал. И мне тоже. Поднимай руку, чтобы кровь не капала и шуруем к Анихристу. Перевяжем у него по-человечески. Да не так, поднимай, дурик. Как пионер поднимай, а не как фашист.

– Ляпа, будешь прикалываться – урою! – процедил сквозь зубы первый. – Ладно, погнали к Антихристу, у него, кажется, был 647-й. Там и перевяжемся и сварим всё без шугняков. – Приподняв руку, он решительно зашагал со двора.

Райотдел местной милиции находился в обветшалом одноэтажном здании старой, похоже, ещё дореволюционной, постройки. Рядом со входом в паспортный стол рос вековой дуб. Вековой – не вековой, но он был наверняка древнее, чем само здание. Вспомнилось пушкинское Лукоморье. По крайней мере, огромный дуб казался тем самым сказочным дубом – не хватало только златой цепи и кота. Ну, и русалки, безусловно.

На облупившейся входной двери висело написанное от руки объявление: «Паспортный стол работает по расписанию», но самого расписания нигде видно не было.

Толкнув дверь, я с удивлением остановился. Прямо от дверей вела вниз деревянная лестница. Неужели снова нужно спускаться в подвал? Держась за поручень и осторожно ступая по высоким ступеням, я неожиданно оказался в тамбуре. На этот раз я не стал искать в этом никакого глубинного смысла, я лишь констатировал факт: теперь, чтобы попасть в кабинет к паспортисткам, мне нужно поднятсья на такое же количество скрипучих ступеней вверх.

Не решаясь сделать эти несколько шагов, чтобы узнать, подвела меня интуиция или нет, я принялся рассматривать разнообразные информационные стенды, висевшие на стенах тамбура: образцы заполненных бланков, листовки со злостными алиментщиками и опасными рецидивистами, план эвакуации из помещения в случае пожара. Подойдя к стенду с красивой надписью: «Наша служба и опасна и трудна», мастерски выпиленной лобзиком, я остановился и стал внимательно ввглядываться в лица оперативников, ОБХСников и участковых. Чуда не произошло: знакомого лица среди них не оказалось... Поначалу я немного приуныл, а потом подумал, что это ровным счётом ничего ещё не значит и заставил себя переключиться. Присмотревшись внимательней, я обнаружил на фотографии лейтенанта милиции участкового уполномоченного Коломойского М.И. нарисованное губной помадой сердце, пронзённое стрелой, а в самом углу нацарапанную авторучкой надпись: «Коломбо...» и короткое ругательство. Это меня немного развеселило, и я решительно поднялся к двери.

– Можно? – стараясь изменить голос, громко произнёс я. Из глубины кабинета послышалось глухое: «Заходите». Я шагнул внутрь и осмотрелся.

Огромный кабинет был зонирован серыми металлическими стеллажами и деревянными столами. По всему кабинету: на стеллажах, на столах и прямо на полу возвышались перевязанные стопки пожелтевших от времени бумаг и стояли картонные коробки, доверху набитые папками, скоросшивателями, бланками.

В углу, за деревянной стойкой рядом с картотекой сидела пожилая сухопарая дама в круглых очках. Она разговаривала по телефону, делая пометки в блокноте. К моему великому сожалению, больше никого в помещении не оказалось.

– Вы по какому вопросу? – скрипучим голосом спросила дама, прикрыв рукой трубку.

– Мне нужно прописаться в общежитии, – ответил я.

– Подождите минуточку. Садитесь. – Указав мне на стул, она снова заговорила по телефону.

Не зная, куда девать букет, я убрал его за спину и шагнул в кабинет. Тугая дверь, которую я не догадался придержать, шумно захлопнулась и дама недовольно поджала губы.

– Осторожней, там пружина, – констатировала она очевидный факт, кладя трубку. – Давайте ваш паспорт.

– Извините... а Оксана Гнатовна... – Я не знал, как правильно сформулировать свой вопрос, но случилось чудо – пожилая паспортистка меня поняла.

– Так вы к Оксане Гнатовне? Она у начальства. Cкоро вернётся.

– Нет, я не к Оксане Гнатовне… Вернее, не только к Оксане Гнатовне, – радостно затараторил я, протягивая паспорт. – Мне действительно нужно прописаться в общежитии.

– Ордер есть?

– Он там, внутри паспорта.

Внимательно просмотрев документы, она вернула мне их обратно вместе с форменными бланками и, кивнув куда-то в сторону, проскрипела:

– Там на стенде есть образцы. Заполняйте.

– Внизу, в тамбуре?

– Нет, здесь садитесь. За перегородкой в углу есть стол и стенд с бланками нового образца. Садитесь и заполняйте…

Испортив несколько бланков, я всё-таки справился с этой непростой задачей и просто сидел, делая вид, что внимательно проверяю анкеты. Когда раздался стук каблучков, я замер и, затаив дыхание, боковым зрением уставился на дверь. Сердце моё лихорадочно забилось – ещё бы, сколько лет я мечтал увидеть эту женщину! Дверь широко распахнулась – и на пороге появилась она, Ксюха.

Глава 5. Ксюха

Ноябрь 1986 года, Чернобыль

Матрица Возможных Событий сложилась таким образом, что в ликвидаторы Чернобыльской аварии я попал уже будучи дембелем. Эти две недели, проведённые в Зоне, я вспоминать не любил. Хотя бы потому, что вспоминать, собственно, было нечего. Офицерская казарма, где размещались связисты оперативного штаба, автобус, возивший дежурную смену туда и обратно, и штабной узел связи – вот и все мои чернобыльские приключения. Если бы не одно случайное – случайное ли? – знакомство...

Дотошный сержант, конфисковавший у меня бутылку «Арарата», которую я проспорил своему сменщику, был непреклонен.

– Не положено. У нас приказ, – глядя куда-то вверх и в сторону, устало повторял он.

– Вы понимаете, это, фактически, не мой коньяк. И я должен его передать... Это подарок генералу… – я судорожно перебирал в голове знакомые фамилии, – генералу Геворкяну.

– Не положено. У нас приказ...

– Да какой в конце концов приказ? – Я терял над собой контроль.

– По распоряжению Припятского Совета народных депутатов… – Словно тупому ученику, сержант начал мне вдалбливать заученную фразу. Я не выдержал:

– Кто начальник КПП?

– Капитан Забейворота.

– Как его зовут?

– Не его, а её, – усмехнулся сержант. – Оксана Гнатовна.

– Пошли! – Я решительно поднялся.

Милицейский КПП на въезде в тридцатикилометровую зону, объявленную безалкогольной, находился в строительном вагончике. Там так пахло сивухой, что можно было не пить, а просто посидеть внутри несколько часов, и запросто окосеть. Казалось, что вся спиртосодержащая жидкость, которую запрещено было провозить в Зону, скапливалась именно там, внутри вагончика, и там же уничтожалась. Как выяснилось позже, так и было задумано...

Зайдя в вагончик, я огляделся. На столах, под столом и прямо на полу, под раковиной умывальника, стояли пустые банки разной ёмкости и ящики со стеклотарой. За столом, спиной ко мне, сидела брюнетка в накинутом на плечи сером милицейском бушлате с капитанскими погонами. Она что-то писала. Сержант поставил мой коньяк на стол и, склонившись к капитанше, вполголоса что-то сказал. В это время, из-за ширмы, отгораживающей вторую половину вагончика, словно эстрадный конферансье появился другой сержант. Глядя мне прямо в глаза, он спросил:

– Протокол оформлять будем, товарищ старший лейтенант, или как?

Я равнодушно пожал плечами.

– Оформляйте. Только, если можно, побыстрее. Мне скоро заступать на дежурство.

Первый взгляд– А побыстрее не получится… – сказала капитанша приятным, бархатистым голосом. Отложив в сторону авторучку, она поднялась из-за стола.

Говорят, что любовь с первого взгляда моментально переводит человека из обычного состояния в другое, похожее на сон. Возможно, виной всему был мой вчерашний, ещё не выветрившийся хмель, к которому сейчас добавил градусов всепроникающий аромат винной лавки. А може её колдовские глаза – один карий, другой зелёный – действительно обладали какой-то таинственной силой. Я думаю, что не последнюю роль сыграло длительное армейское воздержание – так или иначе, я влюбился в капитаншу с первого взгляда, как мальчишка.

Стройная, грациозная, с утончёнными чертами лица и чувственными губами, с высокой грудью, которая отчётливо выделялась под серой шерстяной водолазкой – именно такой образ этой удивительной женщины запечатлелся в моей памяти.

– Коля, сходи за понятыми. – Она обращалась к одному из своих подчинённых, но при этом продолжала смотреть на меня.

«Интересно, если глаза – зеркало души, то что можно сказать о глазах разноцветных?» – подумал я и понял, что не успокоюсь, пока не выясню этот вопрос.

– Присаживайтесь, товарищ старший лейтенант. – Я послушно сел.

– Оксана Гнатовна, понимаете, тут такое дело... – начал я, – меня просили передать коньяк в оперативное управление одному... словом, одному человеку. Очень большому начальнику. Вы меня понимаете? – Я взглянул на неё с надеждой, что она избавит меня от лишних объяснений, но мои глаза дольше, чем следовало, задержались на груди.

– Покажите ваш пропуск, – сказала капитанша. Уголки её губ дрогнули, словно она догадалась, о чём я сейчас подумал.

Взяв корочки, она принялась их изучать настолько внимательно, словно там кроме временной должности и звания Полуэкта Ивановича Ковалёва содержалось его полное жизнеописание.

– Может, всё-таки не стоит оформлять протокол? – произнёс я вполголоса, чтобы второй сержант, возившийся в это время за перегородкой, нас не услышал.

– На что вы меня толкаете, Полуэкт Иванович? – Она тоже заговорщицки понизила голос и хитровато прищурилась.

Искринка, вспыхнувшая при этом в её глазах, наверное, и была той самой искринкой, от которой и произошёл первый взрыв гремучей смеси гормонов и сивушных паров, скопившихся в моём организме. Я не успел ответить – дверь вагончика распахнулась, и в него зашёл сержант Коля. Следом за ним, громыхая кирзачами, зашли понятые – двое мужчин в рабочих спецовках.

– Оксана Гнатовна, можно вас на минуточку, – сказал я, поднимаясь.

В моей голове моментально сложился план. Безумный, конечно, план, но я решил всё-таки рискнуть. Мы вышли из вагончика.

– Не нужно никакого протокола, Оксана Гнатовна! – горячо заговорил я. – В оперативном управлении я и без протокола всё объясню. Так, мол, и так, скажу, конфисковали коньяк на КПП, согласно распоряжения Припятского Совета народных депутатов. Так что… Ну, вы меня понимаете?

И тут она рассмеялась. Увидев ямочки на её щеках, я окончательно лишился рассудка.

– Ой, не могу, – хохотала Ксюха. – Вы ведь сами только что сказали, что вам нужен протокол. А теперь вдруг он стал не нужен. Вы как-нибудь определитесь, товарищ старший лейтенант, чего вы хотите.

«Эх, Оксана Гнатовна, знала бы ты, дорогая, чего я сейчас больше всего на свете хочу, ты бы так не хохотала». А может она знает, поэтому так и веселится? А может она и сама не против?..

– Я определился: протокол мне не нужен, – уверенно сказал я. – Сейчас мне нужно срочно позвонить в штаб, а потом… – Сделав небольшую паузу, как учил Никитос, я заговорил с ней заигрывающим голосом, добавив в него капельку развязной хрипотцы: – Скажите, Оксана Гнатовна, что вы делаете сегодня вечером?

Она ни капельки не удивилась. Мне показалось, что к этому или подобному вопросу она была готова. Готова по одной простой причине: если не все, то, по крайней мере, большинство мужчин, в той или иной форме должны были задавать ей этот вопрос. Но мне тогда было плевать на всех на свете мужчин, я даже не думал о том, замужем она или нет.

– Вы определились, Полуэкт Иванович, а я ещё нет, – пряча улыбку ответила она. – Нет, так нельзя. Коля привёл понятых. Пойдёмте уничтожать ваш конфискованный коньяк, чтобы ни у кого не возникло никаких вопросов и ненужных подозрений. – Уже взявшись за ручку двери, она повернулась и, смеясь одними глазами, добавила: – А позвонить вы можете с комендатуры. Там же, кстати, можете и пообедать, если у вас талоны имеются...

Понятые сидели на лавке и, скучая, глядели в окно. Сержант Коля что-то записывал в журнал, а второй сержант по-прежнему возился за перегородкой.

– Товарищи понятые, – громко сказала капитанша, – ваша задача упрощается. Протокол об уничтожении алкогольной и спиртосодержащей продукции мы составлять не будем. Простим, так сказать, товарища старшего лейтенанта. Мы просто, без протокола, в вашем присутствии уничтожим эту злополучную бутылку.

– Путём распития? – сострил один из понятых, невысокий мужичок лет сорока с плоским бурятским лицом.

– И не мечтай – они со свидетелями не деляться, – весело подхватил второй.

– Нет, путём обычного выливания в канализацию, – ответил сержант Коля. Он взял мою коньячную бутылку, демонстративно свернул с неё пробку и, не задумываясь, перевернул над умывальником.

Глядя, как тоненькая струйка элитного армянского коньяка, практически не оставляя капель на раковине, исчезает в её алчном отверстии, я думал, что майор Молоканов, которого вчера не удалось перепить никому, наверняка пристрелил бы несчастного Колю за такое кощунство...

– Нет, вы только прикиньте, мужики, сколько переводится добра... Варвары! Учёные ведь доказали, что радиация лучше всего растворяется в спирте, – вздыхал похожий на бурята работяга. Вместе с оказавшимися не у дел понятыми я направлялся в сторону комендатуры.

– Варвары и есть… – согласился второй. – Меня четвёртый раз понятым приглашают – хоть бы разик сто грамм накапали.

– Мужики, а где здесь можно переночевать? Мне в штаб сегодня лучше не соваться, а дежурный автобус будет только завтра. – Я решил на всякий непредвиденный случай подыскать место для ночлега, втайне всё-таки надеясь, что оно мне сегодня не пригодится.

Работяги переглянулись.

– Найдёшь в комендатуре Батрачка, он выделит тебе койку в общаге для командировочных.

– Батрачка? Это фамилия или прозвище? – удивился я.

– А хрен его знает, я даже не задумывался… – Бурят пожал плечами. – Батрачок и батрачок. Это бывший директор школы. Говорят, что в этом здании до аварии была школа. Всех эвакуировали, а он остался комендантом.

Первым делом я направился в оперативный узел связи. Дозвонившись до Чернобыля, я быстро решил вопрос со своими сменным напарником, таким же, как и я, молодым лейтенантом срочной службы. Именно ему я вёз проспоренную бутылку коньяка. С этого момента я был должен ему, надёжному товарищу и практически брату, минимум две бутылки. Кроме того, я пообещал отдежурить за него всю следующую неделю, чтобы он успел смотаться в Киев к родственникам.

Комендант Батрачок – это была всё-таки фамилия пожилого мужчины со строгим лицом и повадками ветерана войны – спокойно выслушав тот бред, который я ему успел наплести, пообещал придержать для меня одно койко-место.

– Только смотри, если опоздаешь, спать будешь на стульях в пионерской комнате, – предупредил он.

Пообедав в столовой и выяснив у весёлых поварих, что вечером будут свиные отбивные и минтай в кляре, я пересчитал оставшиеся талоны и решил, что запросто могу устроить капитанше шикарный ужин с отбивными и жареной картошкой. О том, что будет дальше, я старался не думать.

ВечерУвидев меня, посиневшего от холода и переступающего с ноги на ногу в узконосых осенних туфлях, которые разрешалось носить штабным офицерам, капитанша удивилась. А может сделала вид, что удивилась.

– Как? Разве не уехали на своё дежурство?

– За мной должны были прислать машину, но у них там, видимо, что-то не срослось, – нагло соврал я, стараясь при этом не цокать зубами. На самом деле я уже битый час прятался от ноябрьского ветра рядом с КПП, ожидая пока закончится её дежурство. – Так что, как говорится, до следующей пятницы я совершенно свободен. – Набравшись решимости, я выдал давно заготовленную фразу: – Оксана Гнатовна, имею честь пригласить вас на ужин в местный ресторан. Какие блюда вы предпочитаете в это время суток: рыбные или мясные?

Она улыбнулась. Я понимал, что предсказуем, но окружающая реальность очень сковывала мою фантазию. Эх, если бы мы сейчас были в Питере...

– А что там сегодня на ужин?

– Форель запечёная в тесте и чудные эскалопы из свинины. И картофель фри с нежнейшим горошком. Вина, правда, нет. По распоряжению Припятского Совета народных депутатов. Нет, я серьёзно. Надеюсь, вы уже определись с сегодняшним вечером?

Глаза её лукаво блеснули.

– Определилась. Вечер у меня уже закончился. Иду домой отдыхать. А вы сходите, поужинайте, Полуэкт Иванович, а то вы совсем замёрзли. Вам далеко добираться? – В её голосе послышались заботливые нотки.

Так. На ужин она не клюнула. Это минус. Но зато запомнила, как меня зовут! Интересно, как бы в моём случае поступил Никитос?

– До Зелёного Мыса. Там у нас нечто наподобие многозвёздночного отеля. Правда, звёзды располагаются только на погонах у его обитателей. Попутками доберусь – не проблема. Можно я вас провожу, Оксана Гнатовна? – набравшись решимости предложил я.

Она пожала плечами, и мы побрели по плохо освещённой улице вдоль осиротевших домов с заколоченными дверями и окнами. Правда, в некоторых из них горел свет – там жили командировочные.

– Ну, развлекайте даму. Рассказывайте, как вы сюда попали? – Она включила маленький фонарик и стала освещать дорогу.

– С самого начала?

– Конечно. Вы же никуда не спешите?

– Хорошо. Однажды мои родители задумались: а не родить ли нам Полуэкта?

Капитанша рассмеялась.

– Неужели? Они сначала вам имя придумали? – Только сейчас я осознал, как она похожа на Хеленку…

– Нет, имя они придумали уже после моего рождения. Полуэкт, между прочим, с греческого переводится как долгожданный или желанный...

– Не знала… А как Полуэкт стал старшим лейтенантом?

– Он закончил Ленинградский институт связи, а после института решил отдать свой долг Отечеству. Оттрубил под Семипалатинском почти два года. Ни в первую, ни во вторую волну ликвидаторов не попал, но третьей избежать не удалось...

– Понятно. Срочник.

– Нет. Скорее, дембель. Обратно в часть Полуэкту возвращаться вовсе не нужно. Ровно через десять дней, он будет действительно свободен. И не только до следующей пятницы, а на всю оставшуюся жизнь.

– Ну, и чему посвятит Полуэкт свою оставшуюся жизнь? Служению Отечеству? В качестве кого?

– Ещё не решил, – признался я. – Вернусь в Питер, а там посмотрим...

– Так вы родом из Питера? Ни разу там не была... Там действительно белые ночи? Я даже представить себе не могу, как это...

– А вы откуда родом, Оксана Гнатовна?

– Конотоп. Знаете, есть такой городок на Украине, где живут ведьмы? Я потомственная конотопская ведьма. Но только не Баба Яга, а женщина. Я – Женщина Яга. Родилась, выросла и закончила школу в Конотопе. Затем Харьковский юридический, затем служба... Сейчас работаю в паспортном столе в небольшом провинциальном городке под Киевом. Вот мы и познакомились...

– Вы замужем, Оксана Гнатовна? Простите за бестактность, – не удержался я.

– А вы видели замужних ведьм, Полуэкт Иванович? Или для вас это имеет решающее значение? – Капитанша ловко ушла от прямого ответа.

– Если вас в провинции под Киевом ничего не удерживает, приезжайте в Питер, я подарю вам этот город со всеми белыми ночами!

– Звучит, конечно, заманчиво. Но за какие такие заслуги, а? – иронично спросила она. – Давайте не будем отвлекаться от темы. Взялись провожать – веселите даму. Рассказывайте анекдоты, только не пошлые. Можно петь.

– Я без гитары не пою, – заявил я.

– А вы музыкант?

– Играл на гитаре в институтском ансамбле. Я вам лучше стихи почитаю, хотите?

– Конечно…

Меня неожиданно пробило на философскую лирику, и я, не задумываясь, выдал хорошо заученную рифмованную тираду о двух дверях с надписями: «Знаю» и «Верю», в которые невозможно войти одновременно.

– Здорово… – задумчиво сказала капитанша, дослушав до конца. – Это ваши стихи?

Когда-то давно, в самом начале нашего с Хеленкой знакомства, стараясь произвести на неё неизгладимое впечатление, я выдал малоизвестные лермонтовские строки за свои стихи. Я и предположить тогда не мог, что иностранка, даже с русскими корнями, но родившаяся в далёкой Чехословакии, знает русскую классику лучше меня, коренного петербуржца. Хеленка посмотрела на меня длинным и печальным взглядом, навсегда отбив охоту присваивать себе авторство чужих стихов. Но сейчас мне очень хотелось подчеркнуть свою неординарность, и я решил немного схитрить.

– Не совсем. Идея Макаревича. Он частенько приезжал в гости к моему питерскому приятелю Фаготу. У него своя студия на улице Рубинштейна, И вот однажды...

Давно опавшие листья, которые никто не убирал, смешавшись с придорожной грязью, образовали густую жижу, противно липнущую к ногам. Капитанша подсвечивала себе дорогу фонариком, выбирая протоптанные в этом осеннем киселе и не один уже раз пройденные тропинки. Я старался от неё не отставать. О том, чтобы взять её под руку, можно было только мечтать. Сейчас, сочиняя на ходу историю о том, как родились «дверные стихи» и пытаясь повыгодней пристроится рядом, я поскользнулся и, не устояв на ногах, припал на колено прямо в жидкое дорожное месиво.

– Держитесь, товарищ старший лейтенант, – насмешливо сказала капитанша, хватая меня под руку и помогая подняться.

– Спасибо, Оксана Гнатовна. Не дали пасть! – Я чувствовал себя полнейшим идиотом. Хотя, с другой стороны, всё могло закончится намного печальней. И вдруг я понял, что это сама судьба дала мне шанс. – А где вы живёте?

– Как это где? В Переславле. – В темноте не было видно её лица, но я прекрасно понимал, как она в этот момент улыбается. Знакомое название города поначалу осталось без внимания – я тогда думал совершенно о другом. – В избушке на курьих ножках, разумеется. Шучу. У меня там небольшой уютный домик. А здесь… – Она остановилась. – Здесь тоже маленький, но уютным его не назовёшь. Вот мы уже и пришли. Обратно не заблудитесь?

– Не заблужусь, конечно. Только… – для виду я немного замялся, – мне бы форму хоть немного в порядок привести, а то меня в попутку не возьмут.

– Что сильно вляпались? – Капитанша посветила фонариком и придирчиво осмотрела мою безнадёжно грязную штанину.

– Боюсь, что да...

– И что мне прикажете с вами делать, а? – Я чувствовал, что уже почти достиг своей цели.

– Я младше вас по званию и не имею права вам приказывать. Я могу лишь скромно попросить: капитан, капитан, улыбнитесь!

– Только смелым покоряются моря? – рассмеялась она.

Сердце затрепетало от волнения. Я видел, что в её доме темно, а это значит, что вероятнее всего, она живёт одна. Моё разыгравшееся воображение рисовало такие картины, что мне самому становилось неловко от собственных фантазий. Но, как учил Захарий, я мысленно цыцнул на свою внутреннюю «обезьянку» овечающую за базовые инстинкты, и та на некоторое время угомонилась.

Включив на веранде свет, капитанша ещё раз оценила последствия произошедшего. Честно говоря, всё было не так уж и катастрофично, но она, к счастью решила иначе:

– Да, действительно, в таком виде вас отпускать нельзя. Брюки нужно хотя бы застирать… – Она задумалась. – Значит так. Раз уж так получилось, что я стала косвенной причиной вашего падения, постараюсь вам помочь. – Она задёрнула занавески. – Сейчас я сбегаю в одно место… Вы печь топить умеете?

– Не умею, – признался я.

Пока она разжигала печь, я рассматривал её жилище. Иначе не назовёшь: ни телевизора, ни холодильника, ни водопровода... Из мебели – узкая железная кровать и шкаф в маленькой холодной комнатушке. В другой комнате, побольше, – подобие кухни со столом, буфетом и стареньким раскладным диваном. Словно прочитав мои мысли, она улыбнулась:

– Да, так и живём. Слава Богу, недолго осталось. Если что – удобства на улице, свет включается здесь. Разберётесь. Я мигом. – Она взяла хозяйственную сумку и собралась уже бежать, но я её остановил.

– Оксана Гнатовна… Извините, бога ради. Неудобно как-то вышло… Вы после смены, а тут я такой...

Она от души рассмеялась.

– Не криви душой, лейтенант. Разве ты не этого хотел? – Я попытался возразить, что у меня даже в мыслях ничего подобного не было, и даже открыл для этого рот, но она не дала мне ничего сказать. – Ой, не могу. Как ребёнок, ей-богу, – вытирала слёзы она. – Отработаешь, Полуэкт Иванович!

Ура! Я рассмешил её до слёз. Это – раз. Она обращается ко мне на ты. Это – два. Как я ни пытался скрыть своё внутреннее ликование, у меня это, видимо, плохо получилось.

– Только ничего себе не придумывай! – строго заявила капитанша. – Если получится, попробую организовать тебе транспорт до Зелёного Мыса. А не получится – подыщу тебе место для ночлега.

– Я не хочу спать! – тут же возразил я.

– Значит будешь мне петь. Понятно? Пока мне не надоест!

– Я без гитары не пою... – повторил я внезапно осевшим голосом.

– Будет тебе гитара! – пообещала она, исчезая за дверью.

Падают звёздыМоё длительное ожидание было многократно вознаграждено. Влетев, как ураган, в уже успевшую прогреться кухню, капитанша моментально наполнила её праздничным весельем. Запахло жареным луком, мясом, и чем-то спиртным. На столе, как по волшебству, стали появляться тарелки, вилки, кастрюльки, хлеб. В сумке гремели бутылки.

– Извини, лейтенант, форель в тесте закончилась. Будем есть банальные отбивнухи, – весело сказала она. – С транспортом пока облом, но ребята получили от меня ЦУ. С ночлегом – тоже облом. У местного коменданта все плацкарты, увы, заняты. – Я мысленно поблагодарил Батрачка, который сдержал своё слово и не сдал моё место раньше условленного срока. – Но зато комендант дал мне напрокат свои армейские галифе. Пришлось соврать, что я буду носить их дома вместо треников. С войны, говорит, не одевал. Мне кажется, они тебе должны подойти. А вместо тапочек держи носки. Они у меня большие, как валенки. Переодевайся тут и раскладывай всё по тарелкам, будем ужинать. – Она скрылась в соседней комнате.

В галифе и шерстяных носках, оказавшихся как нельзя кстати, я выглядел весьма забавно. Раскладывая еду по тарелкам еду, я стащил из пакета пирожок.

– Уже закусываешь? – спросила капитанша, выходя из комнаты. – Погоди, не спеши.

В цветастом байковом халатике, ещё больше подчёркивающем её фигуристость, она выглядела просто сногсшибательно. Отцепив заколку, она мотнула головой, распустив по плечам чёрные вьющиеся волосы и принялась их расчёсывать, насмешливо наблюдая за мной в зеркало. Стараясь не смотреть в её сторону, я давился пирожком.

– Извините, Оксана Гнатовна...

– Да что ты, в самом деле, как неродной, лейтенант? – Она сердито нахмурилась. – Что ты всё время извиняешься? Я же шучу! И хватит выкать! Может хочешь выпить со мной на брудершафт? – Сделав загадочное лицо и наблюдая за моей реакцией, она извлекла из сумки… початую бутылку «Арарата». – Узнаёшь?

Я промычал что-то нечленораздельное, растерянно захлопав глазами. Она подошла ко мне достаточно близко, и я уловил исходящий от неё запах спиртного.

– Ничему не удивляйся, лейтенант. Ты в гостях у ведьмы... Наливай. Только мне чуть-чуточку. Пришлось с ребятами выпить, иначе не отпускали. Но ты ничего такого не думай – я женщина Яга строгих моральных устоев! – Проглотив, наконец пирожок, я разлил коньяк по рюмкам, появившимся на столе. – Ну, что, Полуэкт Иванович, переходим на ты? – Едва пригубив рюмку, она поставила её обратно и, вскинув голову, дерзко блеснула разноцветными глазами.

Свой коньяк я выпил залпом. Едва сдержавшись, чтобы не сгрести эту удивительную женщину в охапку, я осторожно чмокнул её в губы и сразу принялся закусывать. Моя внутренняя «обезьянка», которая уже была готова устроить гормональный взрыв, разочарованно вздохнула. Я понимал, что опережать события ни в коем случае нельзя.

– А как тебя правильней называть: Оксана или Ксения? – Выпитый коньяк растекался во мне тёплой волной.

– А как тебе больше нравится? – кокетливо спросила она, облизывая губы.

– Мне нравится имя Ксюша, но если ты не возражаешь, я буду называть тебя просто Ксю, – ответил я, хрустя огурцом.

– Не возражаю...

В дверь неожиданно постучали.

– Не пугайся, это принесли гитару, – заметив моё волнение, улыбнулась она. С кем-то пошептавшись на веранде, Ксюха вернусь в кухню и торжественно вручила мне холодное и сырое фанерное чудо, которое только условно можно было назвать гитарой. Я осторожно провёл по струнам.

Человек, который переделывал бывшую классическую семиструнку в этот шестиструнный агрегат, имел не только весьма отдалённое представление о щипковых музыкальных инструментах и очень кривые руки, но и страдал отсутствием элементарного эстетического вкуса. Треснутая в двух местах дека была сплошь оклеена переводными картинками с напряжёнными лицами восточноевропейских красавиц. Создавалось впечатление, что девушек, прежде чем сфотографировать, заставляли слушать, как звучит именно эта конкретная, дребезжащая на всех ладах, гитара. Но деваться было некуда. Немного повозившись с колками, я сделал проигрыш и, выдержав положенную паузу, запел:

Повесил свой сюртук на спинку стула музыкант… Расправил нервною рукой на шее чёрный бант…

Дождавшись, когда стихнет последний аккорд, я взглянул на Ксюху. Откинувшись на спинку дивана, она сидела со своей рюмкой, задумчиво глядя куда-то в сторону. Её глаза и губы блестели. Я собирался было отложить гитару, но Ксюха, уловив моё движение, вскочила. Подойдя к зеркалу, она стала зачем-то снова расчёсывать волосы.

– Играй, музыкант, не останавливайся. Очень люблю, когда играют на гитаре. Спой мне ещё о святой любви. У тебя это очень душевно получается. – Её голос немного дрожал, а это означало, что я двигаюсь в правильном направлении.

Мой нехитрый репертуар, в своё время неоднократно проверенный на молоденьких студентках питерских вузов, сейчас нуждался в небольшой корректировке. И я, осторожно разбавляя отечественный музыкальный коктейль студенческим фольклором вперемешку с битлами и смоками, пытался выяснить Ксюхины предпочтения. Но ей, похоже, нравилось всё, что я исполнял. Даже долгоиграющую лирическую балладу неизвестного автора, в которой я обычно путал местами куплеты, она выслушала с таким же неподдельным вниманием, как и «Солнечный остров» Макаревича, а когда я исполнял «Yesterday», она забралась с ногами на диван и шевелила губами, чему-то загадочно улыбаясь.

В небольших паузах между песнями я разминал отвыкшие от струн, пальцы и подливал в рюмки коньяк. Когда под весёлый Ксюхин смех я допел «Блюз о безусловном вреде пьянства» и мы, чокнувшись, допили «Арарат» до последней капли я спросил:

– Кстати, Ксю, откуда появился конфискованный коньяк, который на моих глазах, да ещё и в присутствии понятых, варвар Коля вылил в канализацию?

– Всё очень просто, мальчик, – усмехнулась Ксюха. – Сказки – обман, как поётся в той песне про солнечный остров. Про меня, кстати, поётся. «Нет гор золотых…» – как там дальше про звёзды?

– Падают звёзды в руки других, – напомнил я.

– Во-во. Именно. Звёзды падают в руки других. Кому-то в руки, а кому-то, как ты тоже мудро заметил, – на погоны... А нам, простым советским ведьмам, приходится крутится, кто как может… Словом, мои мальчишки придумали схему, она называется круговорот спирта в природе. Поставили в вагончике перегородку, повесили умывальник, но не простой. Вместо сливной трубы – или как там у вас это называется? – они приделали гибкий шланг. А за перегородкой – канистра. Ну, не пропадать же, в самом деле, добру? Сам понимаешь… – Она усмехнулась. – Ну, а если особо ценный продукт – как твой коньяк, например, – то у мальчиков на этот случай имеется похожая бутылка с чаем. Я их понимаю: хлопцы молодые. А что делать, дорогой? Жизнь – штука сложная… Наливай, музыкант, в сумке есть продолжение…

Поудивлявшись милицейской изобретательности, я вспомнил ещё один проверенный временем и безотказно действующей в подобных случаях блюз.

Я тоже был весёлым и беспечным, Доволен каждым днём и каждой встрече рад. Был ярок свет, и жизнь казалась вечной Всего лишь день назад…

Перед последним куплетом полагалось сделать эффектную паузу, а затем, с отчаянием ударив по струнам, с чувственным надрывом допеть о том, что жизнь сложилась таким образом, что я оказался в совершеннейшем одиночестве, словно лодка в безбрежном океане, и что никаких сил, чтобы грести дальше, уже не осталось, и что я замер в ожидании неизбежной бури...

Краем глаза я заметил, что чудо-песня сработала и на этот раз. До красивого проигрыша в самом её конце дело так и не дошло. Отбросив гитару, как отыгравшее свою положенную роль весло, я притянул к себе захмелевшую Ксюху и, не давая ей произнести ни слова, залепил её влажные губы затяжным поцелуем. Ловко растёгивая на ней цветастый халатик, я не видел, а скорее, чувствовал, как моя внутренняя «обезьянка» извлекает из гормональной гранаты кольцо и разжимает чеку…

– Ну, ты и хулиган, Пол Ковалёв... – хриплым голосом произнесла Ксюха. Она лежала, раскинувшись на диване и, не мигая, глядела в потолок.. – Настоящий половой гангстер. – Я снова притянул её к себе и поцеловал в нос. – Истосковался? Женат? Давай, рассказывай мне о себе всё-всё-всё...

– Нет, холост... А ты? Расскажи мне лучше о себе сначала. Ты сказала, что живёшь в Переславле? Это же небольшой городок рядом с Киевом, я ничего не перепутал? Ты замужем?

– А если я замужем, то это может изменить твои ближайшие планы? – поинтересовалась Ксюха. – Кстати… – Она неожиданно вскочила, беззастенчиво колыхнув надо мной грудью. – Послушай, гангстер, у меня есть особый план…

– Какой бы он ни был, постараюсь его перевыполнить! – Загораясь новым желанием, я снова попытался притянуть её к себе, но она, смеясь, освободилась от объятий.

– Успеешь, стахановец. Расслабься. У меня есть другой план. Настоящий, афганский. Пыхнем?..

Этим всё и закончилось. Я пришёл в себя лишь после того, как осознал, что сижу в пазике и машу ей на прощанье рукой…

С тех самых пор из моей памяти многое стёрлось. Обрывки приятных воспоминаний, время от времени накатывающих на меня разноцветным калейдоскопом, не желали складываться в цельную картину, да я и не стремился к этому. Мне было достаточно её слов, отложившихся в памяти навсегда. «Ты – моя самая настоящая сказка, Полуэкт Ковалёв. И мы с тобой обязательно встретимся».

В том, что что это непременно призойдёт, я тоже ничуть не сомневался, и когда неделю назад я снова услышал про город Переславль, я понял, что Матрица совсем неслучайно сложила события именно таким образом...

ВстречаВлетев в кабинет, Ксюха лишь скользнула по мне безразличным взглядом.

– Татьяна Ивановна! Ура! – радостно воскликнула она. – Сбылась мечта двух порядочных и очень терпеливых идиоток! Скоро переезжаем. Шеф сказал, что прямо после первого сентября не получится, но через недели две – точно. Кабинет почти готов. А чем это у нас так пахнет? – принюхалась Ксюха.

Я улыбнулся. Именно такой я её и запомнил: яркой, шумной, праздничной. Пожилая паспортистка молча кивнула в мою сторону.

– Русским духом, Оксана Гнатовна, – сказал я, поднимаясь.

Судя по тому, как она на меня посмотрела, я понял, что меня не узнали. И немудрено: молодой безусый дембель в форменной одежде, каким я был шесть лет назад, и модный, в джинсе, усатый рокер с длинными волосами – два совершенно разных человека. Я положил на её рабочий стол заполненные бланки и протянул гвоздики.

– Ну, здравствуйте, Оксана Гнатовна. – Она машинально взяла букет. – Вы, наверное, не ожидали меня здесь увидеть? – Я едва сдерживал улыбку, наслаждаясь произведённым эффектом. Уткнувшись носом в цветы, она села. Я не спускал с неё глаз и видел, как она заглянула в мою анкету, стараясь сделать это незаметно.

– Долго жить будете, Полуэкт Иванович Ковалёв.

– Постараюсь, Оксана Гнатовна. Значит, не узнали?

Ксюха расплылась в улыбке. Ох уж эти ямочки!..

– Конечно, не узнала. Такие шикарные усы, прическа.... Усы вам, кстати, очень идут! Какими судьбами?

Несмотря на её улыбку, мне показалось, что Ксюха была немного напряжена. Возможно, её сдерживало присутствие пожилой паспортистки, с нескрываемым любопытством поглядывающей в нашу сторону.

– А я, Оксана Гнатовна, теперь буду работать на «Точприборе». И мне нужно прописаться в общежитии.

– Понятно... Присаживайтесь. – Ещё раз понюхав гвоздики, Ксюха сунула их в банку с водой, которую услужливая паспортистка уже успела поставить на стол. Взяв мой паспорт, она стала сверяться с анкетой. Я с любопытством следил за её действиями. Дойдя до страницы с семейным положением, она закрыла паспорт и, сунув в него анкеты, протянула своей напарнице.

– Татьяна Ивановна, когда молодому человеку прийти за пропиской?

В этот момент по лестнице затопали, и в дверь заглянул раскрасневшийся старшина.

– Товарищ майор, не можу до вас дозвонитись. Шо у вас с телефоном? Валера зараз буде, выходьте. – Я только сейчас обратил внимание, что капитанша стала майором.

– Спасибо, Саша, бегу. – Ксюха подянялась и разгладила юбку на бёдрах. – Татьяна Ивановна, так когда молодому человеку подойти? – повторила она и тут же с мягким нажимом добавила: – Нужно успеть к понедельнику, Татьяна Ивановна.

– Постараюсь, Оксана Гнатовна, – послушно ответила паспортистка, откладывая мой паспорт в сторону и делая отметку в каком-то журнале.

– Вот и хорошо, – сказала Ксюха. – А сейчас мне нужно ненадолго отлучиться. Выпросила у шефа дежурку. – Она перенесла банку на подоконник и, повернувшись, взглянула на меня, как и раньше, немного насмешливо. – Могу подвести вас к общежитию, Полуэкт Иванович, – предложила она.

– Благодарю вас, это было бы очень кстати. Я пока ещё плохо ориентируюсь в вашем городе. Только мне нужно сначала к вокзалу за вещами. Можно?

– Можно, – кивнула Ксюха. Цокая каблучками, она направилась к двери. Я пошёл следом, любуясь её безупречной фигурой.

Спускаясь по лестнице в тамбур, я её обогнал и попытался остановить, чтобы немедленно заключить в объятия. Ксюха сделала страшное лицо и грозно зашептала:

– Что вы себе позволяете, молодой человек! Прекратите немедленно! Я на службе!

Я всё-таки остановил её и попытался заглянуть ей в глаза.

– Ксю… Одно только слово: ты замужем, или?

– Или что? Вы что, приехали делать мне предложение? Вы, конечно, очень прыткий юноша, – отталкивая меня руками и увиливая от моих губ, говорила Ксюха, – но дайте девушке хоть немного подумать!

Разжав мне руки и не задерживаясь в тамбуре ни на секунду, она стала быстро подниматься по ступенькам к выходу. Я шёл сзади, не сводя глаз с её аппетитных бёдер. Почувствовав это, она пропустила меня вперёд.

– Я всё-таки хочу накормить вас ужином, девушка. Может, сходим вечером в ресторан? – спросил я, втайне надеялся, что у неё найдётся другой, более подходящий вариант. И я не ошибся.

– Нет, – решительно сказала она, остановившись на пороге. – В ресторан мы с тобой сегодня не пойдём.

– Ксю…

– Молчи. Я знаю. Я тоже очень соскучилась... – Как же я ожидал от неё именно этой фразы!

– Послушай, я тут ничего и никого ещё не знаю… – горячо зашептал я. – Давай я договорюсь в гостинице, а ты ко мне придёшь вечером?

– С ума сошёл? Это исключено! – Она прижала мне рот ладонью, которую я тут же горячо поцеловал. – Прекрати, Полуэкт, прошу. Расслабься, мальчик, – ласково сказала она. – Хорошо, давай так. Сейчас мы поедем по моим делам. Снежанка сейчас у бабушки, в Конотопе…

– Кто?

Ксюха посмотрела на меня с удивлением.

– Снежана – моя дочь. Я же тебе рассказывала... Ты что, забыл?

– Нет, не забыл… – Было бы просто смешно признаваться ей прямо сейчас, что пакистанский план сыграл со мной злую шутку, и я помню далеко не все подробности нашего знакомства.

– Так вот, Снежанка там немного приболела. И если у меня получится сделать ей медицинскую справку – ну, чтобы ещё немного продлить каникулы, – то мы с тобой… Но об этом пока ещё рано... Значит так, – решительно сказала Ксюха. – Живу я тут недалеко, в центре. Сейчас я попрошу Валеру, чтобы он зарулил ко мне домой, и ты увидишь мою избушку на курьих ножках. Я останусь там, а он тебя отвезёт на вокзал за твоими вещами, а потом подбросит к общаге. И всё. А вечером, когда все угомонятся, я буду ждать тебя у своей калитки. Ровно в одиннадцать. Если меня там вдруг не будет…

Подъехал милицейский уазик.

– Я разнесу ваш Переславль вдребезги и пополам! – пообещал я.

– Я тебя разнесу! – пригрозила пальчиком Ксюха. – Жди, никуда не суйся! Я выйду...

Глава 6. Гавань Дона Педро

Гуртожиток №1

Улица, где располагалась заводская общага, находилась почти на окраине города, между школьным стадиончиком и старой котельной. Это была даже не улица – скорее, переулок, вдоль которого тянулись два ряда старых, похожих друг на друга, металлических гаражей с ржавеющими крышами. Я сразу же окрестил её «Улицей Ржавых Гаражей».

В центре общаговского двора рос огромных размеров орех. Под ним, развалившись на скамейке и закинув ноги на стол, сидел небритый мужик в тельняшке. На вид ему было около тридцати пяти. Он курил, глубоко затягиваясь и виртуозно выпуская в небо красивые дымные кольца.

Я вежливо поздоровался. Скользнув по мне длинным безразличным взглядом, мужик не ответил, продолжая дымить. «Хам какой-то», – подумал я, проходя мимо. Ксюха говорила, что Переславль – большая деревня и здесь принято здороваться даже с незнакомыми людьми. У входа в двухэтажное здание с надписью «Гуртожиток №1» стоял ГАЗ-69 камуфляжной армейской раскраски.

Я сунул ордер вахтёрше и огляделся. Ничего особенного – типовая семейная общага, которых в своей жизни я успел повидать немало. Во времена моей бурной студенческой юности, когда мы с Никитосом ездили к морю, нам довелось ночевать в женском общежитии, под которое была переоборудована бывшая одесская синагога. Вот это была экзотика!

– Ваша комната на втором этаже, в конце коридора. Только ключ от неё у Мичмана, – сообщила старенькая вахтёрша, кивнув в окно на хама в тельняшке.

«Нормальный ход...» – подумал я. Пришлось возвращаться на улицу. Мичман уже докурил свою сигарету и лениво жмурясь, смотрел на солнышко, пробивающееся сквозь густую листву.

– Мне нужен ключ от двадцать первой комнаты. – Я решил второй раз не здороваться и обойтись без лишних предисловий.

– На фига? – приподнял брови Мичман.

– Как это на фига? Меня поселили в вашу комнату.

– Ордер есть?

Я молча сунул ему бумажку.

– Музыкант? – Он даже не заглянул в ордер. Его взгляд был прикован к зачехлённой гитаре.

– Нет, связист.

– Ясно. Вместо Зайца? Ну, раз сосед – дуй за пляшкой, будем знакомиться.

Он уставился мне в глаза в ожидании моей реакции. Мысленно поблагодарив Корнета за ценный совет, я молча извлёк из сумки бутылку водки и поставил её на стол. Мичман одобрительно крякнул и поднялся.

– Григорий Панченко, можно просто Мичман. – Он протянул руку и широко улыбнулся, блеснув золотой коронкой на верхнем резце. – А тебя как звать-величать?

– Полуэкт Ковалёв, можно просто Пол, – сдержанно ответил я, пожимая его сухую ладонь.

– Нет, нельзя, – неожиданно заявил он. – Будешь просто Маккартни! – Он заржал, да так заразительно, что я тоже улыбнулся, вспомнив поговорку про коня и зубы.

– Что за шум, а драки нет? – Опираясь на костыли, к нам приближался тучный толстяк запенсионного возраста. Он доброжелательно усмехался, поглядывая то на нас, то себе под ноги.

– Здоров, дядь Лёш! – обрадовался Мичман. – Третьим будешь. Знакомься, это наш новый сосед проставляется.

– Новый сосед? Как зовут?

– Пол Маккартни, – оскалился Мичман, не дав мне даже открыть рот. Толстяк прихромал к столу.

– Английский шпион? – добродушно улыбнулся он.

– А это ты сам определяй. Знакомься, Маккартни, это наш дорогой дядя Лёша по прозвищу Чекист, – уважительно представил подошедшего незнакомца Мичман. – Бывший смершевец. Ему шпионы и диверсанты и по сей день мерещаться.

– Не мерещатся, Мичман. Они сейчас везде, – вздохнул дядя Лёша. – Возьми любого нынешнего дерьмократа – либо шпион, либо диверсант. Либо дурак – таких тоже немало.

– Это ты верно заметил, Чекист. Я знаешь, что по этому поводу думаю? Есть одна особая категория граждан, она называется просто: «говнюки». Их не так уж и много, но, когда происходят всяческие изменения – я их называю какаклизмами – они прямо прут изо всех щелей.

– Ладно, рассосётся. Я за помощью, Мичман. Можешь отбуксировать мой драндулет к вам в транспортный? Твой «джип», надеюсь, на ходу?

– На ходу. А что случилось с Запорожцем?

– Я из него движок вытряхнул, перебрал в гараже. А перед тем, как ставить обратно, хочу перекрасить кузов. Я с Лукичём договорился, он в выходные обещал в термокамеру загнать.

– Хочешь цвет как у меня?

– Шутишь? «Запор» цвета хаки – это даже не смешно. С меня магарыч и закусь.

– Об чём речь? Я и без магарыча, ты же знаешь. – Мичман с готовностью поднялся. – Прямо сейчас и оттарабаню. А закусь на обратном пути купим. Так, Маккартни, – он повернулся ко мне, – держи ключ, располагайся. Твоя койка справа. Пляшку свою сунь в морозилку, пусть пока остывает.

– А где ваш юный Корнет, – поинтересовался дядя Лёша.

– А бес его знает. Совсем от рук отбился. Корнет – это третий чувак в нашем кубрике, – пояснил мне Мичман. – Вернётся этот деятель – накрывайте стол прямо тут под орехом. Устроим сегодня пир горой. Вопросы есть?

Я пожал плечами.

– У меня есть, – неожиданно сказал дядя Лёша. – А ты, Мичман, стало быть, первый?

– Шо первый? – не сразу сообразил Мичман. – А-а! Ну да, так исторически сложилось, дядь Лёш. Не придирайся к словам. Или ты на что-то намекаешь?

– Да я не намекаю, Мичман. Я прямо говорю: какакаклизмы, как правило, происходят незаметно, и тут очень важно самому не сбиться со счёта.

– Да? Ну ладно, разберёмся в процессе... Погнали, дядь Лёш!

В комнате №11, похоже, никогда не проветривалось. Чтобы побыстрей избавиться от холостяцкой затхлости, я первым делом оттянул шпингалеты и попытался распахнуть окно. Полностью мне этого сделать не удалось – открыть оконные створки помешала яблоня, раскинувшая ветки рядом. Но зато прямо из комнаты я смог дотянуться до яблока, что я и сделал незамедлительно. Жуя ароматную антоновку, я стал осматривать своё новое жилище.

Обычная общаговская обстановка «на троих»: трёхстворчатый шкаф, три тумбочки, три кровати. Над одной из кроватей к стене был приколот чёрный флаг с готической надписью: «Дон Педро сам отыщет гавань», рядом с которым болтался красный вымпел «Победителю соцсоревнования». Над другой кроватью висели боксёрские перчатки и лист бумаги с чертёжной рамкой, на котором фломастером было написано: «Чистота в комнате прямо пропорциональна совести её обитателей».

Над кроватью справа, которая, судя по всему была моей, висело несколько книжных полок с журналами и спортивными кубками. На нижней полке стоял крохотный переносной телевизор «Шилялис», а на самой верхней – большая модель бригантины с алыми парусами.

Сунув бутылку водки в морозильник, я улёгся на своей кровати с томиком Булгакова, который зацепил тут же на полке.

ЗнакомствоПервым прибыл Корнет.

– Ну, как ты тут освоился? – весело спросил он, заглядывая в комнату. – С Мичманом познакомился? Где он?

– Они с дядей Лёшей потащили на покраску его Запорожец. Скоро должны вернуться. Нам с тобой велено накрывать стол под орехом. Водку я убрал охлаждаться, – доложил я, поднимаясь со своего лежбища.

– Чёрт… Я совсем забыл предупредить тебя насчёт закуски – в нашем холодильнике мышь повесилась. Хотя… – он заглянул в овощной ящик, – парочка огурцов-помидоров всё-таки завалялась. Сейчас переоденусь, накрошим салатик. И как тебе Мичман? Нашли общий язык?

– Да мы с ним толком и не пообщались. Правда, он уже успел меня окрестить Маккартни, – усмехнулся я, перекладывая гитару с кровати Корнета на свою.

– Серьёзно? – рассмеялся он, натягивая старенькие джинсы. – Ну всё. Считай, что прилипло. Я с его лёгкой руки моментально стал Корнетом. Моя фамилия – Оболенский, но её уже никто и не помнит.

– Ясно теперь, – усмехнулся я. – Судя по всему, он служил на флоте? Любит командовать?

– Ага, служил. Его послушать – так чуть ли не командиром на военном крейсере. Командир по всем повадкам. Но если честно и откровенно – организовать народ он умеет. Яхт-клуб «Парус», например, можно смело назвать его детищем. Хотя и считается, что организовали его все Петровичи.

– А их что, много, Петровичей-то? – удивился я.

– Трое. Видел фото в рамке? – Он кивнул на стену.

Я присмотрелся. На чёрно-белой фотографии, висевшей рядом с флагом, двое молодых парней, дурачась и поджимая ноги, болтались на шее у третьего, широко улыбающегося великана.

– Насколько я понимаю, это Мичман, это Бородай… А этот длинный удав кто?

– А это третий Петрович. Начальник нашего сборочного цеха. Точно, удав. Длинный – без двух сантиметров два метра – и спокойный, как удав. Вовчук его фамилия, а прозвище – Малыш.

– А прозвище, как я понимаю, придумал ему Мичман?

– Наверняка, – улыбнулся Корнет. – Хотя я точно не знаю. Меня в то время здесь, в Переславле ещё и в помине не было. Тогда «Точприбор» ещё только начинал строиться. Мичман сразу после флотской службы перебрался сюда. А двое других Петровичей уже работали на «Точприборе». Или чуть позже распределились после своих институтов и приехали сюда со своими семьями. Точно не знаю. Но факт есть факт: это именно Мичман заразил их, Петровичей, морской болезнью. На фото они после победы на республиканской регате. С неё всё, собственно говоря, и началось…

Корнет притащил овощи, и мы принялись крошить салат.

– Так вот... – продолжал он, – узнали как-то Петровичи, что на Днепре собираются проводить парусную регату и прямым ходом направились к нашему заводскому начальству. Так, мол и так, говорят, хотим участвовать в республиканских соревнованиях. Начальство покумекало: а почему бы нет? Заводской престиж, командный дух, пример подрастающему поколению и всё такое. В те времена, говорят, денег на оборонку не жалели, но начальство чего-то там между собой не согласовало и стало, как обычно, тянуть резину. Соревнования уже на носу, а спортивного судна нет. Мичман тогда всех на уши поднял… Короче, не дожидаясь, пока руководство разродиться, Петровичи решили действовать самостоятельно. Сбросились деньгами, кто сколько сможет, и сколотили что-то наподобие акционерного общества. И практически своими собственными руками соорудили «Дона Педро». Видел на заднем плане парусник? Правда, он тогда ещё назывался по-простому: «ППП».

– Солидная посудина… Насколько я понимаю, это катамаран? – поинтересовался я, ещё раз внимательно рассматривая фотографию.

– Да. Бородай всё рассчитал и начертил, а Мичман с Малышом сварили и покрасили. Дядя Лёша помогал. Он хоть и инвалид, но рукастый. Кулибин местного значения... Короче говоря, успели они вовремя подать заявку на участие в регате. И победили! Прославились тогда три богатыря на всю Украину. И по телеку их показывали, и в газетах про них писали. Они даже к черноморской регате готовились…

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату ввалился Мичман.

– Все в сборе? А почему стол до сих пор не накрыт? – спросил он, метнув строгий взгляд в сторону Корнета.

– Потому что не успели. Я только приехал из «Паруса», оттарабанили туда с Палычем мачту… – стал оправдываться тот.

– А-а-а, ясно. То-то я думаю: где это тебя черти носят? Познакомились? Рассказал Маккартни про наш яхт-клуб? – Мичман загремел пивными бутылками, выставляя их из сумки в холодильник.

– Только начал. Рассказал, как вы первое место взяли на «Доне Педро». А куда это ты так плотно затарился?

– Как это куда? На вечер. Или ты опять куда-то намылился?

– Да я вообще-то на танцы собирался…

– Отбой сегодня с танцами. Успеешь. Я завтра уезжаю в Подлипное – танцуйте хоть до упаду.

– Как в Подлипное? А как же закрытие сезона? Мы ведь на выходные договаривались… Забыл? – Корнет растерянно смотрел на Мичмана.

– Не забыл. Так надо, братишка. Без меня сезон закроете. Тем более, что я давно к матери собирался. Маккартни, у тебя, надеюсь, никаких планов на выходные нет?

– Ещё не решил. Поглядим…

– И нечего глядеть. Значит так, Корнет. На выходные затариваетесь мясом на шашлык и дуете с Маккартни в «Парус». А сейчас тащи салат на улицу. И помоги там дяде Лёше организовать закусон...

Корнет без лишних разговоров отправился во двор доделывать салат.

– А ты, Маккартни, бери свою пляшку, стаканы в шкафу и... и балалайку свою захвати. Будем песни петь на палубе.

Беспрекословный тон, которым Мичман направо и налево раздавал команды, мне категорически не нравился, и я решил воспользоваться подходящим моментом, чтобы сразу, без посторонних, расставить все точки над i. Вытащив запотевшую бутылку из морозилки, я как бы между прочим поинтересовался:

– Корнет сказал, что ты служил на военном крейсере. Мичман – звание или просто прозвище?

– Прозвище, – расплылся в улыбке Мичман. – До мичмана я так и не дослужился, хотя задумка остаться на флоте была. Не сложилось, короче. А кликуха ко мне прилипла после того, как я одного мудака – иначе не назовёшь – прямым ударом в челюсть отправил за борт. Было за что. Меня братва стала называть мичманом Паниным, как в том кинофильме, знаешь, где в главной роли молодой Штирлиц. Моя фамилия Панченко… Вот. С тех пор я и стал Мичманом.

– Да ты крутой! – сказал я без тени иронии, уважительно.

– Крутой, не крутой, но всяких мудаков на дух не переношу.

– Значит, ты за справедливость?

– А ты что-то имеешь против? – насторожился Мичман. Я усмехнулся.

– Боже упаси. Я тоже за справедливость. Только я хочу сразу предупредить. Что такое традиции я понимаю и нарушать их не собираюсь. Я сегодня проставляюсь, как положено, и пью, как положено, три рюмки. И всё. И не нужно меня заставлять, уговаривать. Я тоже этого не люблю. Договорились?

Мичман смотрел на меня, раскрыв от удивления рот. Он был явно не готов к такому повороту.

– Договорились… Только почему ты решил?.. Из-за Корнета? Так он же молодой… Слышь, Маккартни, а ты, часом, не на флоте служил?

– Нет, в казахских степях. Связист я. И в дождь, как говорится, и в грязь… Только не в этом дело. Просто я считаю, что подавлять волю человека нельзя. Недопустимо это, особенно, если ты стремишься к справедливости. Ты уж извини, что я так вот сразу…

– Да ладно, чего там… Держи краба, Маккартни. – Мы второй раз за день обменялись рукопожатием. – А сам родом откуда? Не из Одессы?

– Нет, из Питера. А корни украинские. Мой отец, кстати, родом из этих мест…

– Жив?

– Нет. Мои родители давно уже умерли...

– И мой батя умер. Вот и готов первый тост, – усмехнулся Мичман. – Ладно, пошли, накатим. И гитару свою захвати. По-любому нужно будет и спеть, и выпить за тех, кто в море.

Вечерело. На спортивной площадке за школьным забором звонкоголосая стайка пацанов пинала футбольный мяч. Из распахнутых окон двухэтажки доносились звуки семейного общежития и пахло варёной кукурузой.

– Так я не пойму, Маккартни, ты из Питера или из Ленинграда? – Мичман разными способами пытался развести меня на разговор о происходящих в стране изменениях, но я старался увильнуть от нетрезвых политических дискуссий.

– Родился в Ленинграде, но неожиданно оказался в Санкт-Петербурге. Вообще-то я из Китежа сюда приехал. Ты бывал в Китеже? – попытался я сменить тему.

– Бывал, канешна. Где я только не бывал, братишка. Весь Союз исколесил, пока ваш Горби его не развалил. – Он меня явно провоцировал, но я решил не поддаваться.

– Он такой же наш, как и ваш. И никто ничего ещё не развалил. Подумаешь, название поменяли: был Союз, а стало Содружество. Насколько я понимаю, катамаран в яхт-клубе «Парус», который вы собрали собственными руками, раньше назывался «ППП» а теперь «Дон Педро». Это что-то принципиально изменило?

– Ну, не скажи, Маккартни, – усмехнулся Мичман. Он достал пачку сигарет и, откинувшись на спинку скамейки, закурил. – От названия много чего зависит. Как вы лодку назовёте, так она и поплывёт. Да, дядь Лёш? – Он подмигнул слегка захмелевшему пенсионеру. Тот тоже вытащил сигарету, прикурил и усмехнулся.

– Да уж. А ещё говорят: послушай женщину и сделай наоборот. Корнет, ты знаешь эту байку?

– Какую байку? – Глазки Корнета заблестели, как вчера после его посиделок с Бородаем в привокзальной стекляшке.

– Венерическую, – заржал Мичман. – Вряд ли он её знает. Ну а Маккартни и подавно. – Выпустив вверх пару аккуратных дымных колец, он начал рассказ: – Когда мы делали катамаран, мы особо не задумывались над его названием. Нам тогда было важно успеть к началу регаты. Это уже потом, когда мы взяли главный приз – ты, наверное, видел бригантину с алыми парусами, – журналисты стали придумывать всякие красивые заголовки. «Три Петровича», «три богатыря»… А когда дело дошло до Одесской регаты, приплели туда и Черномора. Короче, изощрялись, кто как мог. А каких только флагов не было! От серпа с молотом до весёлого Роджера. Я придумал свой, холостяцкий. Видел, наверное?

– «Дон Педро сам отыщет гавань»? Выходит, ты не Мичман, а Дон Педро?

– Нет. Не будем путать грешное с праведным. Я – Мичман. И точка. Но у моих друзей есть жёны, и с этим нужно считаться. Они совершенно разные, хотя и подруги. Одна, кстати, – твоя землячка, из Выборга. А вторая – москвичка. Мадам Вовчук-Вышинская, супруга нашего Малыша. Она дама культурная, с претензиями. Простое название катамарана «ППП» она сразу забраковала. Парусник, говорит, должен называться красивым ёмким словом. Желательно, со смыслом. Это именно она придумала название: «Трип». По-английски это значит путешествие.

– Ну и что? – удивился я. – Нормальное название. Действительно с двойным смыслом.

– Оказалось, что с тройным, – заржал Мичман. Выпустив дым в сторону, он по-дружески меня приобнял. – Понимаешь, Маккартни. В нашем захолустье с английским малёха проблемы. Люди у нас простые, английской грамоте обучены далеко не все. Но языкастые – только держись. За словом в карман не полезут. Почему-то невзлюбил народ жену Малыша, хотя дама она – сам увидишь – приятная во всех отношениях. Однажды кто-то из местных аборигенов обмолвился: дескать, видел вчера ту маленькую москальку, которая с длинным «трипером» ходит…

Дядя Лёша усмехнулся, а Корнет, дымящий с ними за компанию, едва не поперхнулся.

– Не слышал этой истории, – признался он, вытирая слёзы. – Представляю реакцию Малыша.

– Да… С тех пор мы решили не мудрить, и приняли мой вариант. Ладно, Маккартни, доставай свою балалайку. У тебя даже чехол какой-то особый.

КремонаМой гитарный чехол действительно выглядел очень стильно: раскроенный из старой брезентовой палатки, с модными трафаретными нашлёпками – он создавал впечатление неординарности. Как минимум, музыканта. Я извлёк из него кремону.

– Ах ты ж, грёбаная лодка! – восторженно воскликнул Мичман. Бережно, словно грудного младенца, он взял гитару. – Надо же! Никогда не играл на двенадцатиструнке. – Рассмотрев её со всех сторон, он взял несколько аккордов и с видом знатока прислушался к звучанию. – Вещара! – резюмировал он.

Ударив по струнам, он неожиданно приятным хрипловатым баритоном и, почти не фальшивя, затянул «Let It Be». Ужасное произношение кромсало слух и вызывало невольную улыбку, которую я старался сдержать, переключив своё внимание на ребятню, слетевшуюся на звуки необычной гитары.

– Ну ты, Мичман, даёшь! ВИА «Крыла» отдыхают! – восторженно воскликнул Корнет, когда стих последний аккорд. – Я даже не подозревал, что ты так здорово играешь.

– Ты много чего не подозреваешь, Корнет. Я в своё время бренчал в ансамбле. Ещё в школе. Но эта гитара воистину волшебная. Сама играет, зараза.

Я мысленно усмехнулся. Мичман был недалёк от истины: гитара была самая что ни на есть волшебная. Двенадцатиструнную кремону, точную копию гитары Фагота, которую я десять лет назад буквально выклянчил у Михалыча, можно было смело назвать произведением магического искусства.

– Но ты и поёшь классно! Да ещё и по-английски!

– И это несмотря на то, что в школе я учил немецкий! У меня была цельная тетрадь с битловскими песнями. Собственноручно переписывал с магнитофона русскими буквами. – Мичман был очень доволен произведённым эффектом. Возвращая мне гитару, он сказал: – Офигительный инструмент, Маккартни! Ещё один тебе зачёт. – Оказывается, я сегодня сдавал ему экзамен. – Забацай что-нибудь новенькое. Только не попсу. Попсу не перевариваю.

– Новенькое? Ну, слушай:

Осенняя буря шутя разметала Все то, что душило нас пыльною ночью, Все то, что играло, давило, мерцало, Осиновым ветром разорвано в клочья...

Мичману песня «со смыслом», как он выразился, очень понравилась.

– Перепишешь потом слова. Как там: осенняя осень… уходят поэты… Шикарная песня. Слышь, Маккартни... В этот раз не получится, но в следующий... Поехали со мной в Подлипное? А? Как-нибудь на выходные вырвемся. Тут недалеко, если по прямой.

Я даже немного растерялся от такого неожиданного предложения.

– А Юрка?

– Так и его возьмём. Пусть матушку развлекает, а мы с тобой пройдём дуэтом по селу. Найдём тебе хохлушку побойчее, и всё такое...

Я взглянул на часы.

– Сердечно благодарю за приглашение. Нужно подумать. Так, мужики, извините, но мне пора…

– Куда это? – подозрительно спросил Мичман. Ответ у меня уже был заготовлен.

– Обещал заглянуть к родственникам. По отцовской линии. – Я протянул ему кремону. – Ты хотел спеть за тех, кто в море.

– Свистишь, небось, Маккартни? – Принимая гитару, Мичман недоверчиво взглянул мне в глаза. – Нашёл уже, небось, местную Йоко Ону?

– На всякий случай, Мичман, Йоко Она – жена Леннона. А жену Маккартни зовут Линдой, – улыбнувшись, заметил я.

– Да? А ты думаешь, я не знал? Это такая проверка, братишка, – Мичман блеснул золотым зубом.

– Ты что, мне устроил проверку по полной? – не удержался я.

– Я? Боже упаси. Гуляй себе на здоровье. Ночевать вернёшься? – Он взял хитрый аккорд и с удовольствием прислушался.

– Обещать не буду.

– Дело молодое... Слышь, Маккартни… – Мичман немного замялся. Я уже вылез из-за стола и прощался с дядей Лёшей и внезапно погрустневшим Корнетом. – Дай мне свою двенадцатиструночку в Подлипное на выходные, а? Такой гитары там сроду не видели…

– Забирай, конечно! – не задумываясь ответил я. В тот момент я даже не подозревал, что свою кремону, этот шедевр многомерной М-волновой материализации, я вижу в последний раз...

Глава 7. Летний вечер, тёплый самый

Городок

Стоял тот предсумеречный час, когда жара уже отступила, но воздух всё ещё был наполнен приятным теплом уходящего летнего дня. Коротая время, оставшееся до свидания с Ксюхой я неспешно бродил по Переславлю. Я пытался проникнуться духом этого древнего, как мир, городка, и всё больше укреплялся в своём выводе: Переславль и Китеж были похожи друг на друга, как братья. Не близнецы, конечно, но братья по разуму и духу, точно. Во всяком случае исключительно доброжелательные прохожие, помогавшие мне сориентироваться на местности, не заставляли в этом сомневаться ни на минуту.

Благодаря им, я узнал, что поменять рубли на купоны в любое время суток можно в обменнике на автовокзале или у уличных менял. Мне объяснили, что самый выгодный в городе курс всегда у Бени, молодого человека в панаме и с барсеткой на поясе. Как выяснилось, он промышляет на площади Ильича, рядом с гастрономом, где я утром сворачивал к Трубежу.

На всякий случай я узнал, где находится почта и переговорный пункт, и представил, как в будущем, когда получится наладить выпуск эгрегаторов на «Точприборе», все граждане Переславля смогут бесплатно пользоваться общей системой М-волновой связи. И когда-нибудь одну из улиц, например, Улицу Ржавых Гаражей, благодарные горожане нарекут моим именем. И на стене «Гуртожитка №1» будет красоваться мраморная доска с надписью: «Здесь жил П.И.Ковалёв». И проходящие мимо туристы будут с любопытством спрашивать экскурсовода: «Неужели здесь жил тот самый Полуэкт Ковалёв, благодаря стараниям которого во всём мире стали внедряться зазеркальные технологии?» И экскурсовод будет с гордостью отвечать: «Да. Он переехал сюда из Китежа в конце августа 92 года. Именно здесь, в нашем историческом городе, произошла Великая Информационная Революция и началось возрождение Союза».

Мысленно представив своё имя на мраморной доске, я с удовольствием отметил полнейшее отсутствие тщеславия. Я просто должен попытаться это сделать, а там уж – будь как будет.

А сейчас, рассматривая утопающие в зелени домики с торчащими наружу антеннами и проводя аналогию между ними и крестами на небольших церквушках, я размышлял о единой системе информационного обмена в Матрице Уже Произошедших И Возможных Событий. Верно говорил Михалыч, сравнивая Союз с единым живым организмом: от общей цивилизации невозможно оторваться. Не может, к примеру, печень существовать отдельно от лёгких, а левое полушарие мозга быть независимым от правого. Теоретически, наверное, это возможно, но кому такой суповой набор нужен?

Купив на последние купоны мороженное, я стал высматривать Беню и обнаружил его неподалёку от гастронома, рядом с церквушкой, обнесённой строительными лесами. Он разговаривал с двумя молодыми людьми, которых я сразу узнал. Это были те самые парни, которых я спугнул в подвале. Вернее, не я, а кошка, но всё равно не без моего участия. Несмотря на приближающиеся сумерки, они до сих пор были в солнцезащитных очках.

Молодые люди прикладывали руки к груди, видимо, что-то доказывая меняле, а тот над ними явно потешался. Время от времени он делал страшные глаза, заставляя их испуганно оглядываться по сторонам.

Дожидаясь, пока Беня освободится, я ел мороженое. Оно было невкусным, водянистым, с кусочками льда, но выбрасывать его было жалко. Наконец парни ушли и я подошёл к меняле.

– Поменяешь полтинник?

Он взглянул на меня оценивающе.

– Ок, пошли в сторонку.

Облизывая стаканчик с подтаявшим мороженым, я двинулся следом за ним в направлении строительной площадки, огороженной сетчатым забором.

– У тебя баксы? – поинтересовался Беня, на ходу расстёгивая барсетку.

– Рубли.

Оглядевшись по сторонам, он отмусолил нужное количество разноцветных купюр, похожих на фантики от конфет, и протянул их мне:

– Пересчитывай.

Вафельный стаканчик, который я попытался впихнуть в рот, неожиданно треснул. Мороженое потекло по рукам, и я извозился, как последняя свинья. Беня улыбнулся.

– Пошли к колонке, подержу. – Он кивнул в сторону водопроводной колонки, где утром неразговорчивый мужик в кирзачах набирал воду.

Сполоснув под тугой струей руки, я вытер их носовым платком, и мы наконец-то произвели обмен купюрами.

– Спасибо, выручил, – поблагодарил я Беню.

– Обращайся. – Он достал пачку «Мальборо». – Будешь? – Немного замешкавшись, я взял сигарету. Для налаживания полезного знакомства можно было немного отступить от своих принципов. – Откуда приехал? – поинтересовался меняла, чиркнув зажигалкой.

– Из Китежа. Первый день в вашем городе, но такое ощущение, что никуда оттуда не уезжал. И церковь похожую там в центре реставрируют.

– И тоже «Славянский ренессанс»?

– Не знаю. А что за «Ренессанс»? Настолько крутая контора, что могли добраться даже до Китежа?

– Ты что, реально про них ничего не слыхал? – удивился Беня. – Из каждого утюга рекламировали: «Славянский ренессанс: возрождая прошлое, строим счастливое будущее». По-моему они уже везде успели навести шороху.

– Нет, не слыхал я в Китеже никакого ренессансного шороху… И что же они возрождают? Церкви?

– Не только. Если не спешишь, могу рассказать. Это одно из самых первых акционерных обществ в Союзе… в бывшем Союзе, и организовал его наш… в смысле, мой земляк. Пошли посидим? – Он кивнул на скамейку напротив входа в городской парк.

Слушая Бенин рассказ, у меня создавалось впечатление, что «ОАО Славянский ренессанс» не занимается разве что возведением космодромов. Все остальные виды бизнеса, и не только строительного, компания уже успешно освоила.

– М-да…– уважительно протянул я. – Похоже, ребята работают с размахом...

– А то. Эпоха свободного предпринимательства!

Неожиданно включились фонари.

– Куда это все дёрнули? – поинтересовался я, заметив непонятное оживление среди праздно шатающейся молодёжи.

– На танцы. Ночные бабочки слетаются на свет.

Словно в подтверждение его слов, мимо нас продефилировали две развязного вида девицы. Они усиленно орудовали челюстями и громко смеялись. Одна из них, с розовым взрывом на голове, скользнув по мне безразличным взглядом, надула огромный пузырь. Я мысленно улыбнулся: «Интересно, лопнет или нет? А если лопнет, то какая часть лица при этом окажется залепленной?» Вторая девица, со стриженными висками, фиолетовыми губами и страшными чёрными глазницами, заметив Беню, помахала ему пальчиками в воздухе.

– Привет, Бенчик, – произнесла она неожиданно писклявым, почти детским голоском. Оглядев меня меня с ног до головы, она что-то шепнула подруге. Девицы прыснули и ускорили шаг.

Успев отвыкнуть от настоящих сигарет, я старался просто дымить, не затягиваясь. Однако в этот момент я поперхнулся и закехекал. Беня взглянул на меня с любопытством и кивнул в сторону удаляющихся девиц:

– Интересуешься?

– Ага. – Откашлявшись, я усмехнулся. – Мне всегда было интересно, как это у людей получаются такие пузыри.

– Если хочешь, я попрошу, она научит, – вполне серьёзно предложил он.

– Ей бы самой, наверное, ещё пару лет в школе поучиться, – заметил я.

– Вот она и учится. Каждый выживает как может...

Откуда появился милиционер, я так и не понял. Возможно, он вышел из улочки, ведущей к Трубежу, по которой я утром добирался до завода, а может из вагончика, расположенного на строительной площадке рядом с церквушкой. Я сразу его узнал. Если мою способность ориентироваться на местности нельзя было назвать интуитивной, то с памятью на лица у меня было всё в порядке. Этого молоденького лейтенанта я видел сегодня на стенде в недрах паспортного стола. Я даже помнил его фамилию – Коломойский и надпись, сделанную на фото губной помадой – «Коломбо», вероятно, прозвище участкового. Он присел рядом с Беней и они стали вполголоса беседовать. Улучив удобный момент, я собирался уже было уходить, но в этот момент в парке зафонил микрофон: «Раз, раз, раз», и милиционер поднялся первым.

– Да, увидишь Сэма, передай: в выходные всё без изменений, как и договаривались, – сказал он Бене на прощанье. Помахивая планшетом, милиционер скрылся в парке.

– Одноклассник, – неизвестно зачем сообщил мне Беня. Микрофон снова зафонил, и из парка послышалось бренчание электрогитар.

– Живая музыка? – заинтересовался я. – А кто играет?

– ВИА «Крыла». Наши местные «Уингсы», – улыбнувшись, пояснил Беня. – Сходи, зацени.

Попрощавшись с менялой, я тоже направился в глубину парка, где, не переставая, фонил микрофон. Времени до свидания у меня было предостаточно.

«Раз, два, раз… Добрый вечер, друзья! Начинаем наш... раз, раз... Начинаем наш танцевальный вечер!» Раздался свист и жидкие аплодисменты. В конце концов звук был отрегулирован, и после классического «ван, ту, фри, фо!» музыканты, что называется, вдарили рок.

Нужно отдать «Крылам» должное: знаменитую «Mrs Vandebilt» я узнал практически сразу – из трёх аккордов музыканты сфальшивили только в одном. Ударник, видимо, вообще играл какую-то другую композицию. Гремя всеми барабанами и тарелками одновременно, он сбивал с ритма гитаристов. Но припев уингсам удался на славу. «Хоп – хей хоп!» – доносилось со сцены, к которой я приближался. Впрочем, ни самой сцены, ни освещённого танцпола, где выплясывала молодёжь, видно не было – деревянное ограждение с перголой, окружающее танцплощадку, было плотно облеплено зеваками.

Обойдя этот эпицентр безудержного веселья, я остановился. После первой композиции, служившей, видимо, визитной карточкой коллектива, музыканты объявили «медляк».

Летний вечер, теплый самый, Был у нас с тобой… Разговаривали с нами, Звезды и прибой…

Мысль искупнуться в Трубеже пришла мне в голову совершенно неожиданно. Послушать прибой и пошептаться со звёздами сегодня вряд ли получится, но пообщаться с Максом, а заодно и смыть с себя накопившуюся за день усталость, было бы очень кстати. Выйдя из парка, я направился к знакомой улочке.

Центральная площадь с возрождающимся храмом была сейчас почти безлюдна – только несколько одиноких прохожих, спешащих домой. В строительном вагончике на огороженной территории горел свет и происходило какое-то шумное веселье.

Уже свернув к Трубежу, я вдруг услышал шум подъехавшей машины и три коротких гудка. Любопытство заставило меня немного вернуться. В свете уличного фонаря хорошо просматривалось место, где остановилась машина. Это была «семёрка», ВАЗ-2107 тёмно-синего цвета.

Шум в вагончике стих. Оттуда вышел Беня, а из опустившегося тонированного стекла выглянул сорокалетний лысый мужчина с квадратной физиономией и бычьей шеей.

– Привет, Бенедикто! Веселитесь? – спросил мужчина осипшим голосом.

– Привет, Гордеич. Заходи, накатим. Сегодня у Антихриста день рождения, если, конечно, он не врёт.

– Некогда. Проктор и Гэмбл тоже там?

– Нет, – повертел головой Беня. – Сегодня я их вообще не видел. Люди говорят, что про них сегодня можно забыть.

– Вмазанные? – Лысый замолчал, словно его кто-то одёрнул изнутри. Пассажирская дверь открылась, и из неё вышел хорошо одетый высокий молодой человек.

– Хау ду ю ду, мистер Франклин, – с безукоризненным произношением поздоровался он. – Кен ю хелп ми, плиз? – Тонкие черты лица и длинные вьющиеся волосы делали внешность молодого человека неотразимой, а жесты и манера поведения свидетельствовали о том, что он старается произвести впечатление если не преуспевающего бизнесмена, то как минимум киноартиста. Мичман бы наверняка окрестил его Джеймсом Бондом.

– А без выпендрёжа никак? – Беня криво усмехнулся, подходя поближе. – У меня создаётся впечатление, Сэм, что ты готовишься к экзамену в МГИМО и на всех окружающих проверяешь свой английский.

– А у меня, уважаемый, создаётся впечатление, что курс доллара обвалился, и ты забыл, кто тебя кормит. – Молодой человек белоснежно улыбнулся, протягивая меняле руку. – Мне нужна твоя помощь. Взаимовыгодная помощь, на солидную пачку зелёных бумажек с изображением твоего тёзки Бенджамина Франклина. И процент неслабый.

Выражение Бениного лица моментально изменилось.

– Какой процент? – заинтересованно спросил он. – Да, пока не забыл: Коломбо просил тебе передать, что в выходные всё остаётся без изменений.

– Я бы ответил «очень хорошо», но я скажу тебе «вери велл». Исключительно для того, чтобы тебя позлить. – Не скрывая своей язвительности, молодой человек усмехнулся. – Садись в машину, умник, займёмся арифметикой.

Трубеж Спускаясь к реке, я всю дорогу вспоминал, на какой из долларовых купюре изображён президент Франклин, но так и не смог вспомнить. Остановившись рядом с мостиком, я огляделся. Пожалуй, самое подходящее место для купания. Именно здесь, под раскидистым вязом, на мелководье утром плескались мальчишки. Но прежде нужно поговорить с Максом. Усевшись под деревом, я достал эгрегатор.

Макс ответил не сразу. Сначала на дисплее заплясала молодая луна с несущимися по небу облаками, а потом из темноты возникло его лицо. Мокрые волосы и капельки воды, блестевшие на обнаженном торсе Макса, свидетельствовали о том, что он купался, а по тому, как он оглядывается, выбирая нужный ракурс, было очевидно, что на берегу Светлояра он находится не один.

– Привет, старик. Я не слишком тебя отвлёк?

– Самую малость. Мы тут с Люсьен это... наперегонки плаваем. Кролем.

– Ясно. Она рядом?

– Вон, машет рукой русалка... – Макс кивнул куда-то в сторону. – Только я тебе её не покажу – мы тут без купальников, – шепнул он и громко добавил: – Водичка – парное молоко.

– Передавай китежградской русалке привет с Украины. Я тоже сейчас сижу на берегу и собираюсь окунуться. Не буду вас отвлекать. У меня к тебе одна-единственная просьба. Можешь подключиться к предпринимательским эгрегорам и узнать про одну компанию? Не срочно. Можно завтра или послезавтра... Как будет время, короче. Только не затягивай.

– А что за компания?

– «Славянский ренессанс». Может слыхал? Говорят, их даже по телеку показывали. У них ещё слоган такой запоминающийся: «Возрождая прошлое, строим счастливое будущее».

– Не слыхал. А на фига они тебе?

– Ещё не знаю. Просто какое-то чувство... не могу даже его выразить... Они занимаются всяким бизнесом, вот я и подумал: а что если эти ребята возьмутся за внедрение в Переславле зазеркальных технологий?

– Погоди, погоди… А как же Вовка? Я, конечно, не успел с ним как следует познакомиться, но в том, что в нём есть коммерческая жилка, можешь не сомневаться. В любом новом производстве главное что? – найти хорошего исполнителя и надёжного инвестора. Он с такой задачей справится. Ты устроился на завод? Узнал его фамилию?

– На завод устроился, но пока ещё ничего не узнал…

– Ну и куда ты спешишь? Сколько у тебя было по Теории жизненных обстоятельств?

– Отлично. Мне любая теория всегда давалась лучше, чем практика.

– А у меня трояк. Но даже я помню, что для того, чтобы какое-либо событие произошло, нужны определённые предпосылки. Нужно набраться терпения и дождаться, пока выстроятся все причинно-следственные цепочки и созреют необходимые и достаточные условия. Не насилуй Матрицу, не торопи возможные события, это может привести к нежелательным последствиям.

При всей своей кажущейся безалаберности, мой младший друг иногда давал мне дельные советы. Хотя, чему тут удивляться? Отец Макса – умнейший и прекраснейший человек, а его покойный дед вообще считался эталоном мудрости.

– Уговорил, аксакал, – улыбнулся я. – Не буду насиловать Матрицу. Я ведь так, на всякий случай. Ведь вполне очевидно, что после увольнения Вовки с завода и его отъездом в Польшу события в Матрице некоторым образом перетасовались. Просто я хочу иметь альтернативный вариант. Информация лишней не бывает.

– В этом ты прав, старик, – согласился Макс. – «Славянский ренессанс», говоришь? Ладно, наведу справки – сообщу. А сейчас – извини...

– Понимаю. Ну, до связи. – Подмигнув приятелю, я вполголоса добавил: – Не заплывайте там, в Светлояре, слишком далеко. Без купальников.

Отключившись от Зазеркалья, я стал раздеваться, придумывая, как вытащить Ксюху в яхт-клуб и устроить с ней ночные купания. А когда заходил в воду, то представлял, что рядом со мной, осторожно ощупывая дно своей длинной стройной ножкой и балансируя руками, идёт обнажённая Ксюха. В заливе вода должна быть теплее, чем здесь, в узкой речушке с сильным течением. Сделав глубокий вдох и решительно окунувшись, я через пару гребков оказался почти на её середине. Как и предполагалось, здесь было мелко, чуть выше пояса.

Неподалёку кто-то негромко заговорил, и я бесшумно присел, внимательно вглядываясь в темноту. Двое мужчин, появившихся из переулка, затопали по деревянному настилу и остановились посередине моста. Почувствовав себя диверсантом, которого могли застукать при выполнении, я затаил дыхание.

– Что с тобой сегодня, Проктор? – спросил один из них. Он стоял, прижавшись спиной к перилам, и курил.

– Сам не пойму, Ляпа. Весь день, как на измене. Наверно, это всё из-за того чёртового кошака, – ответил второй. Облокотившись на перила, он тоже курил, ежеминутно сплёвывая в воду. Меня он не мог видеть – я находился чуть выше по течению, и на фоне тёмной воды меня было не заметно. Я тоже не мог разглядеть говорящих, но сразу же их узнал.

– Нечисть подвальная, – продолжал Проктор. – Нужно было сразу сплюнуть через левое плечо, как бабка учила.

– Лучше бы твоя бабка научила, где нам бабки достать, – пошутил Ляпа. – Кстати, может пересидим у неё под открытым небом? Беня прав: пока мы долг Сэму не вернём, Дуремар нас в покое не оставит.

– Придумаем что-нибудь. Но я с тобой согласен, нужно где-нибудь заныкаться. Если славяне нас найдут, никто нам не поможет – ни сестричка твоя, ни моя бабка. Пошли в музей, перекумаримся как-нибудь до утра, а завтра разберёмся. – Швырнув бычки в воду, парни потопали дальше.

Дождавшись, пока они уйдут, я быстро выбрался из воды. Со стороны домов, тянувшихся дальше вдоль берега, снова послышались приближающиеся голоса, и я, сгрёбя в охапку одежду, поспешно удалился в кусты. Нет, всё-таки здорово, что я освежился. Я был бодр, энергичен и готов к любым испытаниям. Особенно, приятным.

Неожиданно обнаружилась, что я где-то посеял носок, и пришлось возвращаться. На моём месте под вязом уже кто-то плескался – я услышал детский голос и стариковское ворчание:

– Димыч, вылазь немедленно, я сказал!

– Деда, ну ещё капельку... И потом, ты обещал, что разрешишь мне нырять с берега, а свои обещания нужно сдерживать.

– Мы будем нырять с берега, но только не здесь и не сейчас. Сейчас темно.

– А ты посвети.

– Нет, нырять с берега опасно.

– А я бомбочкой.

– Нет, Димыч, так не годится. Я маме обещал, что ты нырять не будешь. Завтра днём ныряй сколько угодно, а сегодня – нет. Вылезай, я посвечу.

Мужчина включил фонарик, выхватив из темноты мальчишку лет десяти. Тот плескался у берега, даже не собираясь выходить из воды.

– Димыч, я жду! – Мальчик, нехотя выбравшись на берег, запрыгал на одной ножке. – Нет, ты всё-таки нырял! – укоризненно сказал мужчина.

– Я один разик, деда, – стуча зубами ответил мальчик.

– Замёрз? Иди скорей сюда. – Мальчик подбежал к нему. – Ну, вот... И что мы теперь маме скажем? Вся голова мокрая… Безобразие... Посвети, поищу полотенце...

Я улыбнулся: разве может взрослый человек понять, что купаться в реке, ни разу не нырнув – просто нереально.

Мальчик взял фонарик и первым же делом ослепил деда.

– Димыч, прекрати! – Мужчина замахал руками, и я, узнав в нём директора музея, вежливо кашлянул.

– Дед, там кто-то есть! – сказал мальчик и тут же ослепил меня. Я прикрыл глаза рукой.

– Димыч, убери фонарик! – строго сказал директор.

– Микола Маркович, добрый вечер это я, Полуэкт. Помните, утром в музее...

– Да-да-да, конечно, помню. Димыч, убери немедленно фонарик, – повторил директор. – Добрый вечер. Тоже решили искупаться?

– Я уже. Димыч, будь другом, посвети под деревом, я где-то здесь потерял носок.

– Димыч – это мой внук. Я называю его по отчеству. А Дима – это мой сын, – пояснил директор, накидывая на внука полотенце. – Давай сюда фонарик и быстро вытирайся.

Носок нашёлся быстро. Димыч вприпрыжку побежал вперёд, выписывая световые зигзаги отобранным у деда фонариком, а мы неспешно стали подниматься следом за ним вверх по улице.

– А может, горячего чайку? – неожиданно предложил директор. – Мы с Димычем тут рядышком обитаем. Вон, видите, на пригорке дом, где веранда светится? Невестка заваривает отличный травяной чай.

– Нет, спасибо, Мыкола Маркович. Как-нибудь в другой раз. А в музей к вам непременно загляну. Посмотрим, что там в вашем аппарате торохкотит.

– Да? Вы не забыли нас с Галочкой? – обрадовался директор. – Заходите, будем ждать. Кстати, вы уже сняли жильё? – живо поинтересовался он. – Если нет – могу сдать вам комнату. Каникулы закончились, и Димыч с мамой в воскресенье уезжают в Киев. Давайте всё-таки зайдём, выпьем чайку. Не стесняйтесь, у нас всё запросто...

– Благодарю вас, Микола Маркович, но я уже устроился в заводском общежитии. И мне действительно пора. – Взглянув на часы, я стал прощаться.

– Свидание? Понимаю… – усмехнулся директор. – Ну что же, не смею вас задерживать. Всего вам доброго, Полуэкт.

К улочке, ведущей к Ксюхиному дому, я добрался без лишних приключений. Ещё днём, когда мы сюда заезжали, я сделал для себя несколько контрольных точек. Вот фонарь на углу, вот почтовый ящик под ним, вот строящийся из белого силикатного кирпича огромный дом, похожий на дворец, вот куча песка напротив. А вот и та самая заветная калитка, куда днём нырнула Ксюха. Там, за небольшим палисадником, находится её «избушка на курьих ножках».

Подходя к калитке, я подумал: «Интересно, станет ли для меня привычным и будничным этот короткий отрезок пути от почтового ящика и до её дома, или каждый раз я буду преодолевать его с таким же волнением? А сам дом? Станет ли Ксюхина избушка нашим общим домом?»

Дожидаясь назначенного времени, я вглядывался в освещённые окна, представляя, как она носится из комнаты в комнату, накрывая на стол и расстилая постель. Наконец-то калитка скрипнула, и из темноты послышался Ксюхин шёпот:

– Пол, ты здесь?

– Здесь, любимая!

Секундой спустя я уже прижимал к себе тёплую, пахнущую лавандой, женщину. Мне казалось, что даже её упругая грудь не способна компенсировать удары моего сердца, и если Ксюха сейчас чувствует то же самое, то в один прекрасный момент наши сердца войдут в резонанс, и мы с ней взлетим, обнявшись.

Глава 8. «Ксюшкин дом»

28 августа 1992 года, пятница

Из сладкого сна меня вытащил назойливый телефонный звонок. Продрав глаза, я лежал, долго соображая, где это я нахожусь? Бог мой, да я же у Ксюхи! Оказывается, это был вовсе не сон! И там, за дверью – моя любимая женщина, которая наконец-то сняла трубку и разговаривает с кем-то по телефону.

Я потянулся лениво, словно кот. Ксюха отпросилась с работы, чтобы весь сегодняшний день плюс двое выходных провести со мной. А потом, возможно, и всю оставшуюся жизнь...

Дверь отворилась – и в спальню вошла… Нет, не вошла, а впорхнула моя любимая ночная фея. Фея была в моей же рубашке, накинутой на голое тело. Подняв руки над головой и приняв позу королевы красоты на подиуме, Ксюха обольстительно улыбнулась, и от её ямочек на щеках у меня перехватило дыхание.

– Доброе утро, мой сказочный принц, – бархатистым голосом сказал она, падая в мои распростёртые объятия.

Полный обломЧайник засвистел – я молча выключил конфорку и так же молча уселся за стол.

– Пол, ну не обижайся. И не будь эгоистом. Пойми, я сделала всё, что могла, но и у ведьм случаются накладки.

– А может, твоя мама... может, она сама её как-нибудь привезёт?.. – с последней надеждой вырвалось у меня.

– Пол, ну не рви мне душу. Мама уже старенькая, а Снежанка – она как вьюн... Нет, без вариантов, я должна ехать... Но я тебе обещаю, нет, клянусь, мы с тобой обязательно устроим ночевку на Днепре и покупаемся голышом. Но только не в эти выходные. Мой милый братец-кролик… – Ксюха ласково погладила меня по голове.

– Я понимаю, Ксю, не маленький… – пробормотал я. Мне стало неловко, что я заставил её оправдываться. Приехал такой пылкий герой-любовник, который хочет, чтобы сразу всё пошло, как по маслу. – Я понимаю, что свалился, как снег на голову и нарушил твои планы, в которые я пока не вписываюсь. Езжай, конечно...

Усевшись напротив, она внимательно взглянула мне в глаза:

– Не обижаешься? Честно? Мы всё-всё-всё наверстаем, обещаю...

Ну как я мог на неё обижаться? Ведь я её практически не знал. После чернобыльского знакомства, которое Ксюха, смеясь, назвала сексуальным марафоном, в моей памяти остались лишь сладостные воспоминаний о страстной женщине с колдовскими глазами, смуглой кожей и бархатистым голосом. Даже о муже, с которым она то ли развелась, то ли собиралась разводиться, я тогда толком ничего не успел выведать. Но это уже не имело никакого значения – как оказалось, он умер несколько лет назад, и теперь Ксюха одна воспитывает дочь. Она утверждает, что рассказывала мне о дочери, но я этого не помнил – видимо, армянский коньяк, смешанный с пакистанским планом, приводит к частичной амнезии.

– Конечно, наверстаем. А когда ты вернёшься? Вернее, вы со Снежаной? – я всё ещё не мог привыкнуть к мысли, что у Ксюхи есть дочь.

– Пока не знаю. Скорей всего в воскресенье вечером. – Ксюха достала из косметички тушь для ресниц.

– Она во второй класс пойдет? – Я попытался наугад определить возраст девочки, с которой мне предстоит познакомится.

– В третий. Да ты не переживай. Снежанка, конечно, не подарок, но с ней договориться можно. И учится она неплохо. Да, кстати о подарке, нужно будет ей что-нибудь купить... Ничего не успеваю... Налей-ка мне чайку, милый. Только без сахара, – попросила Ксюха.

Пока я готовил чай, она успела подкрасить глаза.

– Ну как, хороша? – захлопала ресницами Ксюха.

– Немыслимо. А разноцветные глаза – улёт, – улыбнулся я.

– Ещё полетаем, любимый. – Она многообещающее подмигнула. – Значится так...

Ксюха закрыла косметичку и, озабоченно сдвинув брови, изобразила на лице мыслительный процесс. Я любовался каждым её движением, и не мог предугадать, что она сделает в следующую минуту.

– Так, братец-кролик. Я сейчас быстренько мотнусь по делам и за подарком. Постараюсь недолго. А ты тут сидишь, как мышь, смотришь телек, слушаешь музыку, читаешь книжки, словом, делаешь всё, что твоей душе заблагорассудится. «Ксюшкин дом» – в твоём полном распоряжении. Я так называю свою избушку на курьих ножках, вернее, её лучшую половину. Только на улицу без меня не высовывайся...

– Боишься, что сбегу?

Ксюха осторожно, чтобы не обжечься, отпила из чашки и озорно блеснула глазами.

– Никуда ты от меня теперь не денешься, дорогой. Ты же приехал не для того, чтобы сбежать, верно? Кто-то ещё в Чернобыле клялся мне в любви и обещал жениться. Или передумал?

Вполне вероятно, что я мог сделать такое предложение. С Ксюхой я чувствовал себя легко и свободно. И не только в постели, хотя именно там в основном происходило наше общение. Пожалуй, после Хеленки она была единственной женщиной, с которой мне было по-настоящему хорошо. Я всё больше убеждался в том, что Ксюха появилась в моей судьбе вовсе не случайно. И шесть лет, прошедших между той, чернобыльской ночью и сегодняшней, нужны были только для того, чтобы мы оба убедились в этой неслучайности...

Ксюха поставила чашку и подошла к окну.

– Понимаешь, милый…

– Понимаю, – перебил я её. – Я всё понимаю, Ксю. Соседи, брат…

– Причём тут брат? – Она пожала плечами. – У Васьки своя жизнь, у меня – своя. А вот соседи – да. Здесь, в Переславле, сплетни распространяются, как по радио. В многоэтажках ещё как-то можно затихариться, а в частных домах... Одна баба Зина чего стоит.

Я тоже подошёл к окну. В соседском дворе, переваливаясь, словно уточка, бегала пожилая женщина в цветастом халате. Она разбрасывала рукой куриный корм, громко призывая на всю округу: «Цыпочи-цыпочки, ципу-ципу-ципу-ципу!». Её звонкий певучий голос звучал так завораживающе, что подмывало с разбегу выпрыгнуть в окно и припустить следом за петухом.

На заборе, лениво свесив переднюю лапу, дремал кот Василий, с которым я уже успел познакомиться нынешней ночью. Наглый и ревнивый кот нападал на меня в самые неподходящие моменты, за что был безжалостно изгнан на улицу. И вот теперь он лежал на заборе, видимо, замышляя страшную месть.

– Только сунься во двор – через час весь город будет знать, что у меня ночевал прекрасный принц с длинными волосами и щекотальными усами. – Она обошла меня сзади и, обняв за шею, зашептала на ухо: – Я тебя никому не отдам, слышишь?

– Слышу...

– Поэтому, о наших с тобой отношениях, – она чмокнула меня в щёку, – пока никому ни слова. Договорились? Оно само как-нибудь потихоньку разрулится… Всё, я убежала одеваться. Телек включается здесь. Видика, увы, нет.

Раздался оглушительный, как у пожарной сигнализации, звонок. Казалось, что допотопный телефонный аппарат из чёрного эбонита, не дождавшись, пока с него снимут трубку, сбросит её сам. Из спальни вылетела Ксюха.

– Да, да, хорошо, Татьяна Ивановна, спасибо. Я чуть позже заскочу. – Она повесила трубку и стала вертеться перед большим трюмо с красивым овальным зеркалом в старинной раме, украшенной резным орнаментом из листьев.

В лёгком цветастом платье, с подобранными в замысловатую причёску чёрными волосами, Ксюха заставила в очередной раз собой залюбоваться.

– Готов твой паспорт, милый. Кстати, Полуэктус, можно нескромный вопрос? – игривым тоном спросила она, подкрашивая губы.

– А если я нескромно на него отвечу? Я могу...

– Не сомневаюсь, – мурлыкнула Ксюха. – Скажи-ка, мой сказочный принц, где ты купил такие сказочные цветы? Я оставила их на работе специально, чтобы любоваться ими каждый день.

Если бы в этот момент она смотрела не в зеркало, а на меня, то она была бы очень удивлена. Моя реакцией на такой, казалось бы, невинный вопрос была, мягко говоря, не слишком адекватной – я замер, растерянно вращая глазами.

– А что?

Никитос однажды открыл мне страшную еврейскую тайну. Отвечая вопросом на вопрос, евреи банально тянут время, подбирая наиболее остроумный ответ. Никакого остроумного ответа у меня не находилось, а рассказывать именно сейчас о М-волновой материализации было бы просто глупо. Врать мне тоже не хотелось, и я решил просто уточнить, чем вызван столь неожиданный вопрос:

– Почему ты спрашиваешь?

– Да нет, ничего... Просто тут у нас гвоздиками никто не торгует.

– Я купил их в Киеве... В цветочном киоске... – От вынужденной лжи неприятно заныло под ложечкой.

– Да? – удивилась Ксюха. – А привёз ты их в своей сумке? Или ты прятал их в гитарном чехле? – Повернувшись, она смотрела на меня огромными сияющими глазами. – Да ты чего так разволновался, любимый? Забыл, где я работаю?

– Да, забыл… – признался я. – Значит тебе уже успели доложить?

– Конечно. Я же тебе говорю: информация распространяется здесь моментально. Тем более, у меня свои осведомители на вокзале. Докладывают о приезде каждого симпатичного гастарбайтера. Шучу, шучу, расслабься, – засмеялась Ксюха. – Разве в цветах дело? У нас с тобой будет море цветов и океан любви! – Раскинув руки, она закружилась по комнате. – Ты когда мне на гитаре поиграешь, музыкант?

От Ксюхи не ускользнуло моё замешательство, но она быстро перевела разговор на другую тему. Отметив про себя её деликатность, я твёрдо решил при первом же удобном случае продемонстрировать ей возможности эгрегатора. Не должно в наших с ней отношениях быть никаких недомолвок.

– В следующий раз, любимая. Ты же всё равно уезжаешь…

– Уезжаю, но ненадолго.

Осторожно, чтобы не стереть помаду, она чмокнула меня щёку и неожиданно запрыгнула на стул. Потянувшись к самой верхней полке, она стала перебирать в коробке магнитофонные кассеты. Я не смог удержаться.

– Так, мужчина! Прекратите немедленно свои гангстерские штучки! – строго сказала Ксюха, спрыгивая обратно. – Включите лучше музыку. – Она протянула мне потёртую кассету без наклейки.

– Что за музыка? – поинтересовался я, успокаивая сердцебиение.

– Дорожная попса. Возьму с собой, чтобы не скучать.

Я щёлкнул кнопкой кассетника и тут же стал убавлять регулятор – из динамиков неожиданно громко зазвучала Азиза.

– «Милый мой, твоя улыбка манит, ранит, обжигает. И туманит, и дурманит. В дрожь меня бросает...» – Ксюха подпевала магнитофону, весело поглядывая на меня и делая танцевальные движения.

Мне до головокружения захотелось её обнять и зацеловать, но я сдержался.

– Любишь попсу?

– Я всякую музыку люблю, – ответила Ксюха. – А ещё больше я люблю питерского музыканта, который очень вовремя вешает на спинку стула свой сюртук, вместо того чтобы вешать провинциальным барышням на уши лапшу. Споёшь мне эту песню, не забыл? И ту, битловскую, «Естудей», по-моему... – Она ласково потрепала меня за хвост.

– Спою, конечно. Кстати, меня вчера окрестили Полом Маккартни.

Я всё-таки не удержался. Невзирая на протесты, я притянул её к себе и поцеловал.

– Кто? – Ксюха вырвалась из моих объятий и погрозила мне пальцем.

– Сосед по комнате. Он выпросил у меня гитару на выходные...

В этот момент снова загремел телефон. Ксюха вздрогнула от неожиданности и бросилась к аппарату. Возможно, мне показалось, но разговаривала она немного напряжённо, отвечая собеседнику короткими междометиями.

– Всё нормально, Ксю? Или что-то случилось? – встревоженно спросил я после того, как она положила трубку.

– Разве это нормально? Всю помаду мне размазал, – шутливо заметила Ксюха. Отвернувшись к зеркалу, она принялась поправлять губы. – Полуэктус, будь другом сделай что-нибудь с моим телефоном. Ты ведь у нас специалист? Убавь звонок, а то, боюсь, что кот Василий когда-нибудь возьмёт молоток и разобьёт эту чёртову рухлядь.

– Хорошо, гляну, – усмехнулся я.

– И не смейся. По-моему от этого дурацкого звонка у меня уже появились седые волосы. – Ксюха придирчиво рассматривала в зеркале своё отражение. – Кстати, глянь ещё мою плойку в спальне на тумбочке. Искрит, как ненормальная. Я тебя не слишком напрягла для первого раза, милый?

– Не слишком, Ксю. А можно теперь я задам тебе один нескромный вопрос?

Ксюха замерла. Мне показалось, что она даже немного побледнела.

– Нет, не волнуйся, приставать не буду, – с усмешкой заверил её я. – Просто ты второй раз подряд называешь меня Полуэктусом. Это случайно?

Она рассмеялась.

– Я так и думала, что ты ничего не помнишь...

– Чего я не помню?

– Да ничегошеньки ты не помнишь! Ты мне рассказывал, что имя твое с греческого переводится, как «желанный». Ну, значит имя греческое.

– Да? Это я помню... Но Полуэктосом меня обычно называет только Никита Голубев, бывший питерский журналист… Но про него я тебе, кажется, не рассказывал... Странно. Я тебе ещё что-нибудь наболтал? Воистину говорят: «заяц во хмелю»...

– Не заяц, а кролик. Братец-кролик с бабочкой на шее. Точно! Ты – питерский плейбой, вот ты кто! – рассмеялась Ксюха. – Ты мне тогда всю ночь рассказывал, как сильно ты меня любишь. Или врал? Если не врал, приготовь чего-нибудь поесть. Как говорится, удиви хохлушку. Ну, ладно, мальчик, не скучай! – Она быстро прижалась своей щекой к моим губам и, накинув на плечо сумочку, вылетела на улицу, захлопнув за собой дверь.

Один домаСквозь тюлевую занавеску я выглянул в окно. Ксюха приветливо помахала рукой соседке и что-то весело ей сказала. Та так же весело ей ответила, и Ксюха, оглядевшись по сторонам, умчалась по переулку в сторону почтового ящика. Я направился на кухню и первым делом включил телевизор.

По центральному каналу шла передача «Бизнес класс». Несколько человек в студии, обсуждая вопросы приватизации, объясняли то ли друг другу, то ли телезрителям, как лучше распорядиться своими ваучерами. Зевнув, я переключился на другой канал.

Там показывали бесконечный, как глобальный исторический процесс, американский сериал о красивой жизни в цивилизованном западном мире. Проблемы, с которыми ежедневно сталкивались жители калифорнийского городка Санта-Барбара, казались мне настолько оторванными от нашей действительности, что я не выдержал и пяти минут. По третьему каналу шла череда репортажей из борделей и наркопритонов, шокирующих откровенными натуралистическими сценами. По четвёртому – пожары, катастрофы, бандитские перестрелки...

Неожиданно на улице засигналила машина. Выключив телевизор, я подкрался к окну и осторожно выглянул наружу. Под забором стояла тонированная «семёрка» цвета «воронье крыло», а рядом с ней курил вчерашний лысый водитель. Быстро перебирая короткими ножками из своей калитки к нему выкатилась баба Зина и стала что-то оживлённо ему рассказывать, размахивая руками в сторону Ксюшкиного дом. А после того, как из «семёрки» вышел импозантный Красавчик, соседка оживилась ещё больше. Похоже, я наблюдал процесс распространения устной информации в Переславле. Когда машина уехала, я вернулся на кухню и принялся хозяйничать.

Первым делом я притащил из спальни Ксюхины щипцы для завивки, которые «искрили, как ненормальные». Выяснив, что проблема в проводе и перерыв все кухонные ящики, я отыскал в одном из них универсальное ремонтное средство под названием «изолента» и быстро починил плойку. С телефонным аппаратом, которому было самое место в музее средств связи, пришлось повозиться дольше. Так и подмывало материализовать МАГАОН, но я, поразмыслив, решил, что правильней будет после выхода на работу просто собрать из запчастей, которые наверняка найдутся на узле связи, аппарат посовременней.

Потом я занялся обследованием кухонных шкафчиков и холодильника, в итоге констатировав печальный факт: удивить хохлушку таким скромным набором продуктов будет очень трудно. Но что-то нужно было приготовить, и я решил сварить борщ.

Розовый медведьЩёлкнул дверной замок – и Ксюшкин дом наполнился шумным весельем. Я бы нисколько не удивился, если бы его хозяйка, как и надлежит конотопской ведьме, появилась верхом на метле. Но Ксюха влетела в прихожую на розовом облаке – громадном плюшевом медведе, которого она держала перед собой в охапку.

Я вытирал руки передником, с нескрываемым изумлением рассматривая это розовое чудо. Таких огромных детских игрушек я не встречал даже на польских рынках. А медведь, напоминающий гигантского диснеевского Винни Пуха, поглядывал на меня блестящими чёрными глазками и туповато улыбался. Из-за него хитро выглядывала Ксюха.

– Соскучился, братец кролик?

Она тряхнула головой, разбросав по плечам густые чёрные волосы. Усадив медведя в кресло, она пустилась в пляс, напевая Азизу и выписывая бёдрами такие кренделя, что смущался, кажется, даже розовый медведь. А я глядел на неё, как заворожённый, и улыбался не менее глупо, чем это плюшевое существо.

Ксюха завершила свой танец, по-цыгански тряхнув плечами, и замерла передо мной в эффектной позе, явно ожидая поцелуя. Но я был настроен на более решительные действия. Почувствовав это, она ловко увернулась от моих объятий.

– Не спеши, любимый, – сказала она, мимоходом погладив меня по щеке.

– А почему розовый, Ксю? – спросил я, в очередной раз приводя в размеренный режим свою сердечно-сосудистую систему.

– А каким по-твоему должен быть медведь у маленькой девочки? – Она взглянула на меня с любопытством. – Лично я в детстве мечтала именно о таком большом и розовом медведе.

– Не знаю. С маленькой девочкой мне ещё только предстоит познакомиться. Надеюсь, мы найдём с ней общий язык. Кстати, удовлетвори моё любопытство: о чём сейчас мечтает повзрослевшая девушка Ксюша?

– Не о медведе, точно. И не о розовом кролике с бабочкой на шее. Хотя с этой функцией мой любимый плейбой справляется отлично. – Она многозначительно шевельнула бровями. – Предпочтения у девушки несколько изменились. Ей нужен дворец. Можно без прислуги, но обязательно с бассейном. И большой розовый кабриолет. Как считаешь, хорошо бы смотрелась твоя будущая невеста, например, в розовом мерседесе?

– А обычная белая Волга никак не вписывается в райдер будущей невесты? – поинтересовался я.

– Ты давай не увиливай, женишок! – Ксюха лукаво вынула бровь и, подражая тону Оксаны, выпрашивающей черевички у кузнеца Вакулы, произнесла: – Ну что, Полуэктус, купишь мне розовый мерс – выйду за тебя замуж!

Я оказался в глупейшем положении, не понимая, шутит она или только делает вид, что шутит. Словно прочитав мои мысли, Ксюха расхохоталась.

– Да шучу я, шучу! Расслабься. – Принюхавшись, она спросила: – Скажи-ка лучше, мой любимый кулинар, чем это у нас так вкусно пахнет?

– Это борщ, – ответил я гордо.

– Что? Борщ? Неужели? Как неожиданно… И очень приятно. Накрывай на стол, я быстро ополоснусь. – Чмокнув меня в щёку, она убежала в ванную.

Я расставил тарелки и порезал хлеб.

– Так, Полуэкт Иванович Ковалёв, держи свой паспорт с пропиской. Специально для тебя заскочила на работу, – сказала Ксюха, протягивая мой паспорт.

– Спасибо, Ксю.

– Спасибо не булькает. Нет-нет-нет, пить мы сегодня точно не будем! – поспешила предупредить меня Ксюха, обратив внимание, что я потянулся за бутылкой, к которой мы вчера даже не прикоснулись. – Отработаешь иначе. Или не отработаешь? – С обольстительной улыбкой она приподняла полу халатика. Кровь снова прильнула к моей голове, и Ксюха, заметив это, захохотала.

Похоже, с самой первой минуты нашего знакомства, Ксюха усекла, что мне нравится её непринуждённая манера поведения, и стала вести себя именно так: не сдержанно, не развязно, а раскрепощённо, тонко чувствуя границы, через который не стоит переступать. Правда, иногда она позволяла себе просторечные выражения, которые, как мне кажется, были издержками её профессии, но тоже знала в них меру.

Ксюха злоупотребляла только в одном: ей очень нравилось дразнить мою внутреннюю обезьянку, отвечающую за базовые инстинкты. Рядом с Ксюхой та выходила из-под моего контроля и становилась совершенно неуправляемой. Меня это настораживало, и я старался быть сдержанным, правда, получалось это далеко не всегда. А Ксюху это забавляло, и она в шутку окрестила меня братцем Кроликом.

– Но сначала накорми меня своим борщом! – Ксюха уселась за стол и заглянула под крышку. – М-м-м, как пахнет! А это точно борщ?

Я даже немного обиделся. Не обнаружив в холодильнике ничего мясного, я использовал все найденные в доме овощи и специи. Возможно, с пряностями я и переборщил, если можно так выразиться, но я старался, чтобы получилось вкусно.

– Борщ, Ксю. Хотя, правильнее назвать это блюдо постными щами. – Я налил ей в тарелку. – В следующий раз сварю тебе хашламу – это такой армянский суп с мясом, – пообещал я, наблюдая, с каким удовольствием она ест. Неожиданно она замерла с полной ложкой.

– Ты чего, Ксю? Что-то не так? – озабоченно поинтересовался я.

– Нет, ничего... Всё так… Ты, наверное, думаешь, что я не умею готовить? Да я такие пирожки пеку – пальчики оближешь!

– Оближу. Испеки.

– Нет, я серьёзно. Я умею готовить, но не люблю. Да и некогда мне. Между прочим, я стряпаю неплохой восточный плов. Знаешь в чём секрет?

– В молодом барашке? В рисе? – попытался угадать я.

– Нет, не угадал. В изюме. Кроме мяса, туда нужно добавлять изю-ю-юм. – Сделав хулиганские глаза, Ксюха дотянулась до меня под столом босой ногой. Ну, как тут можно оставаться сдержанным? – Так, стоп, расслабляемся! Я еще не наелась, – расхохоталась она и снова принялась орудовать ложкой.

– А когда ты угостишь меня пловом? – Я пощекотал её за пятку.

– После свадьбы и розового мерседеса. Не щекотайся! – Она убрала ногу.

– Кстати, о розовом мерседесе, – улыбнулся я. – К тебе недавно приезжала синяя «семёрка»...

– С киевскими номерами? – ничуть не удивилась Ксюха.

– Не знаю, какие у нее номера киевские или лондонские, но на этой машине лысый водитель привозил прекрасного юношу, похожего на Байрона.

– Ревнуешь?

– Не ревную.

– Нет, ревнуешь, я же вижу. Не смей меня ревновать. Это приезжали не ко мне, а к Ваське.

По своей природе я не был ревнивым человеком. Во всяком случае, Хеленку я ни к кому не ревновал. А Ксюху ревновал, как последний идиот. Я понимал, что у такой яркой женщины, как она, не может не быть мужчины, но не приставал к ней с расспросами, чтобы она могла спокойно разобраться со своими бывшими ухажёрами. Сочтёт нужным – сама расскажет. Другое дело – брат.

– Надеюсь, ты не о коте? – усмехнулся я. – А чем он занимается, Васька? Ну, кроме учёбы.

– А разница между ними не так уж и велика, – Ксюха с досадой вздохнула. – Дело в том, что он и учёбой, как следует, не занимается. Балбес он у нас. Пытается делать бизнес. Крутится, одним словом, но судя по всему, у него и тут ничего не выходит...

Я подумал, что далеко не всем дано быть бизнесменам. А в том, что люди вынуждены крутиться, чтобы выжить, вина не их, а руководства страны, принимающего необдуманные решения.

– А чем занимался твой муж? – не удержавшись, поинтересовался я. – Не хочешь – не отвечай.

– А этот в своё время докрутился... – Ксюха печально покачала головой. – Давай не будем о грустном, Пол. А то у меня сейчас начнёт портиться настроение. Ты ведь не хочешь, чтобы у меня настроение испортилось прямо сейчас? – Она выразительно подвигала бровями.

– Не хочу, конечно.

– Ну и отлично. Чем будешь заниматься без меня в выходные?

– Не знаю. Наверное, пойду с мужиками в яхт-клуб.

– С мужиками ли? – подозрительно глянула на меня Ксюха. – И напрасно улыбаетесь, молодой человек. Я жутко ревнивая, и этого вовсе не скрываю, – заявила она. Подойдя ко мне, она стянула резинку с моих волос и растрепала их по плечам. – А ты такой красавчик... Кстати, тебе не говорили, что ты похож на Николаева?

– На кого?! – Я рассмеялся и попытался притянуть её к себе, но Ксюха снова ловко увильнула.

– На Игоря Николаева. Если я узнаю, что мой усатый дельфин плескался в яхт-клубе с какой-нибудь русалкой... – она сделала страшные глаза, а потом выразительно их опустила, – все плавники пообрываю!

– Клянусь Богом, я буду воздержан, – пообещал я, так же выразительно взглянув на висевшую в углу икону с чеканным ликом Николая-чудотворца. – Скажи мне лучше, где здесь можно купить нормального мяса? В мясном отделе гастронома я видел только кожу да кости.

– Кто же мясо покупает в гастрономе? – удивилась Ксюха. – Если хочешь купить парной свининки – беги с самого утра на базар.

– А с самого утра – это во сколько?

Ксюха поднялась, убирая со стола посуду.

– Спасибо за вкусный обед, любимый. Идти на базар лучше часиков в пять-шесть. Кто рано встаёт – тому…

– Тому Ксюха даёт…– непроизвольно брякнул я.

Ксюха оглянусь, уставившись на меня, как на марсианина. Такой пошлости в её присутствии я себе раньше не позволял. Она смотрела на меня с удивлением, а я, пытаясь поскорей отвести глаза, случайно взглянул на икону. В лучах пробивающегося сквозь оконную занавеску солнца ярко выраженные лобные доли Николая поблёскивали золотом, и мне показалось, что святой Угодник, нахмурив брови, укоризненно качает головой и грозит мне перстом.

Сгорая одновременно и от стыда, и от нахлынувшего желания, я не дал произнести Ксюхе ни слова и проверенным шесть лет назад в Чернобыле способом залепил ей рот длинным поцелуем. А когда она разомлела в моих объятиях, я подхватил её на руки и улетел с любимой женщиной в спальню.

ОбщагаВ общежитие я вернулся ближе к вечеру. Добравшись до своего койко-места и едва прикоснувшись щекой к подушке, я моментально отключился и проснулся только после того, как Корнет затряс меня за плечо.

– Доброе утро, – пробормотал я, протирая глаза и принюхиваясь. В комнате стоял резкий запах мужского парфюма.

– Ну, ты даёшь! – захохотал Корнет. – Какое утро, Пол? Ночь на дворе. Раздевайся, ложись.

– А ты где был? Где Мичман? – поинтересовался я, оглядываясь по сторонам. – Что ты жуёшь?

– Мичман давным-давно уехал. А я собирался на танцы, но... не сложилось, короче, – вздохнул Корнет, протягивая мне пакет с пряниками. – Угощайся.

– Спасибо, не хочу. И ты решил по этому поводу выпить и теперь закусываешь пряником? Почему от тебя разит одеколоном?

Корнет едва не поперхнулся.

– Это не одеколон, это туалетная вода «One Man Show». Мне Заяц из Польши подогнал.

– Я понимаю – вода, но зачем её пить?

– Да ладно тебе прикалываться! Я пшикнул-то всего пару раз.

– Ясно, – улыбнулся я, открывая форточку. – Слушай, а где тут у вас… вернее, у нас душевая?

– Внизу. Напротив вахтёра. Спускаешься в полуподвал – и налево. Беги, пока открыто.

Приняв душ, я вернулся в комнату. Корнет валялся в постели с книгой.

– Что читаем?

– Перечитываю «Мастера и Маргариту».

– Мой любимый роман Булгакова, – признался я. – Я тоже не раз его перечитывал. И знаешь, что удивительно?

– Что? – Корнет взглянул на меня с любопытством.

– Каждый раз я его понимаю по-новому.

– Да? – оживился он, закрывая книгу. – Значит, это не только мне так кажется? А вот как ты думаешь, Пол, откуда Воланд узнал, что произойдёт с Берлиозом? Я понимаю, это всего лишь книга, но ведь всегда были люди, предсказывающие судьбу. Выходит, наше будущее предопределено и его можно вычислить? В гадание на кофейной гуще я, конечно, не верю, но всё-таки...

– Думаю, что далеко не всё в нашем мире предопределено. И всё зависит от уровня интеллекта той частицы мироздания, о которой идёт речь. Чем ниже интеллект, тем меньше у частицы определённых вариантов.

– А что ты подразумеваешь под частицей мироздания?

– Теоретически – любой материальный объект или совокупность объектов: от песчинки до галактики. – Я вытер волосы и развесил полотенце на спинке стула. – Во всяком случае так меня учили в Китеже на факультативных курсах по эзотерике.

– Офигеть! А что, есть такие курсы?

– Увы, больше нет. Но специалисты, работающие над созданием искусственного интеллекта, остались. Так вот, они считают, что существует несколько уровней организации интеллекта. У минерального мира – свой, у растительного и животного – свой, посложнее. Человеческий разум, как ты понимаешь, тоже отличается степенью своего развития. И в этой иерархии, даже самый умный человек не в состоянии понять, как устроен мир в целом. Ему до этого расти ещё и расти. Какой отсюда напрашивается вывод?

– И какой?

– Использовать практический опыт и знания, накопленные людьми. И продолжать их накапливать. И не забывать о том, что люди отличаются от других живых существ своей способностью самосовершенствоваться и развиваться. Кто знает на каком уровне развития сейчас находится человечество? Вернее, не так. Кто может определить этот уровень?

– Кто?

– По-моему очевидно. Только его Создатель. Я знаю, что ты сейчас начнёшь меня убеждать, что нет никакого Создателя, поэтому сразу предупреждаю: спорить не собираюсь. Я считаю, что разумный человек способен, по крайней мере, предположить, что существует более развитый интеллект, который ещё выше человеческого по своей иерархии. Назови его как угодно: Вселенский Интеллект, Сверхразум или Бог – создатель всего мироздания. Было бы просто наивно утверждать, что уже разгаданы все загадки природы и открыты все законы. Нужно просто не останавливаться в своём развитии и стремится к новым знаниям. – Я расправил постель и улёгся. – Конечно, это в том случае, если человек действительно хочет разобраться, как всё устроено.

– Я, например, хочу... А ты, Пол, веришь в Бога?

После «Мастера и Маргариты» вопрос был вполне предсказуем, но мне совсем не хотелось сейчас об этом говорить. Порывшись в своей частично фрагментированной памяти, я вспомнил дискуссию на религиозную тему между Захарием и Никитосом.

– Как говорит один мой знакомый доцент, вера в Бога и вера Богу – две разные тёти Веры...

– Это как?

– Ты хочешь разобраться с устройством мироздания прямо сейчас, перед сном?

– А ты что, разве не выспался? – ехидно спросил Корнет.

– Ну, давай пофилософствуем. Только недолго, – согласился я. – Можно верить в придуманного кем-то Бога. Или верить в то, что никакого Бога вовсе нет. По-моему – разница невелика. С одной стороны, это удобно – не нужно лишний раз заморачиваться. Можно переложить всю ответственность за собственное будущее на кого-то другого. «Пути Господни неисповедимы», «Бог дал, Бог и взял» и всё такое... Или списать своё непонимание мироустройства на судьбу. На случайное стечение обстоятельств. Да на что угодно. Тоже удобно. Только мне кажется, всё это от банальной человеческой лени...

– Возможно… – задумчиво сказал Корнет. – И всё-таки, как ты считаешь, кто из них прав – Воланд или Бездомный? Человек сам управляет своей жизнью на земле или кто-то свыше им управляет?

Я задумался. Ответ именно на этот вопрос я и пытался найти последние годы.

– По-моему, каждый из них в определённой мере прав. В моём представлении существует некая Матрица Возможных Событий, которая формирует как будущее каждого конкретного человек, так и общее для всех нас будущее. Подчеркну: возможных событий, но вовсе не случайных. Закономерность происходящих событий трудно себе уяснить, но она существует. И в большинстве случаев от самих людей зависит их будущее, и они способны на него влиять. В разной, конечно, степени, но способны. Теоретически – каждый.

– Вот-вот, – вздохнул Корнет, – я и говорю: теория – это одно, а практика – совершенно другое. Иногда обстоятельства складываются таким образом, что вариантов – раз, два и обчёлся. Вот ты, к примеру, вчера взял и ушёл к своим родственникам. А мне пришлось допивать бутылку с Мичманом и дядей Лёшей. А сегодня… Э-эх, да что там говорить...

– Ну и не говори. Только я считаю, что в любом случае, от самого человека должно зависеть, какое решение ему принимать в той или иной ситуации. От его желания и воли. А если Мичман будет борзеть, мы вместе что-нибудь придумаем... Может, всё-таки спать? – предложил я, понимая, что этот разговор может продолжаться бесконечно.

– Да. Давай спать, – согласился Корнет, отворачиваясь к стене. Спустя минуту он повернулся обратно. – Пол, а у тебя есть мечта?

– Есть, конечно…

– И у меня есть. Хочешь, скажу?

– Как хочешь…

– Мичману я бы не сказал, а тебе скажу…

– Это почему ещё? – удивился я.

– Мичман сразу прикалываться начнёт, а ты, вроде, не такой. Только пообещай, что ответишь честно...

– Обещаю.

– Знаешь, есть такой мультик про Летучий корабль? Ну, там ещё песенка такая про маленький домик, русскую печку, лавку и свечку и ораву ребятишек?

– Знаю.

– Вот это и есть моя мечта. Хочу семью... Да-да, не удивляйся, банальную семью – муж, жена, дети... Обычно так мечтают женщины, поэтому мою мечту вряд ли можно назвать мужской…

Мне хотелось ему рассказать, как десять лет назад я по собственной глупости упустил шанс реализовать такую же мечту и что попробую сделать это сейчас, но жизнь приучила меня к сдержанности.

– Ерунда. По-моему, иметь здоровую и крепкую семью и обеспечивать ей безопасное и свободное будущее – не просто мечта, а обязанность каждого нормального мужика. А те, кто считает иначе, пускай сами задумаются о своей нормальности. Ну, ладно, теперь точно давай спать. Окончательно и бесповоротно. Кстати, что там в нашей Матрице Возможных Событий запланировано на завтра?

– Как что? Яхт-клуб, конечно. Бородай со своим семейством уже там. А нам с тобой велено купить мяса и пива...

– Понял. В таком случае ставлю будильник на пять. – Я поставил будильник и выключил свет.

– На пять? Почему так рано?

– Кто рано встаёт, тому Бог подаёт, – улыбнулся я в темноту.

Глава 9. Яхт-клуб «Парус»

– Ты не поверишь, Пол. Мне всю ночь снился Бог.

– Я так и знал… Может, всё-таки богиня?

– Нет, я не в этом смысле. Я во сне общался с Богом.

– Уж не с Посейдоном ли? Учитывая, что мы все выходные собираемся провести на море, это могло быть предупреждением.

– Не знаю… Я плохо в этом деле разбираюсь. Просто Бог...

– Ну и как же вы с ним общались? Кто у кого был в гостях? Или вы по телефону?

– Прикалываешься? – Корнет остановился, укоризненно поглядев на меня. – Я про жизненные обстоятельства, о которых мы вчера говорили...

– Я не прикалываюсь, Юрка, извини. Давай мне рюкзак...

– Сам понесу. – Он подпрыгнул, поправляя лямки увесистого рюкзака, и двинулся дальше. – Ты сказал, что люди сами могут влиять на будущие события. А чем тогда занимается Бог?

– А ты можешь сам у него узнать, – предложил я. – Нет-нет, я и сейчас не прикалываюсь. С Богом – при желании, конечно, – можно вести диалог. Наладить, так сказать, устойчивую связь. И он обязательно поможет разобраться в тех жизненных обстоятельствах, которые сложились якобы сами собой. Только давай об этом как-нибудь в другой раз. Не обижайся. Ты посмотри, какая красота вокруг! Шагая по такому лесу, хочется громко петь бодрую пионерскую песню, а вовсе не философствовать. Ещё раз предлагаю: давай я понесу рюкзак...

Лес был действительно сказочно хорош. Пахло утренней свежестью и хвоей. Косые лучи недавно проснувшегося солнца, пробиваясь сквозь верхушки сосен, золотили их стволы и оставляли на опавших иголках живые светлые пятна. Дятел выстукивал морзянкой свои вопросы, на которые после небольшого раздумья отвечала кукушка.

– Я сам понесу рюкзак, – упрямо повторил Корнет. – Это вместо утренней зарядки.

29 августа 1992 года, субботаБудильник почему-то не сработал, и мы с Корнетом проспали до полшестого. Пришлось собираться ускоренными темпами. Не долго думая, я впрыгнул в шорты из старых, обрезанных до колен, джинсов, стянул волосы резинкой, а на голову повязал чёрную турецкую бандану, которую мне перед отъездом презентовал Макс. Для полного соответствия образу яхтсмена на расслабоне, я нацепил на нос мои любимые солнцезащитные очки «а-ля Джон Леннон». Оглядев меня с ног до головы, Корнет не смог сдержать улыбки.

– Что-то не так? – встревоженно поинтересовался я.

– Да нет, нормально всё. Мичман наверняка сказал бы, что ты похож на Бармалея или Кота Базилио.

– Ты про усы?

– Нет, в целом. В принципе, нормально. Но публика – предупреждаю – тут консервативная. Боюсь, что местные аборигены твой хиппарский прикид не поймут.

– И что ты предлагаешь? Постричься налысо, надеть растянутые треники и мичмановские шлёпки? Не поймут – это их проблемы!

Эх, знал бы я, чем в итоге закончатся эти выходные…

Рынок, который местные граждане по-будничному называли базаром, выглядел, как самая настоящая гоголевская ярмарка. Со всех сторон звучала музыка, придававшая атмосфере особой праздничности, а запах жареных чебуреков, беляшей и шашлыков проникал сквозь ноздри в подсознание, заставляя сглатывать слюну и ускорять шаг. Сюда, к одной из центральных площадей Переславля, стекался не только весь весь город – люди приезжали со всего района и даже из Киева.

«Я простая русская девчонка, за границей сроду не была!» – орала на всю округу «Комбинация», а граждане нарастающим потоком вливались в настежь распахнутые рыночные ворота. Разбуженные в столь ранний час, они мало чем отличались друг от друга – разве что степенью заспанности. Но после того, как они оказывались на территории рынка, происходило магическое разделение граждан на две категории: одни превращались в продавцов, а другие в покупателей. Первые занимали места за прилавками и начинали бойко торговать, а вторые толпись, заглядывали через головы впередистоящим, и тут же, буквально на пустом месте создавали оживлённые очереди.

Выстояв такую очередь в мясном отделе, и вспомнив все наставления Макса по выбору правильной шашлычной свинины, я купил у разбитной хохлушки цельный кусок шейки. Я совершенно не умел торговаться, за что был награжён не только воздушным поцелуем, но и «шматком почеревенки» – куском розового, пахнущего дымком, сала с мясными прожилками.

Специй для шашлыка я набрал у строгой усатой грузинской бабушки, поразив её знанием названий всех этих пряностей, а хлебом, пивом и минералкой мы затарились в одной из многочисленных коммерческих лавок. Всё это добро Корнет упаковал в свой рюкзак и, решительно взвалив его на плечи, заявил, что ему нужно худеть.

– Сгонять съеденный перед сном пряник? – ехидно поинтересовался я.

– Два.

– Что два?

– Два пряника, Пол. Ничего не могу с собой поделать. На меня иногда нападает жор, который потом незаметно трансформируется в жир… – признался Корнет.

Прозвище, которое ему придумал Мичман, никак не вязалось с образом лихого корнета. Юрка был коренастым, плотно сбитым крепышом, а вовсе не высоким и подтянутым, каким в моём представлении должен быть настоящий корнет Оболенский. Однако его никак нельзя было назвать ни толстым, ни тем более жирным.

Выходя из рынка, я заметил Красавчика. Он стоял, облокотившись на тёмно-сининюю «семёрку» и оживлённо разговаривал с лейтенантом Коломбо.

– Не знаешь, кто это? – я кивнул в их сторону.

– Мента знаю. Это Коломойский, наш участковый, – криво усмехнулся Корнет. – Велик у меня недавно спёрли. Тут, в Переславле, творится полнейший криминальный беспредел, среди бела дня велик увели. Я в магазин на пару минут забежал, выхожу – а велика и след простыл. Пошёл я, значит к Коломбо – это его прозвище – заявление писать. И что? Заявление он конечно принял, но предупредил, что шансов найти мой велик практически не существует. Я думаю, он и не собирался ничего искать. С тех пор я пешкодралом на завод хожу. Или с Мичманом на его джипе. Кстати, даже он не смог разыскать мой велик. У нашего Мичмана везде знакомых полно, даже среди местных бандюганов...

– А с кем он разговаривает?

– Не знаю. Впервые вижу..

ЗаливТропинка вильнула в сторону – и передо мной открылся завораживающий вид на Днепровский залив, не менее живописный, чем Финский. Тонкая полоска сосен соединялась вдалеке с желтизной песчаного берега и врезалась в бело-голубое небо, сливающееся в туманной дымке с синей гладью воды. Всё это навевало светлые воспоминания о беззаботной студенческой юности.

– Красота-а-а, – восторженно протянул я. – И погодка просто чудо.

Свернув с узкой лесной тропинки на грунтовку, мы двинулись вдоль невысокого обрыва. Внизу, закрывая береговою линию, росли камыши, а дальше – самое настоящее море. Солнце начинало припекать, и Корнет остановился, вытирая пот со лба.

– Уже почти пришли... Видишь, мачты за камышами? Самая высокая – это «Дон Педро»...

– Устал?

– Нормально! – бодро ответил Корнет. – Там есть ещё одна яхта Петровичей, «Днепровская чайка», её просто не видно. Она совсем ещё новая, мы с Палычем только позавчера привезли для неё мачту... Кажется я уже рассказывал об этом...

– Мичман тоже немного рассказывал про «Парус», но подробностей я не знаю. Это заводской яхт-клуб?

– Был заводской. Теперь практически ничей. Говорят, тут собирались строить базу отдыха для сотрудников, как на судостроительном заводе в Волгограде. У меня батя там до сих пор работает. Я на такой базе практически вырос и даже закончил в своё время «Школу юных моряков». Кстати, я предложил и тут организовать подобную школу.

– Отличная идея.

– Угу. Начальству она тоже понравилась. И деньги – что самое удивительное – под это дело сразу нашлись. И яхты купили. Правда на них положило глаз начальство, и простым смертным плавать на них не разрешалось. Для них, то есть для нас, купили несколько виндсёрфов. Если хочешь, научу тебя плавать под парусом, – предложил Корнет.

– Ходить, – деликатно поправил я. – Ходить под парусом.

– Ну да, ходить, – смутился он. – Это я уже тут, в Переславле, от некоторых нахватался...

– Не откажусь. Давненько я гик в руках не держал. После окончания института – точно не стоял на доске.

– Ух ты! Ты разбираешься в сёрфах? Может, у тебя и разряд есть? – удивлённо спросил Корнет.

– Был. Сто сорок восемь лет назад, – улыбнулся я. – Всё, наверное, забыл…

– Ничего, пару раз навернёшься с доски – вспомнишь, – подмигнул мне Корнет. – Нужно сегодня как следует погонять на сёрфах, налетаться, так сказать, напоследок.

– Сезон заканчивается? – вспомнил я. – Кстати, а почему так рано?

– Дело не только в сезоне. «Парус», похоже, закрывают насовсем...

– Закрывают? А почему?

– Никто пока ничего толком не знает... Одни говорят, что яхт-клуб перенесут из залива на Днепр. А другие утверждают, что его просто снесут, а на этом месте построят шикарную базу отдыха для киевлян. Короче, полная неопределённость... И что делать с кораблями непонятно. Но парусники в крайнем случае можно продать, а вот как быть с «Ноевым ковчегом» – совершенно не ясно… Ну что, потопали дальше? – Корнет подтянул рюкзак и зашагал вперёд. Я старался от него не отставать.

– А что за ковчег?

– А разве Мичман не говорил? Кафе, которое задумал строить Оганес. Выходит, ты и про Оганеса ничего не слыхал?

– Нет, не слыхал. Кто это? Он армянин?

Ноев Ковчег– Да, армянин. Отличнейший мужик: умный, честный, компанейский… Ещё и готовит офигительно... – Корнет шумно втянул ноздрями воздух. – Чувствуешь? Наверняка это он куховарит.

– Да, чувствую, пахнет аппетитно. Так он повар?

– Нет, не повар. Он художник. Но не обычный, а... точно не знаю, как это называется… художник-гравёр, что ли? Короче, он рисует на граните портреты умерших людей... Или гравирует? Ну, неважно. Получается настолько круто, что рисунки выглядят не хуже, чем фотографии. А может даже лучше. Талант, одним словом. Его тут все уважают. Так вот, Оганес со своим сыном когда-то давно решили построить на побережье кафе. Знаешь, у «Машины» есть песня «А у воды высится, как мираж»? Ну, типа, старый корабль, а в нём кафешка…

Мы спустились в небольшую ложбинку, а затем, перебравшись через ручей, поднялись в гору и снова оказались на грунтовке. Я скинул кроссовки и пошёл босиком по тёплому песку.

– Ну ты, брат, загнул. У Макаревича поётся про целый плавучий ресторан с пушками и пивным залом в трюме.

– Нет, – засмеялся Корнет, – масштабы тут, конечно, поскромнее. Но Бородай придумал такую конструкцию – просто улёт. Я видел чертежи. Представь себе строительный вагончик, а на его крыше – двухмачтовый бриг. В вагончике кухня и бар, а наверху – небольшое открытое кафе с тентом. Круто?

– Круто, – согласился я. – Идея хорошая. Так кафе уже построили?

– Не построили. Оганес с сыном успели только купить вагончик. Может, обратил внимание на строительный вагончик рядом с церковью на центральной площади? Мы только что там проходили.

– Да, видел. Там «Славянский ренессанс» реставрирует храм.

– Точно. У «Ренессанса» они купили такой же вагончик, а Петровичи помогли им перетащить его в залив. И всё. После смерти оганесовского сына всё застопорилось. Оганес пока просто живёт там летом, как на даче.

– А что случилось с сыном?

– Да фиг знает... Там какая-то мутная история. Это было ещё до моего приезда в Переславль. Говорят, что его сын с ещё одним мужиком пытались вывести на чистую воду киевскую мафию. Только ничего у них не вышло. Похоже, их убрали... По официальной версии считается, что они утонули в Днепре. Оганес не верит, но менты это дело замяли и никто разбираться не собирается. Я же говорю – беспредел… Ну всё, притопали наконец! – Корнет остановился на краю крутого обрыва.

– Это и есть яхт-клуб «Парус»? – удивлённо спросил я. Внизу, между редко растущими соснами виднелось несколько разноцветных палаток.

– Нет, яхт-клуб чуть дальше, его отсюда не видно. Это наша, так сказать, палаточная деревня.

Цепляясь руками за торчащие корни, мы спустились по песчаному откосу вниз.

– Знакомься, это бородаевский Конёк-горбунок. – Корнет погладил крышу маленького горбатого Запорожца, скромно примостившегося в стороне под брезентовым навесом.

– А где сам Бородай? Где вообще народ? – поинтересовался я. Из лагеря не доносилось ни звука.

– Не знаю. Дрыхнут ещё, наверное, – предположил Корнет.

Деревня представляла из себя прижимавшиеся друг к другу разномастные палатки, между деревьями висел гамак, а в стороне виднелся шезлонг с раскладным столиком. Чуть дальше, на пенёчке тихонько бубнил радиоприёмник «ВЭФ».

Посреди поляны потрескивал костёр, перед которым на корточках сидел сухощавый загорелый мужчина, неспешно помешивая длинной деревянной ложкой в котелке густое, ароматно булькающее варево. На его голове красовалась маленькая вышитая шапочка, наподобие тюбетейки.

– Привет, Оганес, – весело поздоровался Корнет. – Запах – на весь залив. А где все?

– Здравствуй, Юра, – Мужчина, не спеша, поднялся. На нём оказался длинный, до колен, брезентовый фартук. – Когда ты говоришь «все», кого ты имеешь в виду? Если Галочку – то они с Тамарой убежали купаться. А Петровичи спят. Они вчера очень долго дегустировали коньяк...

Оганес говорил размеренно, с приятным кавказским акцентом, делая длинные паузы между словами. Его смуглое морщинистое лицо, покрытое седой недельной щетиной, не выражало никаких эмоций, но чувствовалось, что он иронизирует. Крючковатый нос добавлял ему колоритности, а глубоко посаженные карие глаза – мудрости. Словно в подтверждение его слов, со стороны камышовых зарослей послышался звонкий смех..

– Познакомься, это Полуэкт, – представил меня Корнет, с облегчением стаскивая со спины рюкзак.

– Здравствуйте, Оганес. Варите бозбаш? – спросил я наугад и попал в точку.

– Откуда такие познания? – Он посмотрел на меня с удивлением.

– От друзей. В Китеже, откуда я приехал, у меня остались друзья-армяне. Они тоже часто готовили бозбаш. Вы случайно не знакомы с семейством Геворкянов?

– Нет, дорогой, – Оганес улыбнулся одними глазами, – в Китеже у меня знакомых нет. Присаживайтесь к столу. Сейчас женщины вернутся, будем завтракать.

– Оганес, мы тут накупили мяса и пива. Нужно бы всё это дело убрать в холодильник... – сказал Корнет, разминая плечи.

– Доставай, Юра, сейчас отнесу.

БородайВытаскивая из рюкзака пакеты, Корнет звякнул бутылками, и со стороны крайней палатки послышалось шевеление:

– Какие жизнеутверждающий звуки! – Оттуда высунулась заспанная и небритая физиономия Бородая. – Я поначалу подумал, что это мне приснилось. Не уносите всё пиво, господа, оставьте страждущим бутылочку.

– С утра лучше пить айран, – заметил Оганес. – У меня есть в холодильнике. Принести?

– Сам пей свой айран. Моя душа жаждет пива! А ещё лучше, капни пару капель своего коньяка.

– Не капну, – строго сказал Оганес. – Коньяк с утра – плохая затея. Вечером, под шашлыки – сколько твоя душа пожелает. Поднимай Петровича, отнесу мясо и будем завтракать.

– Пускай проспится Малыш. – Бородай вылез из палатки и сладко потянулся. – Приедет Фрекен Бок – устроит всем тут вырванные годы. И правильно сделает. Самогон после коньяка пьют только круглые идиоты. Один из них уже проснулся. Откуда, кстати, вчера появился этот злополучный шкалик? – спросил он Оганеса. Тот пожал плечами.

– Я думал, это ты принёс... Предупреждал же вас, не пейте эту сивуху. Ну, ладно, держи своё пиво. Вы тут располагайтесь, я сейчас принесу тарелки. – Оганес направился в сторону яхт-клуба, а Бородай подошёл к нам.

– Ты знаешь, Полуэкт, он делает такие шашлыки, что вся рыба из Днепра сплывается в залив на запах, – сказал он, провожая взглядом армянина. – Поэтому после шашлыков у нас обычно бывает знатная уха. Не веришь? Завтра сам убедишься. Будешь пиво? – Он протянул мне откупоренную бутылку. Я отрицательно повертел головой, и он, припав к горлышку, сделал несколько глубоких глотков. – Ну вот, а то айран, айран… Тебе, Корнет не предлагаю, а то вырванные годы тебе устроят прямо сейчас. Что там у вас вчера с Галкой произошло?

– В том-то и дело, что ничего... Она на меня за позавчерашнее обиделась, – вздохнув, сказал Корнет.

– Это тебе ещё повезло, что она нас после премии не сфотографировала, – засмеялся Бородай. – Ладно, бывает. Она, конечно, виду не подаёт, но вчера весь вечер вздыхала. Переживает. А ты не обращай внимания. Воспитывать их нужно – иначе получаются малыши и фрекенбоки. Вон, бежит уже твоя коза.

Из камышей выскочила молоденькая девушка в купальнике. Она прыгала на одной ножке, тряся мокрыми волосами и разбрасывая брызги в разные стороны. Я с удивлением узнал свою знакомую из музея. Так вот о какой Галке шла речь!

– Галка! Ты посмотри, кто к нам пришёл! – воскликнул Бородай, быстро пряча недопитую бутылку под стол.

– Неужели господин Оболенский к нам пожаловал? Никак протрезвел? – насмешливо спросила девушка, подходя к Корнету и пристально вглядываясь ему в глаза. Тот уже собирался что-то ответить, но Бородай жестом его остановил.

– Не обращай внимания, Корнет. А ты, Галка, веди себя прилично, у нас гости. Это моя любимая сестричка, Полуэкт, знакомься.

Девушка наконец-то заметила меня и расплылась в приветливой улыбке.

– А мы с Полуэктом уже знакомы, – заявила она, протягивая мне руку.

– Интересно, когда это вы успели познакомиться? – Корнет удивлённо поглядывал то на меня, то на Галку.

– Когда надо, тогда и успели! – отрезала она, строго нахмурив брови.

В это время из камышей, придерживая большой живот, вышла высокая молодая женщина. Бородай схватил полотенце и поспешил ей навстречу, заботливо укутывая на ходу.

– А это моя любимая жена Тамара. Она у нас немножко беременная. В том смысле, что ещё совсем немного нужно подождать. – Бородай улыбнулся, осторожно погладив жену по круглому, как шарик, животу.

– Тамара, – она протянула мне руку.

– Полуэкт, – представился я. – Если я ничего не перепутал, то мы с тобой земляки. Я родом из Ленинграда. А ты, вроде, из Выборга?

– А откуда ты узнал? – удивилась Тамара.

– Мичман рассказал. Мы с ним соседи по комнате. И с Юркой вот… – Я взглянул на Корнета и удивился – он смотрел на меня как-то подозрительно. – Что случилось, Юрка?

– Когда это ты успел познакомиться с Галкой? А? – прищурившись поинтересовался он.

– Ты чего, Юрка? – Мне с трудом удалось сдержать свою улыбку. – Ты что, забыл, что сам посоветовал мне идти на завод через музей...

– Я посоветовал? Когда это я тебе такое посоветовал? – неожиданно резко перебил меня Корнет.

Видимо, он действительно не помнил подробностей нашего первой встречи на вокзале и банально приревновал свою подругу. У меня хватило ума промолчать – я просто неопределённо пожал плечами. Зато Галку, словно прорвало:

– Он всё на свете забывает, потому что каждый божий день пьёт водку! Нет, вы только представьте! Договорились позавчера пойти вместе на танцы, думала, нормальный человек! Жду его, как последняя дура! А он… а он, оказывается, в это время сидит с Мичманом в своей общаге и глушит водку!

Я попытался помочь человеку, тем более, что оказался косвенным виновником возникшего недоразумения.

– Не ругайся, Галка, это я виноват. Я в тот день проставлялся, и мы немного… как бы это сказать… не рассчитали. Так что не нужно…

– Не нужно что? Не нужно его выгораживать, Полуэкт! Мне всё рассказали! Тебя в тот вечер видели в городе на танцах, а этот… – Галка кипела от возмущения, – даже не знаю как его после этого назвать! Является вчера это красавец, пахучий такой, как майская роза. Забыл он, видите ли, про танцы!

– Ладно, Галка, разберётесь потом со своим Корнетом. Давайте завтракать, – примирительно сказал Бородай.

– А ты, братец, похоже, уже позавтракал? – Заметив полупустую бутылку под столом, Галка ещё строже нахмурила бровки и погрозила брату пальцем.

– Вот же подарил Бог сестричку! – рассмеялся Бородай. – Эй, Оганес-джан! Неси скорей свои тарелки, пока эта коза всех мужиков не перебодала, – поторопил он приближающегося Оганеса.

Компьютерная царицаПосле сытного завтрака Тамара потащила меня на обзорную экскурсию по лагерю.

– Это наша семейная палатка, – рассказывала она, – а та, модная, с тентом – вовчуковская. – Она кивнула на большую ярко-жёлтую палатку, откуда раздавался богатырский храп. – Это наш Малыш так храпит, – улыбнулась Тамара. – Они с Бородаем вчера расслабились, а я проглядела... А здесь будете спать вы с Корнетом. Кстати, даже не подозревала, что он такой ревнивец. Приревновал свою Галку к тебе.

– Ага, причём, совершенно беспочвенно… – Распространяться о подробностях нашей первой беседы у привокзальной стекляшки, я не стал.– Короче говоря, случайно так получилось.

– Случайностей не бывает, – улыбнувшись, сказала Тамара. – Бородай мне рассказывал про ваше знакомство. Но ты не переживай. Они через полчаса помирятся. Юрка очень хороший мальчишка…

Мы двинулись дальше.

– А там у вас место для купания? – спросил я, проходя мимо узкого коридора в камышовой стене, за которым виднелся залив.

– Ага. Ребята сделали нам проход, и там у нас небольшой частный пляжик. Хороший берег, песочек… В яхт-клубе, в принципе, тоже можно купаться. Пошли, покажу наши кораблики, если интересно…

– Конечно интересно. Самое интересное, что и про яхт-клуб, и про этот залив я впервые услышал от Галки. Я тогда ещё не знал, что она сестра Бородая и Юркина девушка. Причём она утверждала, что Днепровский залив по размеру не меньше Финского.

Тамара рассмеялась.

– Наша Галка любит всё преувеличить. Или приуменьшить, в зависимости от ситуации. Увлеклась древней историей Украины. Её послушать – так все выдающиеся исторические личности имели украинские корни. А все моря и проливы – дело рук древних укров. Их так сейчас учат... А ты что заканчивал?

– «Бончу». Институт связи имени Бонч-Бруевича.

– Да-да… Бородай ведь говорил, что ты вместо Валерки Зайченко к нам на завод… Я ведь до декрета на «Точприборе» работала. Асупщицей.

– Компьютеры обслуживала? – начал догадываться я.

– И компьютеры тоже. Мичман рассказывал? Это с его лёгкой руки... или языка – даже не знаю, как правильнее сказать – перед тобой компьютерная царица Тамара. – Она рассмеялась. – После того, как ребята из нашего отдела разбежались, на меня свалилось обслуживание компьютеров. И стала я царицей… – Теперь я окончательно убедился в том, что именно Тамару подразумевал директор, рассказывая мне об ушедшей в декрет программистке, и взглянул на неё с новым интересом. – Что-то не то брякнула, да? – насторожилась она, заметив моё изменившееся лицо.

– Нет, совершенно наоборот... Тут вот какое дело… – И я поведал ей о беседе в директорском кабинете.

О том, что я самоучка и что обслуживать компьютерную технику мне раньше не приходилось, поначалу я собирался умолчать, но, подумав, выложил всё начистоту.

– К сожалению, никакими особо выдающимися теоретическими познаниями похвастаться я тоже не могу – в «бонче» этому не учили, – добавил я, – но желания разобраться во всей этой цифровой кухне у меня предостаточно. Чего теперь говорить? Взялся за гуж – придётся тянуть.

– Ясно, – улыбнулась Тамара. – Я очень хорошо тебя понимаю. Компьютеры – штука увлекательная. Желание есть – разберёшься. А грамотный специалист на заводе действительно необходим. Наша главбухша – ты её видел – милейшая женщина, но компьютеров боится, как огня. Она даже собственноручно сшила чехол для монитора, чтобы лишний раз пыль с него не стирать. И девчонок своих стращает. Вот они и дёргают меня по каждому пустяку. Не переживай – всё, что нужно, я тебе объясню. И книжками поделюсь.

– Спасибо, Том! – обрадовался я. – Нет, реально, как гора с плеч...

Порванный парусИсхоженная тропинка вывела нас нас к узкой бетонке, тянущейся вдоль молодого сосняка. С одной стороны дорога упиралась в ангар из оцинкованного профнастила, сооруженный прямо на побережье, а с другой исчезала где-то в глубине леса. Рядом с ангаром стоял вагончик Оганеса. От проволочного ограждения, которым когда-то была обнесена территория яхт-клуба, остались только торчащие в разные стороны железобетонные столбики с ржавыми ошмётками мелкой рабицы.

– Добро пожаловать в наш «Парус», – сказала Тамара, кивнув на покосившийся дорожный указатель, на котором можно было рассмотреть выцветшую надпись: «Яхт-клуб» и стрелку, указывающую в сторону ангара. – Парус, от которого скоро останутся одни только воспоминания, – грустно добавила она.

Мы пошли вдоль побережья, от которого в сторону залива уходили два серых деревянных пирса.

– Так вот ты какой, легендарный «Дон Педро»! – уважительно сказал я, рассматривая катамаран с белоснежной каютой, величественно покачивающийся у одного из них.

– Действительно, историческое судно, – согласилась Тамара.

– Говорят, его быстро собрали, за неделю?

– А сколько потом дорабатывали? Каюты раньше не было, мачта была другая... Я поначалу ко всему этому относилась скептически. Всё на Мичмана ворчала, за его неугомонность и за то, что он сбил с толку Бородая. А потом привыкла, сроднилась, если можно так выразиться. Нет, серьёзно, яхт-клуб – это кусочек нашей жизни. Причём не самый худший кусочек. И провели мы его здесь, в «Парусе»… Пошли, покажу ещё один шедевр кораблестроения.

Мы двинулись в сторону вагончика. За ним на невысоком стапеле стояла яхта с витиеватой надписью «Днепровская чайка» на борту. Рядом лежала длинная мачта, вероятно та самая, которую привёз сюда Корнет.

– Вот она, наша Чайка на взлёте, – сказала Тамара, погладив тёплую лакированную поверхность яхты. А собирали её Петровичи… если мне не изменяет память... Ну да, без малого два года собирали. И куда теперь она полетит – неизвестно…

– Действительно, шедевр, – сказал я, рассматривая яхту. – Никогда бы не подумал, что это самоделка… А эти посудины тоже ваши? – Ко второму пирсу были пришвартованы две небольшие прогулочные яхты, а рядом из воды торчала щучья морда наполовину затопленной рыбацкой плоскодонки.

– Нет, это заводские. Вернее, бывшие заводские. Кто-то из начальства уже успел их приватизировать. Давай посидим в тенёчке?

Я подал Тамаре руку, помогая ей поудобнее сесть, и примостился рядом, на скамейке.

– Какое остроумное решение! – заметил я, с любопытством рассматривая летнее жилище Оганеса. Это необычное сооружение больше напоминало загородный домик, чем строительный вагончик. К его фронтальной стене, где располагались окна и двери, был мастерски приделан большой металлический козырёк, который с помощью хитроумного механизма можно было трансформировать либо в навесную крышу перед вагончиком, либо в щитовые ставни. – Кто придумал такую конструкцию?

– Бородай, – с гордостью ответила Тамара. – А ребята всю эту механику собственными руками сделали и собрали. На зиму вагончик консервируют от хулиганья и местных вандалов. А летом – вот, пожалуйста. Чем тебе не летнее кафе?

– Я не специалист, но по-моему классно придумано! Правда, Корнет рассказывал, что Оганес мечтал немного о другом...

– Ты про «Ноев ковчег»? Бородай и для ковчега несколько проектов нарисовал, только что толку? Руки у наших Петровичей действительно золотые. И головы тоже вроде бы варят, но как-то всё впустую, без навара… Нет, я не жалуюсь просто иногда так обидно становится. Кто понаглее да понахрапистей… Вон, яхты заводские. Говорят, что их не только приватизировать, но даже продать успели. Правда, кто приватизировал и кому и за сколько продал – неизвестно…

– А вы продавать не собираетесь?

– Больной вопрос, Полуэкт, – грустно усмехнулась Тамара. – Я бы с удовольствием всё продала. Деньги нужны, да и не до парусников нам сейчас... – Она погладила свой круглый животик. – Милена тоже не против. Это жена Малыша, она вот-вот должна сюда приехать. А Петровичи никак решится не могут…

– А вы с Бородаем кого ждёте? Тебе огурцы снятся, или курицы? – улыбнулся я. Мне хотелось немного развеселить Тамару. С этой милой женщиной с большими грустными глазами мы были едва знакомы, и я никогда не позволил бы подобной фамильярности, но мне в какой-то момент показалось, что я знаю её сто лет. Кроме того, я чувствовал, что она мне тоже симпатизирует.

– Мне – огурцы. Правда, в большей степени солёные, – засмеялась Тамара. – Я мальчика хочу. А Бородаю, похоже, по ночам не дают покоя курицы. Как правило царь у царицы выпрашивает богатыря, а этот кругами ходит за мной: роди да роди мне девочку! Я не только курить брошу, говорит, но и трезвенником стану… – В этот момент на бетонке показался легковой автомобиль, и Тамара удивлённо вскинула брови: – Интересно, кого это принесло?

БондарьНовенький ярко-красный фольксваген остановился на повороте к лагерю. Переднее стекло опустилось, и оттуда выглянул загорелый мужчина средних лет.

– Ну что? Как грицца – «а вы не ждали нас, а мы припёрлися»! – белозубо улыбнулся он. Тамара тоже заулыбалась.

– Ждали-ждали, Степан Степанович! – весело сказала она, а мне тихонько шепнула: – Это наш главный энергетик. А фактически – директор завода...

– Тома, Бородай в лагере? – не выходя из машины, спросил мужчина. На вид ему было около пятидесяти. Он улыбался, но его глаза выглядели уставшими.

– Да, Степан Степанович. Они с Оганесом колдуют над нашим Горбунком. А что-то случилось? – встревоженно спросила Тамара.

– Нет-нет, не волнуйся, всё в порядке. А кто там ещё?

– Все свои: Галка c Юркой и Малыш. Только он ещё дрыхнет.

– А Панченко? Или он убежал уже за грибами?

– Нет, он к матери уехал. Ещё вчера.

– Жаль... Надеюсь, наш заплыв не отменяется?

– Нет, конечно. Вы езжайте, тормошите их там, а мы скоро подойдём. Я тут Полуэкту наш яхт-клуб показываю...

Мужчина кивнул и, свернув с бетонки, уехал в сторону лагеря.

– Интересно, что это у него за машина?.. – задумчиво произнесла Тамара, глядя вслед скрывшемуся за соснами автомобилю.

– Если не ошибаюсь, это фольксваген «Пассат».

– Я не про это. Новая совсем машина, с киевскими номерами...

– А как это определяется по номерам? – живо поинтересовался я, вспомнив, что Ксюху тоже интересовало, киевские или не киевские номера были у тёмно-синей «семёрки».

– Очень просто: киевские номера начинаются с букв «КИ», а у местных – «КХ». Раньше никогда не видела его на иномарке. Забурел наш Стёпыч, – улыбнулась Тамара.

– Стёпыч?

– Это его так ребята между собой называют. А Мичман может и напрямую ляпнуть – он парень простой. Я пошутила насчёт того, что Бондарь забурел. Он не из таких. На самом деле он удивительный человек. Познакомишься с ним поближе – узнаешь.

– А почему ты назвала его фактическим директором? И кто в таком случае Малеев? – Мне хотелось поскорее сложить целостную картину о происходящем на заводе.

– Виктор Михайлович Малеев – директор исторический, – стала пояснять Тамара. – Наподобие английской королевы. Человека правильно воспитали, дали хорошее образование, назначили директором. Но как только партийную, руководящую и направляющую, руку убрали – сдулся. Знаешь, как мой Бородай про него говорит? «Истинный коммунист новой формации. Характер общительный. Самокритичен. Борется с собственными недостатками, но делает это так же безуспешно, как и руководит заводом». Нет, кроме шуток, человек он, в общем-то, неплохой. Но самостоятельно, без подсказки сверху, ничего толком сделать не может. Говорить правильные вещи – это он всегда пожалуйста. Это он умеет. Но как реализовать их – не знает. Ленина тебе не цитировал?

– Нет, только Визбора и Стивенсона, – пряча улыбку, сказал я.

– Во-во. Разносторонняя личность. Увлёкся компьютерами, как ребёнок. Бондарь где-то по своим каналам раздобыл для завода несколько современных писишных машин. Наверное, видел Compaq в директорском кабинете? – Я кивнул. – Думаешь, Малеев его освоил? Дальше тетриса дело не пошло. Но зато как лихо он его укладывает!

– Потерял он тетрис. Вернее, бумажку, где ты записала, как запускается программа. Возможно, благодаря этому я и решился взяться за обслуживание компьютеров. Когда я только намекнул, что могу настроить ему «дополнительную программу», он с такой надеждой посмотрел мне в глаза, что я не смог ему отказать, – рассмеялся я.

– Ну и отлично. Всё что ни делается, делается к лучшему. Значит не случайно он потерял бумажку. И Бондарь на «Точприборе» появился не случайно. Конечно, он здесь родился, и многие считают, что его просто потянуло на малую родину, но я думаю, что Стёпыча нам сам Бог послал. По-моему Бондарь – единственный человек, который способен изменить будущее «Точприбора». Да-да, не улыбайся. Во всяком случае, совсем недавно многие были уверены, что завод развалится окончательно...

– И стали разбегаться? – Я решил каким-то образом вычислить Вовкину фамилию. О том, что я буду делать дальше, я пока не имел ни малейшего представления. – Валерка Зайченко, например. Если бы он не уехал в Польшу, с этим… с Вовкой… как его фамилия..

– С Многожёновым? – подсказала Тамара.

– Точно, с Многожёновым! – воскликнул я, радуясь, что мне так легко удалось решить ещё одну задачу. Как же я мог забыть такую запоминающуюся фамилию? Именно так: «Многожёнов В.В.» было написано в бегущей строке во время того самого интервью из далёкого 2004 года. – Кстати, а что он за человек, Многожёнов? Я только фотографию его видел...

Лицо Тамары неожиданно изменилось. Она как-то странно на меня посмотрела и, как мне показалось, немного похолодела.

– Я мало общалась с Многожёновым, – сухо ответила она, – поэтому я не хочу сейчас обсуждать его личность. А почему это тебя так интересует?

– Да я просто так спросил… Просто у меня с этими парнями есть общий знакомый, который мне подсказал, что тут освободилось место связиста, – поспешно пояснил я. – И если бы они не уехали в Польшу, то не появилась бы вакансия, и я бы сюда не приехал. Так что ты действительно права: всё к лучшему.

– Конечно, к лучшему, – смягчилась Тамара. – После того, как уволился начальник производства, на его место поставили нашего Малыша. Кстати, что из себя представляет товарищ Многожёнов, лучше спросить у Вовчуков. Они вместе с ним учились в Москве… – В этот момент со стороны бетонки послышался звук приближающегося автомобиля. – А вот и сама мадам прикатила. Легка на помине...

Глава 10. В гостях у Стрибога

Милена

Видавший виды голубой Москвич, за рулём которого сидела дама в солнцезащитных очках, свернул с бетонки и, осторожно объезжая выбоины, направился в нашу сторону.

– Если Малыша ещё не успели разбудить, ему сейчас устроят промывание мозгов. Или поставят утреннюю клизму. Это его жена, мадам Вовчук-Вышинская. Кстати, свой человек в городской больнице. Если вдруг что – всегда поможет.

– Врач?

– Да. Хирург-анестезиолог. Но по своим амбициям, как говорит языкатый Мичман, – министр здравоохранения, – улыбнулась Тамара.

– Твой муж назвал её Фрекен Бок.

Она рассмеялась.

– Ещё один балабол. Характер у мадам, действительно, не подарочный, но кто из нас идеален? Её тоже можно понять... Кроме того, она наша кума и моя подруга. Так что прошу любить и жаловать. Но на всякий случай предупреждаю: не делай поспешных выводов. Она запросто может ляпнуть языком, прежде чем подумать, но это не вовсе не означает, что она не думает никогда. Просто принимай её, как есть.

– Постараюсь. Тут за своим языком попробуй уследи. Буду фильтровать.

– Да ты особо не напрягайся. Она свой человек в нашей компании. Правда не помешало бы её немного попридержать… В смысле – здесь, в яхт-клубе. Нужно дать Малышу шанс привести себя в порядок. Для всех так будет спокойнее.

Автомобиль остановился – из него выпорхнула миниатюрная женщина. Огромные солнцезащитные очки делали её похожей на стрекозу. Из-под косынки, повязанной на манер моей банданы, густым водопадом выпадали золотистые кудряшки. Она была в подчеркивающим изящную фигурку коротком полосатом платьице. Нет, не стрекоза, – подумал я, – скорее оса. Правда, очень красивая оса.

– Здравствуйте, мадам, – весело поздоровалась Тамара, медленно поднимаясь навстречу. Та первым делом осторожно прикоснулась к её животику.

– Привет, дорогуша! Как наши дела? – Рядом с высокой Тамарой её подруга казалась ещё миниатюрнее.

– Потом, Милка. – Они поцеловались. – Познакомься, дорогая: это Полуэкт. А это Милена Владимировна Вовчук-Вышинская, жена нашего уважаемого Малыша.

Милена сняла очки и оценивающе взглянула на меня большими лазурными глазами.

– А кто у нас Полуэкт? – бесцеремонно спросила она, протягивая руку.

– А я у вас новый инженер на «Точприборе». Связист.

– Какая чудесная профессия. В Москве у меня был один знакомый, он тоже связист. Так вот, он говорил, что у вас есть такой лозунг или девиз: «Даёшь связь без брака!». Это действительно так? – Милена с интересом ожидала моей реакции, а Тамара изо всех сил пыталась спрятать улыбку.

Если бы она меня не предупредила, я бы, наверное, смутился. Но сейчас я был готов к любым неожиданностям.

– В Питере был другой лозунг: «Ленинградо связисто – облико морале!», – невозмутимо ответил я.

– Ну-ну, – сказала Милена, тут же отвернувшись к Тамаре. Я так и не понял, что она хотела сказать этим «ну-ну». – А где ваш уважаемый Малыш? Надеюсь, его моральный облик вчера не слишком пострадал?

– Нет-нет, – поспешно ответила Тамара. – Всё нормально. Мальчики всю ночь мне пели песни под гитару... В общем, всё как обычно. Послушай, Милка... Тут Бондарь приехал на новенькой иномарке. Такая машинка – мечта. Как она называется, Полуэкт?

– Фольксваген «Пассат». – Я понял, что Тамара пытается перевести разговор на другую тему. – Последняя модель, если мне не изменяет память.

– Да. Красная такая, с киевскими номерами. Как думаешь, это младшего Бондаря машина?

– Откуда я знаю? – пожала плечами Милена. – Вполне возможно. Кстати, его вчера по телевизору показывали. Целая передача была посвящена «Диогену». Такой импозантный мужчина…

– Брат нашего Стёпыча – директор одной очень перспективной столичной компании, – пояснила мне Тамара. – Может быть слышал: «Диоген»?

– Нет, не приходилось. А чем занимаются?

– Да Бог их знает. Бизнесом. Строительство, финансы, инвестиции. Бородай говорит, что они прямые конкуренты «Славянского ренессанса».

– Ой, да прям конкуренты. Им до «Ренессанса» – как моей колымаге до Роллс Ройса, – – заметила Милена.

– А ты-то откуда знаешь? – удивилась Тамара.

– Интересуюсь. Может, я хочу бросить эту медицину к чёртовой матери и тоже заняться бизнесом...

КирюхаВ этот момент заднее стекло Москвича опустилось и оттуда высунулся мальчишка лет восьми в роговых очочках с одной закленной линзой.

– Мама, Чибис хочет писать…

– Кирюша вернулся? – обрадовалась Тамара.

– Да, свекровь вчера неожиданно привезла. Спокойная жизнь закончилась...

– Милка, ну как тебе не стыдно? Ты почему держишь человека взаперти?

– Выходи, человек. И собаку свою выводи. Только обещай вести себя спокойно, без шалостей! – строго сказала Милена.

Мальчишка, ничего никому не обещая, выскочил из машины. Следом за ним пулей вылетела маленькая собачонка какой-то экзотической породы, напоминающая скорее папаху из овчины, чем домашнее животное. Они стали носиться по побережью наперегонки.

– Кирюша, я тебя умоляю, оставь лестницу в покое! – воскликнула Тамара, заметив, что он собирается залезть на стремянку. – Были у окулиста? – спросила она у Милены, а мне пояснила: – У мальчика косоглазие.

– Да, свекровь водила. Посоветовали походить с заклеенной линзой. Ну всё, Томочка, теперь ты за него отвечаешь. Нужно было сдать его отцу, пускай бы следил за своим отпрыском. Или он уже нетрезв? Или ещё?

– Никакой я не Кирюша! Я – Змей Плискин! – крикнул мальчишка. Он уже был на пирсе и, скинув свои сандалеты, одной ногой пытался дотянуться до затопленной плоскодонки. Собака, видимо, очень хотела ему помочь, подталкивая парня передними лапами.

– Так! Попробуй только! Моментально ремня получишь! – строго крикнула Милена. Металлические оттенки, появившиеся в её голосе, совершенно не соответствовали образу голубоглазой Мальвины, уже успевшему сложиться в моем представлении.

– Мам, я хочу поплавать на этой подводной лодке!

– Так, быстро ко мне оба! Чибис! – Мальчик и ухом не повёл, а собачонка мигом прилетела к хозяйке.

– Какой послушный пёсик. Что за порода? – вежливо поинтересовался я.

– Силихем-терьер. Собака Альфреда Хичкока и Элизабет Тейлор, – с гордостью ответила Милена.

Мне очень хотелось сравнить эту псину с радиоуправляемой папахой, но я сдержался. Зато Чибис, словно уловив мою мысль, тут же оказалась рядом. Я и глазом не успел моргнуть, как он прилепился к моей ноге и стал делать непристойные движения, повизгивая и дрожа всем своим тельцем. Из-под копны светлых, как у хозяйки, кудряшек выглядывали только чёрный блестящий носик и розовый язычок. Женщины стали о чём-то беседовать, делая вид, что ничего не замечают. На помощь мне прибежал мальчишка. Замешкайся он всего лишь на пару секунд, и лохматое похотливое существо могло бы запросто улететь куда-нибудь подальше в камыши.

– Спасибо, дружище, – пооблагодарил я мальчика, внимательно осматривая ногу, освобождённую от папахи.

– А зачем у тебя платок на голове? – неожиданно спросил Кирилл. Он смотрел на меня косящим глазиком, и мне сначала показалось, что вопрос адресован не мне.

– Это не платок, это бандана. Как у пиратов, – нашёлся я.

– У настоящего пирата на глазу наклейка, как у меня. А из твоего платка можно сделать маску для ниндзя. Если дырки для глаз вырезать. – У меня, видимо, изменилось лицо, потому что мальчик благодушно улыбнулся: – Ладно, будешь пиратом. Ты рыбу ловить умеешь?

– Умею, только у меня удочки нет.

– Я знаю, где удочки. – Кирилл повернулся к матери. – Ма-ам, можно я с этим дядькой половлю рыбу?

Милена вопросительно взглянула на Тамару.

– Правильно, – обрадовалась Тамара. – Сходите, порыбачьте, только осторожно. А мы с Миленой Владимировной немного посидим, посплетничаем. Пошли, мадам, в тенёчек. Последнее время совсем ноги не держат. Полуэкт, оставляем тебе этого рыбака, не спускай с него глаз. – Подруги отправились на скамейку.

– Тебя как зовут? – поинтересовался Кирюха. Он потащил меня за руку к вагончику.

– Полуэкт.

– А какой у тебя рост?

– Метр восемьдесят... – пробормотал я, ещё не понимая, чем вызван этот вопрос.

Мы остановились с торца вагончика. Кирилл взглянул на меня оценивающе.

– Маловато будет... – задумчиво сказал он. – Тогда поставь поближе стремянку и помоги мне перелезть на крышу.

– Зачем?

– Там лежат удочки и банка для червяков.

– Ну уж нет. Я сам достану. Только дай мне слово, что ты не будешь сам туда забираться.

– Да разразит меня гром! – пообещал мне то ли Змей Плискин, то ли Джон Сильвер.

Своего карася Кирилл вытащил практически с первого заброса и, завизжав от восторга, бросился хвастаться своим уловом матери. Стоя на дальнем конце пирса, я с улыбкой наблюдал, как он носится по берегу, размахивая перед подругами пластиковым ведёрком. Чибис, словно специально пытаясь ему помешать, всё время вертелся под ногами, и в конце концов, как и следовало ожидать, Кирилл навернулся, не добежав до пирса нескольких шагов. Бросившись ему на помощь, я с ужасом представлял, что мальчишка запросто удетел быв воду, споткнись он о собаку чуть позже. К счастью, все обошлось, правда, карась, которому мальчишка уже успел придумать имя, ускользнул из перевёрного ведёрка в воду, а бедный Кирилл ко всему прочему ещё и получил от матери нагоняй.

На этом наша рыбалка закончилась. Мальчик со своей реактивной собакой был отправлен в лагерь, а мне ничего не оставалось делать, как присоединится к дамам. Милена достала из машины сигареты и закурила.

– Как вы только с ним справляетесь? – спросила Тамара. – Меня пробивает нервная дрожь, когда я представлю, какое подвижное счастье в ближайшем будущем меня ожидает. Тут поневоле задумаешься о девочке.

– А ещё бывает так: раз – и сразу два, – улыбнулся я, вспомнив как мы с Хеленкой когда-то мечтали о двойне.

– А у тебя есть жена, дети? – словно прочитав мои мысли, поинтересовалась Милена. Она курила тонкие коричневые сигареты, стараясь не дымить в нашу сторону.

– Нет и никогда не было, – признался я.

– Значит, тебя нужно женить. Женим его, Том?

Тамара улыбнулась, не зная, что ответить подруге. Я тоже молчал. Повисшую в воздухе паузу прервали Корнет и Галка, прибежавшие со стороны лагеря.

«Диоген»– Вы тут ничего не знаете! – выпучив глаза, возбуждённо застрекотала Галка. – Там Стёпыч привез такую рыжую деваху из Киева. На красной машине. Судя по всему, это её машина. Я даже не знаю как она называется, я такие только в кино видала. И сама девка в таком красном платье и с таким разрезом, что даже трусы видно...

– Красные? – поинтересовался я.

– А ещё она – пьяная! – не замечая моей иронии, продолжала Галка.

– С утра? – удивлённо округлила глаза Милена.

– Не пьяная, а просто невыспавшаяся, – уточнил Корнет.

– А что там наши мужчины? – вмешалась Тамара.

– Мужчины, как мужчины. Петушатся перед рыжей. – Галка передёрнула плечами, очевидно демонстрируя, как ведут себя мужчины при виде красного платья с длинным разрезом.

– Между прочим, не все, – заметил Корнет.

– Ну ладно, не все, не все… – смягчилась Галка. Я впервые заметил в её глазах нежность.

– Как интересно... – Тамара засмеялась, а Милена, наоборот, нахмурила брови.

– Что за деваха? – спросила она подругу.

– Понятия не имею. Я её не видела.

– Потому что она спала на заднем сиденье. Я же говорю, пьяная, – сказала Галка.

– Бородай мне шепнул, что Алиса – так зовут эту женщину – невеста Стёпыча, – сообщил нам Корнет.

– Но это ещё не повод так себя вести! – заметила Галка, поджав губки.

– А откуда она взялась, эта Алиса? И сколько ей лет? – поинтересовалась Тамара.

– На вид – лет тридцать. Я так понял, что она финансовый директор «Диогена», – ответил Корнет.

– Ты слышала, Том, как теперь называется банальная главбухша? – пренебрежительно хмыкнула Милена. – Значит, младший Бондарь нашёл таки подходящего человека для старшего?

– Милка, не все понимают твой юмор, – предупредила Тамара. – Дело в том, Полуэкт, что «Диоген» начинал как кадровое агентства, и у них раньше был фирменный слоган «В поисках человека». Мы шутили, что такое выражение больше подходит для сыщиков или службы знакомств, но потом выяснилось, что в нём скрыт глубокий философский смысл. Они набирали команду единомышленников и особое внимание уделяли человеческим качествам своих сотрудников. Дескать, все мы люди, но не все человеки. Понимаешь, о чем я?

– Прекрасно понимаю. Мне посчастливилось поработать в подобной компании.

– Ну вот. В итоге им удалось собрать сильную команду, но что-то пошло не так, и они все вынуждены были разбежаться. Кто-то занялся бизнесом, кто-то перешёл на государственную службу. Одним словом, связи между собой они не теряют и поддерживают друг друга. Да что там говорить – благодаря этим связям и наш «Точприбор» пока держится...

– Как говорят небезызвестные врачи: связи случайные – результаты печальные, – совершенно невпопад заметила Милена.

– Не случайные, Милка, не ёрничай. Случайностей не бывает. Ладно, подруга, поехали спасать наших мужей.

Едва голубой Москвич скрылся за поворотом, Галка, не удержавшись, прыснула:

– Ну, сейчас некоторым вставят пыжа! А то, гляди-ка, расслабились они на природе. А ведь Стрибог этого не любит.

– Кто чего не любит? – насторожился Корнет.

– Стрибог, – повторила Галка. – Это языческий бог ветра, наподобие Посейдона или Борея. Он пьяных яхтсменов терпеть не может. – От меня не ускользнул ещё один ласковый взгляд, который Галка бросила в сторону Корнета. – Ладно, трезвенник, давай открывай уже ангар. Нам разрешили поплавать по заливу на этих, как их… досках с парусом, – сообщила она мне.

– Посёрфить... – поправил её Корнет, отпирая большой амбарный замок.

– Не умничай. Ты представляешь, Полуэкт, они там где-то раздобыли коньяк и принимают уже третий раз по двадцать капель. И финансовый директор не отстаёт.

– Галка, ну ведь нельзя же так. – Корнет осуждающе взглянул на подругу. – Ты же первый раз человека видишь.

– А чего это ты защищаешь её, Корнетище? – тут же вспыхнула она. – Ишь, защитник бедных и обездоленных! Тебе на такую красную машину, как у этой финансистки за всю жизнь не заработать.

– А для тебя это так важно? – грустно спросил Корнет, вытаскивая из ангара сёрфы.

– Конечно, неважно, – пожала плечами Галка. – Можно всю жизнь прожить в палатке и проездить на «запоре».

– А маленький домик с печкой тебя не устроит?

– С какой ещё печкой?

– С обычной русской печкой...

– С украинской устроит. Только лучше всё-таки с газом. А ты что, молодой человек, никак собрался строить домик? Кому, интересно? – Галка лукаво прищурилась.

Я наблюдал за их диалогом, улыбался и думал о том, что мечты влюблённых, должно быть, начинают сбываться, когда они объединяются в семью. Тогда их мысли, желания и стремления тоже сливаются воедино и постепенно воплощаются в реальность.

– Ничего я не собрался строить… – буркнул Корнет. – Парус тебе натягивать, или сама справишься?

– Натягивать.

СёрфингПоследний раз я держал в руках гик на пятом курсе, перед самым нашим расставанием с Хеленкой. Но Корнет оказался прав: понадобилось всего лишь два падения в воду, и все навыки управления сёрфом тут же восстановились. Парус – он сам по себе лёгкий: вместе с мачтой его можно удерживать на ветру одной рукой, как крыло. Но если неправильно расположиться, вытягивая за шкот мачту из воды, то это лёгкое крылышко может снести тебя с доски, как букашку. В конце концов мне удалось зачерпнуть парусом ветер, и я уверенно заскользил вслед за ребятами.

Сёрфить в узком и длинном рукаве залива, который местные граждане называли «гусиной шеей», оказалось несложно. Днепровский залив, конечно, только условно можно было сравнить с Финским – высоких волн, как на Балтике, здесь не было и в помине. Их, пожалуй, и не могло быть при том ветерке, который хозяйничал в этой части гавани – вода просто не успевала разогнаться, чтобы сформировались высокие гребни. Зато такого расстояния нам с Корнетом и Галкой вполне хватало, чтобы, разогнавшись как следует, летать друг за другом наперегонки.

Время от времени я поглядывал в сторону яхт-клуба, наблюдая за шумной компанией, появившейся на берегу. Тамара с Миленой, судя по всему, остались в лагере, и всё внимание мужчин было направлено на рыжую Алису. В ярком вечернем наряде она металась по побережью, как красный флаг на первомайской демонстрации, и звонко хохотала, с разбегу наскакивая на Бондаря. В разрезе от бедра то и дело мелькали её длинные белые ноги.

Малыш оказался высоченным, не менее двух метров, усатым детиной. В длинных, до колен, спортивных трусах и с Кирюхой на шее, он немного сутулился и напоминал баскетболиста Владимир Ткаченко. Оганес с Бородаем устраивали фуршет на столике у вагончика, а Чибис заливисто лаял и путался у всех под ногами.

Неожиданно со стороны бетонки раздался мелодичный сигнал клаксона, и на побережье вырулил чёрный BMW. Пока я делал разворот и выравнивал парус, к остановившемуся автомобилю вприпрыжку подбежала Алиса. Оттуда вышли трое трое мужчин в строгих костюмах.

– Кто это, Юрка? – спросил я оказавшегося рядом Корнета.

– Понятия не имею! – крикнул тот. Галка тоже пожала плечами.

Из хриплых рупоров на катамаране неожиданно громко запела Пугачёва. Корнет рассказывал, что Петровичи в своё время оборудовали «Дона Педро» усилителем, к которому в праздничных случаях подключали кассетную магнитолу. На берегу стало ещё веселее.

– Глядите на Кирюху! – крикнул Корнет. – Настоящий вождь краснокожих!

Я оглянулся. Мальчишка, явно задавшись целью помешать всем взрослым одновременно, носился по берегу, словно угорелый. А Малыш, опрометчиво отпустивший сына на волю, теперь пытался свою оплошность исправить. Он прыгал из стороны в сторону, словно заправский вратарь, но ему никак не удавалось схватить пролетающего мимо Кирюху – тому всё время удавалось ускользнуть от его длинных рук.

– Галка, гляди! Гляди, что творится! – хохотал Корнет.

В конце концов мальчишка был отловлен и изолирован от общества самым необычным способом. Малыш спокойно поднёс сына к вагончику, и осторожно усадил его прямо на крышу, строго погрозив пальцем. Метод, видимо, был проверен временем – Кирюха угомонился, а папаша вернулся к весёлой компании.

– Какой у него рост? – поинтересовался я, пересекаясь в очередной раз с Корнетом.

– Метр девяносто восемь. Его ещё называют «без двух два», – весело ответил Корнет. Выходит, я почти угадал. Интересно, как они смотрятся рядом с Миленой?

ОверштагЧерез некоторое время, затарахтев подвесным мотором, катамаран отчалил от пирса. Веселье переместилось на палубу – я видел, как мужчины разливали шампанское и, чокаясь пластмассовыми стаканчиками, громко помогали Боярскому порадоваться кубку и клинку. Кирилл стоял на крыше каюты, вцепившись ручонками в флагшток и сиял от счастья. Теперь он точно выглядел как пиратский капитан. Чибиса, вероятно, прикрыли в каюте – оттуда изредка доносилось его подвывание.

Выйдя из камышовой бухточки, «Дон Педро» заглушил мотор и, расправив паруса, уверенно заскользил к выходу из залива, оставляя за собой две неглубокие борозды. Галка и Корнет рассекали их уверенными галсами и летели следом, подрезая друг друга, а я потихоньку им завидовал. Мы с Хеленкой точно так же дурачились, и точно так же были счастливы...

По-прежнему светило солнце, но на него всё чаще стали наползать серые тучи. И тогда вода в заливе темнела и покрывалась гусиной кожей, и воздух становился прохладней. Ближе к выходу из залива ветер усилился, и Малыш унёс Кирюху в каюту, а Бондарь накинул на Алису свою джинсовую курточку.

– Замёрзла? – спросил я пролетающую мимо Галку. Она отрицательно тряхнула собранными в хвост волосами, точь в точь как Хеленка.

Рядом со мной оказался Корнет.

– Пол! – позвал он. Я вопросительно качнул головой, пристраиваясь к нему поближе. – Ты это… извини, что я на тебя наехал с Галкой. Реально забыл. По дурацки получилось. Короче, без обид, лады?

– Не бери в голову, Юрка, – рассмеялся я. – Бывает. Догоняй свою Галку.

Всё ближе и ближе мы приближались к черте, где гусиная шея залива соединялась с морским безбрежным пространством. За этой невидимой линией виднелись белые барашки волн – по рассказам Корнета, там когда-то давно находилось старое русло Днепра. Выходить из залива было опасно – в любую минуту ветер мог усилиться и разыграться настоящий шторм, но Галка и Корнет были настолько увлечены состязанием, что Бородай, внимательно следивший, за нашими перемещениями, вынужден был громко свистнуть, чтобы привлечь их внимание. Он сделал знак рукой, обозначающий разворот и для убедительности погрозил им кулаком.

– Мальчики, обратно! – крикнула дисциплинированная Галка. Она стала уходить в сторону к берегу, делая плавный вираж, а Корнет ухитрился сделать разворот покруче.

– Эй, девочка, догоняй! – захохотал он, оказавшись впереди всех.

«Дон Педро» начал разворот, и я остался практически один на один с могучим Днепром. Проверять, насколько дружелюбен Стрибог к трезвым яхтсменам, я не рискнул и тоже поспешил развернуться. Прикинув силу и направление ветра, я решил пойти на оверштаг. Это такой специальный манёвр в парусном спорте, при котором курс судна резко меняется.

Выбрав подходящий момент, я резко наклонил парус в корму и, перехватив гик, решительно перешагнул на другую сторону широкой доски. Теперь нужно так же быстро развернуть саму доску. Подтягивая руками парус, я изо всех сил упёрся в неё ногами, и практически на месте развернул сёрф почти на 180 градусов. При сильном ветре лучше действовать именно так, быстро и решительно, иначе либо парус, либо тот, кто неумело им управляет, может очутиться в воде.

В результате я снова оказался за «Доном Педро», и мог наблюдать, как лихо Бородай с Малышом справляются с катамараном. Что и говорить, – высший пилотаж: первое место в парусном спорте присваивают не зря. Любуясь их слаженными действиями, я прозевал тот момент, когда всё началось.

Видимо, кто-то из мужчин помог Алисе взобраться на крышу каюты, на то место у мачты, где недавно стоял Кирилл. Я обратил на неё внимание лишь после того, как под вопли Маши Распутиной она стала изображать танец с шестом. Громогласная Маша на весь залив орала про Одессу, белый мерседес и тётю Соню в шляпе и с волнующим разрезом, а рыжая Алиса, эффектно обхватив мачту ногой, медленно стаскивала с себя бондаревскую джинсовку. Это было феерично. Захмелевшая мужская компания сопровождала каждое движение танцовщицы восторженным свистом и аплодисментами, и никто, кроме меня, не видел, как приоткрылась дверь каюты, и Кирилл выбрался наружу. Любопытный мальчишка решил поглядеть, чего это так расшумелись взрослые дядьки. За ним выскочил ошалевший от всеобщего веселья Чибис и тут же стал наскакивать на мальчика…

Я не успел и глазом моргнуть, как произошло непредвиденное: не устояв на ногах, мальчик свалился с деревянного палубного настила на металлический поплавок катамарана и, соскользнув с его гладкой поверхности, тихо бултыхнулся в воду. Слава Богу, он был в спасательном жилете.

Сомневаюсь, что кто-то из взрослых мог бы услышать Кирюху, даже если бы тот успел крикнуть. Но мальчик, видимо, оцепенев от ужаса, тихонько барахтался в воде, даже не пытаясь привлечь их внимание. Он покачивался на волнах оранжевым поплавком, а «Дон Педро», как ни в чём ни бывало продолжая веселиться, отдаляется от него всё дальше и дальше...

Не мешкая ни секунды, я отбросил в сторону парус и нырнул вперёд. В два размашистых гребка я добрался до Кирилла и поймал его за лямку спасательного жилета. Маленький мальчик крепко обхватил меня ручонками за шею, прижался мокрой щекой к моему лицу и только потом заплакал...

Глава 11. Бандито-гангстерито

У вагончика

Погода одумалась, сменив гнев на милость, и ближе к обеду тучи исчезли. В ласковых лучах августовского солнца холодная серая рябь залива вновь призывно заблестела, но разворачивать паруса никому больше не хотелось.

За столом, где мы сидели, терпеливо ожидая новостей, царило напряжённое молчание. Наконец-то дверь вагончика открылась, и оттуда вышел Оганес.

– Нормально всё, – кивнул он, заметив наши встревоженные взгляды. – Устроил им спальные места, улеглись. Степан её уже почти успокоил. – Оганес поставил на стол запотевшую полуторалитровую бутыль минералки и два стакана. – Пейте, холодненькая. А диогеновцы уехали?

Я уже знал, что на чёрном BMW приезжало руководство «Диогена» – младший брат Бондаря и два его зама. Реорганизация, которую затеял на «Точприборе» главный энергетик, нуждалась в финансировании, и деловые партнёры несколько дней колесили по всей Украине в поисках потенциальных инвесторов. Только вчера вечером они вернулись в Киев и в одном из ночных клубов устроили небольшую пирушку в честь помолвки Бондаря с Алисой. Отсюда и её красивое вечернее платье, и приподнятое настроение, которое едва не привело к печальному исходу.

Бородай открыл шипящий пузырь и налил мне и Корнету.

– Уехали, – ответил он. – У них ещё какие-то дела в городе.

– Ну и хорошо, что уехали. Алиса всё порывалась с ними, еле уговорили остаться, – сказал Оганес. Я видел, как Бондарь с Алисой долго стояли на краю пирса. Он успокаивал её, ласково обнимая и поглаживая по волосам, а она прижималась к его широкой груди, пряча мокрое от слёз лицо. – А Галя с Кирюшей где? – Оганес потрогал развешанные на верёвке и уже успевшие высохнуть Кирюхины футболку и шорты и огляделся по сторонам.

– Ушли искать большой белый гриб, под которым звери прячутся от дождя. Это Галка придумала. Правда, неизвестно, кто кого выводит из стресса, – усмехнулся Корнет. Узнав подробности произошедшего, Галка сильно расстроилась, и Корнету потом, на берегу, тоже пришлось её долго успокаивать. А Кирилл, которому для отвлечения сунули настоящий морской бинокль, тут же успокоился и всю обратную дорогу высматривал ниндзя, спрятавшихся в прибрежных кустах.

– Ну ладно, эта рыжая места себе не находит. Это я могу ещё понять. Но Галке-то чего переживать? – удивлённо спросил Малыш. Этот флегматичный великан с густыми усами, вызывающими у меня невольную зависть, вёл себя совершенно спокойно, хотя часто курил.

– Она за всех переживает. И за тебя, дубина бесчувственная, в первую очередь. За сыном приглядывать нужно, а не фаберже чесать. Дай тебе волю, ты бы Кирюху к себе прибинтовал. Но тогда неудобно было бы рюмку поднимать, – ворчал Бородай, наливая в освободившиеся стаканы минералку.

– Между прочим, я пил за здоровье жениха и невесты. И пил исключительно бондаревский коньяк. А вот на фига, спрашивается, невесте было смешивать коньяк с шампанским?

– Значит, по-твоему, это Алиса во всём виновата? – возмутился Бородай. – Ты ж ей сам шампанского подливал! А потом ещё и приплясывал внизу. Танцор диско. Махмуд Эсамбаев увеличенных масштабов. Ты уже сам к ней на крышу собирался лезть. Я всё видел!

Малыш обиженно отодвинул свой нетронутый стакан и вытащил из пачки новую сигарету.

– Угу, давай, вали всё на меня, – буркнул он, прикуривая. – Между прочим, я с самого начала говорил тебе, что нужно заграждение делать!

– А я напомню вам, любезный, что изначально катамаран проектировался как спортивное судно, – парировал Бородай. – Про пассажиров тогда никто даже и не думал. А каюту приделали уже потом.

– А заграждение так и не сделали. А кто за безопасность на судне отвечает? «Двадцать капель, двадцать капель...»

– Ах ты ж, собака страшная! – воскликнул Бородай, забирая у Малыша сигареты. – Да если бы не Полуэкт, твоя благоверная устроила бы всем нам поликлиник-шоу! И тебя без наркоза показательно бы при всех кастрировала, – язвительно добавил он.

– Не нужно ругаться, мужчины, – примирительно сказал Оганес. – Благодаря Богу, всё обошлось. Просто нужно сделать определённые выводы...

– Дык я и не спорю, – пожал плечами Малыш. – И выводы сделал я правильные. – Он протянул мне широченную ладонь. – Полуэкт, что предпочитаешь, французский коньяк или вискарь?

Я не стал переубеждать человека, с которым ещё не успел как следует познакомиться, что выводы он сделал совершенно неправильные. Мне хотелось, чтобы все поскорее забыли о неприятном инциденте, и я поинтересовался, что можно сделать, чтобы ни Тамара, ни Милена не узнали о произошедшем.

– Кир всё равно сдаст, – безнадёжно сказал Малыш.

– Не сдаст! Галка его грибом отвлечёт, и он забудет, – сказал Корнет. – А ещё лучше, пообещай, что купишь ему подарок. Чего ему больше всего хочется?

– Больше всего ему хочется не идти во вторник в школу... – буркнул Малыш.

Я только сейчас сообразил, что вторник – это уже первое сентября. Как быстро летит время. После разговора с Алексом по телефону прошло уже почти две неделиа, а я так до сих пор и не придумал, что подарить Варваре.Мы договорились, что подарок я телепортирую прямо в нашу питерскую квартиру, но нужно было определиться с самим подарком – Алекс так и не смог мне внятно объяснить, чего хочется его дочери. Честно говоря, несмотря на расширенные возможности новой модели агрегатора, подарочных вариантов у меня было раз два и обчёлся. Без особых проблем я мог материализовать ей какую-нибудь незатейливую игрушку – плюшевого зайца, например, или Чебурашку. Или огромного, как у Ксюхиной Снежаны, медведя, но только не розового.

– Если ты не возражаешь, я поговорю с Кириллом, – предложил я Малышу.

– Не возражаю! Ты теперь у него в авторитетах, – охотно откликнулся тот. – А что ты ему скажешь?

– Попытаюсь выведать, чего ему больше всего хочется. Ну, может, какую-нибудь игрушку… машинку там или футбольный мяч. И попробую договориться, чтобы он держал язык за зубами. Мне кажется, что тебе, как родителю… ну, в общем, тебе это не совсем удобно. Ну, а с меня чего взять? Короче, попробую поговорить с парнем по-мужски.

– Попробуй, конечно, – обрадовался Малыш. – В любом случае – за мной не заржавеет.

Диффузия

Галка с Кириллом бродили по сосняку неподалёку от яхт-клуба. Спускаясь к ним с пригорка, я на ходу активизировал Зазеркалье и спрятал агрегатор в задний карман джинсов. У меня зрел шикарный план – устроить Кирюхе небольшое визуальное шоу, а заодно лишний раз попрактиковаться в М-волновой магии. В любом случае пригодится. Одно дело – банальный букет гвоздик, пускай даже с тонким цветочным ароматом, и совершенно другое – подвижный объект, такой, например, как Чибис. Этому лохматому недоразумению, видимо, надоело бесцельно шляться по лесу и Чибис радостно бросился мне под ноги. Весь в пожелтевшей хвое, он выглядел как неопрятный ёжик.

– Ну что, нашли волшебный гриб? – С максимальной деликатностью я освободился от приставаний пшеничного терьера и незаметно подмигнул Галке, давая понять, что я пришёл ей на подмогу.

– Нет, не нашли, – сокрушённо ответила она. – Наверное, дядя Мичман нашёл его раньше нас и уже увёз в село к своей маме.

– И зайца не встретили? – В моей голове окончательно сложился небольшой сценарий: из каких-нибудь отдалённых кустов выскочит мультяшный заяц, похожий на Зайца из «Ну, погоди». И не просто выскочит, а что-нибудь спляшет или сделает парочку кульбитов – я ещё не решил.

– Нет, никого мы не встретили, – притворно вздохнула Галка.

– Конечно, не встретили. Потому что нужно ходить тихонько, на цыпочках, как ниндзи. И не разговаривать, – заворчал Кирилл. В отцовской гавайке, подобранной и завязанной узлом на животе, он выглядел как мужичок с ноготок.

– А знаете что? Я утром видел большого зайца вон за тем лесочком. Сходим туда на разведку? А тётю Галю давай отпустим. – Я протянул Кириллу руку и многозначительно взглянул на Галку. Она очень обрадовалась.

– Да-да, сходите. Там мы ещё не искали.

Когда Галка наперегонки с Чибисом убежали в яхт-клуб, мы с Кирюхой направились искать ту самую опушку, где можно было бы устроить представление.

– Ты в какой класс пойдёшь? – спросил я, не зная с чего начать разговор.

– Во второй, – вдохнул Кирилл.

– Что, неохота в школу?

Мальчик взглянул на меня снизу вверх так, что я невольно оглянулся – его косящий глазик уже не первый раз вводил меня в заблуждение.

– А зачем тебе усы? – совершенно неожиданно поинтересовался он.

– Усы? – машинально трогая себя под носом, переспросил я, пытаясь определить ход его мыслей. – А причём тут мои усы?

– Даже если твой платок переделать в маску, всё равно ниндзя из тебя не получится. С такими усами ниндзей не бывает.

Я рассмеялся.

– Это ты верно заметил, Кир. Я тоже ни разу не видел ниндзя с такими усами. Слушай, дружище, помоги мне в одном деле. – Я решил не тянуть резину, и перейти к выяснению интересующих меня вопросов. – У меня есть племянница. Она пойдёт в первый класс, и я хочу сделать ей подарок на Первое сентября. Мне нужен твой совет. Как считаешь, что ей лучше подарить? Мягкую игрушку или какую-нибудь прикольную штучку?

– Если девчонке – то можно куклу, – не раздумывая, ответил Кирилл. – Когда Светке Многожёновой родители подарили Барби...

Мальчишка, которому явно импонировало, что к нему, как ко взрослому, обратились за советом, продолжал рассказывать историю о том, как девчонки из его класса чуть не умерли от зависти, когда Светка Многожёнова притащила в школу необычную куклу. А я слушал его рассказ и думал о том, что не прилагая практически никаких усилий, я уже узнал фамилию потенциального директора «Точприбора», а также выяснил, что он является однокашником Малыша. А теперь оказывается, что и дети их вместе учатся. Что это? Закономерности маленького городка, случайное стечение обстоятельств или результат бесперебойнй работы Матрицы Возможных Событий? Мне очень хотелось убедиться, что я не ошибся, приехав сюда, в Переславль.

– А ещё можно Коби, – продолжал Кирилл. – Знаешь, это такой прикольный щенок, похожий на лису? Ленке Савченко такого подарили.

– Символ Олимпиады? – спросил я.

Олимпийские игры, завершившиеся недавно в Барселоне, отличались от всех предыдущих не только тем, что вместо сборной СССР в них принимала участие непонятная «объединенная команда», но и не совсем обычным олимпийским талисманом. По одной из версий это был щенок каталонской овчарки, по другой – обычная дворняга без родословной. В чём-чём, а в недостатке прикольности это творение испанских дизайнеров нельзя было упрекнуть.

– Ага. Только лучше всего подарить ей живого щенка. У неё есть собака?

– Нет, собаки у неё нет. Родители не разрешают… – задумчиво сказал я. – А куклу Барби ей папа привёз из Польши? – На всякий случай нужно было уточнить, о том ли Множёнове идёт речь.

– Да, из Польши. И ещё целую коробку с жвачками Турбо. С наклейками. Но куклы можно в Киеве купить. Я видел там такие на рынке. Там любые игрушки продаются.

– Вы учитесь со Светкой в одном классе?

– Уже нет. Они отсюда уехали. Она теперь будет в другом городе учиться, – сообщил Кирилл.

Ага. Значит, небольшая поправочка – семейство Многожёновых из Переславля куда-то переехало. Задача немного усложняется.

– А тебе какие игрушки нравятся?

– Ниндзя-дартсы. Это такие стрелы с настоящими наконечниками и настоящей мишенью. Для них даже лука не нужно, их рукой бросают. – По восторженным интонациям можно было без труда догадаться, что стрелы с настоящими наконечниками – предел мечтаний восьмилетнего мальчика.

– Ты хочешь такие дартсы? – на всякий случай спросил я.

Кирилл остановился, внимательно уставившись мимо меня куда-то в небо. По всей вероятности, он начал подозревать, что я не случайно затеял этот разговор.

– Мне обещали их купить, если я не буду баловаться... А почему ты спрашиваешь?

Очередным прямым вопросом он привёл меня в замешательство.

– Хочешь, я скажу твоему папе, что ты заслужил такой подарок? – Я тоже решил говорить прямо, без обиняков. – Только у меня к тебе ещё одна небольшая просьба. Давай ты не будешь ничего рассказывать ни маме, ни тёте Тамаре про...

– Про то, что тётка танцевала на крыше? – догадался он.

– Про всё. Про танцах на крыше и про то, что мы с тобой искупались. Зачем лишний раз волновать наших женщин? Ну, ты меня понимаешь? У настоящих ниндзя должна быть тайна. Никому ни слова! Договорились?

– Договорились, – ответил Кирилл, по-деловому протягивая мне руку. – Ладно, пошли отсюда. Я знаю, что большие грибы бывают только в сказках. И зайцы тут не водятся…

Самое время доказать мальчишке, что он ошибается.

– Напрасно ты так думаешь. Смотри внимательно! – Щелчком пальцев за спиной я визуализировал зайца.

Он появился на полянке, как и было задумано, выскочив из зарослей бузины метрах в пяти перед нами. Кирил от неожиданности присел и даже охнул от удивления. А удивляться действительно было чему.

Мой заяц получился, мягко говоря, не совсем обычным. По всей вероятности, это был вообще не заяц, а кролик. Крупный розовый кролик с галстуком-бабочкой на шее, в синих пионерских шортах, похожих на Кирюхины, весело пританцовывая, прыгал по полянке на задних лапах, не обращая на нас ни малейшего внимания. Я понял, что всё пошло совсем не так, как я планировал.

Вместо классического советского Зайца у меня получился американский Кролик – символ журнала Playboy. Вернее, их гибрид – результат банальной М-волновой диффузии, смешавшей в моём воображении два образа: союзмультфимовский и плейбойский. Причём, последний прочно обосновался в моём подсознании исключительно благодаря Ксюхе.

Пока не произошло ничего более непредсказуемого, я повторным щелчком пальцев поспешно стёр этот неудавшийся объект визуализации. Кролик исчез, как ни бывало, растворившись в воздухе, а Кирилл продолжал сидеть на корточках, явно ожидая продолжения мультика. Мне пришлось прервать затянувшееся молчание.

– Всё, убежал заяц, – сказал я с сожалением.

– Куда убежал? – Мальчик ещё не верил, что всё так быстро закончилось.

– Как куда? К своей зайчихе, конечно.

– А где она живёт?

– Спроси чего полегче, дружище... – вздохнул я.

Семёрка

Семёрка цвета «воронье крыло» с киевскими номерами прикатила, когда уже начинало смеркаться. Машина остановилась рядом с красным фольксвагеном и голубым Москвичём.

– А это кого ещё принесло? Оганес, не к тебе ли, случайно? – спросил Бородай, тщетно пытаясь разглядеть за тонированными стёклами кого-нибудь из приехавших.

– Нет, я никого не жду. Может, это к Степану? – Голос армянина звучал, как обычно, спокойно, но в его глазах промелькнула тревога.

– Может, и к Степану, – задумчиво произнёс Бородай, поднимаясь из-за стола. – Кстати, Малыш, а не пора ли нам будить молодожёнов?

В этот момент задняя дверь семёрки открылась, и оттуда вылез молодой человек в бейсболке.

– Доброго всем вечера, – поздоровался он.

– Ляпа? – удивлённо воскликнула Галка. Присмотревшись, я узнал в нём одного из двух парней, уже успевших мне примелькаться в городе.

– Привет! – Парень привеливетсвенно махнул Галке рукой и обратился к Бородаю: – Виктор Петрович, тут это самое… тут люди из Киева хотят с вами пообщаться... – Он оглянулся на машину.

– Так в чем же дело, Васёк? – повеселевшим голосом сказал Бородай. – Давай, зови их к столу. Оганес, организуем людям по шашлыку?

– Конечно, дорогой, – сказал Оганес. – Сейчас разогрею.

Открылась передняя дверь, и оттуда не спеша появился Красавчик, которого меняла Беня называл Сэмом.

– Здравствуйте. – Доброжелательно улыбнувшись, Красавчик окинул беглым взглядом всех сидящих за столом. – Виктор Петрович, извините за беспокойство, нам нужно кое о чём с вами потолковать.

– Ну, так давайте, хлопцы, до столу. Тут и потолкуем, – сказал Бородай. – Давай-давай, не стесняйтесь, тут все свои. Тамара, помоги. – Они стал сдвигать на столе тарелки, освобождая место гостям.

– Нет-нет-нет. Большое спасибо за приглашение, но мы уже поужинали, – вежливо отказался Красавчик.

– Ну, а по двадцать капель?

– Нет, благодарю. У нас к вам деловой разговор, Виктор Петрович.

– Ко мне лично, или?.. – Бородай взглянул на Малыша.

– К вам обоим. – Молодой человек постучал по крыше автомобиля. – Андрей Андреевич, выходи.

Из семёрки так же неспешно вышел лысый водитель. Поигрывая брелком, он обошёл вокруг красного фольксваген и остановился рядом с Москвичом. Внимательно оглядев всю нашу компанию, он что-то тихо шепнул Красавчику.

Бородай вылез из-за стола.

– Ну что, Малыш, бери сигареты, пошли перекурим. – Заботливо взглянув в глаза жене, он сказал: – Спокойствие, только спокойствие. Это деловой разговор.

– Кто это? – спросил я Тамару, когда приятели ушли. – Эту семёрку я уже пару раз видел в городе.

– В зелёной бейсболке – Васька Ляпковский, Галкин бывший одноклассник, – ответила она. Выбрав в корзине яблоко покрупнее, Тамара принялась его грызть. Похоже, слова мужа её успокоили. – Галка, ты случайно не в курсе что это за люди?

– Понятия не имею. Наверное, опять затеял какой-то бизнес. Ты же слышала – «деловой разговор». Деловой, блин. Возит любимую жену и сестру – стыдно кому сказать – на старом «запоре», – язвительно сказала Галка.

– Не на «запоре», а на Горбунке, – вмешался Корнет. – Вы ничего не понимаете. Это раритет. Такие машины скоро будут на вес золота.

– Ой, не могу! – Галка прыснула. – Защитничек. Судя по тому, сколько в этот раритет вбухано других металлов, менее ценных, чем золото, а говоря нормальным языком, металлолома, ваш Горбунок физически не способен перемещаться. Этому артефакту советского автопрома самое место в нашем музее, рядом с чумацким возом. У Вовчуков, кстати, такой же раритет, разве что чуточку поновее.

Из палатки выглянула Милена.

– Чего это вы тут нас обсуждаете, и что вообще за шум? – возмущённо спросила она, осматриваясь по сторонам.

– К нашим предприимчивым мужьями приехали какие-то киевляне. Вон, стоят за машинами, переговариваются, – пояснила Тамара. – Кирилл заснул?

– Нет ещё. Не шумите, Бога ради, а то этот ребёнок сегодня вообще не уснёт, – попросила Милена, уползая обратно.

Переговоры были недолгими.

– Возвращаются, – доложил Корнет.

Прежде чем сесть в свою семёрку и уехать, лысый снова покрутился у фольксвагена и что-то спросил у Бородая. Тот рассмеялся и повертел головой, показывая на свой Запорожец.

– Оганес, наливай, – скомандовал Малыш, подходя к столу. Я уже успел заметить, что этот гигант спокойно и даже немного равнодушно относился ко всему, что не касается спиртного.

– Потише, Кирилл ещё не спит, – предупредила Тамара. – Чего они приезжали на ночь глядя? – спросила она подоспевшего мужа.

– Спокойствие, только спокойствие, – зашептать Бородай, чмокая жену в щёку.

– Вы можете быть чуточку серьёзнее? Чего они хотели?

– Серьёзнее не получается. Ну, быть бобру! – Бородай беззвучно чокнулся с приятелем и выпил.

– Они много чего хотели, – сказал Малыш, закусывая холодным шашлыком. – Послушать их – так они готовы скупить на корню весь Переславль, не считая окрестных сёл. Но за очень смешные деньги.

– За смешные? – переспросила Тамара.

– Обхохочешься, – подтвердил Бородай. – Если верить словам этого молодого, который корчит из себя босса, здесь неподалёку на побережье Днепра планируется игорная зона. Что-то наподобие Лас-Вегаса. С рулеткой, блэкджеком и шлюхами. Только более скромных масштабов.

– И шлюхи будут более скромными? – поинтересовался Корнет, за что был тут же наказан лёгким подзатыльником от Галки.

– Не знаю, как насчёт скромности, но дешёвыми – точно, – усмехнулся Малыш.

– Не переживай, мать, – продолжал успокаивать жену Бородай. – Насмотрелись ребята американских боевиков и возомнилили себя крутыми бизнесменами.

– А чего он хотел от нашего Горбунка?

– От Горбунка – ничего. Интересовался фольксвагеном Алисы. Спрашивал, не наша ли тачка. Даже не тачка – тачила, как он выразился.

– А Ляпа чего вдруг с ними оказался? – поинтересовалась Галка.

Бородай пожал плечами.

– Я так понял, что он просто показал им дорогу.

– Бородай, ты что-то не договариваешь? – Тамара пристально уставилась на мужа. Тот рассмеялся.

– Так договаривать, собственно, нечего. Они приезжали узнать, за сколько мы готовы продать «Дона Педро» и «Чайку». Я спрашиваю: а с чего вы решили, что мы вообще собираемся их продавать? Улыбаются, молчат. Договорились, что приедут завтра к обеду. Обещал накормить их ухой. Вот и всё...

Из палатки выбралась Милена. Она переоделась в спортивный костюм, ещё более подчёркивающий стройность её фигуры. Внимательно поглядев мужу в глаза, она перевела строгий взгляд на Бородая:

– Так, господа яхтсмены, прекращаем пить! И вообще, в следующий раз сами будет ребёнка укладывать. После ваших путешествий Кир еле заснул.

– Милена Владимировна, не смотри на меня так. Я не поддаюсь гипнозу, – усмехнулся Бородай. – И потом, разве ты не знаешь, что одними строгими запретами нельзя добиться человеческого взаимопонимания. Ты же изучала в своём меде психологию?

– Только психиатрию. Последнее предупреждение: разбудите ребёнка – будете дуэтом ему колыбельные петь! Девочки, пойдёмте, прогуляемся, – она выразительно взглянула на Тамару.

Тамара, с трудом сдерживая улыбку и делая мужу страшные глаза, строго погрозила пальцем:

– Не шумите тут! И на коньяк не налегайте.

– Не волнуйся, царица. – Бородай проводил весёлым взглядом женщин и тут же сделался серьёзным. – Так, мужики, нужно что-то решать…

Мы с Корнетом подсели к ним поближе.

– А что случилось? Киевская мафия? – возбуждённо зашептал Корнет.

– Это такая же мафия, Корнет, как моя жизнь, – пренебрежительно махнул рукой Малыш. – Бандито-гангстерито. Пытаются взять нас на понт.

– Да расскажите же толком, в конце концов! – взмолился Корнет.

Бородай потянулся за сигаретой.

– В том-то и дело, что ничего пока не ясно. Насколько мы поняли, по всему побережью вокруг Киева они скупают парусники. Судя по всему, за бесценок. Если не врут, то две заводские яхты они уже купили. И вы, говорят, никуда от нас не денетесь. Решайте сразу, или разговор будет другим. На понт берут или не на понт – не знаю. Что думаешь, Оганес? – Бородай курил, внимательно поглядывая на кавказца, который всё время молчал.

– Мне трудно что-либо советовать вам, ребята, – сказал тот. – Помните моего Алика? Они с Комиссаром поначалу тоже считали, что мафия бывает только в кино... Не понравился мне взгляд у этого лысого водителя. Кроме того, мне кажется мелькала эта квадратная физиономия в «Славянском ренессансе»...

– Я тоже видел на днях эту парочку рядом с вагончиком «Ренессанса», – добавил я.

– А мне не понравилось, что они с Ляпой приехали, – сказал Бородай. – Тамару, конечно, это немного успокоило, но сами посудите: не станут уважающие себя предприниматели связываться с мелкой босотой.

– А про мой вагончик разговора не было? – поинтересовался Оганес.

– Нет, не было, – ответил Бородай. – Шла речь только о катамаране и яхте.

– Ясно… Пойду чаю заварю. – Оганес взял чайник и отправился к костру.

– Жалко старика… – Бородай дымил, глядя вслед кавказцу. – Эта чёртова неопредёлнность всех уже заколебала. И Бондарь ничего не успел выяснить. Понятно, ему сейчас не до этого…

– А тебе не кажется, что между приездом догеновской бэхи и этой семёрки есть какая-то связь? Возможно, эти деятели считают, что «Диоген» хочет перехватить у «Ренессанса» подряд на строительство? – Малыш вопросительно поглядел на Бородая. Тот пожал плечами.

– Спроси чего полегче, Малыш… Знать бы хотя бы приблизительно, что и когда собираются строить на месте яхт-клуба...

И тут я вспомнил о Стелле. Если существует человек, способный рассеять туман неопределённости, скопившийся в сегменте Матрицы Возможных Событий под условным названием «яхт-клуб Парус», то этот человек – Стелла Сорушовна Голубева. Я решительно поднялся из-за стола.

– И ты до ветру? – вскинул на меня глаза Бородай.

– Нет, просто у меня возникла одна мысль, нужно как следует её обмозговать. Потом расскажу. Если что – я на пирсе.

– Смотри, чтобы русалки не утащили. И стукни в окно молодожёнам. Пора, как грицца, и честь знать, – усмехнулся Бородай.

Глава 12. Русалки, дельфины...

Агрегатор

Полина Ковалёва, жена моего старшего брата, и Стелла Голубева, жена Никитоса, были подругами. Ближайшими подругами, если в женской дружбе существует такая градация. А ещё они были невероятными болтушками и могли часами висеть на телефоне. Дозвониться в нашу питерскую квартиру или до Никитоса в Москву было практически невозможно, и в один прекрасный момент мы с братом решили организовать в голубевской квартире в Лужниках персональный М-волновой портал. Помыслы наши были чисты и благородны – ненавязчиво перенаправить досужие женские разговоры с обычной телефонной линии в Зазеркалье. Для этого мы выпросили у Тимура Ашотовича большое настенное магическое Зеркало, такое же, как в нашей питерской квартире, и повесили его в гостиной Никитоса. Проблема связи была решена, но возникла другая – защищённость М-волновых каналов.

Как-то раз, пытаясь связаться с Алексом или Никитосом посредством Зазеркалья, я нечаянно подключился к «живому» разговору их жён – Стелла с Полиной, обсудив всё на свете, перешли к демонстрации своих новых купальников, которые они решили примерять тут же, перед большими настенными Зеркалами. От визга, который устроили дамы, чуть не лопнула мембрана моего старенького зеркалофона.

После этого случая я попросил китежградских зазеркальщиков предусмотреть дополнительную защиту от подобных казусов, и в последних моделях агрегаторов появилась возможность предварительно запрашивать разрешение на подключение к каналу визуализации. На сленге М-волновых программистов это называлось: «постучаться в Зазеркалье».

Резонно рассудив, что между магическим Зазеркальем и оганесовским вагончиком, откуда доносились недвусмысленные вздохи, имеется существенная разница, я быстренько прошмыгнул мимо. Добравшись по пирсу до пришвартованного «Дона Педро», я сбросил кроссовки и уселся на деревянный настил, опустив ноги в воду. Благодать!

Солнце ещё не успело упасть за горизонт и яркой позолотой обрамляло зелёные верхушки сосен. На глянцевой, словно тонкоплёночный дисплей, поверхности залива стелился ароматный дымок оганесовского костра. Где-то рядом шумно выплеснулась какая-то крупная рыбина, оставив на воде небольшое цунами. С противоположного берега доносились музыка и звонкий смех.

Здесь, у воды, связь должна быть самой устойчивой. Надёжной и качественной. Без брака.

Я вытащил агрегатор и первым делом поймал солнечного зайчика – дисплей работал в обычном, отражающем режиме. Для того, чтобы переключить агрегатор в режим коммуникатора, нужно было произнести на санскрите несколько голосовых команд, запустив таким образом специальную резидентную программу. Как говорят зазеркальщики, «завербовать резидента». Оглядевшись по сторонам, я вполголоса пробубнил заковыристую мантру, с удовлетворением отметив, что дисплей моментально стал матовым – вербовка сработала с первого раза. Теперь можно связываться с Москвой, то есть, мысленно настроиться на М-частоту голубевского Зеркала и произнести позывной. Или просто постучаться, чтобы не дай Бог снова не оконфузиться.

«Пифия, ответь Полуэктусу», – произнёс я, приблизив агрегатор к губам на манер милицейской рации. Стелла Сорушовна молчала. Тогда я вызвал её мужа.

– Привет, Полуэктус! – радостно воскликнул Никитос. За последние годы он сделался совершенно лысым и слегка раздобрел. В полосатой пижаме и комнатных тапочках он стоял перед большим Зеркалом и радостно улыбался. – Жить будешь не менее ста лет. К нам заезжали Алекс с Полиной, и мы буквально десять минут назад тебя вспоминали. Не волнуйся, вспоминали «незлым, тихим словом». Ты, говорят, сейчас на Украине? Это ты на Днепре?

– Днепровский залив. Так Алекс у вас? Они с Варварой?

– Нет, они только едут её забирать. Стелла повезла их в Одинцово. Завтра звони, если хочешь с ними пообщаться. Как ты? Давай, рассказывай .

– А чего рассказывать? Алекс, небось, уже всё тебе рассказал. Устроился на работу, получил общагу, осваиваюсь потихоньку. Короче, всё нормально. А звоню я потому, что хотел потолковать с Сорушовной…

– Что-то случилось? – встревоженно спросил Никитос.

– Да нет. Ничего страшного. Просто нужно заглянуть в Матрицу, посмотреть, что будет через годик-другой на этом самом месте, где я сейчас нахожусь. Это место называется яхт-клуб «Парус». Вернее, всё, что от него осталось.

– Яхт-клуб? – переспросил Никитос.

– Да, а что тебя так удивляет? Заводской яхт-клуб идёт с молотка. У знакомых ребят тут парусники, вот они и кумекают: продавать-не продавать. А если продавать, то кому и за сколько. Но мне от Стеллы нужно не это. Хочется иметь общее представление о возможных вариантах будущего в этом сегменте Матрицы. Что именно будет здесь строиться? Понимаешь?

– Понимаю. Я уже давно ничему не удивляюсь. Просто не далее как вчера мы со Стеллой были в гостях у наших приятелей, братьев Удальцовых. Они на Клязьме строят яхт-клуб, и как раз вчера завели разговор о покупке парусников. Я обещал им разузнать. Можешь подробнее рассказать, что там у вас продаётся?

После разговора с Никитосом я долго размышлял о Матрице Возможных Событий. Ещё одна случайность? Братья Удальцовы, которых Никитос называл Чипом и Дейлом, судя по его рассказу, были настоящими предпринимателями. Возможно, не такими крутыми, как новые русские бизнесмены, но и не такими, как мы с Максом. И масштабы бизнеса у них были другими, и финансовые возможности побольше нашего. Никитос обещал прямо с утра встретиться с братьями и выяснить всё как следует. Значит, нужно будет завтра им перезвонить. И Стелла как раз вернётся, и Алекс с Полиной и Варварой.

А сейчас, пожалуй, самое подходящее время заняться дистанционной материализацией подарка. Что бы такого придумать? Заяц отпадает – с зайцами у нас проблемы. От греха, как говорится, подальше. Барби я не потяну. Коби? Или медведь? Медведь или Коби? Нет, мне кажется, нынешний олимпийский талисман слишком абстрактен – ни то, ни сё. Лучше, пожалуй, сварганить Варьке медведя. Но только не розового, а нормального, коричневого. Можно взять за основу… например, нашего олимпийского Мишу.

Завербовав резидента-материализатора, я настроился на волну питерской квартиры и начал процесс. В дистанционной материализации, по сути, ничего сложного – Зазеркалье всё сделает само. Главное правильно представить себе образ будущего объекта, и он появится прямо в гостиной на Рубинштейна в кресле рядом с большим Зеркалом.

Ночные купания

Я уже почти закончил, как вдруг послышались весёлые голоса и смех. Затем хлопнула дверь вагончика – вероятно, Бондарь и Алиса наконец-то вышли наружу. Неизвестно по какой причине, но я испугался.

Бесшумным ниндзя я переметнулся на катамаран и нырнул в каюту. Через небольшое окошко иллюминатора хорошо просматривалось начало пирса. Но на пирсе никто из молодожёнов не появился – я успел лишь заметить спину Бондаря, который удалялся в сторону лагеря.

Я уже собирался вылазить обратно, как вдруг заметил, что шевельнулись прибрежные камыши, и через секунду оттуда вышла... голая Алиса. Вернее, почти голая – на ней было только голубое махровое полотенце, которым она прикрывалась. Оглянувшись по сторонам, она сняла полотенце и набросила его на камыши. Кровь тут же хлынула в голову, и я почувствовал, как запульсировали мои виски. Меня накрыло горячей волной, а сердце застучало так громко, что я испугался, что Алиса его услышит.

Прикрыв руками тёмные соски и высоко поднимая стройные ноги, она сделала несколько шагов вперёд и, тихонько вскрикнув, присела. Всплеснув вокруг себя руками, она так же быстро поднялась и радостно засмеялась.

Как же она была хороша! Высокая, стройная, гибкая – Алиса находилась шагах в десяти шагах от меня. Брызги, сверкающие в последних лучах угасающего солнца, скатывались по её белому телу блестящими искринками, и казалось, что она сама светится.

Немного постояв, Алиса шагнула ещё глубже и поплыла в мою сторону. В темноте каюты через стекло иллюминатора видеть меня она не могла, но мои кроссовки, оставшиеся на пирсе…

Я затаился в углу каюты, проклиная себя за малодушие. Неудобно как-то получилось. Не нужно было никуда прятаться – ещё подумает, что я за ней специально подглядываю.

Сколько времени я так просидел, одному Богу известно. Вполне возможно, что я даже немного задремал. Когда я выглянул в окно, уже сгустились сумерки, и на берегу, естественно, не было ни Алисы, ни голубого полотенца.

– Алё, есть тут кто живой? – где-то совсем рядом послышался голос Корнета. Я поспешно вылез наружу. Корнет стоял на пирсе с фонариком в руках. – Ну слава Богу, – усмехнулся он. – А то, гляжу – кроссовки есть, а в них – никого. Кирдык, думаю, нашему Полуэкту. Утащили беднягу русалки. Заснул что ли?

– Похоже… Который час?

– Десятый.

– А что там творится в лагере?

– Тебя все ждут. Бондарь с Алисой не дождались – поужинали и уехали домой. Алиса очень хотела остаться, но Стёпыч настоял. Он обещал по своим каналам узнать, кто стоит за этими чудиками, которые на семёрке. Завтра к обеду приедут, расскажут. Купался?

– Нет. Но взбодрится не помешает. Окунёмся?

– Давай.

Мы разделись до гола и плюхнулись в воду, которая показалась гораздо теплее, чем днём. Корнет поплыл прямиком на звуки весёлой музыки, раздававшейся с противоположного берега. Там мерцал огонёк костра, вокруг которого, судя по всему, выплясывали люди.

– К ним собрался? – спросил я, поравнявшись.

– Ага. Вылезаем мы такие голые черти на берег – и давай с ними ламбаду танцевать. Там нас и похоронят. А ты что надумал?

– В каком смысле?

– Ну, ты же сказал, что у тебя есть какая-то мысль, и ты пошёл её думать.

Мы развернулись и поплыли обратно.

– А-а-а, ты про это… Да, мысль у меня родилась, кажется, неплохая. Нужно будет завтра с утра сгонять в город, позвонить старому московскому приятелю. У него есть знакомые яхтсмены. Узнать хотя бы порядок цен в Москве на парусники...

– Хорошая идея, – согласился Корнет. – А ты езжай завтра с утра с Миленой. Ей как раз на работу нужно. То ли на операцию, то ли кого-то подменить – я так и не понял. Но к обеду она точно вернётся…

– Мальчики! – послышался с берега звонкий Галкин голос. – С кем это вы там разговариваете?

– С русалками, – весело ответил Корнет. – Нужно нас срочным образом спасать.

– А вы в плавках?

– Не поверишь, Галка. Даже в кроссовках. Они нас силком в воду затащили.

– Ладно, юморист. Надеюсь, меня оттуда не видно? Я без купальника собираюсь купаться.

– Не видно, не переживай!

– Откуда ты знаешь – может я поэтому и переживаю, – засмеялась Галка и тут же шумно бултыхнулась в воду. – Класс! Суперская водичка! Ну, и где тут ваши мавки? – спросила она, подплывая к нам поближе.

– Кто?

– Эх ты, Корнетище! Мавка – это украинская русалка. Языческий женский дух. А погнали на тот берег? – заговорщицки предложила Галка.

Корнет засмеялся.

– Мы с Полуэктом решили не рисковать. Фиг знает, что за танцы у костра там устроили местные язычники. Зажарят ещё, не дай Бог, и съедят. Давай лучше тут спокойно покупаемся. Что там Вовчуки, помирились?

– А что они, ссорились? – удивился я.

– С Малышом вообще-то трудно поссориться, но Милена Владимировна умудряется. Она как маленький электролобзик – пилит его и пилит. Галка, ты ведь не такая? – весело поинтересовался Корнет, пытаясь дотянуться рукой до своей подруги.

– Я ещё хуже. Я как бензопила «Дружба». Только не ручная – дикая. Так что поосторожней со своими ручонками, молодой человек. – Галка взбрыкнула ногами, окатив нас фонтаном брызг и поплыла вдоль берега. – Догоняйте меня, мои верные дельфины.

Я улыбнулся. Нужно будет Ксюхе сказать, что испытание, о котором она предупреждала, я с честью выдержал – от мысли, что рядом плывёт обнажённая русалка, у усатого дельфина не дрогнул ни один плавник.

У костра

А на окне наличники, гуляй да пой, станичники.

Черны глаза в окошке том, гуляй да пой, казачий Дон...

Вспыхивающие каким-то таинственным, даже потусторонним светом угли ночного костра, плохо настроенная гитара в руках хмельного музыканта, такой же хмельной блеск в глазах его друзей, пытающихся подпевать вторым голосом и при этом сбивающих с правильной тональности и друг друга, и самого певца – от этих воспоминаний о бесшабашной юности защемило сердце. Наверное, где-то там, в моём подсознании прочно закрепился ещё один образ. В один из таких тёплых вечеров в самом начале пятого курса мы познакомились с Хеленкой. Да. Это было в совхозе, кажется, где-то под Гатчиной...

Заметив наше приближение, Бородай прервал мои студенческие воспоминания. Он резко сменил ритм и дурашливым голосом запел:

Эй, моряк, ты где так долго плавал?

Мы тебя успели позабыть...

– Ну, и кто кого: тебя русалки или ты их? – подмигнул мне Бородай, прихлопнув ладонью струны.

– Не русалки, а мавки – усмехнулся я, присаживаясь напротив Тамары. – А Милена уже спит?

– Ей завтра рано на работу вставать, – пояснила Тамара. Я с пониманием кивнул.

– Никогда не завидовал врачам. У нас в Питере был сосед-хирург. У всех праздник, как праздник – Новый год там или майские, неважно, – а у него дежурство. Или все за столом – а он отсыпается. Зато всегда трезвый.

– Как ты? Я обратила внимание, что ты ни одной рюмки не выпил.

– Я свою жизненную норму уже выполнил.

– Молодец. А Петровичи у нас в этом отношении стахановцы, – усмехнулась Тамара.

Я взглянул на Малыша, сидевшего на ковровой подстилке в позе лотоса. По его лицу невозможно было определить, в каком настроении он сейчас пребывает. Зато Бородай веселился от души.

– Да, стахановцы. И не только в этом отношении. А ты, Малыш, не переживай. Будет и в нашей деревне, которую твоя благоверная супруга, называет Мухосранском, праздник. Корнет, будь другом, накапай нам еще по двадцать капель оганесовского коньяка. Оганес, не возражаешь?

– Если Тамара не возражает, то и я не возражаю, – ответил Оганес. Он сидел на корточках у костра и шевелил ярко тлеющие угли.

– Кстати, Корнет, ты сегодня какой-то не такой. Мусолишь весь вечер несчастную рюмку, – заметил Бородай. – Это Галка на тебя так влияет или Маккартни? – насмешливо поинтересовался он.

– Братец, помалкивай лучше, – тут же вступилась Галка. – Благодари Бога, что у тебя и сестра и жена терпеливые. И почему это ты Полуэкта назвал Маккартни?

– Это не я назвал, а Мичман. – Бородай передал мне гитару. – Он рассказал, как вы познакомились. Говорит, что ты классно играешь и поёшь. Изобрази нам что-нибудь эдакое. Чтобы душа, как грицца, развернулась. Кстати, Стёпыч с Белкой тоже очень хотели тебя послушать…

– Какая она тебе Белка? – удивлённо вскинула брови Тамара. – Пожалуй, этому столику больше не наливать.

– А почему Белка, и откуда они узнали, что я играю на гитаре?

– Я разрекламировал. А мне Мичман рассказал, – пояснил Бородай. – А Белкой Стёпыч её называет потому, что она Белкина. Алиса Белкина. А ты меня что, ревнуешь, царица? Да ты у меня лучше всех белок на свете!

– Сомнительный комплимент, – хмыкнула Тамара. – Ну, сыграй тогда, Маккартни.

Я стал настраивать гитару.

– Хорошо. Но только не битлов.

Забытую песню несет ветерок,

Задумчиво в травах звеня,

Напомнив, что есть на земле уголок,

Где радость любила меня…

Я играл, вспоминая тот самый вечер.

Фагот, которого можно было сравнить с Малышом только по росту, но никак не по манерам, вёл себя развязно, как обычно, когда бывал во хмелю. Он умудрялся приставать ко всем девушкам одновременно, но в силу того, что он был всеобщим любимчиком, ему многое прощалось. Однако от Хеленки он тогда огрёб по полной. Ей даже потом пришлось перед ним извиняться.

Никто не ожидал, что такая стеснительная, даже немного робкая девушка способна поставить на место распоясавшегося оболтуса. Вернее, положить на место. Когда он попытался захватить её своими граблями, чтобы по-дружески потискать, она умудрилась выскользнуть из его объятий и сделала какую-то невообразимую подсечку так, что он рухнул, словно подкошенный. Все засмеялись, и даже Фагот, которого можно было назвать кем угодно, но только не злопамятным грубияном, искренне расхохотался.

С тех пор Хеленка стала нашей общей с Фаготом подругой – своей в доску. Но не надолго. Спустя несколько месяцев она стала только моей – любимой, неповторимой и единственной. И тоже ненадолго. Ещё через несколько месяцев мы с ней расстались…

Когда был исчерпан стандартный костровый набор из «Воскресенья», «Машины» и «Аквариума», Тамара встала с насиженного места и неожиданно подошла ко мне. Она подошла настолько близко, что я едва не упёрся в её огромный живот носом. Я немедленно поднялся.

– Бородай, позволишь мне поцеловать этого замечательного музыканта? – спросила она, иронично поглядывая на мужа. – Исключительно в знак благодарности за такой чудесный концерт. Ты же меня не ревнуешь? Ты же у меня тоже самый лучший из всех небритых мужчин на свете. И бритых, кстати, тоже.

– Поцеловать или чмокнуть? Если не взасос, то можно, – разрешил Бородай.

И мы поцеловались. От её губ пахло яблоками.

– Тамара, я даже не помню, когда последний раз краснел, – признался я. – Это хорошо, что сейчас темно, а то мне бы пришлось, наверно, прикрываться. Спасибо тебе, дорогая моя землячка, за такое приятное окончание сегодняшнего дня... – Я замолчал, пытаясь немного угомонить неожиданно разбушевавшиеся эмоции. – Всем спасибо, ребята! Очень рад, что мне… что вы... Словом, я очень рад нашему знакомству.

Глава 13. Робот

30 августа, воскресенье

Меня разбудил Корнет.

– Команде вставать! Койки заправить! – заорал он откуда-то снаружи.

– Тихо ты, командир! – строго зашипела на него Галка. – Спят ещё все!

– Как можно спать в такое прекрасное... – Корнету не дали договорить, закрыв его рот рукой или поцелуем.

Я сладко потянулся и открыл глаза. Прямо перед моим лицом сидел жирнющий комар. Вероятней всего, это был комариный король, победивший в ночной схватке всех комаров, которых угораздило проникнуть в нашу палатку. Судя по истошным комариным воплям, схватка здесь происходила не на жизнь, а насмерть. Нужно поскорей выпустить победителя на свободу.

– Который час? – спросил я, распахивая палатку.

– Почти шесть. Вылезай, пошли купаться. Водичка – класс! – громко зашептал Корнет.

Я высунулся наружу.

– Давно не спите? – спросил я, подозрительно оглядывая влюблённую парочку. После отбоя, объявленного Тамарой, все полуночники расползлись по своим спальным местам. Мы с Корнетом укладывались одновременно, и когда он выбрался на свидание, я не слышал.

– Та этот чертяка разве даст поспать? – Глядя на счастливое Галкино лицо, нельзя было сказать, что она разбужена помимо своей воли. Корнет расплылся в улыбке:

– Зимой выспишься, стрекоза.

Из светлой дымки пробуждающегося утра вышел Оганес.

– Доброе утро. Это вы там всю ночь плескались?

– Это дельфины, Оганес, – расчёсывая мокрые волосы, весело ответил Корнет.

– Я так и подумал. А почему у дельфинов губы синие?

– От холода, наверно,– сконфузилась Галка и для наглядности зацокала зубами: – Змерзла, як цуцык.

Корнет тут же нырнул в палатку за одеялом.

– А хотите кофе? – улыбнулся Оганес.

– Спрашиваешь? Конечно, хотим! – воскликнул Корнет, заботливо укутывая Галку.

– С удовольствием, – мурлыкнула она, прижимаясь к его плечу.

– Алё! Ну, и куда вы без меня? – Из бородаевской палатки появилась его заспанная физиономия. Продрав глаза, Бородай осмотрелся по сторонам. – А я думал, Мичман приехал...

СонВ универсальном вагончике кавказца нашлись даже крохотные кофейные чашечки, куда он разлил густой дымящийся напиток.

– Дядюшка Оганес, ты настоящий волшебник! И запах какой-то необычный... – сказала Галка, принюхиваясь.

– А я добавляю в кофе немного корицы. А в былые времена варил кофе с перцем. Рецепт иранских шахов.

– С перцем? Это же горько! – скривилась Галка.

– А разве кофе не должен быть горьким? Кроме того, мужскому организму такой напиток придаёт сил и бодрости. По всем фронтам, – хитро усмехнулся Оганес.

– Так и говори: поднимает мужикам тонус, – усмехнулся Бородай, прикуривая сигарету. – Плесни-ка лучше грамульку своего волшебного коньяка, добрый дядюшка Оганес, – попросил он. – Представляете, люди, снится мне под самое утро очень странный сон... Даже не знаю, как этот сон описать…

Он присел с дымящейся чашкой к столу, и стал дожидаться Оганеса, который вынёс из вагончика армейскую фляжку с коньяком.

– Благодарю, дорогой, – сказал Бородай, подставляя свою чашку. – Так вот, снится мне, что мы с Томкой пошли купаться на залив. Причём не одни пошли, а с нашей будущей принцессой. Она совсем ещё кроха – маленькая такая, в платьице… Приходим, значит, мы сюда, к заливу. А вместо него – огромная лужа. И мы стоим на берегу этой огромадной лужи, такие маленькие-маленькие… А мимо нас ходят чьи-то ноги. Огромные такие ноги – размеров на сто больше, чем у Малыша. И шлёпают эти ноги туда-сюда, туда-сюда... Грязные брызги летят нам прямо в лицо... И тут, гляжу, плывёт по луже бумажный кораблик. Глянцевый такой кораблик, красивый. Сделанный из обложки журнала «Огонёк». А я стою и соображаю: нужно в него как-то залезть – в этот кораблик. А как залезть – не знаю. Трапа нет, лестницы нет... Карабкаюсь, значит, я на борт. А он, зараза, скользкий такой – соскальзываю всё время... Пытаюсь Томку подсадить. Она дотягивается до края борта, цепляется вроде. Старается, бедолага, подтянуться, но силёнок не хватает – и тоже соскальзывает… В конце концов, каким-то чудом забирается моя царица на палубу. Подаю ей нашу кроху, забираюсь сам, а там… Весь корабль завален лягушками. Тамара орёт, малышня орёт... И тут на капитанский мостик выходит… угадайте кто? – Бородай сделал маленький глоток, смакуя ароматный напиток, и замолчал, ожидая нашего ответа.

– Мичман? – попытался угадать Корнет. – Или Стёпыч?

Бородай отрицательно повертел головой.

– Так кто же? Бородай, не томи! Ну что за манера? – взмолилась Галка.

– И тут на капитанский мостик выходит Оганес и говорит: этот кораблик, говорит, я назвал «Ноевым ковчегом». И мы поплывём на нём спасать человеческие души. Я смотрю – а вместо лягушек на корабле появляются живые, нормальные люди. Только голые. И вдруг кто-то как заорёт: «Подъём! Койки заправлять!»

В этот момент мне показалось, что у Оганеса заблестели глаза.

– Это вот он, Корнетище, орал, – сказала Галка. Взглянув с нескрываемой нежностью на смутившегося Корнета, она растрепала ему волосы.

– Ну и зачем ты орал, Корнет? Из-за тебя, Корнет, я не досмотрел такой интересный сон... – задумчиво произнёс Бородай.

– Я всё равно построю кафе-кораблик, и обязательно назову его «Ноевым ковчегом», – твёрдым голосом сказал Оганес. – И можете поверить мне, ребята, – всё будет хорошо!

Пора было собираться в город, Пришлось оставить друзей обсуждать бородаевский сон, а самому возвращаться в лагерь.

– Доброе утро, девушка, – весело поздоровался я с Миленой. В своём нарядном осином платьице и туфлях она колдовала над котелком.

– В каком это месте оно доброе? – хмуро ответила она, пробуя на готовность горячую кашу. – Ты со мной едешь?

– Если не возражаешь. Твой муж уже проснулся? – Малыш вчера весь вечер был какой-то потерянный, не пропускал ни одной рюмки и незаметно окосел. Бородай посоветовал ему переночевать в пустующей палатке, где тот всю ночь и прохрапел.

– Мой муж объелся груш. Сколько раз предупреждала: не умеешь пить – не пей. Плохо ему.

– Что, совсем плохо? – сочувственно поинтересовался я.

– Нет, частично, – язвительно ответила Милена. – С головой у нас плохо. С другими жизненно важными органами всё в порядке. Даже с печенью, что самое удивительное. Ничего, окунётся – протрезвеет. Ты как? А-а... Ты ж у нас непющий… Кушать будешь? – Она сняла с огня котелок и водрузила его на стол. – Я Киру кашу сварила, но получилось много.

– Кашу – с удовольствием. – Я набрал воды в рукомойник и сполоснул под ним руки. – А Кирюха спит ещё, или с отцом купается?

– Дрыхнет. Еле вчера угомонился. Садись, ешь. – Милена придвинула мне тарелку.

Из камышовых зарослей спортивной трусцой выбежал Малыш. Мне показалось, что он пребывает в прекрасном расположении духа. Во всяком случае, никаких похмельных признаков на его лице заметно не было. По-заговорщицки мне подмигнув и нависнув над Миленой, казавшейся рядом с ним Дюймовочкой, он тряхнул мокрыми волосами. Реакция была незамедлительной: Малыш тут же получил от «дюймовочки» локтём поддых и взвыл от неожиданности:

– За что, маманя?!

– Тамбовская волчица тебе маманя, – беззлобно скала Милена, накладывая мужу двойную порцию горячей каши. – Садись и быстро ешь. Ты можешь мне внятно ответить, зачем ты пообещал косоглазому ребёнку купить какие-то стрелы с мишенью?

– Я давно ему обещал…– массируя живот, обиженно проворчал Малыш.

– Ладно. И второй вопрос: какого цвета могут быть какашки у розового кролика? Я не шучу. Не знаю, чем вы там вчера с ребёнком занимались, но таким возбуждённым я его ещё не видела.

– Ничем мы не занимались... – пробормотал Малыш, покосившись в мою сторону. Чтобы не рассмеяться, я сосредоточился на каше. Мне было одновременно и смешно, и жалко этого добродушного великана. Теперь я понимал, от какой экзекуции мы с Тамарой спасли его вчера утром. Я быстро доел кашу и поднялся.

– Ну что, готов? – спросила Милена, окинув меня оценивающим взглядом. – Ты что, так и поедешь?

– А что? – удивился я. – Я же не в ресторан собираюсь. Или здесь на переговорный пункт в шортах не пускают? В общаге могу переодеться, если будем мимо проезжать...

– Некогда. Погнали! – Милена нетерпеливо тряхнула кудряшками и, строго зыркнув на мужа, стала загибать пальцы: – Значит так. Кира умыть, почистить зубы, накормить. Следить за ним. Очки снимать нельзя. Купаться до моего приезда нельзя. Пить нельзя. Тебе нельзя. Всё ясно?

Малыш покорно кивнул.

«Москвич» с турбоКак только мы отъехали от лагеря, Милену словно подменили. Из строгой «мамани» она превратилась в милое белокурое создание с голубыми глазами и ангельским выражением лица. Правда, молчаливое создание. Она рулила, старательно объезжая выбоины на бетонке, и время от времени чему-то улыбалась.

Забавный робот, сплетённый из медицинских капельниц болтался под зеркалом заднего вида. На каждой неровности он подпрыгивал, судорожно дёргая своими непропорционально длинными конечностями, словно марионетка в чьих-то неумелых руках. Или умелых? Этот робот мне чем-то напоминал долговязого Малыша, которым всё время манипулировала эта маленькая женщина.

– Не мешает? – кивнул я на робота.

– А? Что? Кто кому мешает? – рассеянно спросила она.

– Да этот попрыгунчик. Мне кажется он только отвлекает водителя. – Мне вдруг подумалось, что Милена прямо сейчас мысленно готовится к операции, и каждая её улыбка означает удачно сделанный укол. В моём представлении именно этим и должны заниматься хирурги-анестезиологи.

– Нет, я привыкла. Я просто не обращаю на него внимания, – ответила она и снова замолчала.

«Ну и пожалуйста. Можешь и на меня не обращать внимания», – подумал я и стал рассматривать салон её старенького москвичонка. Этикетки с гоночными машинками, которыми была обклеена пассажирская половина торпеды приборной панели, вероятней всего, свидетельствовали о том, что Светка Многожёнова, которой папа привёз из Польши целую коробку жвачек «Турбо», все вкладыши отдавала Кирюхе. Но приставать с вопросами о Многожёновых прямо сейчас я счёл неуместным – ещё чего доброго отвлечётся и забудет сделать больному важную инъекцию.

Мы заехали в Переславль. Перед нами, видимо, поработали поливочные машины, и город встретил нас утренней чистотой и свежестью. Пахло скошенной травой. Маленькие домики по обе стороны центральной улицы, просыпались неохотно, словно дети, которым после сладкого летнего безделья предстояло собираться в школу.

Мы остановились у светофора, и тут Милена сама вспомнила о моём существовании:

– Тебе только на переговорный пункт, или есть другие дела в городе?

– Других дел у меня нет. А почему ты спрашиваешь? – насторожился я.

– Я высажу тебя рядом с междугородкой. Но освобожусь не раньше двенадцати. Будешь ждать или сам доберёшься обратно?

Больше всего на свете мне не хотелось возвращаться в яхт-клуб пешком. Тем более, что я уже придумал, где можно убить свободное время. Загорелся зелёный свет, и мы тронулись.

– Я подожду, если ты не возражаешь. Посижу в библиотеке, полистаю свежие компьютерные журналы. А хочешь, подойду к больнице, чтобы тебе лишний раз не колесить?

Милена неожиданно воспротивилась:

– Нет-нет, я сама подъеду. – Она притормозила на центральной площади рядом с гастрономом. – Давай договоримся так: чтобы нам с тобой не разминуться, жди меня вон на той скамейке у входа парк. Видишь?

– Вижу, – я радостно кивнул. – Ладно, договорились.

– Ну вот и отлично! – Она, похоже, тоже обрадовалась. Мы поехали дальше. – А ты, значит, ко всему ещё и в компьютерах разбираешься? Молодец. А я в них совсем ничего не понимаю...

– И не удивительно – ты же гуманитарий, а я технарь. Когда я был пацаном, вроде Кирюхи, мой отец имел неосторожность сводить меня в кунсткамеру. И после этого я дал себе зарок обходить медицину десятой дорогой.

Милена улыбнулась, и я решил воспользоваться тем, что она разговорилась.

– А ты, насколько я понял, московский мед заканчивала? – Я попытался зайти издалека.

– Вообще-то мне не нравится, когда говорят «мед» или «медин». Тем более, что сейчас это академия. Московская медицинская академия имени Сеченова. Так будет правильнее. – Милена нацепила солнцезащитные очки и тряхнула светлыми кудряшками, полюбовавшись собой в зеркало заднего вида. – В моей семье потомственных московских медиков других вариантов даже не рассматривалось.

– Ясно... Значит ты коренная москвичка?

Мой невинный вопрос едва не привёл к дорожно-транспортному происшествию. Милена уставилась на меня, словно я сморозил немыслимую глупость, и перестала следить за дорогой. Каким-то чудом не въехав в припаркованную на обочине «копейку», она резко затормозила и остановилась.

– Конечно, коренная, – ничуть не смутившись, сказала он. – Москвичка в восьмом поколении. А в этой дыре я оказалась совершенно случайно. Приехали. Вон междугородка.

Переговорный пунктЯ долго не мог дозвониться до Москвы. Наконец-то трубку подняла Стелла:

– Полуэктушка, доброе утро, дорогой, – радостно заворковала она. – Как хорошо, что ты позвонил. Никита просил тебе передать, что он уже всё узнал у мальчиков…

Со Стеллой Сорушовной Голубевой я познакомился десять лет назад. Она была свидетельницей на свадьбе Алекса и Полины. Стиль её общения с собеседниками меня поначалу ужасно раздражал. Как можно называть взрослого мужика мальчиком? Или меня Полуэктушкой, на манер фонвизинского недоросля? Но когда я понял, что для Стеллы никакого значения не имеет ни возраст собеседника, ни его статус, я стал постепенно привыкать. А иногда даже ловил самого себя на том, что называю некоторых женщин девушками. Правда, при этом я ни разу не почувствовал с их стороны никакого недовольства.

– Ты про Чипа и Дейла? – Я вспомнил, как Никитос называл своих знакомых предпринимателей.

– Да, про них. Они готовы купить ваши кораблики прямо сейчас.

– Прямо готовы и прямо сейчас? – Я едва сдерживал свой восторг. Ещё одно доказательство, что всё складывается как нельзя более удачно. А это значит, что всё – не случайно. – За дорого купить?

– За дорого, Полуэктушка, за дорого... – Она назвала настолько внушительную цифру, что я попросил её повторить. – И это не окончательная цена. Можешь мне поверить – лучшего варианта твоим ребятам не найти. Пусть думают. Никита, кстати, просил передать, что если возникнет такая необходимость, он поможет организовать транспортировку до Москвы. Но не деньгах дело... – Стелла замолчала.

– А в чём тогда? – Я слегка насторожился.

– В тех мальчика, которые к вам вчера приезжали... Словом, это не очень хорошие мальчики. По гороскопу ни тебе, ни твоим друзьям с ними в ближайшее время лучше не связываться. А сегодня особенно.

По своей специальности Стелла была астрологом. Это уже потом, после окончания института прикладной магии, у неё обнаружился природный дар. Стелла Сорушовна умела заглядывать в Матрицу Возможных Событий, словно в соседнюю комнату, не пользуясь при этом Зазеркальем.

Выяснять у женщины, способной предвидеть все варианты ближайшего будущего, откуда ей известно, что к нам вчера приезжали «не очень хорошие мальчики», было просто неприлично, поэтому я спросил:

– А почему именно сегодня?

– Сегодня ретроградный Марс. К тому же, пока Луна в одиннадцатом доме, Овну доверять нельзя.

– А если на человеческом языке? В смысле, для непосвящённых в астрологические тонкости троечников? – улыбнулся я.

– А ты не хихикай, троечник, – нарочито строго сказала Стелла, – тебе сегодня следует быть особо внимательным и осторожным – у тебя Венера в Рыбах. А ребятам все финансовые вопросы нужно решать как можно быстрее, в течение следующего месяца. Но мы и здесь с Никитой вам поможем.

– Не сомневаюсь, фея. – Стелле нравилось, когда я называю её феей. – А твой ретроградный Марс дома?

– Ну-ну, юморист. Нет, он на рынке. Я как раз давала ему ценные указания на площадке, когда ты позвонил. Едва успела добежать до телефона.

– Что, отправила мужа на Венеру за рыбой? – продолжал веселится я.

– Нет, они с Алексом и Полиной ушли за школьной формой детям, – невозмутимо ответила Стелла. – Твоя милая беззубая племянница в этом году идёт в первый класс, не забыл?

– Не забыл. И вчера материализовал ей подарок. Кстати, предай Алексу, пускай на всякий случай предварительно проверит, что там у меня получилось.

– А что должно было получиться?

– Плюшевый медведь приемлемых размеров. Но есть сомнения. А Добрыня во второй класс идёт?

– Да, во второй. Но из прошлогодней формы наш сказочный богатырь уже вырос. Вот я и отправила их всех в Лужу.

Меня словно ошпарило кипятком.

– Куда-куда? В какую лужу?! – воскликнул я так громко, что старенькая телефонистка, сидевшая за стойкой, строго нахмурилась. Мой пижонский вид с самого начала вызывал её недовольство.

– Наш новый мэр разрешил людям торговать на стадионе в Лужниках. Теперь мы живём рядом с денежно-вещевой Лужей… – вздохнула Стелла. – Знаешь, как стал называть меня мой остроумный муж?

– Не иначе как царевной лягушкой? – предположил я, пытался отыскать хоть какую-то связь между услышанным и бородаевским сном.

– Догадливый. Умничка, – ласково сказала Стелла.

– Ну, и чем торгуют в вашей Луже? Только не говори, что лягушачьей кожей.

– Чем? А всем. Вещами. Представь себе огромную Лужу, вместо дождевой воды наполненную вещами. Представил? А теперь представь толпу людей, которые сбегаются к этой Луже со всей Москвы и с разбегу туда ныряют. И плавают там, пока у них не заканчиваются деньги... Кстати, насчёт денег за Ласточку – даже не думай...

– Каких денег за Ласточку? Ты о чём? – Я не успевал разгадывать её загадки.

– Как это о чём? – растерянно спросила Стелла. – А разве Никита… – она запнулась на полуслове. – Ай-яй-яй! Как же это я упустила? Совершенно закрутилась... Видимо, мой муж собирался сделать тебе сюрприз... – запричитала она, – а я этого не учла... Ну что же теперь поделаешь – сюрприза теперь не получится. Извини, мой хороший…

– Ничего не понимаю… А что случилось с Ласточкой? – продолжал недоумевать я. Ласточкой мы называли двадцать первую «Волгу», оставшуюся Никитосу от его отца.

– Никита покупает у наших мальчиков-коммерсантов новую машинку, – начала объяснять Стелла, – а Ласточку – сам, наверное, понимаешь – никому, кроме тебя он доверить не может. Я прекрасно знаю, как ты к этому отнесёшься, поэтому ещё раз предупреждаю: это подарок, никаких денег за неё не нужно…

Невозможно описать нахлынувшую на меня волну чувств – ведь голубевская «Волга» была для меня особенной машиной. Можно смело сказать, что я в ней вырос. И в том, что он собирается доверить свою Ласточку именно мне, не было ничего удивительного. Никто не знал её лучше меня, даже Алекс, хотя он тоже частенько принимал участие в техобслуживанием старенького автомобиля. Но я, конечно же, не смогу принять такой подарок. А вот купить…

– Это для меня настолько неожиданно, фея… – пробормотал я. У меня в голове тут же начал созревать план. Но нужно было выяснить ещё одну вещь. – Ладно, с подарками и деньгами мы как-нибудь разберёмся. Ты мне лучше вот что скажи...

– А про яхт-клуб я всё уже узнала, – перебила меня Стелла. – Ты просил заглянуть в Матрицу на пару лет вперёд? Так вот, слушай. Вероятней всего – процентов на девяносто – на том месте, где сейчас находится яхт-клуб «Парус», будет городской пляж. Ангар переоборудуют для хранения водных лыж, шезлонгов и зонтиков. Чуть позже там сделают прокат водных велосипедов и гидроциклов. На месте вагончика будет небольшое летнее кафе. Но самого яхт-клуба я там не вижу...

C замиранием сердца я спросил:

– А как называется… вернее, как будет называться это кафе?

– А ещё вернее – «как может называться это кафе», – уточнила Стелла. – Ты же понимаешь: для того, чтобы материализовать определённый сегмент Матрицы, одних предсказаний мало. Нужно действовать. Но не забывать, что для достижения поставленной цели, годятся далеко не все средства, а только правильные. Даже если они кажутся невозможными. Пока невозможными... – загадочно добавила она.

– Понимаю, понимаю, не томи. Скажи скорей название кафе!

– «Ноев ковчег».

– Ура-а! Я так и знал! – не удержавшись, воскликнул я.

Пообещав строгой телефонистке больше не шуметь, я разменял у неё ещё несколько монет для разговора с Китежем.

– Привет Макс. Ты один? – на всякий случай поинтересовался я.

Макс долго сопел в трубку, соображая кто это посмел потревожить его в такую рань.

– Нет, нас двое, и ты сейчас разговариваешь с клоном Макса Геворкяна. А сам Макс ещё спит! – сердито ответил он.

– Ну, извини, старик. – Я улыбнулся, представив недовольную физиономию приятеля, разбуженного нервным междугородним трезвоном. – Мне просто срочно нужен твой совет. Помнишь никитосовскую Ласточку?

– Помню. Отличный аппарат, – зевнул Макс.

– Вот и я так считаю. Он собрался покупать себе новую тачку и предлагает Ласточку мне.

– За сколько?

– В том-то и дело, что он не собирается её продавать. Отдам, говорит, в твои надёжные руки. – Я не стал напрягать приятеля излишними подробностями.

– Ну и поздравляю вас. Дают – бери, бьют – беги. И ты поэтому меня решил… – он снова зевнул, – разбудить?

– Да нет же. Не поэтому. Я не могу принять такой подарок. Машина классная, состояние – идеальное. Ты сам знаешь, как он её бережёт...

– Не понимаю... Ну, и чего ты от меня хочешь? Чтобы я стал уговаривать тебя отказаться от такого подарка?

– Дурак, если не понимаешь, – расстроился я. – Я хочу её купить. Пусть даже за символическую сумму. Я вот чего звоню... Макс, я могу рассчитывать на свою часть магаоновских денег? – прямо спросил я.

– Об чём базар, старик? – Макс, похоже, начал просыпаться. – Только как ты себе это представляешь? Для почтового перевода сумма немаленькая. А может ты уже открыл свой счёт в швейцарском банке? Диктуй номер – переброшу.

– Счёта у меня пока нет, но я что-нибудь придумаю. Главное, что ты не возражаешь!

– Пол, ты в своём уме? Как же я могу возражать?!

– В своём, в своём! – обрадовался я. Немного подумав, я добавил: – Ты-то возражать не можешь, а этот…

– А кто может? Ты о ком?

– Ну, тот, второй. Настоящий Макс Геворкян. Я же с его клоном разговариваю?

– Гад!

– От гада слышу!

– Слушай, старик, – Макс окончательно проснулся. – А почему ты звонишь по межгороду, а не через Зазеркалье?

– Решил проверить качество местной телефонной связи. Шучу. Просто так сложилось. Долго объяснять, да и монеты заканчиваются. Узнал что-нибудь о «Славянском ренессансе»?

– Узнал. Если одним словом, то жулики.

– М-да… Так я и думал. А если двумя, то бандито-гагстерито... – задумчиво произнёс я. – А поконкретней?

– Компанию организовал некто Аркадий Коган. Подробно о нём ничего узнать не удалось, известно только, что он бывший милицейский замполит и родом откуда-то из твоих мест. Появятся подробности – сообщу. Ладно, будь. Да, чуть не забыл! Тут отец вернулся из отпуска. Я рассказал ему, что ты свалил на Украину и устроился на «Точприбор». Ты не слыхал там такую фамилию Бондарь? Степан Степанович, кажется…

– Не только слыхал, но и почти уже познакомился! Это наш главный энергетик. А что?

– Оказывается, они учились вместе в Горьковском политехе. Он должен помнить и маму и отца. Это Бондарь их познакомил. Короче, передавай ему привет от Геворкянов…

В городеВыйдя из переговорного пункта, я осмотрелся. Библиотека находилась чуть дальше по улице, и прежде, чем туда направиться, я решил заглянуть в городской парк. Нужно было где-то справить свои естественные потребности.

Туалет оказался платным. Сравнивая в уме стоимость минуты разговора с Китежем cо стоимостью посещения сортира, я в очередной раз пришёл к выводу, что ничего в экономике не понимаю. Вздохнув, я выложил остатки мелочи прямо на стол тётке-кассирше. Не отрываясь от чтения «СПИД-инфо» и даже не пересчитав монеты, она стряхнула их в ящик своего стола.

Следом за мной в сортир зашёл какой-то мужчина. Уже находясь в кабинке, я услышал, как он что-то спросил у кассирши, та ему что-то ответила, и они оба громко расхохотались. Его сиплый голос мне показался удивительно знакомым. Дождавшись, когда он зайдёт в соседнюю кабинку, я вышел на улицу и огляделся. Так и есть: рядом со входом в парк стояла та самая тёмно синяя «семёрка» с киевскими номерами, принадлежащая «не очень хорошим мальчикам» по стеллочкиной характеристике. Значит, я не ошибся – в сортире находится один из них, лысый водитель, которого второй называл Брониславом.

Я притаился за кустом сирени и стал наблюдать. Лысый вышел из сортира и направился прямиком к старинному одноэтажному зданию, в котором находилась библиотека. Подойдя к двери, он прочитал висевшее на ней объявление и дёрнул ручку. Дверь оказалась закрытой. Оглядевшись по сторонам, Лысый смачно сплюнул, сел в машину и, развернувшись, уехал.

Немного подождав, я тоже подошёл к двери. Так вот оно что! Библиотека закрыта, потому что последнее воскресенье каждого месяца – санитарный день. Ну, и куда же мне теперь податься?

– Девушка, – обратился я к проходящей мимо молодой женщине с веснушками, – скажите, пожалуйста, есть ли где-нибудь поблизости видеосалон?

– Есть, – охотно отозвалась женщина. – Видеосалон «Альта». Идите через через двор вон того девятиэтажного дома, за ним направо. Выйдите на другую улицу, там увидите жёлтое здание. Вход в салон с торца, в подвале.

Миленину машину я узнал по роботу. Я бы и не обратил внимания на голубой «москвич», стоявший среди других машин во дворе девятиэтажки, если бы не этот робот за стеклом. «Странно, – подумал я, проходя мимо, – она ведь сейчас должна находиться в больнице...» Не заморачиваясь такими пустяками, я отправился на просмотр исторической драмы. Именно так был анонсирован фильм «Калигула», шедший в видеосалоне «Альта».

Через два часа, выйдя на улицу из подвала и вдохнув свежего воздуха, я дал себе торжественную клятву отомстить Максу. Это ведь он, негодник, ехидно улыбаясь, настоятельно советовал мне посмотреть «Калигулу». Такой откровенной порнухи в самом натуральном смысле этого слова, да ещё и под классическую музыку я никогда ещё не видел, да и вряд ли увижу.

Придя в себя от испытанного культурного шока, я снова натолкнулся взглядом на робота за стеклом голубого Москвича. На всякий случай я заглянул в салон. Нет, ошибки быть не может, это тот самый автомобиль, сплошь заклееный изнутри гоночными машинками.

Милена подъехала к назначенному месту, как и договаривались, ровно в полдень. Достаточно было только взглянуть на её счастливое лицо, чтобы понять, что операция прошла успешно.

– Давно ждёшь? – весело спросила она, одарив меня васильковым взглядом.

– Да нет, минут десять, – ответил я, усаживаясь в машину. – А ты давно освободилась? – спросил я на всякий случай.

– Только с работы.

Меня так и подмывало спросить, сколько и кому она поставила уколов, но проверять чувство юмора породистой москвички в восьмом поколении я не стал и просто промолчал.

– Чем занимался? – Милена снова улыбнулась, очевидно вспомнив особо удачную инъекцию. В том, что она была вовсе не на работе, я уже почти не сомневался.

– Да так… – Я неопредлённо пожал плечами. – Библиотека была закрыта, поболтал со своими друзьями и посмотрел в видеосалоне историческую драму.

– А что за фильм? – равнодушно поинтересовалась Милена.

– Калигула.

Она рассмеялась.

– Ну и как, пропитался духом истории? Безнравственное поведение итальянских элит не обрушило моральный облик русского связиста?

– Наоборот. Заставило задуматься над слоганом одной компании: «Возрождая, приумножаем». Не всё подряд стоит возрождать.

Милена как-то странно на меня посмотрела и до самого яхт-клуба не задавала никаких вопросов.

Менто-литетЗасада в лесу была организована по всем правилам военного искусства. Едва Милена остановила машину, как из густого кустарника с копьём наперевес и диким улюлюканьем выскочил одноглазый Чингачгук. Он был в яркой боевой раскраске из зубной пасты, древесного угля и губной помады. Следом за ним со звонким лаем вылетел Чибис. Корнет, как и полагается умудрённому опытом индейцу, вышел на тропу войны неспешно. На его голове красовался мастерски выполненный ирокез, а сам он был в набедренной повязке из сухой травы, прикрывавшей не совсем уместные для дикого индейца ярко-оранжевые плавки.

– Мама, мама, я не купался! – радостно завопил Кирюха, бросаясь матери на шею.

Я улыбнулся. Если бы у нас с Хеленкой всё сложилось так, как мы мечтали, то у нас мог бы быть такой же пацанёнонок. А может даже и не один…

– Я заметила, – Милена жестом остановила сына. Она снова превратилась в строгую «маманю». – Так. Вымыть руки. Лицо можешь не умывать – бесполезно. Сейчас пойдём купаться.

Кирилл послушно ускакал к рукомойнику, а Милена уставилась на Корнета.

– Что за безобразие вы здесь устроили?

Корнет тут же втянул живот.

– На нас напали гуроны, – пояснил он.

– Трезвые? – язвительно поинтересовалась Милена. – Где они? Где Тамара, Галка?

– Они ушли купаться, а мужики рыбачат. Все трезвые, – доложил Корнет. – Как успехи? – Он вопросительно заглянул мне в глаза.

– Всё нормально. Гуроны вернутся с рыбалки – расскажу.

Уха, как и ожидалось, получилась знатной. Женщины отправились мыть посуду, а мы остались за столом обсуждать последние новости.

– Бондарь со своей рыжей Белкой так и не приехал, – заметил Малыш, прикуривая.

– Не до нас ему сейчас, похоже, – вдохнул Бородай. – Ну, а ты чем порадуешь, Полуэкт? Дозвонился до своих москвичей?

Выслушав мой рассказ, который я старался максимально сжать, чтобы не сболтнуть лишнего, Бородай, не сдерживая своих эмоций, воскликнул:

– Вот это я понимаю! Вот это разговор! Учись, Малыш, решать проблемы! Маккартни – ты гений! Ей-богу, гений! – Он сиял от восторга.

– Да, заманчиво, – согласился Малыш. – Только как туда парусники доставить? Не по Днепру же? Не соединяются они с Москвой-рекой.

– Ну, во-первых, яхт-клуб строится не на Москва-реке, а на Клязьме…

– Я же говорил Милене, что на Клязьме! – радостно перебил меня Малыш.

– А во-вторых, – продолжал я, – Никита – так зовут моего московского приятеля – обещал помочь с транспортировкой. Если возникнет такая необходимость.

– Поглядим. Вернётся Мичман из села – решим, – сказал Бородай. – Интересно, а когда это ты уже успел жене всё разболтать? – подозрительно поинтересовался он у Малыша.

– Почему всё? И почему сразу разболтать? – обиженно ответил тот. – Я просто утром ей сказал, что Полуэкту нужно в город. И что он собирается связаться со своими московскими друзьями-яхтсменами... А что такого? Или ты считаешь, что Милена может кому-то брякнуть? Глупости. Лучше скажи, что нам делать с киевскими клоунами?

– Мичман вернётся – решим, – повторил Бородай. – Я бы написал заявление в милицию за их наезд. Гангстеры хреновы!

– К ментам обращаться бесполезно, – довольно резко сказал Оганес.

Слово «мент» в устах этого обычно сдержанного кавказца, звучало несколько неожиданно. Он тут же поправился:

– Извините за грубое слово, ребята. После смерти Алика и Комиссара я стал подразделять сотрудников милиции за две категории: обычных милиционеров и ментов. Милиционеры пытаются помочь людям, когда у тех возникают жизненные проблемы. Комиссар был из таких. А менты в первую очередь решают свои собственные проблемы, и думают прежде всего о себе. О себе, о карьере, о деньгах. Но только не о простых гражданах. Такой у меня своеобразный менто-литет, – грустно улыбнулся Оганес. – И я, к сожалению, наблюдаю, что в нашей милиции всё больше и больше становится именно ментов. Нет, друзья мои, прежде, чем принимать окнчательное решение, нужно всё как следует обдумать.

Я очень сожалел, что не могу поделиться с этими замечательными людьми тем, что узнал от Стеллы о «Ноевом ковчеге». Согласно морально-этическим нормам и правилам М-волнового программирования, с информацией, полученной из Матрицы, следовало обращаться очень осторожно. Это могло перетасовать возможные события самым непредсказуемым образом. И даже привести к нежелательным последствиям. Именно поэтому я старался не злоупотреблять даром Стеллы Сорушовны, которая и сама не раз предупреждала, что без реальных действий, направленных на воплощение мечты, она так и рискует остаться мечтой...

Глава 14. Языковая практика

Зненацька

– Полуэкт, а ты не забыл, что обещал нашему директору починить телефон? – спросила Галка.

Так и не дождавшись Бондаря, мы с Корнетом и Галкой отправились домой пешком и как раз проходили мимо живописного холма, на котором располагался музей «Открытое небо». Ребята, взявшись за руки, как образцово-показательная парочка влюблённых, бодро вышагивали впереди, а я плёлся за ними, изнывая от послеобеденного солнца.

– Не забыл. Вот разберусь с основной работой, и мы с Юркой обязательно нагрянем к вам гости. Без него я вряд ли найду дорогу в музей. – Теперь я понимал, что в Переславле без личного транспорта не обойтись. Конечно, пешком ходить полезно, но преодолевать каждый день такие расстояния я был не готов. Тем более, что мне нужно было думать о Ксюхе и Снежане. Я уже рисовал мысленные картины, на которых я вывожу их на Ласточке после работы или по выходным на лоно природы.

– А что случилось с вашим телефоном? – поинтересовался Корнет.

– С ним случилась падучая болезнь. А называется она «телефонный торохкотит», – ответил я. Корнет понял, о чём идёт речь и засмеялся.

– Не понимаю, чего тут смешного? – пожала плечами Галка. – Откуда я знаю, как это там у вас, ленинградских телефонистов, называется? У нас так говорят: деренчить, торохкотить.

– Ты права, Галка. Нужно мне как-то приспосабливаться к особенностям украинской национальной культуры. – Мы как раз свернули с просёлочной дороги и шли мимо миниатюрных огородиков, приближаясь к участку с колоритным пугалом в широкополой шляпе. Именно здесь я впервые услышал живую украинскую речь. – А скажи мне как филолог филологу, – я улыбнулся, – что за зверюга такая здесь водится? Называется она «зненацька».

– Как? – Галка удивлённо оглянулась, и я поспешил сделать серьёзное выражение лица.

– Может, я что-то путаю… В тот день, когда я впервые добирался на завод через ваш музей, я общался с Мыкытовной. Помнишь, я рассказывал? Так вот, она утверждает, что на неё постоянно нападает какая-то страшная зненацька. И ей после этого приходится обращаться к врачу. Или в аптеку – я уж точно и не помню...

– Путаешь, конечно. Вспомни точно, как она говорила? – спросила Галка, всё ещё не улавливая моего подвоха.

– А может, это она образно?.. – якобы засомневался я. – Она говорила, что эта самая «зненацька» всё время нападает на неё с криком и гиканьем...

Мне удалось добиться своего: смешливая девушка звонко захохотала, сложившись пополам. Ничего не понимая, Корнет смотрел на неё влюблёнными глазами и тоже улыбался.

– А может, она сказала... она сказала, что на неё зненацька нападает гыкалка? – захлебываясь от смеха спросила Галка.

– Возможно… Да, пожалуй, так она и выразилась. А что это значит? – Я продолжал изображать полнейшее непонимание.

– Что это значит? А это значит… ой, мамочки, не могу! – Галка буквально рыдала от смеха. – Это значит, что на меня от смеха сейчас тоже нападёт гыкалка.

Она немного успокоилась, и мы двинулись дальше.

– Запомни, Полуэкт, – сказала она. – Зненацька – это значит неожиданно, а гыкалка – икотка. Или икота? Не знаю, как это будет по-научному... Словом, на наша дорогая Мыкытовна иногда неожиданно начинает икать. И вообще, она очень любит жаловаться на разные болячки. И по любому пустяку пристаёт к врачам и постоянно требует выписать ей бесплатные рецепты.

– Ясно, – усмехнулся я. – А все лекарства в аптеках исчезли, потому что их скупили наркоманы и коммерсанты? Шуточки шуточками, но языковой практикой заняться было бы неплохо...

– Т-с-с, тихо! Легка на помине… – перебила меня Галка. Она заметила в огороде пожилую женщину. Склонившись в три погибели, та собирала с грядки фасоль, складывая её прямо в подол длинной тёмной юбки. – Доброго вам здоров’я, Горпина Микитовна.

Бабушка, не спеша, распрямилась и обернулась в нашу сторону. Прикрывшись от солнца рукой, она стала пристально нас рассматривать. Маленькая Мыкытовна в пилотке из газеты, сделанной на манер богатырского шлема, напоминала миниатюрного Илью Муромца.

– Здорова була, Галю. Це ви там регочите, як гуси? А що за хлопці з тобою?

– Ну, всё, – вполголоса сказала Галка. – Включился бдительный народный контроль. Хочешь погрузиться в языковую среду, Полуэкт? Предупреждаю – выживают не все. – Повернувшись к старушке, она звонко крикнула: – Це хлопцi з заводу.

Я шагнул вперёд и снял свои хипповые очки.

– Помните, я у вас ещё дорогу на «Точприбор» спрашивал?

– Канешна, помню, – ответила Мыкытовна, подходя поближе. – Тілько ти тодi у штанях був, а зара у трусах.

Галка прыснула:

– То не трусы, а шорты, Микитовна.

– Та чорти його батька знають. Нехай будуть шорти. Ты з роботи, Галю?

– Та нi, мы з яхт-клубу. Цей хлопець у шортах хоче з вами порозмовляти.

– Тю, а про шо? – удивилась Мыкытовна.

– Про життя. А мы пiдемо собi далi. Найдёшь дорогу обратно? – Галка тронула меня за плечо. Я кивнул. – Если что – ори во всё горло: «Рятуйте!» Запомнил? – Она мне лукаво подмигнула и потащила Корнета за собой.

– Бувайте здоровi, дiтки...– Мыкытовна трижды перекрестила ребят и неспешно повернулась ко мне. – Ну шо, устроiвся на завод? – спросила она, немного склонив голову набок.

Я хорошо помнил это выражение её лица: хитро приподнятая бровь и взгляд с прищуром снайпера, и представлял, какое испытание меня ожидает. Но, поскольку я добровольно согласился на роль мишени на этом полигоне народной словесности, я с готовностью ответил:

– Да, устроился. А как у вас дела?

Примерно получасовой информационный шквал со сводкой последних новостей я стойко выдержал. Многих вещей, конечно, я не понял, но переспрашивать Мыкитовну не рискнул – погружаться в языковую среду до глубокого вечера я сегодня вовсе не собирался. В конце концов меня тоже три раза перекрестили и отпустили с Богом. Голова пухла от бессвязной информации, но кое-что полезного мне всё же удалось выяснить.

Так я узнал, что испокон веков на своих огородных участках людям можно было выращивать мак. А теперь этого делать нельзя. И всё из-за проклятущих наркоманов, которые лазят по огородам и срезают маковые головки. И сгорят за это в аду. А Прокторенчиха, зараза, пользуется своими связями в городских властях и всё равно сеет мак в музее. И что бедного музейного директора, который ничего не может с ней поделать, оштрафуют на миллион купонов. Или посадят в тюрьму. Наверняка посадят, потому что нынешние судьи, совершенно потерявшие совесть, хороших людей в тюрьму сажают, а плохих, наоборот, выпускают. И за это они будут тоже гореть в аду. Как выяснилось, судьи-богоотступники, выпустили из тюрьмы её соседа, Антихриста. И теперь до конца света – рукой подать, потому что он, Антихрист, устроился разнорабочим к киевским коммерсантам, которые занимаются реставрацией храма. И в этот храм нормальные прихожане ходить не будут, а коммерсанты, естественно, сгорят в аду. Но раньше или позже судей и наркоманов, я так и не понял.

Я шёл, переваривая услышанное, и улыбался, вспоминая словоохотливую бабушку. Я мог бы смело считать успешно пройденным сегодняшний урок живого украинского языка, если бы не другая неожиданная встреча, запомнившаяся мне на всю жизнь.

«Святая» троица

Троих мужчин, расположившихся на противоположном берегу Трубежа, я заметил ещё на подходе к деревянному мостику. В живописных позах охотников на привале, они распивали пиво на том самом месте, где я купался всего пару дней назад. Между вспученными, как вены, корнями огромного вяза стояла пустая трёхлитровая банка и валялись рыбьи ошмётки.

Перейдя мостик, я направился мимо них к знакомой улочке. Мужчины как по команде замолчали и стали провожать меня взглядом. Я почувствовал нарастающее раздражение. И чего уставились? Ведь я не девушка, чтобы так пристально меня рассматривать!

Нет, нельзя поддаваться эмоциям. Преодолев возникшую неприязнь, и вспомнив Ксюхино предупреждение, что здесь принято со всеми здороваться, даже с незнакомыми, я им приветственно кивнул. И даже на всякий случай процедил сквозь зубы: «с-сьте». Не заметив никакой ответной реакции, я горделиво поправил на носу очки и проследовал мимо, отмечая про себя, что двоих из них я уже встречал здесь раньше.

У небритого мужика со злыми, заплывшими глазками, в самый первый день я спрашивал дорогу к Трубежу. Он полулежал, привалившись спиной к стволу вяза, и с презрительной ухмылкой рассматривал то ли мои хипповые шорты, то ли волосатые ноги, торчащие из-под них.

А второго, рыжего парня с нагловатым выражением лица, я уже несколько раз видел в компании с Ляпой. Сейчас он был без очков-капель и бейсболки, но я сразу же его узнал по перевязанной руке, которую он поранил в подвале. Он сидел, криво ухмыляясь, и что-то тихо бубнил небритому.

Третьего из них я видел впервые. Это был прыщавый юнец, возможно, старшеклассник. Он тоже сверлил меня маленькими злобными глазками и нервно курил, сплёвывая после каждой очередной глубокой затяжки.

Я уже прошёл мимо и хотел было расслабиться, как вдруг услышал нецензурное ругательство, брошенное явно в мой адрес. Кто-то из троих хрипло рассмеялся, и я вынужден был остановиться.

– Шо, злякався? – заржал небритый. Похоже, он был у них главным. – Тебе шо, в школi не вчили? Чи ти не знаеш, як треба з людьми здоровкатись?

От такой наглости я на секунду остолбенел. Интуитивно сообразив, что меня провоцируют, я оказался в щекотливой ситуации: отвечать или гордо уйти. А если отвечать, то как? Я повернулся.

– Во-первых, я попрошу без оскорблений... – Я старался говорить громко и уверенно, но мой голос предательски дрогнул. – Во-вторых, я с вами поздоровался, хотя и вижу вас впервые. А в-третьих…

Пока я подыскивал третий аргумент, первый мужик неспешно поднялся. Несмотря на жару, он был в тех же мятых кирзачах с отвёрнутыми голенищами. Втянув голову в плечи и разминая шею, словно борец перед схваткой, он двинулся в мою сторону. Сделав несколько шагов, он остановился и, скривившись в презрительной ухмылке, оглянулся:

– Вы чулы, пацани: «вижу вас впервые и папрашу без аскарблений»? – Я был в шоке. Неужели я так говорю? Он снова обратился ко мне: – Значить, ты, чувачок, не слiпый? I не глухий? Здоровкатися, москалику, треба по-людськи. На нашiй рiднiй мовi. Знаеш, як по-нашому буде «здравствуйте, ребьята»? – Я молчал, играя желваками. Это ещё больше его раззадорило. – А ну, повторяй за мною, скотиняка: «не бийте мене, хлопцi, я свiй». Ну!

Похоже, ему нужен повод, и он от меня просто так не отстанет. Ну, что же, придётся вспоминать боксёрские навыки, – подумал я, снимая очки. Едва сдерживая дрожь в пальцах, я положил их на скамейку под забором. Так. Сейчас необходимо собраться с мыслями и произнести всего одну единственную фразу. Но так, чтобы её услышали. Мой мудрый брат в таких случаях говорил: «Не ори. Если хочешь, чтобы тебя услышали – говори тихо».

– Я не собираюсь с вами драться, – вполголоса произнёс я. – Но, если придётся – сумею за себя постоять. А если кто-то сомневается – подходите по одному.

Как и я ожидал, небритый мужик перестал ухмыляться и снова оглянулся, явно рассчитывая на поддержку со стороны. Его соратники неспешно поднялись и двинулись в мою сторону.

Дальнейшее произошло очень быстро. Рыжий остался стоять рядом с небритым, а самый молодой направился ко мне. На его прыщавом лице, покрытом лёгким юношеским пушком, нервно подрагивала кривая ухмылка. Я успел заметить рыбью чешуйку, застрявшую в его прокуренных зубах . Подойдя вплотную, он смачно сплюнул и начал выдавливать из себя сложную фразу, сплошь состоящую из нецензурных ругательств. Смысл её сводился к нескольким вопросам: почему это я позволяю себе ходить в культурном городе в шортах, с платком на голове и с причёской, как у бабы?

Даже не закончив фразы, он заехал мне в челюсть. Удар получился сильным, точным и – самое главное – неожиданным. Моя голова на секунду превратилась в боксёрскую грушу, улетела назад, и я ударился затылком о железные ворота. Ворота загремели так оглушительно, что мне показалось, что за моей спиной взорвалась бомба.

Небритый и рыжий тут же оказались рядом, но я уже успел сместиться в сторону. Я реагировал, как заправский боксёр. Немного пригнувшись, я ушёл от кулака рыжего и заехал ему в солнечное сплетение. Всё! Один готов – выпучив глаза, он стал судорожно хватать ртом воздух.

Небритый по-звериному зарычал и попытался рубануть меня по шее, но я ловко блокировал его удар выставленным локтем. Мне удалось увернуться от его кирзача, нацеленного мне в пах, но удар коленом в переносицу, который мне нанёс прыщавый молокосос, я всё-таки прозевал. Из глаз посыпались искры, и во рту появился привкус крови.

Дальше я действовал практически вслепую. Уже не соображая, кто где находится, я стал махать кулаками направо и налево, нанося и пропуская встречные удары. Кто-то из нападавших всё-таки заехал мне в пах. Взвыв от боли, я согнулся пополам и попытался захватить ногу обидчика, но не успел.

Моя голова неожиданно наполнилась звоном – на долю на секунды мне даже показалось, что я очутился внутри огромного колокола... Потом у меня всё поплыло перед глазами, и я отключился…

Директор музея

– Димыч, глянь, кажется он, приходит в себя... – Чей-то голос прорвал мембрану моего сознания и проник внутрь, словно акустический сигнал из далёкой галактики. Голос замолчал, но слово «себя» продолжало причудливо вибрировать в ушах.

– Деда, а разве он из себя уходил?..

– Он потерял сознание, и теперь оно к нему потихоньку возвращается...

– А если бы оно не вернулось? Он бы умер?

Я улыбнулся. Вернее, мне показалось, что я улыбаюсь. Мне с большим трудом удалось приподнять тяжёлые веки. Из размытого серого пятна постепенно возникало лицо склонившегося надо мной человека. Я начинал догадываться, кто находится рядом со мной.

– Полуэкт, вы меня видите? Узнаёте? Помните меня? А это Димыч, – обрадовался человек. Это был директор Галкиного музея.

– Деда, ему больно? – спросил мальчик, выглядывая из-за его плеча.

Я окончательно очнулся и попытался пошутить:

– Не то, чтобы больно, Димыч, но обидно. Микола Гнатович, а давно я... это?..

– Нет, Димыч подоспел вовремя. Если бы не Димыч… Словом, хулиганы сбежали, а внук позвал меня.

– Спасибо, Димыч, ты настоящий друг.

– А тебе обидно потому, что эти дядьки тебе накостыляли, да?

– Полуэкт, у вас, похоже, голова разбита – весь платок в крови, – заметил директор.

– Это бандана, – улыбнулся я, поднимая голову. Прикоснувшись к затылку, я почувствовал сырость. Директор музея помог мне подняться и перейти к скамейке.

– Из носа у тебя тоже идёт кровь, – заметил Димыч. – Я знаю, деда, надо прикладывать лёд.

– Пойдёмте потихоньку, Полуэкт. Невестка сделает вам перевязку...

– Его нужно к врачу, – резюмировала мама Димыча, обработав рану.

– Срочно? – озабоченно спросил директор. – Что-то серьёзное, Валюша?

– Надеюсь, что нет. Сейчас я вас перебинтую, будете, как Щорс, – улыбнулась она, – но скорую я бы на всякий случай вызвала – пешком вам идти нельзя. – Папа, найдите что-нибудь обезболивающее. Так… – она взглянула на часы, – я ещё успеваю сделать холодный компресс, и всё. Нам с Димычем нужно бежать, иначе опоздаем на автобус.

– Собирайтесь-собирайтесь. Не переживай, Валюша. Я загляну к Якову Наумовичу, он решит что делать с этим Щорсом. И вы, Полуэкт, не переживайте. Яков Наумович – это наш сосед, хирург, – пояснил мне директор, укладывая меня на кушетку на летней веранде..

Пока в доме директора музея шли сборы в дорогу, я лежал с закрытыми глазами и думал о Ксюхе. Наверное там, в Конотопе, она сейчас тоже собирается домой... Возможно, так же бегает из комнаты в комнату, складывая вещи в сумки. Интересно, как она представит меня Снежане? Кто я такой? Друг, знакомый, жених? Или любовник? Или просто чудак-человек, фантазёр, сам придумавший себе приключения на свою же несчастную голову?..

– Ну, как вы тут? – Микола Гнатович заглянул на веранду.

– Нормально всё, не беспокойтесь. Кажется, я немного задремал...

– Я провёл своих на автостанцию, и заглянул к Якову Наумовичу, – сообщил директор. – Он сегодня на дежурстве. Я уже дозвонился до Галочки, сейчас за вами приедет её брат и отвезёт вас больницу. Да-да! И не вздумайте возражать, с головой не шутят. Давайте-ка, я сменю вам компресс... – Он принёс ещё немного льда из холодильника.

– Спасибо, Микола Гнатович...

– Бога благодарите, не меня. – Он присел к столу и грустно вздохнул. – Ну вот и кончились у деда каникулы... Теперь начнутся будни… – Он поправил висевшую на стене большую семейную фотографию. – Вы говорили, что приехали сюда из Китежа?

– Да.

– А вы женаты, Полуэкт?

– Нет, пока ещё не успел… А это ваша семья, Мыкола Гнатович?

– Да. Димыч тут ещё совсем крошечный. Он на руках у моего сына, – директор музея стал перечислять всех людей, запечатлённых на фотографии, – он педагог, доцент киевского унивеситета. Это Валя, его жена, узнали? Она тоже педагог… А это моя жена... Пять лет тому назад она ушла от нас в мир иной… А ведь мы с ней были однажды в Китеже. Давно... Когда мы создавали здесь музей, нам с ней пришлось колесить по всей стране. Перенимали опыт. И в Китеж заезжали за артефактами… Интересные были времена... Трудные – но такого безобразия здесь не было. Нет, хулиганья здесь, конечно, хватало и раньше, но чтобы вот так... Средь бела дня, да на приезжего человека… Нет, не припомню... Димыч говорит, что видел, как вас сзади ударили палкой. Мы только что проходили мимо того места, где была драка, но палки никакой не нашли...

– Ему, наверно, показалось. Я думаю, что это я сам шандарахнулся затылком. Был такой неприятный момент в нашем сражении, – улыбнулся я.

Хлопнула калитка, и на веранду влетел взволнованный Бородай.

– Шо за фигня, Маккартни? Как тебя угораздило?

– А где Галка, Юрка?..

– Дома ждут. У меня Горбунок под завязку. Я Тамару высадил – и сюда. Собирайся, поехали, по дороге расскажешь. Микола Гнатович, извините, добрый вечер и спасибо вам большое! – Бородай, спохватившись, пожал директору руку.

– Не за что. Езжайте прямиком к Якову Наумовичу, он в отделении. Возьми, Витя, пригодится. – Он сунул Бородаю заранее приготовленный пакет. – И ещё я бы посоветовал вам, ребята, после больницы обратиться в милицию. С этим безобразием нужно кончать.

– Решим вопрос. Я этого дела так не оставлю! – заверил его Бородай.

– Ну, выздоравливайте, Полуэкт. Заходите в гости.

– Непременно. Спасибо вам и вашему замечательному внуку...

Доктор Фридман

– Молодой человек, как долго вы отращивали такие прекрасные волосы? – поинтересовался Яков Наумович Фридман, щуплый харизматичный еврей с залысиной на полголовы, живыми глазами и цепким взглядом. После осмотра моего затылка он что-то быстро записывал в журнал.

– А почему вы спрашиваете?

– Почему? – Доктор с интересом взглянул на меня поверх тяжёлых роговых очков, которые на его маленьком морщинистом лице выглядели как мотоцикл вместо детского «Орлёнка». – А почему вы переспрашиваете, молодой человек?

Я смутился.

– Извините, это я так, по привычке...

– Ясно, – усмехнулся доктор. – А я интересуюсь по нескольким причинам. Во-первых, я вам просто завидую. Вы имеете такую прекрасную шевелюру, а я всю свою сознательную жизнь только и мечтать мог о густых волосах. Наследственность, понимаете ли. Во-вторых, ваши волосы сыграли защитную роль и немного смягчили удар…

– У меня на голове ещё была бандана, – вставил я.

– Бандана? – Доктор снова прекратил писать. – Ах, да, бандана… Тем более. М-да... Повезло вам, молодой человек. А в-третьих, сколько бы вы не отращивали свои прекрасные волосы, вам таки придётся их состричь.

– Совсем?

– Ну, почему совсем? Нет, конечно. Я выстригу вам только островок вокруг раны, а дальше вам решать, – иронично прищурился Яков Наумович.

Я давно хотел разобраться со своим рокерским хаером, правда не так радикально. Но делать нечего.

– Стригите, – вздохнул я.

– Хорошо. Но это ещё не всё. Рана небольшая, кость, слава Богу, цела, но несколько швов наложить таки придётся.

– А может, заклеить как-то можно?

– Боитесь?

– Шейте! – Я зажмурился.

– Хорошо. Может, попробуем обойтись без анестезии? Вы употребляете спиртное?

За ширмой закряхтел Бородай.

– Яков Наумович, это тяжёлый клинический случай. Представляете, человек может пить, но не пьёт.

– И вы, Витенька, думаете, что я удивлюсь? Таки нет. А вы, молодой человек, поступаете совершенно разумно. И я буду чертовски удивлён, если узнаю, что вы курите.

– Не курю. Но тоже могу, – ответил я.

– А я не могу. Не могу не курить. И курю, чёрт меня побери. И пью. И сожалею об этом. Но у меня таки есть неоспоримый аргумент: я старый. Мне уже поздно в своей жизни что-либо менять. М-да… Машенька, готовь полкубика новокаина и инструменты. Поначалу будет немного больно, а потом вполне терпимо. Не тебе, Машенька. – Молоденькая сестричка хихикнула.

Когда всё закончилось, Яков Наумович вышел провожать нас на улицу. Он курил ужасно вонючую сигарету и рассуждал, почти дословно повторяя мысль директора музея:

– Такого хронического безобразия, которое творится сейчас в нашем городе, даже я, родившийся на заре исторического материализма, не припоминаю... Я бы на вашем месте, молодые люди, заглянул таки в милицию. Чего доброго, начнётся стрельба и поножовщина, и тогда в чьи-то внутренние органы – не дай Бог, конечно – придётся заглядывать нам, хирургам.

– Непременно, Яков Наумович… – Бородай сунул ему в руки пакет, предусмотрительно приготовленный директором музея.

– Ну, что вы, Витенька, зачем? – оживился Яков Наумович, заглядывая в пакет. Он вынул оттуда бутылку коньяка и сунул её под полу халата. – Хорошо. Отведёте завтра вашего приятеля на приём к нашему невропатологу. И скажете, что вас направил Яков Наумович. Терять сознание позволительно только женщинам. М-да… Одна моя знакомая трижды выходила замуж, и столько же раз умудрялась потерять сознание. И что примечательно: всякий раз ей удавалось убедить своего очередного мужа, что обморок произошёл в момент потери девственности. Вот таким вот образом... А вы, молодой человек, – он повернулся ко мне, – похоже, в бандане родились. Приходите через пару дней на перевязку. Швы снимем через недельку. А сейчас я попрошу Машеньку сделать вам успокоительный укольчик – и домой. Спать. Желательно одному. М-да…

– Нет, Бородай, неудобно. Переночую в общаге…

– Никаких общаг. Сегодня ночуешь у нас, – безапелляционно заявил Бородай. Он управлял своим Горбунком, уверенно лавируя в лабиринтах узких переславских улочек. – Мичман приедет только завтра утром, на Корнета надежды никакой. И не возражай. Это Тамара так решила, а с беременными женщинами спорить – поверь моему опыту – себе дороже. Сейчас заезжаем за твоими шмотками, потом в милицию…

– Ну, а в милицию-то зачем? – продолжал вяло сопротивляться я. Меньше всего мне хотелось, чтобы о том, как закончились мои выходные, Ксюха узнала из сводки происшествий за неделю на своей оперативке. – Не поеду я в милицию. Сам разберусь.

– Сам ты точно не разберёшься. Попросим Мичмана – у него свои каналы связи с местным криминалитетом. Ты никого из нападавших не знаешь? – Бородай зарулил во двор общаги и остановился. – Ляпы, случайно, среди них не было?

– Ляпы точно не было. А почему ты спрашиваешь?

– Понимаешь, какая фигня… Как только вы ушли, прилетает Белка, в смысле Алиса. Причём, не на своём Пассате, а на частнике. Оказывается, на Пассате кто-то порезал колёса. Прикинь? И у нас с Малышом возникло подозрение, что это мог сделать либо сам Васька Ляпковский, либо кто-то из его компании. Боюсь, что и башку тебе разбили не случайно...

– Нет не было там Ляпы, я хорошо его запомнил. И тех троих запомнил. Увижу – узнаю. А Ляпа что, самый опасный бандит в городе?

– Да нет, нормальный был пацан. Он учился с Галкой в одном классе...

– Она рассказывала. И что произошло?

– Скатился Васька чуть ли не до криминала. Упустила его сестричка. Мало того, что упустила, так ещё и покрывает…

– Какая сестричка? Галка?Ты о ком? Ни фига не понимаю…

– Ты что, не в курсе? Васькина старшая сестра работает в милиции начальницей паспортного стола…

Кровь ударила мне в голову, и я испугался, что сквозь шов она может просочиться наружу.

– Кто?! Оксана Марковна?!

Бородай удивлённо взглянул на меня.

– И шо это вы так возбудились, молодой человек? Вам таки волноваться вредно, – подражая интонациям доктора Фридмана и так же иронично прищурясь, поинтересовался он. – Интересно, когда же ты успел познакомится с этой дамой?

Я молчал, уставившись в одну точку.

– А-а, сообразил, – усмехнулся Бородай. – Запал на неё, когда ходил за пропиской?

– Но ведь она же Забейворота… – До меня медленно доходило, что Ляпа и есть тот самый Василий, тёзка Ксюхиного кота. Я ещё не успел переварить услышанное, как Бородай окончательно меня добил:

– Девичья фамилия Оксаны Марковны – Ляпковская, – пояснил он. – А Забейворота она по мужу. А муж её – тот самый капитан милиции, который погиб вместе с сыном Оганеса. Его тут называли Комиссаром… – Внутри меня, видимо, сработало какое-то защитное реле – я почувствовал полное безразличие к происходящему. – Да что с тобой? Наркоз подействовал? – тормошил меня Бородай. – Ладно, милиция на сегодня отменяется. Пойдём, помогу тебе собрать шмотки, и рулим к нам отсыпаться. Утро вечера мудренее...

Конец первой части...

Часть II. Глава 15. Гудит, как улей, родной завод...

31 августа 1992 года, понедельник

Мой старший брат Алекс Ковалёв был магом второй категории. Он умел не только перемещаться в иную М-волновую реальность, как делают во сне самые обычные люди, но также мог усилием воли выбирать то место в Зазеркалье, куда он собирался переместиться. Ну и конечно же, возвращаться оттуда обратно.

Я так делать не умел – боялся заблудится, и всё время пытался у него выведать, как это ему удаётся безошибочно определить, в какую реальность он должен вернуться. А он всё время отшучивался и говорил, что исходной для него является та реальность, в которой его тормошит проснувшаяся Варвара или трезвонит будильник.

Реальность своего нового дня я осознал, услышав вместо будильника истошный вопль петуха, орущего где-то совсем неподалёку. Открыв глаза, я увидел белую занавеску, которую через распахнутое настежь окно колыхал свежий утренний ветерок.

Первый рабочий день в моём персональном сегменте Матрицы Возможных Событий под условным названием «Точприбор» начался на мягкой, но ужасно скрипучей двуспальной железной кровати в бородаевском доме. Голова почти не болела, а мысли, которые в ней копошились, я старался отфильтровать и отсортировать по степени их значимости. Брат меня так и учил: не сваливать все проблемы в одну кучу, решая их по мере возникновения, а сортировать, предварительно раскладывая их по приоритетам выполнения. Сначала нужно разобраться с работой, затем созвониться и встретиться с Ксюхой. А хулиганов, благодаря которым мне придётся стричься налысо, я решил отложить на потом.

Раздался странный звук, словно что-то тяжёлое упало на крышу, и я вздрогнул от неожиданности. Звук повторился. Теперь это «что-то», громыхая, скатилось с металлической крыши и громко шмякнулось под окном на землю. Я поднялся с кровати и выглянул в окно. Всё ясно – груша. Над её ошмётками уже трудились осы. В комнату заглянул Бородай:

– Проснулся? Ты как?

– Нормально. Не жалко груш?

Бородай сделал страшные глаза и прижал палец к губам. Но было уже поздно. Из-за открытой двери послышался голос Тамары:

– А чего их жалеть? Груш у нас много. У нас ещё и яблоня есть, с которой тоже некому яблоки снять... – По её ворчливым интонациям, я догадался, что задел больную тему.

– Ну, началось… – подмигнул мне Бородай. Улыбаясь, я стал одеваться, а он подошёл к шкафу и, забравшись на стул, принялся что-то сверху искать. – Соберу я и яблоки, и груши соберу. И даже сливу. Всё соберу, обещаю... Скажи мне лучше, дорогая моя царица, где мой тубус с чертежами оганесовского вагончика?

– Ты правильно ищешь, дорогой, только вряд ли найдёшь. На твоём шкафу сам чёрт ногу сломит. – Судя по запахам, доносившимся из кухни, Тамара жарила блины.

– И напрасно ты так думаешь. Нашёл. И на шкафу я наведу порядок, клянусь. – Он слез со стула и вытащил из тубуса несколько листов ватмана. – Вот, гляди, какой «Ноев ковчег» я нарисовал.

Я подошёл к столу и стал рассматривать чертёж.

– Круто. Профессионально, со спецификацией. Уже всё посчитано? Сколько денег нужно на строительство?

– До фига нужно денег, Маккартни, – вдохнул Бородай. – Но у Оганеса кое-какие сбережения имеются. И мы с мужиками, если что, сбросимся и добавим. Только тихо, а то мои тётки съедят меня со всеми потрохами... Но дело не только в этом. Алиса вчера сказала, что в городскую управу нужно предоставить проект для рассмотрения. И я вспомнил про свои чертежи. Конечно, это не профессиональный проект, но мне кажется, что для первого случая сойдёт. Нужно только немного дорисовать и пересчитать спецификацию…

– Мальчики, завтракать, – позвала из кухни Тамара, и мы отправились есть блины.

После завтрака она протянула мне коробочку с дискетами и книгу.

– Держи. Это всякие системные программульки и утилиты. Пригодятся. А это Фигурнов. Почитаешь.

– Спасибо, Том, – обрадовался я.

– Не за что. Если будут какие вопросы, не стесняйся, звони.

– Ты только на вечер, ничего не вздумай планировать, Маккартни, – неожиданно сказал Бородай. Он уже собрался на работу и ждал, пока я допью чай. – У нас сегодня юбилей. Оловянная свадьба – десять лет в законном браке, как-никак. Грех не отметить.

Это совершенно не вписывалось в мои вечерние планы. Я слегка растерялся и стал на ходу придумывать уважительную причину для отказа.

– Поздравляю вас, ребята. Десять лет – солидный срок. Только мне сегодня нужно к невропатологу... Помнишь, Яков Наумович велел? А потом на перевязку, наверное…

– Не выдумывай, – безапелляционно заявил Бородай. – Заскочим после работы к нашей любимой Милене Владимировне – она всё организует. Предупредишь её, дорогая?

– Конечно, – кивнула Тамара. – Я буду в консультации и загляну к ней. Так что вечером ждём на вареники. Мы с Галкой налепим.

– А кто ещё будет? – обречённо спросил я.

– Все свои, как обычно: Юрка с Галкой, Вовчуки… – стала перечислять Тамара. – Ещё позавчера мы пригласили Бондаря с Алисой, но не факт, что они приедут. Оганес точно не сможет. Ну, и Мичман, конечно, будет. Куда ж без него?

Узел связи

Клятвенно пообещав начальнику отдела кадров после обеда глянуть сигнализацию, я взял у него пропуск и отправился в корпус №4. Там на первом этаже располагался заводской узел связи. А на втором этаже того же здания находился кабинет главного энергетика Степана Степановича Бондаря. К нему нужно было заглянуть в первую очередь – оказывается связь и сигнализацию после увольнения главного инженера на заводе курировал именно он, Бондарь.

Я был уверен, что это не простое случайное совпадение и уже строил мысленные планы для выполнения своего терминаторского задания. Ноевы ковчеги, оловянные свадьбы, славянские возрождения и прочее – это, конечно, здорово. Но нельзя забывать и о восстановлении «Точприбора», а вместе с ним и всего Советского Союза.

Я шёл по заводской территории, которая в моём воображении походила на поле битвы проигранной холодной войны. Серые остовы недостроенных корпусов напоминали руины, оставшиеся после налёта вражеской авиации, а заросшие высокими бурьянами горы железобетонных конструкций – заброшенные братские могилы. Рука так и тянулась снять бейсболку, чтобы почтить память невидимых воинов, отдавших все свои силы строительству счастливого будущего.

Людей на территории почти не было – несколько человек, вяло переговариваясь, плелись по бетонке от проходной к производственному цеху. Утреннее солнце, окутанное туманной дымкой, казалось уже не таким ласковым, как вчера, и в воздухе пахло приближающейся осенью.

– А вам куда нада? – Старенькая уборщица, наводившая порядок в вестибюле, подозрительно уставилась на меня, перегородив дорогу шваброй.

– Я к главному энергетику. За ключом от узла связи. Я ваш новый связист, – доброжелательно улыбнулся я, показывая ей пропуск. С уборщицами нужно дружить. Устойчивость связи во многом зависит от их умения орудовать тряпкой и веником рядом с электронной аппаратурой.

– Ноги вытирайте, – смягчилась она. – У себе Степан Степанович, проходьте.

– А как найти его кабинет?

– Идить прямо по лестнице на другий этаж. Потом направо. Двести першый кабинет. Там на дверях написано, побачите.

Главный энергетик с кем-то беседовал по телефону. Я уже хотел было закрыть дверь и подождать, но он энергично замахал мне рукой и кивнул в сторону стула.

– Нет, это не выход из положения… – Бондарь старался говорить спокойно, но чувствовалось, что он едва сдерживается. – Да какое это имеет значение?.. Почему вы всё сразу переводите на деньги?.. Да, мы знаем, что такое эффективность, но мы привыкли считать не только зелёные бумажки! Мы тоже ищем оптимальные решения, но думаем в первую очередь о людях! Да-да, обычных, живых людях, которые... Слушайте, а кто, кроме нас с вами может о них позаботиться?.. Что значит «не должно волновать»? Интересно у вас получается: сначала мы помогаем вам решить ваши проблемы, а потом каждый из нас будет решать свои собственные?.. Ах, так? А как насчёт совести?.. А вот вы подумайте, а мы подождём!.. И вам не хворать!

Он резко положил трубку.

– Извини, Полуэкт. Ну что, давай знакомиться? – Бондарю удалось быстро справиться с озабоченностью, и он приветливо улыбнулся. На вид ему было около пятидесяти. Красивое загорелое лицо, безупречно белые зубы, густые волосы, зачёсанные назад, седые виски. Выглядел он немного уставшим. – Бородай мне в двух словах о тебе рассказал, но нам тогда, к сожалению, так и не удалось побеседовать. А что у тебя с головой? – Как я ни старался спрятать повязку под бейсболкой, мне этого сделать не удалось.

Пришлось всё ему выкладывать. Он слушал очень внимательно, не перебивая, и после того, как я закончил рассказ, спросил:

– Чувствуешь себя как? Может, нужно отлежаться? Ты говори, не стесняйся.

– Нормально всё, Степан Степанович. Могу приступить к работе.

– Точно? Ну, гляди. – Порывшись в столе, Бондарь протянул мне ключ. – Держи, это от твоего кабинета. Как грицца, принимай хозяйство, – он улыбнулся. – Честно говоря, я туда ещё не заглядывал. Не было необходимости. Если нужно, попроси тётю Дусю – это наша уборщица, – она поможет тебе навести порядок. Позже загляну – пообщаемся.

Помещение, где находился заводской узел связи, оказалось довольно приличных размеров. «Нормальный такой кабинетик, просторный. Не сравнить с моей бывшей каморкой в Китеже, – думал я, рассматривая знакомые стойки с непрерывно щёлкающими релюшками. – Правда, сама аппаратура в «Руслане» была поновее».

Да, пожалуй, генеральная уборка здесь не помешает. Создавалось впечатление, что из этого помещения производилась срочная эвакуация. Но первым делом – позвонить Ксюхе. Я набрал её рабочий номер, но ответила не она.

– Районное отделение, слушаю.

– Паспортный стол? Здравствуйте, а можно Оксану Марковну?

– А кто её спрашивает? – Судя по скрипучему голосу, я разговаривал с пожилой паспортисткой.

Я немного замялся.

– Знакомый…

– Оксана Марковна на совещании, – сухо ответила женщина. – Что-то передать?

– Нет, спасибо, я перезвоню позже…

Я положил трубку. В этот момент дверь открылась, и в кабинет вошел высокий мужчина лет сорока.

– Здравствуйте. Меня зовут Владимир Васильевич Стоцкий. Я начальник отдела внутренней безопасности, – представился он.

Сначала мне показалось, что вошедший мужчина смотрит сквозь меня, потом я подумал, что он косит глазом, как Кирюха. Я даже оглянулся, пытаясь проследить направление его взгляда, но не увидел сзади ничего такого, что могло бы привлечь его внимание. Разве что огромный короб с мусором, стоящий на сейфе. Он подошёл ко мне и протянул руку.

– Насколько я понимаю, вы Полуэкт Иванович Ковалёв? Ну, как вы тут устроились? – равнодушно поинтересовался он, продолжал меня рассматривать.

Стоцкий выглядел очень импозантно: строгий костюм, безукоризненная рубашка, галстук в тон рубашке, приятный запах. Всё было бы нормально, если бы не его пустой, не выражающий никаких эмоций взгляд. Cовершенно понятно, что товарищу Стоцкому глубоко плевать, как я устроился на новом месте. Вероятней всего, он заметил приоткрытую дверь и зашёл выяснить, не забрался ли в узел связи какой-нибудь злоумышленник. Но в любом случае с безопасниками тоже нужно дружить. Не меньше, чем с уборщицами.

– Отлично устроился, – бодро ответил я, пожимая ему руку, и замолчал, не зная, что говорить дальше. Он тоже молча оглядывал помещение, словно проверяя, не успел ли новый сотрудник нарушить какой-нибудь важный пункт внутреннего распорядка.

– Полуэкт Иванович, я внимательно изучил вашу анкету и знаю, что вы работали в режимном НИИ… – Он надавил на слове «знаю», и я утвелительно кивнул. – В таком случае, вы должны знать правила внутренней безопасности на подобных предприятиях...

А от того, как он выразительно произнёс слово «должны», мне захотелось по-военному вытянуться и козырнуть: «Так точно! Должен! Знаю и не нарушаю!» Словно прочитав мои мысли, он неожиданно улыбнулся.

– … поэтому, я не хочу надоедать вам своими наставлениями и совать под нос различные инструкции. Будете в заводоуправлении – загляните к Анастасии Александровне в приёмную. Просто распишитесь в приказе. А я сейчас пришлю вам помощницу. Будут вопросы – обращайтесь.

– И вы… обращайтесь... – пробормотал я. Он вежливо кивнул и вышел из кабинета.

Некоторое время я тупо смотрел на закрытую дверь, и мне вдруг показалось, что он не ушёл. Что он стоит там, снаружи, приложив ухо к двери, и ждёт, когда я пущусь в пляс, радуясь тому, что товарищ Стоцкий наконец-то убрался из моего кабинета.

Неожиданно у меня родилась шальная мысль. Стащив с сейфа ящик с мусором и делая вид, что я волоку его из кабинета, я попятился к выходу и изо всей силы двинул дверь задницей. Она с грохотом распахнулась – с потолка посыпалась побелка...

Когда я понял, что ни за дверью, ни в коридоре никого нет, я от души рассмеялся. Слава богу, никто этого безобразия не видел.

Тётя Дуся, прихромавшая мне на подмогу, принесла с собой новые шторы. Забравшись на стол, я стал цеплять их на кольца карниза и любовался красивым видом из окна. Вокруг небольшого пожарного водоёма росли молодые клёны и берёзки.

– Тут, наверное, караси водятся? – спросил я тётю Дусю. В отличие от всех моих знакомых уборщиц она оказалась неразговорчивой. Видимо, присматривалась к новому сотруднику – время от времени я ловил на себе её любопытные взгляды.

– Та яки там караси? Одни жабы, – ответила она, протирая от пыли сейф и снова замолчала.

– А вы случайно не знаете, где поискать ключ от этого сейфа? Перерыл все ящики – нету…

– Як це нету? – удивилась уборщица. – Валерка, тутошний бывший начальник, таскав его всё время на связке. Вам шо, не передавали?

– Нет, не передавали.

– То спросить у Бондаря. Или у товарища Стоцького. А може Валерка додому ключа забрав?

– А разве он не в Польше?

– Да вроде в Польше… Но вы зайдить на всякий случай до его жены, може он ей оставил. Знаете где живуть Зайченки? Рядом с больницей.

– Спасибо, загляну при случае. Мне не к спеху.

Буквально через час узел связи сиял чистотой. Вежливо поблагодарив тётю Дусю, я пообещал ей специальный скребок для мытья окон. Я научился их делать из старых автомобильных дворников. Видимо, мне удалось угадать её сокровенную мечту – уборщица сразу прониклась ко мне уважением и наконец-то разговорилась. Она рассказала мне о некоторых интересных событиях, произошедших на заводе в последнее время.

Тётя Дуся подтвердила Тамарины слова о том, что до появления на «Точприборе» Бондаря, ситуация здесь была совсем плачевная. Зарплату не платили, и люди растаскивали с завода всё подряд: от плохо прикрученной вешалки в раздевалке до станков, которые списывались, не глядя.

И всё это прикрывал бывший главный инженер Некрасов, по характеристике уборщицы, «хлопець хитросделанный, хоч и хазяйновитий». Бондарь долго терпел всё это безобразие, но в конце концов не выдержал и неделю назад поднял вопрос на правлении. Некрасову пришлось уволиться, и теперь на бедного главного энергетика свалился ещё один большой кусок работы.

– Правда, наш Бондарь молодец, не теряется. Подженился тут на днях. Взяв соби молоду киевлянку. Рыжа така, модна. Симпатична, з машиною. Приехали вдвоём сегодня на работу. Вона вроде нашу Веру Васильвну, главбухшу, обучае...

В этот момент в дверь постучали, и в кабинет заглянула сама Алиса.

– Тук-тук, не помешаем? – весело спросила она. Следом за ней вошел сияющий, как новогодний фейерверк, Бондарь.

– Ну что, как грицца, показывайте ваши хоромы, – белозубо улыбаясь, сказал он, осматривая прибранное помещение. – Именно хоромы, а не авгиевы конюшни, как мне представлялось.

– Это всё благодаря тёте Дусе, – сказал я. – Сам бы я не справился.

– Отблагодарим, конечно, – пообещал Бондарь.

– Та шо там благодарить... – смутилась уборщица. Поспешно собрав свои тряпки и вёдра, она исчезла за дверью.

– Ну вот, Белка, это и есть Полуэкт. А это Алиса.

– Та самая танцовщица с шестом, из-за которой чуть не произошло несчастье, – добавила она, протягивая руку. – Так что, в некотором роде я твоя должница. Как рассчитываться будем? Наличной валютой или? – Алиса насмешливо уставилась на меня изумрудными глазами.

Она была вызывающе красива. Высокая, стройная, нарядная, с рыжей густой шевелюрой – она производила впечатление преуспевающеей женщины. Если бы я не видел эту бизнесвуменшу безо всякой одежды, мне, пожалуй, было бы легче с ней общаться. Кажется, я даже немного покраснел.

– Прекрати сейчас же, Белка. А ты те обращай внимания, Полуэкт. Эту девушку иногда заносит. Язык, как грицца, без костей. Она помогает нашим заводским экономистам разобраться с валютным законодательством, которое непрерывно меняется, и, видимо, не вышла ещё из роли. Рассказывай, как тут обстоят дела со связью? Разобрался немного? Кстати, тебе не нужно в заводоуправление? Мы сегодня не успели позавтракать и хотели перекусить в нашей замечательной столовой.

– Я не голоден, но я как раз собирался в кадры и к директору. Нужно кое-что починить.

– Вот и отлично. Бери всё, что тебе понадобится, и пошли. По ходу расскажешь. Зайченко, надеюсь, не всё тут растащил?

– Не знаю, – признался я. – В шкафах кое-какие приборы имеются. Может и в сейфе что-то лежит, только ключа от него нет.

– Ну, хоть сейф остался, – вздохнул Бондарь. – И то, наверное, потому, что он неподъёмный. А с ключом разберёмся, напомни.

Заводоуправление

Не спеша, мы шли к главному административному корпусу. Бондарь, видимо, забыв про то, что у меня диплом связиста, всю дорогу рассказывал мне о текущих проблемах в системах энергоснабжения, водопровода и канализации. Об очистных сооружениях и о взаимодействии завода с городскими властями. Я в этом ровным счётом ничего не понимал и слегка приуныл. Заметив это, Алиса улыбнулась:

– Степан Степанович, ну хватит уже грузить человека. Сам разберётся со временем. Расскажи нам лучше, Полуэкт, про яхт-клуб. Бородай говорил, что тебе удалось найти покупателей на ваши парусники?

– Да, – оживился я, – сегодня вечером Петровичи будут решать, что и как. Насколько я знаю, вы тоже там будете? – У меня уже созрел план. Я решил преподнести Бондарю сюрприз – организовать М-волновой телемост и устроить сеанс зазеркальной связи с его бывшим однокашником Тимуром Ашотовичем. Кроме того, я был уверен, что Геворкян лучше меня сможет объяснить главному энергетику как физические, так и метафизические принципы Зазеркалья. И убедить его в том, что зазеркальные технологии можно и нужно внедрять именно на «Точприборе». А там, глядишь, Бондарь поможет вернуть на завод Вовку Многожёнова, и всё автоматически станет на свои места.

– Постараемся, да? – Алиса вопросительно взглянула на Бондаря.

– Конечно, постараемся, – усмехнулся тот. – Алиса очень любит песни под гитару. И после того, как Бородай рассказал, что ты хорошо владеешь этим инструментом, ей не терпится тебя послушать. Я тоже играю на гитаре, только ей не нравится. – Бондарь рассмеялся.

– Ты виртуозно играешь, дорогой. Паганини нервно курит в сторонке, когда ты на одной струне наигрываешь марш Мендельсона. Но мне хочется послушать Маккартни. Насколько нам известно, местные фанаты именно так тебя окрестили? – она снова взглянула на меня озорными глазами.

Я не знал, как себя вести с этой женщиной, напоминающей своими дерзкими повадками Ксюху. Тем более в присутствии Бондаря, фактически её гражданского мужа. А её это, видимо, забавляло, и она уже второй раз заставляла меня выбираться из неловкой ситуации, куда сама же меня и загоняла. И снова меня выручил Бондарь.

– Белка, ты, кажется, хотела поговорить про яхт-клуб, – с улыбкой напомнил он. – Расскажи-ка лучше товарищу Маккартни, что нам удалось выяснить про «Славянский ренессанс».

Алиса пожала плечами.

– А что нам удалось выяснить? Ничего особенного. Пока одни только разговоры, слухи и наши собственные домыслы. Идёт подковёрная борьба за жирный кусок бюджета, которую затеял Аркадий Коган. Это владелец «Ренессанса». Дело в том, что городские власти собрались на месте бывшего яхт-клуба строить пляж... – Я старался не подавать никакого вида, что это мне уже известно, но, видимо, перестарался. – Да-да, к сожалению, бывшего. С яхт-клубом – всё. Увы и ах, но ваш «Парус» приказал долго жить. А вот, что касается оганесовского вагончика… – Она сделала паузу. Я заметил, как Алиса многозначительно взглянула на Бондаря, и тот едва заметно улыбнулся. – С вагончиком вопрос пока открытый. Говорят, что в мэрии должны устроить что-то типа конкурса на лучший проект по строительству кафе. Какой-то общепит на пляже точно будет. И в ближайшее время должна собраться комиссия, на которой решится, кому дать наряд на строительство. Я попросила товарища Бородая подготовить чертежи и набросать небольшую предварительную смету. Если возникнет необходимость, мы с «Диогеном» подключимся и поможем ребятам. Вот, собственно, и всё пока...

– Поможем. Конечно, поможем, – подтвердил Бондарь.

Расписавшись в приказе, я поинтересовался у Анастасии Александровны, на месте ли директор.

– У себя, но скоро уедет, я вызвала ему машину. Так что поспешите. Или приходите после обеда, если не срочно.

– Да я хотел разобраться с его пультом…

– Тогда лучше сейчас, – обрадовалась секретарша.

– А-а-а, Полуэкт Иванович! – радушно воскликнул директор, протягивая мне руку. У меня снова создалось впечатление, что все прошлые выходные он только обо и думал. – Ну как устроились? Степан Степанович вас уже ввёл в курс дела?

– Да, всё в порядке, Виктор Михайлович, спасибо. Зашёл вот глянуть ваш селектор.

– Отлично. Гляньте, пожалуйста, а то он у меня начинает барахлить в самое неподходящее время. На днях едва не оконфузился перед немцами. Жму кнопку – молчит, негодник. Зато – говорю я немцам, – мы делаем ракеты. И перекрыли Енисей. А также в области балета, мы впереди планеты всей! – Он весело рассмеялся. – Ну, хорошо, Полуэкт Иванович, не буду вам мешать. Я уезжаю в мерию, Анастасия Александровна тоже бежит на обед, так что располагайтесь. И заодно помогите отыскать мою дополнительную программу… Ну, вы понимаете, о чём я говорю, – многозначительно добавил директор.

Оставшись один, я первым делом попытался дозвониться до Ксюхи. Теперь там вообще не поднимали трубку. Ну что же, возможно, в паспортном столе обеденный перерыв. С радостным предвкушением я включил директорский Compaq. Меню с вызовом тетриса я назвал «Доп.программа» и, не удержавшись, устроил её тестирование. Когда мне надоело, я выключил компьютер и принялся за селектор.

Неисправность, как и ожидалось, заключалась в грязных контактах реле. Такой же пульт раньше стоял в кабинете Тимура Ашотовича, и я прекрасно знал все возможные болячки этого древнего, как мир, устройства. А для чистки его контактов нужен спирт. Не долго думая, я отыскал на пульте кнопку с надписью «Бородай В.П.» и, дождавшись, когда поднимут трубку, слегка измнённым голосом произнёс:

– Виктор Петрович?

– Да. Слушаю вас, Виктор Михайлович, – ответил Бородай.

– У вас случайно не найдется капель двадцать спирта?

На другом конце воцарилось полное молчание. Было слышно только какой-то треск и шорох.

– Виктор Петрович, какой-то шум в трубке, – едва сдерживая смех, сказал я. – Похоже на звук ваших шевелящихся извилин… – Не удержавшись, я всё-таки рассмеялся. – Бородай, это я, Полуэкт. Расслабься, уважаемый. Мне нужно протереть контакты. Спирт у тебя есть?

– Ну и гад же ты, Маккартни! Я бы сказал дурак, но это будет неправдой. Ты просто гад. А вот шутки у тебя дурацкие! Ты даже не представляешь, чего я только не передумал!

– Представляю, – хохотал я. – Треск стоял не детский.

– Ты что, один там?

– Один. Но просьба моя вовсе не шуточная: мне нужно чем-то протереть контакты в релюхе директорского пульта.

– Нашёл кого спрашивать. А что, связистам спирт не выдают? У Зайца, помнится, всегда был спирт в сейфе.

– Возможно, он там и есть, но мне нужно прямо сейчас. Ну хоть мягкий ластик у конструкторов найдётся?

– Ластик найдётся. Если минут пять подождёшь – принесу.

– Тащи.

Не теряя времени, я снова набрал Ксюхин номер.

– Паспортный стол, слушаю вас.

Наконец-то я слышу этот родной бархатистый голос...

– Ксю, привет! – радостно воскликнул я. – Слава богу, дозвонился. Занята?

Молчание.

– Можешь говорить?

– Нет, конечно, – ответила она, явно давая понять, что в её кабинете находится кто-то посторонний.

– Понял... У тебя всё нормально?

– Да.

– Позже перезвонить?

– Нет.

– Ксю, у меня вечером важная встреча. И я, наверное, не смогу сегодня...

– Хорошо, – перебила она. Я понял, что она очень занята, и ей сейчас совсем не до меня.

– Перезвоню вечером домой?

– Нет.

– Завтра на работу?

– Да, конечно.

– Я тебя люблю, Ксю... – вздохнул я.

– Я тоже. До свидания.

Откинувшись на спинку эргономичного кресла, я зажмурился. Жаль, конечно, что не удалось поговорить по-человечески, и очень жаль, что мы сегодня не увидимся. Но с другой стороны, у каждого человека могут быть свои проблемы. И у нас с Ксюхой они пока ещё не общие...

– С вами всё в порядке, Полуэкт Иванович? – неожиданно раздался знакомый голос. Я вздрогнул и открыл глаза. Чёрт… Снова этот Стоцкий. Он стоял в дверях, внимательно уставившись на меня. – Прохожу мимо приёмной, там никого нет, директо, знаю, уехал – а в его кабинете кто-то разговаривает.

– Настраиваю директорский пульт, – сухо ответил я. Внутренний безопасник вызывал у меня какое-то странное чувство, граничащее с неприязнью. Уже второй раз за сегодняшний день мне казалось, что своими холодными и равнодушными, на первый взгляд, глазёнками, он пытается незаметно проскользнуть в моё подсознание. Я тут же придумал ему прозвище: Сканер.

– Теперь мне всё ясно. – Сканер даже не улыбнулся. – Не буду вас отвлекать. Не забудьте расписаться в приказе.

– Я уже.

– Тем более. Продолжайте настраивать пульт.

Он довольно резко закрыл дверь и ушёл. А я остался сидеть в директорском кресле, соображая, что он мог слышать, находясь в приёмной.

– Чего ты такого сказал нашему партайгеноссе? – спросил Бородай, влетая в кабинет. – Держи свой ластик, шутник.

– Как ты его назвал? Почему партайгеноссе? – Я достал из шикарного директорского набора канцелярский нож для бумаг и обнажил острое лезвие.

– Стоцкий в своё время был начальником первого отдела и заводским парторгом, – сообщил Бородай, с любопытством наблюдая, как я отрезаю от ластика узенькую полоску. Я полез под стол, и стал протирать контакты нужного реле, а он продолжал рассказывать: – А ещё этот сучий потрох… Пардон, конечно, за мой французский, но у меня с ним свои счёты, Маккартни. Он раньше руководил комиссией по распределению жилья. Так чего этот деятель выскочил из приёмной, как ужаленный?

– Не знаю… – признался я, вылезая из-под стола.

– Решил, наверное, что ты диверсант или вражеский шпиён и пытаешься установить в директорском кабинете прослушку и побежал стучать в компетентные органы. Кстати, нисколько этому не удивлюсь.

– Чему? Что я диверсант? – Я улыбнулся и нажал кнопку на пульте – за дверью, зазвенел звонок. – Может, в таком случае проверим прослушку? Будь другом, сгоняй в приёмную, сними там трубку.

Бородай отправился в приёмную, а я глядел ему вслед, с удовлетворением отмечая, что ещё одна связь на «Точприборе» успешно налажена.

Глава 16. Вечер трудного дня

Разговор с Максом

После обеда небо затянуло серыми тучами и ощутимо похолодало. Осень продолжала своё неотвратимое наступление.

– У вас-то тепло? – спросил я Макса, демонстрируя ему в зеркалофон пейзаж за окном своего кабинета.

– Пока тепло. Грибы пошли. Мы с Люськой вчера в лес ездили. Белых – видимо- невидимо.

– Везёт… – вздохнул я.

Мне вдруг нестерпимо захотелось, вооружившись посохом, побродить между соснами, освобождая тугие коричневые шляпки боровиков из мшистого плена. Я даже представил, как буду удивлять маленькую Снежану, безошибочно угадывая под едва заметными бугорками лесного ковра места их заточения, и как этому будет радоваться Ксюха. Возможно, так и будет, нужно просто набраться терпения...

– Слушай, Макс, вот, что я придумал…

Я вкратце обрисовал ему свой план организации вечернего телемоста между его отцом и Бондарем. Идея Максу понравилась, и он обещал оказать полное содействие. Я обрадовался, что мне удалось спихнуть с себя необходимость объяснять человеку с устоявшимся материалистическим мировоззрением – а именно таким в моём представлении должен быть главный энергетик «Точприбора» – принцип работы магического эгрегатора.

– Отлично, дружище. Я активизирую Зазеркалье и просто отдам Бондарю своё зеркалофон. А вы с отцом в условленное время… ну, например, в полночь – он к тому времени точно уже будет дома – ему туда постучитесь. Конечно, я заранее его предупрежу, чтобы не дай бог… Ну, и вы тоже поаккуратней там. Метафизику не все люди адекватно воспринимают. Договорились?

– Договорились. Ровно в полночь.

– И вот ещё что. Попроси Тимура Ашотовича, чтобы он своими словами рассказал ему о Матрице. О потенциальном будущем «Точприбора», о Многожёнове Вэ Вэ…

– О ком, о ком? – удивился Макс.

– О товарище Многожёнове. Это фамилия того самого Вовки, который остался в Польше плести шнурки.

– А-а-а... Сара Коннор, – усмехнулся Макс. – Ясно. Ладно, не переживай, поможем. Знаешь, что я подумал, Пол… – Он замолчал, видимо, подбирая слова. Я терпеливо ждал, понимая, что он хочет сказать что-то важное. В конце концов он выдал то, чего я никак не ожидал услышать: – Рассчитывай и на мою часть магаоновских денег, если что. И не выпячивай мне тут свои бинокли. Я так решил. Вернёшь потом, когда сможешь.

От неожиданности у меня действительно округлились глаза и отвисла челюсть. Теперь я замолчал, переваривая услышанное.

– Нет, погоди, погоди… Макс, это совершенно лишнее! Нет, спасибо, конечно, только планы у меня немного изменились...

– Передумал «Ласточку» покупать? – Теперь удивился Макс. Он смотрел на меня, непонимающим взглядом, а я не знал, как ему лучше объяснить своё решение, принятое неожиданно даже для самого себя.

– Понимаешь, Макс… Тут есть один старенький армянин… – Рассказав ему историю про Оганеса, его вагончик и его мечту, я добавил: – Поэтому я решил вложить свои магаоновские деньги в общее дело. Инвестировать, так сказать, проект «Ноев ковчег».

Макс задумчиво смотрел куда-то в сторону, видимо, в сторону Светлояра, и в конце концов твёрдо произнёс:

– Я своего решения менять не собираюсь. Я – тоже армянин, и это навсегда... Знаешь, есть такой армянский мультик про говорящую рыбу? Делай людям добро и бросай его в воду… Ты не поверишь, Пол, я слышал эти слова от деда с самого детства, задолго до мультика. А ещё он любил повторять: «Людям нужно помогать. А хорошим людям – особенно». Короче, используй мои деньги по собственному усмотрению. Будет возможность – вернёшь.

РайбольницаБородай припарковался на небольшой площадке рядом с больницей. Мы вышли из машины.

– Корнет, держи деньги и список. Вали в магазин, а мы с Маккартни зайдём сначала к Милене, а потом к другому, более нервному патологу. Встречаемся здесь же, у Горбунка.

Послушно кивнув, Корнет умчался в магазин, а Бородай обошёл свой Запорожец со всех сторон, задумчиво попинав каждое колесо.

– Уважаю старые автомобили. Жалко, что каждому существу отведён свой срок. А мой Горбунок – самый настоящий друг… Ладно, – вздохнул он, – потопали к Милене.

– И я уважаю. К старым автомобилям нужно относиться, как к пожилым людям – внимательно и с почтением. Некоторые, к сожалению, этого не понимают...

– Слушай, мужик, – обрадовался Бородай, – а ты можешь эту же фразу ещё раз повторить? Не сейчас повторить, а вечером, при Тамаре?

– Смогу, конечно, – удивился я. – А зачем?

– Понимаешь… Мы с ней собирались нашу долю, которую мы получим, если нам удастся выгодно сплавить парусники, потратить на покупку машины. Не новой, конечно, – на новую вряд ли хватит, а бэушной. Горбунок совсем уже плох. А вчера мне вдруг стрельнула в голову мысль, и я никак не могу от неё избавиться… Ты, наверное, заметил, как Оганес чуть не прослезился, когда я ему рассказал свой сон? Не первый год его знаю и чувствую, как ему сейчас нелегко. И вот что я подумал. Я хочу свою долю предложить Оганесу. Не подарить – я не Рокфеллер, – а дать в займы. Только не под проценты, а так. На год примерно, или на два. Пусть строит своё кафе – и людям польза, и ему радость. А мы с Тамарой на Горбунке годик ещё как-нибудь перекантуемся. Тем более, что нам сейчас самое время подумать о коляске, а не о другой машине...

Да что же это за день то такой сегодня? – думал я, слушая бородаевские рассуждения. Нужно будет уточнить потом у Стеллы. Особенный, похоже, день. Такое впечатление, что звёзды сошли с ума и непрерывно перестраиваются там на небе. И происходят какие-то сдвиги эгрегориальных тектонических пластов. Эгрегоры шевелятся, эмоции бурлят. Причем, самые разные эмоции. Но положительных, пожалуй, больше.

– Бородай… – Я старался говорит спокойно, но мой голос, кажется, всё-таки дрогнул. – Я могу только догадываться о том, как в головах совершенно разных людей одновременно формируются одинаковые мысли. На этот счёт есть несколько теорий, но речь сейчас не о них, а о людях. У меня в Китежграде остался друг. Хороший друг – я когда-нибудь вас обязательно познакомлю. И я рассказал ему обо всём, что здесь происходит. У нас с ним есть небольшая общая сумма... Короче, мы с ним, не сговариваясь, тоже решили вложиться в строительство «Ковчега». Только не спрашивай меня: почему? – я не готов тебе на этот вопрос ответить...

Бородай остановился. Внимательно поглядев мне в глаза и не произнося не слова, он протянул мне руку.

Ангелоподобное существо в белоснежном халатике и кокетливо натянутой шапочке, из под которой выбивались непослушные золотые кудряшки, выпорхнуло из-за стола нам навстречу.

– Привет, – весело сказало существо. – Садись на кушетку, гляну твою голову. Я не тебе, Бородай, – с твоей головой всё ясно. Я Полуэкту.

Я послушно уселся на кушетку и стал разбинтовывать повязку.

– А мне с моей ясной головой куда прикажете деваться, Милена Владимировна? – С самого начала нашего знакомства я заметил, что у Бородая с Миленой особые, иронично-насмешливые отношения.

– А ты садись туда, в угол. Будешь нам подсвечивать вместо рефлектора, – бросила Милена, подходя ко мне. – Ну, показывай свою дырку.

– Дырку мне, слава богу, зашили… – От неё пахло дорогим парфюмом, и это частично компенсировало противный запах, исходивший от жидкости, которой она стала обрабатывать рану.

– Вижу, что зашили… Ювелирная работа... Так кому всё-таки слава: Богу или Якову Наумовичу? Ладно, сиди, не шевелись... Отлично...

– Милен, а можно обойтись без бинта? – жалобно заглядывая в её лазурные глаза, попросил я. – Надоело быть Щорсом, хочу завтра постричься под Котовского.

– В принципе, могу не бинтовать, – согласилась Милена, – но заклеить всё-таки придётся. Ладно, попробуем… – Она загремела инструментами. – Бородай, принеси, плиз, из того шкафчике пузырёк с бээфом. Там написано.

Бородай поднялся и стал перебирать разнообразные медицинские склянки в прозрачном шкафу.

– Добра-то, добра… А это что? Спирт?! – воскликнул он, рассматривая мензурку с резиновой пробкой.

– Спирт. Поставь на место. Давай бээф – вон, рядышком, с синей наклейкой.

– Держи, – Бородай протянул Милене клей, а мне заговорщицки подмигнул. Пока я соображал, в чём дело, он приобнял её за талию и вкрадчивым голосом произнёс: – Милена Владимировна, тут такое дело… Полуэкту для работы требуется немного спирта, а попросить он стесняется...

Я лишился дара речи, а Бородай изобразил на лице гримасу такой степени наивности, что Милена рассмеялась.

– Ну, и наглый же ты тип, Бородай, – заметила она. – Ладно, сколько вам?

– Я думаю, что одного флакона хватит, – не моргнув глазом, ответил Бородай.

– Хорошо. Только вам обоим придётся отработать, – улыбнулась Милена.

– Милена Владимировна, ты в своём уме?! – возмутился Бородай. – Я – женатый человек. Почти отец семейства! Ну а Полуэкт пусть сам решает, если он Малыша не боится, конечно.

– Тебе бы только поржать, – покачала головой Милена. Она закончила перевязку и, достав из шкафа мензурку со спиртом, вручила её Бородаю. – Держи. Твоя задача: убедить вашего уважаемого Малыша, что его жене нужна норковая шуба. Я прикинула, что нашей доли денег, которые вы получите после продажи ваших парусников, на маленькую скромную шубку для любимой жены должно хватить. Фасон я подберу сама.

– Мне дико интересно, куда ты её собралась надевать? Ты ведь сама недавно стонала, что в нашем Мухосранске и сходить некуда.

– На своё тело буду надевать, ты за меня не переживай. Сделаешь?

– Постараюсь. Исключительно для того, чтобы лицезреть картину «Милена в норке». А Полуэкту чего прикажете делать? Только без особых эротических фантазий, знаю я тебя.

– А ты и за него не переживай, Бородай. Он только прикидывается паинькой. – Мне показалось, что Милена взглянула на меня как-то по особенному, совсем не так, как раньше – с интересом. – Например, вместо того, чтобы изучать компьютерные учебники, он бежит в видеосалон на «Калигулу»... Шучу, шучу. У меня к тебе другая просьба, Полуэкт. – Она уселась за свой рабочий стол. – Мой благоверный притащил Киру какой-то «Спектрум». Это что-то вроде конструктора или детского компьютера. Я в этом ничегошеньки не понимаю, а у папаши то ли времени не хватает, то ли извилин. Глянешь? Это не срочно, как будет время.

– Конечно, гляну. Я тоже со «Спектрума» в своё время начинал.

– Ну вот и договорились. Сейчас я позвоню нашему невропатологу – рысью бегите к нему. Да, Бородай, поздравляю тебя с годовщиной, – вспомнила Милена. – Тамару я уже поздравила и всё ей объяснила. Сегодня нас не ждите, у меня дежурство...

– Спасибо, кума. Что, опять дежурство? – Бородай пристально взглянул на Милену, но та уже названивала по телефону.

Зайчата– Ну, и что там у тебя с психикой, Маккартни? – спросил Бородай. Он курил на улице, дожидаясь, пока я выйду из отделения.

– Нормально всё. Постучал молоточком, позаглядывал в глаза, поспрашивал всякую ерунду. Короче, как говорит Яков Наумович, в бандане я родился.

– Ну, потопали тогда к Горбунку. – Мы двинулись к выходу из больницы. Бородай шёл молча.

– Ты чего такой хмурной? Что-то случилось? – поинтересовался я.

– Да ничего нового, Маккартни… Малыша жалко. Ты обратил внимание, как лихо наша мадам распорядилась своей долей от «ваших парусников, которые вы продадите»? – Бородай криво усмехнулся. – Ничего не меняется... Никак не приживается здесь Милена Владимировна Вовчук-Вышинская…

– А почему?

– Свободы ей не хватает. Да и скучно здесь, говорит...

– Ну, со свободой, понятно. Муж, ребёнок. Но я не понимаю, как можно скучать с такой работой? – удивился я. – По-моему, совсем наоборот. Ни выходных тебе, ни гостей. Непрерывная работа и сплошные дежурства. Сам ведь слышал.

Бородай что-то хотел ответить, но передумал.

Мы вышли из больницы. Рядом с Горбунком стоял Корнет с молодой мамашей. Она покачивала яркую коляску огромных размеров.

– Кто это? – спросил я.

– Зайчиха. Лорка Зайченко, Валеркина жена. У них двойня, мальчик и девочка. Сейчас познакомлю.

Мы подошли поближе.

– Привет, Лорка. Ну и коляска у ваших зайчат! Шикарный аппарат. Чуть поменьше моего Горбунка, но зато новый. Иномарка?

– Привет. Да. Валерка из самой Варшавы притащил.

– Как там ваша малышня поживает? – Бородай осторожно заглянул в коляску и расплылся в улыбке. – Ой, гляди-ка, не спят. Сосками чмокают. Сколько им уже? Бегают, небось?

– Скоро годик. На четвереньках бегают. Хоть привязывай. Видела сегодня Тамару. Она говорит, что ты девочку хочешь?

– Я уже и сам не знаю, кого я хочу, – признался Бородай. – Но привязывать никого не собираюсь.

– Наивный папаша, – усмехнулась Лариса. – Посмотрю я на тебя через год-полтора. Запомни: самое счастливое время, это когда ребёнка где положил, там и взял.

– Ладно, мамаша, поживём – увидим. Знакомься. Это Полуэкт, сменщик твоего мужа.

Я протянул ей руку.

– Очень приятно. Мой китежградский приятель знаком с вашим мужем. При случае передавайте ему привет от Макса Геворкяна.

Она улыбнулась.

– Обязательно передам. Он частенько звонит.

– Да? – обрадовался я. – Тогда спросите у него, где поискать ключ от кабинетного сейфа. Всё, вроде, перерыл, а найти не могу. Мне не к спеху.

– Ладно, спрошу. А как там вообще на «Точприборе»? Не ругаются на моего? – осторожно спросила она.

Я пожал плечами, а Бородай усмехнулся.

– А что, есть за что ругаться? – Он с любопытством взглянул на Ларису. Та смутилась.

– Да нет, вроде… Просто… Я не хотела, чтобы он ехал. Всех денег не заработаешь, можно было бы и тут устроиться… Но он не меня, а Вовку послушал… Ты как считаешь, Витя, правильно, что они уехали?

– А какая в общем-то разница, как я считаю? Каждый решает сам, что для него лучше и что правильней. Я за себя отвечаю. Меня Многожёнов тоже подбивал, но я отказался. И вовсе не потому, что Тамара на сносях...

ФермерыСтаренький бородаевский особнячок, доставшийся брату и сестре от родителей, находился в десяти минутах ходьбы от «Гуртожитка №1». Проехав по «Улице Ржавых Гаражей», мы остановились рядом с мичманским «джипом» и фольксвагеном Алисы.

– Похоже, все гости в сборе, – констатировал Бородай. – Корнет, дуй со своими авоськами на кухню, помоги там женщинам, и вызови нам Мичмана, потолкуем.

– А Стёпыча?

– Ну, и Стёпыча заодно.

Корнет скрылся за палисадником, а мы с Бородаем зашли во двор. Он поднял из травы две спелые груши.

– Тамара всю дорогу пытается сделать из меня фермера. – Сполоснув груши под водопроводным краном, торчащим прямо из стены дома, он протянул одну из них мне. – Угощайся. Груши, конечно, улётные, но хозяин я никудышный. Какой из меня фермер? Я изобретатель, конструктор. Инженер, в конце концов, но никакой не фермер. И не коммерсант. Ну не моё это… Во времена великой перестройки, мы с мужиками попытались создать кооператив. Мебель решили делать. Сбросились деньгами, инструментами, купили досок…

Мы уселись за стол прямо под окном, где я сегодня ночевал.

– Действительно, обалденная груша, – заметил я, кусая сочную, ароматную мякоть. – И что дальше? У меня тоже есть небольшой предпринимательский опыт. С плачевным, честно говоря, результатом.

– А что дальше? Серьёзных заказчиков не нашли. Сделали себе по кухонному набору. Доски закончились, деньги закочились, инструмент куда-то растворился... Хреновые из нас предприниматели, Маккартни. Но я оптимист. Будет и в нашем Мухосранске праздник!

– Это и козе понятно! – воскликнул появившийся со стороны дома Мичман. За ним с белозубой улыбкой вышел Бондарь. – Ну шо, Бородай, поздравляю тебя с юбилеем!

– Спасибо, мужики. – Они принялись обниматься.

– Это же просто уму непостижимо! – похлопывая приятеля по плечу, говорил Мичман. – Десять лет прошло, а вроде, как вчера было. Прикинь, Маккартини, это же я познакомил этого салагу с будущей царицей Тамарой. И свидетелем был на их свадьбе, да. А потом и сам сюда перебрался. Вот судьба, скажи, Стёпыч? Ты ведь тоже где-то России учился?

– В Горьком, – кивнул Бондарь, присаживаясь за стол. – И учился и работал. И тоже был свидетелем на свадьбе своего друга. Он армянин. Мы с ним закончили политех, а потом, как грицца, разошлись наши пути-дороги. Я колесил по всему Союзу, и потерял с ним всяческую связь.

Я с замиранием сердца слушал каждое его слово, понимая, что он говорит о Геворкяне, и соображал, каким образом преподнести ему сюрприз. Ну не напрашиваться же к нему домой? Сунуть эгрегатор в карман? Без предупреждения – глупо. Нужна предварительная подготовка. Научно-популярная лекция или хотя бы рассказ о Зазеркалье. Я очень надеялся, что вводный курс молодого бойца проведёт своему старому другу непосредственно сам Тимур Ашотович. Но как ему сообщить об этом?

– Ну шо, братва, – сказал Мичман, присаживаясь за стол рядом с Бородаем. – Стёпыч мне вкратце все обрисовал. Маккартни – пять баллов тебе за инициативу. Теперь нужно кумекать, как нам парусники сплавить в Москву. Стёпыч, говори давай, шо ты там придумал?

Бондарь усмехнулся.

– Когда мы на прошлой неделе с «Диогеном» колесили по всей Украине – искали инвесторов для реорганизации точприборовских производственных мощностей – родилась одна идея. Но для её реализации нужен небольшой ленточный конвейер. И вот как раз сегодня я его нашёл. Обзвонил по старым связям своих знакомых и совершенно случайно нашёл. И знаете где?

– Неужто в Москве? – удивился Бородай.

– Не в Москве. На Горьковском автозаводе, где в самом начале своей трудовой деятельности я «Волги» выпускал. Я вот что предлагаю. За конвейером, конечно же, поедет Мичман…

– Так, Стёпыч, – возбуждённо перебил его Мичман, – погоди, не гони лошадей, дай угадаю. Ты хочешь загрузить в мой длинномер парусники?

– Именно. А ты что, против? – Бондарь озабоченно взглянул на Мимана.

– А как ты себе это представляешь? Нет, «Синяя стрела», конечно, машина вместительная, но не настолько. По длине две яхты в неё войдут, но по ширине… «Дон Петро», точно не поместится. Шо скажешь, Бородай?

– Можно попробовать, – задумчиво ответил тот. – Мы с Малышом давно собирались усовершенствовать катамаран. Сделать что-то более универсальное. Типа конструктор. Нужно спортивное судно – пожалуйста. Снял палубу с ограждением и каютой – и летай себе на здоровье. Короче, подумаем. Переделать «Дона Педро» не долго. Потом его можно будет разобрать, погрузить по частям в мичмановский фугрон, а в Москве собрать. Меня больше интересует вопрос: справится ли Мичман в одиночку с этой задачей?

– А ты с ним езжай, – предложил я. – Никита Голубев, мой московский приятель, вас встретит и все поможет организовать. Я за него ручаюсь.

– Я бы поехал, – усмехнулся Бородай. – Я даже Тамару смог бы уболтать. Только я боюсь, что товарищ Бондарь меня не отпустит. Или я ошибаюсь?

– Не отпущу. Не могу. Мне твоя голова нужна. Готовься: через неделю завалю тебя работой так, что мне самому придётся убалтывать твою Тамару. А вот тебя, Полуэкт, могу командировать.

Мне показалось, что в моей голове произошло какое-то движение. Мысли, которые в ней непрерывно вращались, на какую-то долю секунды замерли, а потом вдруг снова зашевелились и сложились в пазл. Я не знал, как выглядит мичмановский длинномер, который он назвал «Синей стрелой», но я чётко себе представил широченную кабину, в которой сидят три человека: он, я, а между нами… Ксюха! Откуда в сложившемся пазле взялась Ксюха, я не понимал, но она там была, и я это чётко видел. Осталось только уговорить Мичмана взять прекрасную попутчицу, а саму попутчицу убедить поехать со мной...

– А что? Я готов, – заявил я. – Хоть завтра.

Мичман от души рассмеялся.

– Ну, Маккартни, держи краба. Только завтра никак не получится. Хорошо бы до конца недели управиться.

Прибежала Галка.

– Ну что, товарищи мужчины. Тамара спрашивает, где стол накрывать? На веранде или здесь, под грушей?

– А шо, давайте прямо здесь. Да, братва? – обрадовался Мичман. – Пошли, поможем.

Под грушейПосле ужина с весёлыми тостами, душевными поздравлениями и всевозможными пожеланиями Галка с Корнетом повели Алису с Бондарем на экскурсию по небольшому приусадебному хозяйству, которое они называли «фермой». А мы сидели за столом под развесистой грушей и обсуждали, как правильно распорядиться деньгами от продажи парусников. В конце концов Тамара смирилась с доводами мужа и Мичмана и дала своё «добро» на вложение средств в «Ноев ковчег». Но об этом решили Оганесу пока не говорить.

– Значит, забирать из роддома ты меня будешь на своём Горбунке? – Тамара откусила яблоко и насмешливо посмотрела на разомлевшего от сытного ужина мужа.

– Не на своём, а на нашем, – улыбнулся тот.

– А если я тебе рожу не одну девчонку, а сразу двух? – Тамара лукаво взглянула ему в глаза.

– Не мне, а нам, – продолжал дурачится Бородай. – Рожай, царица, – будет у нас двойная радость.

– Прогиб защитан, – улыбнулась Тамара. – Но денег всё равно немного жалко. Хочется пожить по-человечески...

– Как Вовчук-Подольская например? – сверкнув глазами, спросил Мичман. После определённой дозы в нем активизировался демонический «психик». – А шо, очень даже по-человечески: у всех в стране песец, а она в норке!

– Так, этому столику больше не наливать, – сказала Тамара, строго пригрозив Мичману пальцем. Он тут же пересел и обнял её за плечи.

– Ты ж мне как сестра, Томка. Я ж хочу как лучше… Знаешь, шо я больше всего терпеть ненавижу? Ну просто, как зубная боль на всю голову? Я ненавижу, когда люди притворяются. Когда человек в душе говно, а корчит из себя порядочного. Ну просто не перевариваю я таких людей!

– Так, погоди… Ты про кого, про Милену? – Тамара отложила яблоко и внимательно посмотрела на Мичмана.

– Та причём тут твоя Милена? У этой породистой болонки в голове – как у её Чибиса. И она этого не скрывает.

– Тогда я не понимаю, о ком ты.

– Этого тебе, наверное, и не понять. Как и нам, мужикам, не понять, что ты там чувствуешь, – он ласково погладил её по животу. – Возможно, Томка, это называется мужской солидарностью, не знаю. Я не хотел говорить, но скажу. – Мичман поднялся. – Бородай, подай мне стакан. Так вот. Я хочу сказать, шо за этим столом собрались люди, которых…

– Которых ты перевариваешь? – перебил его Бородай. Тамара тут же сделала мужу страшные глаза.

Мичман усмехнулся.

– Ты, Бородай, не подсказывай! За этим столом собрались люди, которых я уважаю. Тебя, Бородай, я знаю, как облупленного. А вот Маккартни... Мне пока неизвестно, кто настучал тебе по голове, но я эту босоту вычислю. По любому вычислю. Но не в этом дело... – Он помолчал. – Бородай мне шепнул про твоё решение, Маккартни. Больше ничего говорить не буду. Только одно. Я хочу выпить за каждого, кто сегодня сидит за этим столом…

СтрунаПосле чая Мичман совсем разомлёл.

– Эх, ребяты, – откинувшись на спинку скамейки, произнёс он. – Хорошо, когда всё хорошо!

– Да ты прямо философ, Мичман, – заметил я.

– А ты, Маккартни, помалкивай! – Мичман с деланой сердитостью нахмурил брови. – Стёпыч, ты представляешь, что заявил мне этот деятель в самый первый вечер нашего знакомства?

Главный энергетик весь вечер шутил, смеялся, но пил весьма умеренно. Алиса совсем не пила. Она вела себя очень сдержанно, всё время ухаживала за Бондарем и с любопытством поглядывала на веселящегося Мичмана.

– И что же такого он заявил? – поинтересовался Бондарь.

– Я, говорит, традиции уважаю и выпью ровно три рюмки. И всё, говорит, больше ко мне не приставай. Так было? – Я, усмехнувшись, кивнул. – Ну вот. А теперь смотрю, и Корнет не пьёт. Так и не выпил ни граммульки. Галка, конечно, цветёт и пахнет. Нарадоваться не может. Да, Галка? – Галка тут же показала ему язык.

– Ты что-то имеешь против, Мичман? – спросила Тамара. Она продолжала истеблять фрукты.

– Да нет. Всё путём, сестрёнка. Бородай, тащи гитару. Мы с Маккартни щас устроим вам концерт. Вы слышали в его исполнении песню про осеннюю осень?

– Последнюю осень, – поправил я.

– Ну, пускай будет последню... Галка, кстати, а ты знаешь, что такое летописец?

Галка удивлённо пожала плечами.

– Конечно.

– А вот и не знаешь. Это значит: наступил последний вечер августа, и лето совсем уже закончилось, – заготоал Мичман.

Бородай вручил ему гитару.

– Юморист. И что ты нам споёшь сегодня? Опять битлов?

– А шо? Легко. Знаешь, Галка, как перводится с английского «Итс бин а хард дейс найт, енд ай бин воркинг лайк э дог»?

– Знаю, но не скажу.

– А вот и не знаешь. Это был вечер после трудного дня 31 августа. Я весь день пахал, как лошадь.

– Наверное, как собака? – осторожно поправил Корнет.

– Нехай будет собака, – согласился Мичман. – Щас мы им, собакам, покажем!

Он с таким усердием ударил по струнам и заорал на всю округу битлов, что соседские шавки тут же подняли истошный лай. Потом прямо на стол свалилась груша, а после второго куплета, как и следовало ожидать, лопнула струна. Честно допев песню до конца, Мичман извинился за свою чрезмерную экспрессивность.

– Виноват. Искуплю, – прижав руку к сердцу, сказал он. – Маккартни, ты не подумай, я на твоей гитаре ни одной струны не порвал. Это сейчас меня чего-то понесло. Корнет, метнись-ка в общагу за кремоной.

– А чего это ты раскомандовался? – возмутилась Галка. – Сам виноват, сам и беги за гитарой.

– Галчонок, ну пожалуйста... Сил никаких нет. – Мичман скорчил жалобную гримасу. – Сходите вместе. Заодно лишний раз поцелуетесь наедине.

– Дурак ты, Мичман, и не лечишься, – надулась Галка.

– Да прости ты его, – улыбнулась Тамара. – Видишь, сам признался, что сегодня его заносит. Сходите, принесите гитару. Мы с Алисой хотим послушать Полуэкта.

Корнет с Галкой, переглянувшись, вылезли из-за стола.

– Только долго не целуйтесь, – бросил им вслед неугомонный Мичман.

АлисаБородай включил магнитофон и пригласил жену на танец. Воспользовавшись удобным случаем я пригласил Алису.

– Ну, как тебе первый денёк? Не надумал ещё валить отсюда, пока не поздно? – спросила она. Алиса очень грациозно двигала бёдрами, и я невольно вспомнил её танец на крыше и вечернее купание.

– Нет, что ты. Я ведь не для того сюда приехал, чтобы сразу же свалить.

– А для чего ты приехал? Захотелось романтики трудовых будней?

– Нет. Просто поверил в одну мечту. И до сих пор продолжаю в неё верить.

– Какую мечту? Или секрет?

– Пока секрет, конечно. Но у тебя есть шанс тоже в неё поверить и даже поучаствовать в реализации. Ты веришь в сказки?

– Верила раньше. Но Алиса уже повзрослела. И все сказки Льюиса Кэрролла для меня давым-давно закончилсь.

– Напрасно ты так считаешь. Другой английский писатель сказал: когда-нибудь ты станешь настолько взрослым, что снова поверишь в сказки.

– Да? Заинтриговал. Ну и что же ты предлагаешь? Уколоться веретеном? Или чем-то другим? – она усмехнулась. – Проходили. Это не моё.

– С ума сошла? Я не могу тебе сейчас всего рассказать. Просто поверь. Я дам тебе зеркальце, которое сегодня ровно в полночь оживёт и само тебе всё объяснит. И тебе и Степану Степановичу. Главным образом ему. Ну а ты, взрослая девочка Алиса, просто проконтролируешь.

Алиса долго и пристально смотрела мне в глаза. А я изо всех сил пытался восстановить сердцебиение и старался не думать о рыжей обнаженной русалке.

В этот момент скрипнула калитка, и из глубины сада появились Галка с Корнетом.

– А где гитара? – спросил Бородай, поднимаясь со скамейки.

– А нету там никакой гитары, – развёл руками Корнет.

– Шутишь? Это в каком таком смысле нету? – Мичман строго зыркнул на Корнета и тоже поднялся.

– В прямом. Похоже, кремоне кто-то приделал ноги... – ответил Корнет.

Глава 17. Осенняя осень

1 сентября 1992 года, вторник

Осень обрушилась на переславских граждан так же неотвратимо, как первый звонок на обалдевших от летнего безделья школьников. Мелкий дождь, всю ночь уныло барабанивший по карнизу, где-то поближе к утру немного успокоился, и сквозь тяжёлые ветви старой яблони, мокро липнущие к окну, забрезжил серый рассвет.

Я проснулся от чьего-то мощного храпа и долго не мог понять, где я теперь нахожусь. Так получалось, что каждое утро здесь, в Переславле, начиналось для меня совершенно по разному.

Храпел, конечно же, Мичман. Я подумал, что эти страшные звуки на самом деле издаёт не он, а его персональный «демон», скрывающийся где-то там в глубинах его подсознания. И это грозное размеренное рычание служит предостережением тому, кто собирается проникнуть в загадочный внутренний мир этого непростого человека.

Он был иногда грубоватым, порой даже хамовитым, но то, с каким уважением к нему относятся его друзья и знакомые, вызывало и у других людей невольное уважение. В том числе и у меня. От Мичмана действительно веяло силой, уверенностью и надёжностью. А ещё винными парами, которые, видимо действовали, как наркоз – я спал всю ночь настолько крепко, что этого богатырского храпа не слышал.

А сейчас мой сон улетучился, и я лежал, тупо уставившись в окно, и перебирал в голове все события, произошедшие со мной за последнее время. Получался такой короткометражный фильм с моим участием, и я старался повнимательней рассмотреть каждый из его эпизодов...

Однако просмотр моей «короткометражки» неожиданно прервал всё тот же Мичман. Он всхрапнул так, что задрожали алые паруса на бригантине, стоящей на самой верхней полке. После этого он резко замолчал, словно испугавшись самого себя. Перевернувшись в мою сторону, он почавкал губами и, не открывая глаз, спросил противным скрипучим голосом:

– Который час, Маккартни?

Я взглянул на будильник.

– Начало восьмого.

– Я сильно храпел?

– Терпимо.

– Ну, извини, братишка... А Корнет жив?

– Жив. Дрыхнет.

– И ничего не дрыхнет, – отозвался Корнет.

– Ну шо, там у нас с погодой? – зевнул Мичман. Он сел на кровати и, продрав глаза, выглянул в окно. – Осенняя осень, которая шутя разметала все то, что душило нас пыльною ночью? – Он вдруг вскочил, как ошпаренный. – Ах ты ж, грёбаная лодка! Я же совсем забыл, что какой-то... – Дальше последовало длинное и витиеватое ругательство, суть которого сводилась к тому, что нехороший человек, позарившийся на двенадцатиструнную гитару, будет лишён первичных половых признаков.

Мичман сделал несколько боксёрских хуков, демонстрируя, как он предварительно нокаутирует злоумышленника. Я улыбнулся. Если бы вор действительно существовал и случайно услышал эти слова, то не раздумывая, тут же вернул бы гитару обратно.

Но никакого воровства, вероятней всего, не было, а кремона, послужившая мне без малого десять лет, просто-напросто дематериализовалась. И слава Богу, что это произошло без свидетелей. Как верно вчера заметил Бородай, всему отведён свой срок.

По крайней мере, никаких следов проникновения в нашу комнату мы не обнаружили. Попасть туда через дверь никто из посторонних не мог – ключи у каждого из нас были свои. Окно было заперто изнутри на оба шпингалета, а в приоткрытую форточку пробраться мог разве что кот. Да и то не такой крупный, как Ксюхин кот Василий.

Смущало всего несколько моментов. Михалыч, материализовавшийся кремону в день знаменитого телсёрфинга, уверял, что материализация рассчитана если не на века, то на несколько поколений точно. Правда, всякое бывает, и маги даже самой высочайшей категории тоже порой ошибаются...

И самый главный факт, не поддающийся ни физическим, ни метафизическим объяснениям: если гитара, материализованная магическим образом из Зазеркалья, просто растворилась в воздухе, то куда мог подевался чехол, который я собственноручно сшил из старой брезентовой палатки?

Корнет, услышав столь изощрённую брань, осторожно хохотнул.

– Не смешно, Корнет, – строго сказал Мичман. – Это уже реальный беспредел! Задача усложняется. Теперь нужно искать не только троих мудаков, которые ушатали Маккартни, но и ту сучару, которая позарилась на его гитару. Стал ты кому-то поперёк дороги, рок-н-рольщик…

Он подошёл к моей кровати и пристально взглянул мне в глаза.

– Надеюсь, ты не думаешь, что это я твою балалайку скомуниздил? Если что, у меня свидетели найдутся. Есть люди, которые видели, что я привёз кремону из села обратно.

Я немедленно вскочил на ноги.

– Мичман, ты что, ещё не протрезвел?! Угомонись! Забудь! Не было никакой гитары!

– Ладно, – улыбнулся Мичман. – Разберёмся… Корнет, подъём! Через десять минут построение на палубе! Форма одежды номер четыре!

Джип– Ну вот... Еду, значит я, еду, гляжу – а на лесной развилке, прямо в луже, сидит «копейка». Хорошо так сидит, основательно. Воды – по самое не балуйся. А в ней сидят молодята – жених с невестой. Нарядные такие. Он в костюме «тройке», она в белом платье и фате – всё, как положено. Сидят, гаврики, из окон повысовывались, руками мне машут. Подъезжаю. А в моём «джипе» колёса тогда были побольше, да и сам он был повыше – я специально приподнял его для проходимости. Я аккуратненько так, чтобы их волной не захлестнуло, подъезжаю к ним и спрашиваю: «Чего вас туда попёрло, в лес? За грибами что ли поплыли?» Невеста – в слёзы. Вытащите, говорит, нас поскорее, дяденька, а то в ЗАГС опоздаем.

– Заблудились? – сочувственно спросил Корнет.

– Как же, заблудились, – хмыкнул Мичман. – Уединится им приспичило. Дождаться брачной ночи никак не могли, – загоготал он, блестя золотой коронкой. – А может жених контрольную проверку решил устроить перед сочетанием. А может и специально застрял, чтобы не расписываться. Кто их знает? Разве ж он правду скажет? Сидит такой, как воробей растерянный.

– Помог? – поинтересовался я.

– Канешна. Шо я варвар? Зацепил «копейку» на трос, вытащил. Деньги мне суёт, представляешь? Я отвёл его в сторону и говорю: «Купи себе лучше побольше презервативов. Шоб на весь медовый месяц хватило».

– Сурово, – заметил я.

– А шо он как пацан? Жениться собрался или трахаться? К этому делу ответственно нужно подходить…

– Как ты?

– А ты не умничай, Маккартни, – отрезал Мичман. – Да, в молодости и я всякие дела воротил. Но теперь считаю, шо к законному браку нужно подходить ответственно. А если чисто потрахаться, то для этого не надо семью заводить.

Мы свернули с трассы на просёлочную дорогу, и его ГАЗ-69 запрыгал по лужам.

– Зачем ты, Мичман, сюда свернул? По трассе было бы ровно на две минуты дольше. И на столько же зубов целее – запричитал Корнет. Он сидел сзади, вцепившись в спинку пассажирского сиденья, и подпрыгивал до потолка.

– И ты не умничай, Корнет. Что, первый раз на «козле» скачешь?

– Не первый. И каждый раз мне кажется, что «козлом» называют вовсе не автомобиль!

– Ладно, не ной. – Мичман сбросил газ и поехал помедленней. – А ты Маккартни, не боись, «Синяя стрела» – это тебе не «джип». Знаешь фуры «Совтрансавто»? У меня такая же – VOLVO с турбиной. Это не машина – песня! Ехать на ней – одно удовольствие.

– А ночевать где?

– Вариантов – море. По трассе сейчас полно всяких кемпингов-швемпингов. Хочешь – с девочками. Ты блондинок предпочитаешь или брюнеток? – Он снова засверкал зубом и озорно подмигнул.

– Часто пользуешься? – спросил я.

– А мне трассовые ни к чему. Зачем радовать Милену лишними заморочками с венерологом? У меня в любом городе проверенные имеются. Но ни одной из них я никогда и ничего не обещал.

– Ясно…

Я замолчал, подбирая правильные слова для своего вопроса. Тем временем, мы подъехали к заводу, и Мичман, притормозив у проходной, засигналил. Охранник поприветствовал его рукой и поднял шлагбаум. Мы заехали на территорию завода.

– Мичман, – начал я, – у меня вопрос. Чисто теоретический. Если я возьму с собой, к примеру, попутчика… вернее, попутчицу... если она, конечно, согласится… Короче, как ты к этому отнесёшься?

Мичман снова загоготал.

– Ну, Маккартни! Так я и знал. Закадрил уже себе Линду? Или ты о своей родственнице? Ну, ладно, ладно, понимаю… А шо, – задумался он, – можно взять и попутчицу. Втроём стопудово веселее. Только глянь на досуге мою магнитолу, ладно? Я сниму её с «джипа» и занесу тебе на узел. Присобачим музыку на «Синюю стрелу»?

– Гляну, конечно. А что с ней?

– Да фиг знает. Мне в последний раз попутчицы её совсем ухайдокали. Приехали, братва. Вперёд, на вахту!

Лёд тронулсяГлавный энергетик находился в прекрасном расположении духа. Впрочем, я ни разу не видел его удручённым. Он всегда был источником оптимизма. Глядя на его приветливо улыбающееся лицо, и у самого настроение улучшилось.

– Ты не поверишь, Полуэкт, мы с Тимуром чуть ли не до самого утра трепались. Прямо, как в юности, – восторженно рассказывал он. – Я теперь в курсе всех возможных и невозможных событий этой самой Матрицы… Будем думать, как вернуть Володю Многожёнова из Польши.

Я обрадовался.

– Здорово. Вы не представляете, Степан Степанович, насколько легче мне стало. Теперь и вы в курсе.

– Да. Я многое теперь знаю. Я знаю, например, что Максимка, которого помню ещё с тех времён, когда он шевелился у Алевтины в животике, – твой друг. И знаю о вашем решении вложить свои деньги в строительство оганесовского кафе. Как грицца, честь вам и хвала, хлопцы.

– Только я не представляю, как теперь эти деньги из Китежа вытащить. Никогда не приходилось делать безналичные банковские переводы.

– А давай мы у рыжего диогеновского финдиректора спросим. Она скоро должна подъехать, – предложил Бондарь. – Хотя, проще, по-моему, наличными. Эх, жалко, «Руслан» закрыли... – вздохнул он. – Можно было бы договориться с Тимуром на какой-нибудь бартер.

– Какой бартер? – не понял я.

– Да любой, неважно. Мы бы что-нибудь с ним придумали. В хозяйстве всё пригодится. От Китежа до Горького – рукой подать, и вы бы на обратном пути могли туда заехать. И дело бы сделали, и деньги бы забрали…

И тут меня осенила блестящая мысль.

– Степан Степанович! Есть идея! – возбуждённо воскликнул я. – Если я не ошибаюсь, ликвидационная комиссия на «Руслане» всё ещё продолжает работать. Распродают всё имущество за сущие копейки. Помнится, нам перед самым закрытием привезли новую стойку АТС. Её даже распаковать не успели. И ещё директорский пульт. Тоже новый. Может, поговорите с Тимуром Ашотовичем? Это именно то, что нужно! Точприборовская связь, честно говоря, на ладан дышит...

Бондарь задумался.

– А что, неплохая идея… Знаешь что? Мы с Тимуром договорились на ещё один сеанс связи. Обмозгуем этот вопрос, и после этого я верну тебе твой агрегат.

– Эгрегатор.

– Ну да, эгрегатор. Чудесная, должен признаться, штуковина. Тимур обещал подготовить обоснование для внедрения. Будем изучать возможности зазеркальных технологий... Чёрт побери, о чём я говорю? – задумчиво произнёс он. – Ещё вчера я бы высмеял каждого, кто сказал бы мне, что такое возможно… Только всё равно это технологии будущего. И ты прав: нынешняя заводская связь оставляет желать лучшего. Кстати, хорошо, что ты напомнил. Ближе к обеду я тебе организую машину. Нужно будет отвезти договор в ГТС. Договорились? – Я с готовностью кивнул. – Ну беги, занимайся текущими делами. А после обеда можешь не возвращаться. Сходи на перевязку. А ещё я бы посоветовал отнести заявление в милицию. Я и про драку, и про кражу гитары... Алиса отговорила меня обращаться в милицию, когда нам шины прокололи. А я теперь об этом жалею. Криминал иначе не побороть.

– Хорошо, Степан Степанович, разберёмся. – Я обрадовался, что мне не нужно будет сегодня возвращаться на завод.

Алиса БелкинаВ своей повседневной работе я старался придерживаться одного правила, которому в своё время меня научил Алекс: «Работает – не трожь. Отойди и наблюдай». Поэтому профилактику оборудования я отложил на потом, решив посвятить рабочее время изучению документации.

Листая альбомы со схемами, я несколько раз пытался дозвониться до Ксюхи. В конце концов мне ответила Татьяна Ивановна – я вспомнил, как Ксюха называла пожилую паспортистку и обратился к ней по имени отчеству. Она сообщила, что Оксана Марковна находится на совещании у руководства и будет после обеда.

Я не очень расстроился, потому что решил сам заскочить к ней на работу и договориться о будущей встрече.

Алиса появилась перед обедом. В боевой раскраске, которой, наверное, позавидовал бы Кирюха, она без стука влетела в мой кабинет и остановилась посередине, уставившись на меня веселыми лучезарными глазами. Алиса энергично жевала жвачку и её носик смешно шевелился. Только сейчас я рассмотрел на её лице едва заметные веснушки.

– Привет. Чем занимаешься? – Не дожидаясь моего ответа, она зацокала высокими каблуками по проходу между стойками и подошла к окну. Сегодня она была в яркой спортивной ветровке и вызывающе короткой юбке.

– Ну что, красавчик, погнали? – сказала она, повернувшись.

– Куда погнали? – опешил я. – А где Степан Степанович?

Эта эффектная, яркая женщина, с умным видим рассматривающая кросс и стойки со щёлкающими релюшками в помещении узла связи вызывала, как сказал бы умный Захарий, когнитивный диссонанс.

– Какой Степан Степанович? А-а, Степан Степанович… – Она насмешливо прищурилась. – А зачем нам Степан Степанович? Разве тебе не нужно в город? Вот договор, вот твоё волшебное зеркальце. – Она протянула мне папку с документами и эгрегатор. – Вовлёк таки Алису в своё Зазеркалье? Ну, берегись. Собирайся, поехали, обсудим наши планы.

– Какие планы? – снова не понял я.

– В машине поговорим, – загадочно усмехнулась Алиса. – Погнали.

Я запер кабинет, и мы в сопровождении строгого взгляда тёти Дуси направились к выходу из корпуса №4.

– Куда прикажете? – спросила она, заводя машину.

– Мне – в центр. А ты вообще куда направляешься?

– Я вся в твоём распоряжении. Мне велено выполнять все твои желания, так что не стесняйся. Количество желаний не ограничено. Но прежде всего – дела. – Она включила прикуриватель и приоткрыла окно. – Давай так: сначала ГТС, потом могу отвезти тебя на перевязку. Мне сказали, что у тебя с башкой проблемы? – Я усмехнулся. – Ну, а потом можно и в ресторан. А дальше будет видно… – многозначительно добавила Алиса.

– Ну, давай так, – согласился я, никак прореагировав на её многозначительность. – Только на перевязку мне сегодня не нужно. А вот в парикмахерскую, если ты не возражаешь, заедем. Хочу радикально сменить имидж.

– Хочешь сделать ирокез, как у Кинчева?

– А почему, как у Кинчева? – удивился я.

– Тормоз. «Алиса» – моя любимая группа. Значит, уточняю маршрут: завозим договор, потом в салон красоты, потом в кабак. Да?

– Да.

– Ну, погнали. – Врубив передачу, она лихо газонула и тут же влетела в лужу. – Чёрт! Угроблю в этом славном городе свой новый Пассат. Прикури мне сигарету, плиз. Там, в бардачке.

Я потянулся за сигаретами.

– А ты давно водишь? – Прикурив, я передал сигарету Алисе.

– Боишься? – Она сделала глубокую затяжку и выпустила в окно тонкую струйку ароматного дыма. – Не переживай. Я за рулём со школы. Правда, до фолькса гоняла исключительно на тазиках. – Я усмехнулся, вспомнив «джип» Мичмана.

Алиса включила магнитолу.

А над городом плывут облака. Закрывая небесный свет. А над городом желтый дым. Городу две тысячи лет. Прожитых под светом звезды по имени Солнце...

– Тебе нравится Цой? – спросила она.

– Нравится. Между прочим, я был с ним знаком. Однажды тусовались на сейшене в Питере у одного чувака.

– Круто. А кого ещё знаешь?

– Многих знаю. Агузарову, например. Гребенщекова знаю, Макаревича…

– «Не стоит прогибаться под изменчивый мир»? – усмехнулась Алиса, стряхивая пепел. – Сам-то рокер?

– Да, но не фанат. Люблю разные направления в музыке. От металла до попсы, – улыбнулся я.

– Был женат?

– А почему был? Ты знаешь, что я не женат?

– Я теперь много чего про тебя знаю. Знаю, что ты Терминатор-революционер, и что твою Сару Коннор зовут Многожёнов Вэ Вэ. А что тебя удивляет? Я теперь тоже знакома с Геворкянами, а твой друг Максим даже сделал мне комплимент.

– Это он умеет... – Я поймал себя на мысли, что общение с этой женщиной становится всё более непринуждённым. Я почти ничего о ней не знал, но интуитивно чувствовал исходящий от неё позитив. Несмотря на её дерзкие, иронические выпады, разговор с ней меня не напрягал. – Тем более, что ты заслуживаешь всяческих комплиментов.

Она рассмеялась.

– Это тоже можно расценивать, как комплимент? Безумно интересно узнать, чем это я его заслужила? И когда? Вчера или в яхт-клубе?

– И вчера, и в яхт-клубе, – не задумываясь, ответил я.

– А в яхт-клубе когда? – продолжала допытываться Алиса, хитро поглядывая на меня. – Когда я на мачте выёживалась или когда за ангаром купалась? – Я замер от неожиданности, а она, заметив, как изменилось моё лицо, ещё больше развеселилась. – Я видела на пирсе чьи-то кроссовки. А потом Бородай сказал, что ты ушёл в яхт-клуб. Сопоставить не сложно, тем более, что кроссовки я запомнила. Ты мне так и не ответил: был женат?

– Почти. Даже заявление в ЗАГС подали, но потом… Словом, она неожиданно уехала в Чехословакию.

– Кинула?

– Нет… Я сам виноват… Короче, длинная история... – Я поспешил перевести разговор на другую тему. – А ты где училась?

– В торгово-экономическом. Изучала теорию финансовых отношений. – Алиса погасила сигарету и дерзко уставилась на меня. – А практику проходила в стрип-клубе. Так что я готова отдать свой долг приватным танцем, – неожиданно заявила она и ещё более неожиданно добавила: – К тебе поедем, или ко мне?

Мне стало тоскливо.

– Ну зачем ты так? – спросил я с сожалением. – Ты ставишь меня в дурацкое положение. С одной стороны у меня язык не поворачивается прямо спросить: «Алиса, ты дура?» Но с другой стороны – ты ведь не стерва, я же это чувствую...

– Извини, Полуэкт. Я действительно дура…

Алиса отвернулась и замолчала. Некоторое время мы так и ехали, молча.

– Хочешь расскажу о себе? – предложила она.

Я неопредлённо пожал плечами.

– Жила-была советская школьница Алиса Белкина, – начала она. – Смазливая, смышлёная. Если бы тогда снимали «Гостью из будущего», меня можно было бы смело брать на роль Алисы Селезнёвой. Девочка из светлого будущего, которое как-то незаметно превратилось в светлое прошлое… – Она вздохнула и нажала кнопку прикуривателя. – Всегда и везде старалась быть первой. Короче: спортсменка, комсомолка, активистка. Вся такая честная и принципиальная...

Алиса сама прикурила сигарету и продолжила:

– Девственность потеряла рано, вопреки своей честности и принципиальности, но благодаря безудержной активности. А потом – пошло-поехало. Завертелась, как белка в колесе. Вертелась, нужно признаться, с удовольствием. До тех пор пока не поняла, что это не я вращаю колесо жизни, а жизнь вертит мной. А я только и успеваю что лапками перебирать да хвостиком вилять... Вышла замуж, развелась. Второй раз вышла замуж. Потом – перестройка, кооперативы... Я со своим экономическим образованием отлично вписалась. Мы со вторым мужем стали делать реальные бабки, почти всегда законные. Почти. В итоге его грохнули, бабки отобрали, а я осталась с одними долгами. Пришлось выкручиваться. Танцевала я всегда неплохо, а когда совсем стало худо, устроилась в злачное место. За один приватный танец зарабатывала столько, сколько ваш сборочный цех за целый квартал… – Алиса снова замолчала, объезжая огромную лужу, а я вспомнил рассказ Мичмана про застрявшую в такой же луже «копейку».

Ведь на каждую ситуацию взглянуть можно по разному. Мичману этот момент показался смешным, а молодожёнам тогда было вовсе не до смеха. Он видел только небольшой, короткий эпизод, а что было до этого и после, он даже не задумался.

Или взять это неожиданное откровение Алисы. Сколько таких эпизодов за небольшой промежуток своей биографии она пережила? И кто имеет право её за это осуждать?..

Интересное кино – жизнь. Каждый человек, по сути, принимает участие в съёмках своего собственного фильма. Причём, сам того не осознавая, он является и режиссёром, и актёром. И играет свою роль, опираясь только на свои собственные способности. Или подсматривает, как это снято или сыграно у других.

Кто-то снимается в комедии, кто-то – в гангстерском боевике. Кто-то предпочитает эротику, а кто-то всю жизнь отдаёт производственной тематике. У каждого из таких короткометражных фильмов свой непредсказуемый сюжет. Сюжет, который каждым из зрителей воспринимается по разному. И это зависит не только от его ума и образования, но и от уровня нравственного развития человека. А также от его способности взглянуть на весь сценарий в целом.

Потому что из таких наложенных друг на друга короткометражек и состоит наша жизнь. Если рассмотреть её со всех сторон повнимательней и проанализировать каждый жизненный процесс, и учесть все допущенные ошибки... Как бы тогда легко складывался тот самый благоприятный сценарий в Матрице Возможных Событий, к которому нужно стремиться!

Был бы я великим режиссёром – я бы с удовольствием взялся за съёмки такого сериала. Бесконечного, в общем-то, сериала, но обязательно со счастливым окончанием каждой из серий...

Свернув с центральной улицы, Алиса остановилась у административного здания.

– Пытаешься понять, зачем я тебе всё это рассказала? – спросила она, взглянув на меня с улыбкой. Не насмешливой улыбкой, как раньше, а какой-то другой, немного усталой. – Я и сама не знаю... Ладно, беги, товарищ Маккартни, относи свои бумаги.

Регистрируя документы в канцелярии, я наблюдал из окна, как Алиса задумчиво курила, прохаживаясь рядом с машиной, и как на неё оглядывались проходящие мимо мужчины. Когда я вернулся, она уже сидела за рулём.

– Я поняла, почему меня пробило на исповедь, – сказала она. – Вы с Бондарем чем-то похожи. Всё, что я рассказала, было до встречи с ним. Оно никуда не делось, прошлое, и иногда проявляется в моих дурацких поступках, за которые потом бывает стыдно. Знаешь, как я ревела в оганесовском вагончике? Мы тогда с братьями Бондарями и важными гостями всю ночь тусили в клубе. Братья не пили, а мне пришлось быть тамадой. Веселить компанию. Спала всего часок, пока ехали из Киева... И Бородай ваш тоже хорош: «двадцать капель, двадцать капель...» Вот меня и понесло тогда на мачту вместо пилона. Посмешить ребят хотела… И сейчас так же, по-дурацки вышло, хотя и трезвая... Стыдно мне теперь, понял?

Я улыбнулся.

– Понял. Бывает. Как говорит один мой знакомый, датчик вовремя не сработал – вот и зашкалило.

– Ну и отлично, что понял. – Алиса весело улыбнулась. – Погнали теперь стричься. Я даже знаю, в какую парикмахерскую я тебя отвезу.

– И в какую?

– В «Люстерко».

– А как это переводится?

– Зеркальце. Стричься будешь в Зазеркалье.

– Символично. Поехали в «Люстерко».

Снова пошёл дождь, и все прохожие дружно скрылись под зонтами. Сегодняшнюю серию я бы назвал просто и в то же время символично: «Осенняя осень».

Алиса теперь ехала осторожно, притормаживая перед каждой лужей, а я глазел по сторонам, пытаясь сообразить, где это мы сейчас находимся. Даже после пяти лет, прожитых в Китеже, я умудрялся заблудиться. Чего уж говорить про пару дней, прожитых здесь, в Переславле...

– А ты знаешь, какой слоган был у «Диогена» раньше? – прервала мои размышления Алиса.

– Знаю. «В поисках человека». Тоже весьма символично.

– Да, символично. Думаешь, это Степан меня нашёл? Забрёл случайно в стрип-клуб и вытащил дикую белку из колеса? Нет. Всё наоборот. Это я однажды пришла в «Диоген» в поисках нормальной работы. И осталась. Это я его нашла, Степана. Нашла родного человека. Настоящего. И знаешь, что я с тех пор наблюдаю? Рядом с такими людьми, как братья Бондари многие становятся человеками. И мне кажется, что и сама постепенно приобщаюсь… – Она немного помолчала. – Только я не верю в то, что ты затеял. Ты уж извини.

– Почему?

– Мафия свою власть не отдаст. Они очень лихо научились прогибать под себя наш изменчивый мир. Быстро научились. Угнаться за ними невозможно.

Меньше всего на свете я ожидал, что наш сегодняшний разговор коснётся политики.

– Ты считаешь, что власть находится в руках у мафии?

– А у кого? Кто принимает законы и тут же их утверждает – тот и власть. Или ты решил, что у нас демократия? Прямо демократ на демократе сидит и демократом погоняет. Это, наверно, демократы на моём Пассате все четыре колеса продырявили. Мафия, дорогой товарищ Маккартни. Мафия.

– А почему ты, кстати, не захотела писать заявление в милицию?

– А толку от этих заявлений? – Алиса пожала плечами. – Не верю... Ладно, приехали. Вон твоя парикмахерская. Беги, а я пока заскочу в одно место. Зонтик возьми, промокнешь.

– А ты как же?

– У меня капюшон.

– Нет. Добегу как-нибудь.

– Как хочешь. В таком случае встречаемся на этом же месте. Через полчаса.

«Люстерко»В холле парикмахерской, где обычно собирается очередь, было пусто. Я заглянул в мужской зал. Единственная парикмахерша, да и та занята клиентом.

Но едва я уселся на диванчик, приготовившись к длительному ожиданию, из зала послышался удивлённый женский возглас. Я успел заметить лишь спину молодого человека, пулей пролетевшего мимо меня к выходу. Хлопнула стеклянная дверь, и я увидел, как молодой человек без оглядки припустил по лужам.

Я снял бейсболку и снова заглянул в зал. Парикмахерша, невысокая пышная блондинка, стояла перед окном и качала головой.

– Надо же, даже сдачи не взял... – хмыкнула она.

– Можно?

– Проходите! – Парикмахерша взглянула на меня и замерла. Её глаза радостно вспыхнули, а на фарфоровом лице расплылась приветливая улыбка. – Проходите, пожалуйста, – повторила она совершенно другим, елейным, голоском. – Стричься? Присаживайтесь… Надолго к нам? Отдыхать или? – Укутывая меня накидкой, она не спускала глаз с моего отражения в зеркале.

– Работать. – Я тоже пристально всматривался в зеркало, пытаясь понять, чем вызвано такое внимание к моей скромной персоне.

– Я сразу догадалась, что работать, – обрадовалась парикмахерша. – Я вас ещё в автобусе узнала. Мы с подружкой с вами с Киева ехали и даже поспорили. Я ей говорю: раз с гитарой – значит работать. А она не верит. А когда у вас концерт, Игорь?

Ах, вот оно что! Эта дама, вероятней всего, приняла меня за Игоря Николаева. Мне стало смешно. С тех пор, как я стал отращивать волосы и усы, никто из моих знакомых не замечал этого сомнительного сходства. Первой была Ксюха. Или не первой?

– А вы кому-нибудь рассказывали о том, что видели меня в автобусе?

Парикмахерша испугалась.

– Нет, что вы! Никому. Только своим… Так как вас стричь? Просто подровнять?

Я не стал уточнять, кто из местных граждан попадает в категорию «свои», в очередной раз убедившись, что Переславль – это действительно большая деревня.

– Стригите под ноль. И усы тоже. Чтобы никто больше не узнавал.

– А как же концерт? – растерянно спросила она.

Мне захотелось немного похулиганить.

– Никаких концертов больше не будет. У меня украли гитару, – заявил я.

– Как украли? Кто? И что вы теперь будете делать? – Парикмахерша округлила от ужаса глаза.

– Кино буду снимать. Сериалы. Семейные мелодрамы, боевики, лёгкую эротику...

– Как интересно... сериалы... Ой, а это что у вас? – Она наконец-то обратила внимание на мой затылок.

– Издержки новой профессии. Самому приходится сниматься. Дублёров не хватает.

– Как интересно… – повторила она, осторожно раздвигая длинные пряди. – Похоже на полянку... Нет, на остров. Остров в безбрежном океане ваших фантазий... Он обитаем? – она заглянула в мои глаза

– В каком смысле? – осторожно поинтересовался я.

– Я про шезлонг на лазурном побережье ваших мыслей. Вон там, под той пальмой. Он кем-то занят?.. – Блондинка с призрачной надеждой в глазах взглянула на моё зеркальное отражение.

– Как поэтично… – Я снова ушёл от прямого ответа. Никита Голубев мог бы мной гордится. – Вы сочиняете стихи?

– И стихи тоже, – загадочно ответила парикмахерша. – Запомните, Игорь, меня зовут Светлана Фофанова. И при желании меня легко найти. Я живу в ветхой хижине между аптекой и библиотекой...

Адрес хижины я уточнять не стал. Тем более, что это могло быть просто оборотом речи, метафорой, а не своеобразной визитной карточкой для потенциальных гостей. Нужно было поскорей избавить девушку от её иллюзий.

– Запомнил. Только я не Игорь. – Мне пришлось извиниться перед романтичной парикмахершей и признаться, что я банальный инженер. – И не забудьте сообщить об это всем «вашим», – добавил я с улыбкой.

Дядя и племянникЯ предполагал, что растительность на лице имеет для мужчины важное значение, но никогда не думал, что её отсутствие будет столь ощутимым. Я стоял, надёжно укрывшись от дождя под козырьком парикмахерской, но всё равно сожалел, что отказался от зонтика. Мне казалось, что все люди, проходящие мимо пялятся исключительно на меня. И при этом еще и мысленно надо мной, безусым, насмехаются. Лишившись своих дискретно растущих усов, я испытывал чувства, сопоставимые, пожалуй, с чувствами стриптизёра, впервые в жизни оказавшегося на подиуме. Не хватало зонтика, пускай даже женского, чтобы укрыться от посторонних взглядов.

Парочка, появившаяся из-за угла, не могла не привлечь к себе внимания. Мужик в брезентовой куртке и кирзачах чесал прямиком по лужам, а молодой человек, следовавший сбоку, пытался каждую из этих луж обогнуть. Но при этом изо всех сил старался, чтобы зонтик, который он нёс раскрытым, находился строго над головой его спутника. И получалась забавная картина: казалось, что молодой человек выплясывает вокруг мужика в кирзачах какой-то эксцентричный танец.

Парочка направлялась прямиком ко мне, и я с удивлением узнал своих старых знакомых. След, оставшийся на моём затылке после нашего знакомства, был искусно заштопан Яковом Наумовичем.

– Доброго вам здоровья, – словно издеваясь, сказал мужик. – Вас теперь и не узнать.

Его серое небритое лицо было таким же противным и опухшим, как и раньше, но интонации голоса разительно изменились. Он даже попытался улыбнуться, но его улыбка получилась кривоватой – я заметил, что нижняя губа у него слегка разбита.

– Здрасте, – промямлил молодой. Он был аккуратно пострижен и благоухал дешёвым парфюмом, от которого я вовремя отказался. Не было сомнений, что это именно он недавно вылетел из мужского зала.

– И вам не хворать, – осторожно ответил я.

– Мы тут... это самое… – начал мужик. – Мы должны попросить у вас пробачення… прощения... – Он с трудом подбирал слова и старался не смотреть мне в глаза. – Короче, звиняемся мы…

Я слегка опешил от неожиданности и не знал, как себя вести. Было совершенно непонятно, что толкнуло их на этот шаг, и я тупо молчал, ожидая, что последует дальше.

– Не знаю, як вас звать-величать…

– Ничего вы мне не должны. И какая разница, как меня зовут? – спросил я. – И с чего это вы вдруг решили извиниться?

Из динных, путанных объяснений, в которые пустился мужик, мне стало понятно только то, что причиной нашего инцидента у моста был «перебор» после «страшной похмелюги». Он несколько раз упомянул Мичмана, и я догадался, что наша сегодняшняя встреча совсем не случайна. И что разбитая губа, вероятней всего, – след, оставленный горячей рукой Мичмана, а вовсе не результат моих боксёрских ударов. Молодой большей частью помалкивал, изображая искреннее раскаяние на своём прыщавом лице. Мне стало их жалко.

– Ладно, мужики, бывает...

Они переглянулись. Старший взял меня под руку и отвёл немного в сторону.

– Слышь... Не сдавай нас легавим... У мэнэ судимость, а ця шпана безуса… – Он запнулся, видимо, сообразив, что меня теперь тоже можно причислить к категории безусой шпаны. – Цэ мой племяш, родной сестры единственный сыночек. Сам понимаешь… На хера нам лишние проблемы? Короче, держи пузырь и не держи на нас зла!

Он попытался сунуть мне в руки пакет, в котором угадывалась бутылка, но я категорически отказался.

– Нет-нет-нет. Никакой пузырь мне не нужен. Давайте закроем эту тему. Зла я на вас не держу и в милицию заявлять не собираюсь. Предлагаю пожать друг другу руки и разбежаться.

Вопрос к обоюдному удовлетворению был решён, и парочка поспешно убралась.

– Эй, погодите! – крикнул я им вслед. Я хотел поинтересоваться, не знают ли они, кто продырявил колёса красному фольксвагену, но было уже поздно. Да и вряд ли стоило рассчитывать на их искренность...

Алиса оценивающе осмотрела мой новый имидж.

– Помолодел лет на десять, – констатировала она. – Лысый, безусый, в камуфляжной бейсболке – ты похож на солдата-новобранца.

– Весьма сомнительный комплимент, – буркнул я. – Ну что, не передумала обедать?

– Нет. Погнали в ваш кабак.

Алиса снова слишком резво рванула с места, и тут же угодила колесом в выбоину. Я усмехнулся, подумав, что иномарка слишком нежна для здешних ухабистых дорог. Мичмановский внедорожник – чересчур жестковат, а вот «Ласточка», пожалуй, – самый оптимальный вариант. Но годик придётся подождать.

– Никак не могу привыкнуть к местным автострадам, – словно оправдываясь, сказала Алиса. – Такое впечатление, что мы живём в военное время, – заметила она. – И всё время вспоминаю слова из песни Цоя про войну без особых причин, которая длится уже две тысячи лет.

– Так и есть. Даже больше. В китежградском институте, где я получал второе образование, преподавал один профессор, отставной генерал. Он читал у нас лекции по теории программирования Матрицы Возможных Событий. Так вот, этот генерал – Константинов его фамилия – любил повторять, что в глобальном, информационном смысле такая война началась ещё в ветхозаветные времена. И ни на минуту не прекращается.

– Не прекращается в глобальном смысле, а следы от воронок почему-то только на наших дорогах. Ты бывал в Германии?

– Нет, только в Польше. Но я наслышан про тамошние автострады. Ничего, мы и дороги научимся строить. Нам бы реальной войны избежать…

– Ты о чём? – Алиса серьёзно взглянула мне в глаза. – Я что-то вчера прощёлкала?

– Я не знаю, что вам рассказывал Тимур Ашотович о телесёрфинге. Но в одном из возможных вариантов развития будущего мы видели настоящую войну. Вернее, слышали сводку новостей о войне, которая охватит всю территорию бывшего Союза.

– Прямо таки война-война?

– А что тут удивительного? После революции чаще всего именно так и бывает – гражданская война между сторонниками старой власти и новой, – заявил я со значимостью.

– В таком случае, новобранец, боюсь, что войны не избежать. Ничего у тебя не получится. Мафия просто так свою власть не отдаст.

– Ну, это мы ещё посмотрим. В любом случае, я уверен только в одном: если ты попробуешь изменить будущее, то у тебя есть два варианта: получится либо не получится. А если ты даже и пробовать не будешь – то всего один...

Глава 18. Мои неродные женщины

Ресторан

Ксюхин голос я бы наверное с лёгкостью распознал в тысяче других голосов. Только ей и никому больше могли принадлежать эти особенные бархатистые нотки, которые я уловил в довольно таки шумном зале ресторана.

Мы с Алисой сидели, скрывшись от сторонних взглядов за перегородкой, увитой искусственным виноградом, и до того момента, как я увидел поднимающуюся по лестнице Ксюху, мы болтали обо всём на свете: я смешил Алису рассказами из своей студенческой биографии, а она делилась своими впечатлениями от недавней поездки в Германию.

Ксюха была в обычной милицейской форме, но даже эта серая будничная форма сидела на ней как-то по особенному торжественно и делала её безукоризненно стройную фигуру ещё более стройной.

Цокая каблучками, она вошла в сопровождении троих мужчин и, оглядевшись в поисках подходящего места, повела своих спутников к столику в противоположном углу зала. К ним тут же бросилась официантка – та самая официантка, которая долго и упорно нас игнорировала.

– Что с тобой? – спросила Алиса, заметив, как при виде новых посетителей вытянулось моё лицо. – Знакомых увидел?

Присмотревшись повнимательней, я с удивлением узнал в одном из мужчин начальника внутренней безопасности «Точприбора». Товарищ Стоцкий что-то оживлённо объяснял милицейскому полковнику, очевидно, Ксюхиному начальнику. А сама майорша непринуждённо беседовала с импозантным господином средних лет в крупных дымчатых очках и дорогом костюме. Сделав заказ, он пригнулся к Ксюхе и стал что-то нашептывать ей на ухо.

– Да, это наш заводской безопасник. – Сделав безразличное лицо, я взял меню и принялся зачем-то его повторно изучать.

– Я в курсе, – сказала Алиса. – Уже имела счастье познакомиться. У вашего Пинкертона взгляд такой, что хочется сразу исповедоваться во всех смертных грехах, даже тех, которые никогда не совершала. А того, в очках не знаешь?

– Нет. Впервые вижу, – признался я. – Кто это?

– Аркадий Коган. Владелец «Славянского ренессанса»...

В этот момент послышался Ксюхин смех, и я невольно взглянул в сторону их столика. Несмотря на пластмассовые виноградные заросли, мне было хорошо видно, как Ксюха весело хохочет, откинув голову назад. Я представил, как в этот момент колышется её грудь, и на меня опять накатил дурацкий приступ ревности.

– Симпатичная майорша, – сказала Алиса. Я сделал вид, что не понимаю, о чём идёт речь.

– Что? А-а. Это начальница паспортного стола, – с показным равнодушно бросил я и снова углубился в изучение прейскуранта. Алиса по-своему расценила моё столь пристальное внимание к ценнику.

– Ясно... – Она с улыбкой отобрала у меня меню. – Давай договоримся так. Чтобы и тебя не ставить в дурацкое положение, и самой не чувствовать себя полной дурой, я позволю тебе сегодня рассчитаться за наш обед. Но в следующий раз – если он, конечно, состоится – рассчитываюсь я. Ок?

Я кивнул. Пускай лучше считает меня сквалыгой.

– Интересно, что общего с милицией может быть у организации, которая возрождает прошлое? – задумчиво поинтересовался я.

– Наивняк, – хмыкнула Алиса. – Много общего, как и у любой другой организации. Особенно коммерческой. Кроме того, Коган – бывший милицейский замполит. Ну, а самое главное: рука руку моет. Полностью их красивый слоган звучит так: «Возрождая прошлое, строим счастливое будущее». Так вот, счастливое будущее они строят не для всех, а только для избранных. Понимаешь, о чём я?

Я пожал плечами. Меня бы вполне устроили и первые два варианта.

– Ты думаешь, что я качу на них бочку? – Алиса улыбнулась. – Забавно получилось с бочкой. Думаешь, я наговариваю на «Ренессанс», потому что они прямые конкуренты «Диогена»? – Я хотел было возразить, но она продолжала: – Да, интересы у наших компаний совпадают. И тут нет ничего удивительного – братья Бондари, да и Коган, если не ошибаюсь, отсюда родом. Цели у них похожи, правда, отличаются своей направленностью. «Диоген» реально, а не словах ориентируется на обычных граждан. И методы для достижения этих целей у нас совершенно иные…

Официантка наконец-то принесла горячее. Уплетая за обе щёки отбивную, я старался думать о вкусной хрустящей корочке, а не о том, что связывает нечистых на руку коммерсантов с внутренними органами. А про возможную связь Ксюхи с Коганом я старался вообще не думать. Что я мог знать о её работе? Мало ли с кем ей приходится общаться? Однако, как я себя не уговаривал, Ксюхино присутствие в пределах зоны моей видимости всё-таки лишило меня покоя, и разговор с Алисой больше не клеился.

Когда шумная компания, быстро отобедав, направиласьк выходу, я непроизвольно вжался в спинку углового диванчика, пытаясь укрыться в искусственных джунглях. Заметив моё движение, Алиса, не сдержавшись, рассмеялась. К счастью, никто из проходивших не обратил на нас никакого внимания – они были всецело увлечены своей беседой.

– Зашугал, похоже, тебя товарищ Стоцкий, – покачав головой, заметила Алиса. – Или ты от начальницы паспортного стола так ныкаешься?

Я жестом подозвал официантку.

– Не ныкаюсь. Просто забыл, что обещал принести ей отметку из военкомата. – Для убедительности я извлёк из бумажника военный билет и помахал им перед Алисой.

– Ясно. Дело нешуточное, – сделав серьёзное лицо сказала она. – Обязательно нужно заехать отметиться. Вдруг глобальная информационная атака – а ты с какой-то рыжей девицей штаны по кабакам протираешь. Я так полагаю, что тебя нужно срочно доставить в военкомат? Или сразу в паспортный стол?

– Если можно, в паспортный…

– Можно, конечно, – улыбнулась Алиса. – Погнали.

До райотдела мы ехали молча. Дождь припустил ещё сильнее, и я, вальяжно развалившись в удобном пассажирском кресле, поглядывал на серый мокнущий город, слушал Цоя и старался ни о чём не думать.

Расскажи мне о тех, кто устал От безжалостных уличных драм, И о храме из разбитых сердец, И о тех, кто идёт в этот храм...

– А когда у вас свадьба, если не секрет? – спросил я Алису, заметив на невзрачном двухэтажном здании вывеску с надписью «ЗАГС».

– А зачем? – удивилась Алиса. – Нас со Степаном и так всё устраивает. Мы решили без формальностей. Мы оба уже прошли через все брачные категории, а я – так вообще не один раз. Даже вдовой успела побывать, – горько усмехнулась она. – А почему ты спрашиваешь?

– Так просто… Вспомнил, как подавал заявление. Наверное, ты права. Всё это формальности…

– Чего-то ты совсем раскис, новобранец, – заметила Алиса, притормаживая у знакомого дуба, в недрах которого, притаился паспортный стол. – Зонтик возьми, товарищ Маккартни. И держи хвост пистолетом. На войне – как на войне… Да, чуть не забыла, – крикнула она мне вслед, – Степан просил передать, что с Китежем вопрос уже решён.

Комната с зеркальным потолком

Мне не терпелось поделиться с Ксюхой радостным известием о неожиданной командировке. А теперь, когда я узнал, что появилась возможность заехать на обратном пути в Китеж, я горел желанием побыстрее проверить свою гипотезу. Даже не гипотезу – я был убеждён, что обстоятельства складываются именно так совсем не случайно, и если бы Ксюха согласилась поехать со мной, то это свидетельствовало бы о том, что Матрица Возможных Событий программируется правильно – то есть, наилучшим возможным образом.

За одним из окон первого этажа стояла трёхлитровая банка с моими шикарнейшими гвоздиками. Мне показалось, что со временем цветы стали ещё ярче. Хотя, возможно, это бросилось мне в глаза на фоне всеобщей осенней серости, окутавшей славный город Переславль.

Краем глаза я заметил, как из паспортного стола вынырнул Ляпа. Скользнув по мне равнодушным взглядом, он закурил сигарету и, подняв воротник хбшной куртки со стройотрядовской эмблемой, перепрыгивая лужи, быстро зашагал по тротуару. Проводив его взглядом, я стал стряхивать зонтик, чтобы сложить его прежде, чем войти, но почувствовал, как в спину неожиданно упёрлось что-то твёрдое.

– Стой! Не шевелись, а то я за себя не ручаюсь! – раздался приглушённый голос. Голос, от которого в животе моментально запорхали бабочки. Я замер.

– Стою. Не шевелюсь. Дышать-то можно?

– Как же я соскучилась! – зашептала мне на ухо Ксюха. – Дыши, мой младший лейтенант, дыши, мальчик молодой. Дыши, как обычно дышишь: горячо и страстно… Как же я хочу потанцевать с тобой…

Моё сердце учащённо забилось, и я хотел повернуться, чтобы тут же заключить её в свои объятия.

– Не поворачивайся, любимый. Замри и слушай…

– Слушаю. Только я не младший, а старший лейтенант, ты, наверное, забыла.

– Старший, старший... Я ничего не забыла. Ты самый старший во всём мире лейтенант... Значит так. Сейчас я продиктую тебе адрес, по которому я буду ждать тебя через полчаса. Нет, ровно через двадцать пять минут. Слушай внимательно и запоминай: Ленина, 23, квартира 5. Первый подъезд девятиэтажки. Поднимайся по лестнице на второй этаж, налево. Дверь обита чёрным дермантином. Звонить не нужно, я открою. Запомнил или записать? – насмешливо спросила Ксюха.

– Запомнил.

– Вот и умница. Теперь иди, не оборачивайся.

Отойдя шагов на двадцать, я всё же обернулся. У входа в паспортный стол не было ни души…

В назначенное время я стоял перед обитой чёрным дерматином дверью квартиры номер 5. Едва я прикоснулся к дверной ручке, как внутри щёлкнул замок. Я заглянул внутрь – в коридоре никого не оказалось. Осторожно закрыв за собой дверь, я прислушался. Из глубины квартиры доносился запах кофе, а в ванной комнате зашумел душ. Я незамедлительно туда постучался.

– Даже не вздумай заходить, – весело отозвалась Ксюха. – Иди на кухню, я скоро.

Я снял ветровку и промокшие насквозь кроссовки. Немного подумав, я так же снял и носки. Сунув их в карман ветровки, я прошлёпал босиком по коридору, по ходу заглянув в одну из комнат. Там царил полумрак. Тяжёлые шторы плотно закрывали окно, на стенах с красными обоями горели светильники в виде свечей, а в зеркальном потолке отражалась огромная, в полкомнаты, кровать с волнующе распахнутой постелью.

В кухне я уселся на мягкий табурет и осмотрелся. Уютненько. Новый кухонный гарнитур, мойка из нержавейки, на импортном холодильнике маленький телевизор Сони, микроволновка. На окне жалюзи, на подоконнике двухкассетник Шарп.

Шум воды стих – и через минуту в коридоре появилась Ксюха. В длинном махровом халате и чалме, скрученной из полотенца – она выглядела настолько соблазнительно, что я вскочил, чтобы не теряя ни минуты утащить её в спальню. Но она остановила меня, резко вытянув руку вперёд.

– Так, минуточку, товарищ старший лейтенант! – строго нахмурив брови, произнесла Ксюха. – Признавайся, что у тебя было с этой рыжей шалавой из «Диогена»? А?

Опешив от удивления, я плюхнулся обратно на табуретку.

– Как?.. Ты меня видела в ресторане? А почему не подошла?

– Как же я могла?! – Ксюха сложила ладони в намасте и театрально вскинула вверх глаза. – Ты же был со своей рыжей богиней!

– Так, ясно, – рассмеялся я, принимая её игру. – Держите себя в руках, товарищ майор. Это просто знакомая...

– Ах, просто знакомая?! Ах, держите себя в руках?! Ну уж нет! Я лучше кое-что другое подержу в руках, товарищ старший лейтенант! – Ксюха захохотала и, раскинув руки, с разбегу запрыгнула мне на колени. – Ты зачем усы сбрил, дамский ты угодник?

Я ничего не успел ответить, растворившись в её поцелуе…

Валяясь на широченной кровати с блаженной улыбкой идиота, я рассматривал наше отражение в зеркальном потолке. А Ксюха лежала на моём плече, повернувшись лицом ко мне и закинув на меня одну ногу.

– Это квартира моих хороших знакомых, которые сейчас живут за границей, – втолковывала она мне, как маленькому ребёнку. – Квартиру они собираются продавать. А пока она ничья. Ключи они оставили мне. Поэтому, пока мама не уедет, будем встречаться здесь. Ясно? – Она объясняла мне это уже второй раз, а я дурачился, делая вид, что ничего не понимаю.

– А мама надолго приехала?

– Нет, не надолго. Я же говорила: Снежанка выздоровеет, и мама вернётся обратно в Конотоп...

– Ясно. А когда ты меня познакомишь с ними – с мамой, со Снежаной?

– Милый мой мальчик, – вздохнула Ксюха, – тебя наверное очень сильно ударили по голове… Я же сказала, что сама выберу подходящий момент. Сейчас ещё не время... Скажи мне лучше, почему ты не написал заявление в милицию?

– Я тебе тоже объяснял: не хотел, чтобы ты волновалась. Вопрос с этими клоунами уже решён. Забыли. Тебе же нравится как меня постригли?

– Нравится… – Ксюха провела пальцем по моему носу и по тому месту, где совсем ещё недавно были усы. – Я как увидела тебя – сразу сердце застучало… Сильно-сильно, как в Чернобыле… – Приподнявшись на локте, она заглянула мне в глаза: – Помнишь?

– Помню…

– А про гитару почему молчишь? – неожиданно спросила Ксюха. Я с удивлением взлянул в её разноцветные глаза.

– В каком смысле молчишь? И откуда ты узнала про гитару?

Она усмехнулась.

– Мне по роду службы положено всё знать. Ты думаешь, я зря свой хлеб проедаю? Доложили. – Я тут же вспомнил романтичную парикмахершу и рассмеялся.

– Осведомитель по фамилии Фофанова должила?

– А ты мне тут не хихикай, – с наигранной стростью нахмурила брови Ксюха. – Сейчас будем писать заявление участковому о краже гитары.

– Прямо сейчас? Бросим всё и будем писать заявление? – Я стал блуждать пальцем по её спине, чувствуя, как её тело то замирает от напряжения, то начинает расслабленно трепетать…

Через некоторое время, сидя за кухонным столом и наслаждаясь ароматным кофе, я решил выяснить вопрос, не дававший мне покоя.

– Послушай, Ксю. Чисто теоретический вопрос. Тебе не кажется, что жизненные обстоятельства порой складываются не совсем случайно? Ну вот, например: Снежана неожиданно заболела, мама неожиданно приехала…

– Ты к чему? – Ксюха пила свой кофе у окна и курила, приоткрыв форточку.

– К тому, что девочка сейчас не одна, а под надёжным присмотром твоей мамы, и ты вполне могла бы на несколько дней уехать из Переславля. Могла бы?

– Куда это, интересно?

– Ну, неважно. Ты могла бы, к примеру, отпроситься на несколько дней с работы?

– Со службы... – поправила Ксюха. Она усмехнулась и лукаво прищурилась. – А зачем?

– Куда, зачем… Ты что, еврейка, Ксю?

– Почему еврейка?

– Ответь на мой вопрос «могла бы?», а не спрашивай меня куда и зачем.

– Ну, наверное, могла бы. А зачем?

– А затем, любимая, – торжественно начал я, – что я хочу пригласить тебя в романтическое путешествие. Если хочешь, можно назвать его предсвадебным. В путешествие по бескрайним просторам нашей необъятной родины...

Ксюха заинтересованно блеснула глазами.

– Звучит интригующе. Продолжай...

И начал свой длинный рассказ обо всех произошедших в её отсутствие событиях. Почти обо всех. Помня, что Ксюхин муж погиб вместе с сыном Оганеса, я не стал распространяться о «Ноевом ковчеге».

Ксюха поначалу слушала очень внимательно, не перебивая, но чем дальше я рассказывал, тем больше менялось её настроение. Когда я сообразил, что она меня уже почти не слушает, а просто задумчиво смотрит в окно, дымя уже второй или третьей сигаретой подряд, я спросил:

– Что случилось, Ксю?

– А? Да нет, ничего… Всё это очень заманчиво, конечно, но я не могу поехать. Сам посуди: Снежана болеет, мама приехала... Как я их брошу? – Ксюха понялась со стула и щёлкнула кнопкой кассетного магнитофона. Оттуда зазвучал вечно живой Цой:

А мне приснилось: миром правит любовь, А мне приснилось: миром правит мечта. И над этим прекрасно горит звезда, Я проснулся и понял – беда…

– Как? Ты же только что… – вырвалось у меня непроизвольно, но, взглянув на Ксюху, я осёкся. Её глаза были полны слёз. Я бросился к ней. – Что случилось, Ксю?

– Не всё так просто, любимый… Я совсем забыла… – уткнувшись мне в плечо всхлипывала она.

– На работе проблемы? – Я даже представить себе не мог, что эта весёлая, жизнерадостная женщина с умопомрачительной улыбкой и божественными ямочками на щеках способна плакать. Я гладил её по спине, успокаивая, словно ребёнка.

– У меня не работа, а служба, – всхлипнула она. – Идиотская служба, от которой я безумно устала. Ныряю каждый день в этот чёртов ящик паспортного стола, как канцелярская крыса. И реально постепенно превращаюсь в крысу. Не могу я с тобой поехать, любимый. Мне нужно решить одну проблему… – Она убежала в ванную и стала умываться.

– Может, я могу чем-нибудь помочь? – спросил я, подходя к двери.

– Чем ты можешь мне помочь, мальчик? – Ксюха вытерлась полотенцем и, вытащив из сумки косметичку, начала приводить лицо в порядок.

– Ну, не знаю. Расскажи в чём проблема, может, что-нибудь посоветую…

Она внимательно посмотрела мне в глаза.

– А может, ты и прав… Всё не просто так… Всё неслучайно… – задумчиво произнесла она и вдруг снова повеселела. – Но об этом поговорим в следующий раз. Так… Завтра я не смогу, а вот послезавтра…

Ксюха вытащила из сумочки бумагу и ручку и, протянув их мне, уставилась на меня озорными глазами.

– Что это значит, Ксю? Я должен что-то написать?

– Заявление в ЗАГС. С обязательной припиской: я совратил эту женщину и просто обязан теперь на ней жениться.

– А если серьёзно?

– А если серьёзно, пиши заявление на имя лейтенанта милиции Коломойского Михаила Ивановича о пропаже гитары. Пусть пошевелит рабочими конечностями наш дорогой участковый Коломбо. А то одни девки на уме, – усмехнулась Ксюха. – Воспитывать нужно подрастающее поколение.

Мне захотелось тут же рассказать ей о Зазеркалье, но я решил тоже отложить этот длинный и непростой разговор на потом. Вздохнув, я взял бумагу и уселся за стол. В конце концов, если произошла банальная дематериализация, то заявление о пропавшей бесследно гитаре меня ни к чему не обязывает, – рассуждал я. – А если её действительно украли, то я просто исполню свой гражданский долг.

– Диктуйте, товарищ майор...

Дежавю

С Миленой я столкнулся совершенно неожиданно. Выйдя из подъезда, я снова оказался под дождём, и пока разбирался с Алисиным зонтиком-автоматом, меня обрызгал проезжающий мимо голубой Москвич. Обрызгал основательно, практически до пояса.

– Куда ты прёшь! – заорала на меня белокурая нимфа, высунувшись из окна.

– А ты куда прёшь? – выглядывая из-под зонтика рассмеялся я. Было очевидно, что она меня не узнала. Я и сам только сейчас сообразил, что нахожусь во дворе того дома, где видел её «турбо-москвичёнок» с роботом.

– Ой, Полуэкт! Извини, ради бога, я тебя не заметила, – смутилась Милена. – Сильно пострадал?

Под зонтиком меня, конечно, было не видно, но не заметить яркий японский зонтик...

– Да уж, подмочила ты мою репутацию, – усмехнулся я. – Ну, ничего, не переживай. Она и без тебя была подмочена. Домой летишь?

– Домой. Слушай… – Милена задумалась. – А пошли к нам? Подсохнешь, а заодно и настроишь Киру его игрушку. Не забыл?

– Не забыл.

– Ну, садись тогда, поехали.

– А ты разве не здесь живёшь? – удивился я.

– С чего ты взял? В соседней пятиэтажке. Давай, залазь, а то за нами уже очередь. – Я оглянулся. Её машина перегородила узкий проезд между домами, и несколько водителей терпеливо ждали, пока мы закончим беседовать. Я нырнул на пассажирское сиденье.

– А тебя каким ветром сюда занесло? – Милена с интересом уставилась на меня своими лазурными глазами.

– Да так… случайно… Решил срезать угол, – нашёлся я.

Припарковавшись у дома, в подвале которого находился видеосалон «Альта», мы зашли в подъезд и поднялись на третий этаж. Милена, как и полагается небесному созданию, взлетела, словно бабочка, а я, поднимался не спеша, с каждым шагом вкушая ту приятную усталость в ногах, которая остаётся после встречи с пылкой женщиной.

На меня с весёлым лаем тут же набросился Чибис. Правда, он быстро успокоился – то ли признал, то ли почувствовал, что может быть неправильно понят. Во всяком случае, приставать к моей ноге со всякими кобелиными глупостями он сегодня не стал.

– Снимай штаны и носки. И без разговоров, – заявила Милена. – Кроссовки тоже давай сюда, попробую просушить всё феном. Тапочки одевай резиновые с пупырышками. И проходи к Киру в комнату. Компьютер там.

– А где твои мужики?

– Пошли смотреть «Звёздные войны», вот-вот должны вернутся. Если что, откроешь им дверь. А я пока в душ. – Милена утащила с собой телефон и заперлась в ванной.

Я усмехнулся. Дежавю: один, босиком в незнакомой квартире, за дверью плещется обнажённая женщина. Правда есть несколько существенных различий: я без штанов, в одних трусах, и в эту квартиру с минуты на минуты явится муж, двухметровый гигант, с кулаками чуть поменьше, чем моя голова.

Не успел я как следует осмыслить свое положение, как мелодично блямкнул звонок.

– А ты чего тут делаешь? – За дверью, глядя на меня сверху вниз, стоял Малыш. Закономерное удивление, отразившееся на его лице трансформировалось в другой, такой же, вполне закономерный вопрос: – А где Милена?

– Я в душе, – закричала из ванной Милена. – Я сейчас выйду, готовь быстренько ужин.

– Как романтично, – хмыкнул Малыш. Пригнувшись, он зашёл в квартиру. Внимательно осмотрев меня с головы до ног, он усмехнулся в усы и еще раз хмыкнул. – Романтичная, говорю, картина. Муж приходит домой, ему открывает какой-то лысый хмырь в трусах… Ты зачем, кстати, усы сбрил, дурик? – По-идиотски усмехнувшись, я пожал плечами, а Малыш язвительно продолжал: – Жена в этот момент в душе, а муж должен быстро бежать на кухню и готовить ужин, чтобы их накормить? А что если сразу в торец?

– В торец можно. По затылку не бей, – засмеялся я. – По затылку я уже получил.

– Наслышан.– Малыш стал раздеваться. – А тапки не жмут? – Он иронично уставился на мои босые ноги, обутые в его гигантские тапочки. Я выглядел так, если бы, например, Кирилл вздумал напялить на себя мои кроссовки. – Ладно, как говорит Мичман, главное – не ссы в тапки. – Он вытащил из тумбочки вторую пару, обулся и только после этого протянул мне руку. – Ну, здоров, камикадзе.

– Здоров. А где твой замечательный сын? – живо поинтересовался я.

– Если ты про магистра Йоду, то он убежал к Дарту Вейдеру из второго подъезда. Ты мне только зубы не заговаривай. Признавайся, давно это у вас с моей благоверной? Погоди-ка, сам угадаю… С воскресенья! Точно. Не зря Милена Владимировна светилась тогда весь день, как меч у Люка Скайуокера.

Милена что-то забубнила в за дверью, а Малыш прижал палец к губам и заговорщицки мне подмигнул. Вытащив из кармана ветровки водочный шкалик, он взял меня под руку и потащил за собой на кухню.

– Я всё слышу. Не вздумайте ничего там пить, – донеслось из ванной.

Малыш обречённо вздохнул.

– Ты о чём, крошка? – Виновато пожав плечами, он спрятал шкалик под мойку и вытащил оттуда сумку с картошкой. – Мы будем готовить ужин.

– Выдай Полуэкту иинструменты, он обещал настроить Киру компьютер. А ужин за тобой.

Джойстик

Увидев меня, Кирюха первым делом бросился к компьютеру. К его приходу я уже успел всё подключить и настроить и даже загрузить аркаду про Терминатора.

– Круто! – радостно воскликнул мальчишка. Пробежав по клавиатуре пальцами, как музыкант-виртуоз по клавишам рояля, он моментально вычислил управляющие кнопки и принялся мочить всех подряд.

Наблюдая за его действиями, я вспоминал, как Алекс, пытаясь приобщить меня к программированию, подкидывал мне разные задачки для Зэт Икс Синклера – так он называл свой первый персональный компьютер Спектрум.

– Был бы джойстик, было бы ещё круче, – заметил я.

Мальчишка неожиданно оторвался от игры и уставился мимо меня. К его косящему взгляду я уже привык, но сейчас мне показалось, что в нём проснулся шаловливый бесёнок. И я не ошибся.

– А я знаю, где лежит джойстик, – заявил он. – Пошли.

Он взял меня за руку и потащил за собой в родительскую спальню. Ещё не подозревая никакого подвоха, тем не менее, я поинтересовался:

– А родители не будут ругаться?

– Не будут, – заверил меня Кирюха. – Они только друг с другом ругаются.

Словно в подтверждение его слов, из кухни послышались нервные возгласы Милены и глухой голос Малыша. Я зашёл в комнату. Супружеская кровать была ничуть не меньших размеров, чем та, где мы кувыркались с Ксюхой. Но невзрачные обои и отсутствие зеркального потолка делало эту спальню намного скромнее.

– Можешь меня посадить на шкаф?

– Куда? – удивился я. Но мальчишка уже стоял перед огромным гардеробом в позе первого космонавта, растопырив руки в стороны. Мне ничего не оставлось делать, как поднять его, словно пушинку и посадить на шкаф.

Дальше произошло непредвиденное. Кирюха тут же встал на четвереньки и моментально перебрался к чемодану, лежащему в дальнем углу. Приоткрыв его, он стал шарить там руками и наконец нашёл то, что искал.

В его руках был красный фаллоимитатор довольно внушительных размеров.

Я потерял дар речи. Первым моим желанием было стащить Кирилла со шкафа, но я вовремя сообразил, что оказавшись на полу, маленький сорванец запросто может заскакать по квартире, размахивая красной силиконовой штуковиной, как джедайским мечом.

– Положи сейчас же на место, – страшным шёпотом сказал я.

Он показал мне язык и, подобрав ноги, забился в недосягаемый для меня угол.

– Послушай, если ты сейчас же не уберёшь это обратно, то я… – Мальчишка с интересом поглядывал на меня, ожидая, что я могу придумать в качестве наказания. А я как назло ничего не мог придумать. Мне вовсе не хотелось ставить его родителей в дурацкое положение. – Давай так… – Я сообразил, как можно с ним договориться. – Я скоро поеду в Москву и привезу тебе оттуда настоящий джойстик. Но только при одном условии: ты сейчас же убираешь эту штуковину обратно...

Без лишних разговоров взрослая игрушка была убрана в чемодан, а мы с Кирюхой вернулись в его комнату. Через пару минут туда заглянула Милена. Она была в коротком, кое-как запахнутом белоснежном халатике.

– Ну, что тут у вас? Порядок?

– Порядок. А где мои штаны? – поинтересовался я. Бегать из комнаты в комнату с голыми ногами было как-то неуютно.

– Сохнут твои штаны, не переживай. Я вентилятор включила. Пойдём, сделаю тебе перевязку и будем ужинать.

Перевязочный материал и медикаменты уже были разложены в гостиной на журнальном столике.

– Где это тебя так постригли? – поинтересовалась Милена, осторожно снимая повязку.

– Перукарня «Люстерко». Что-то не так? – Я насторожился.

– Наоборот. Суперская работа, даже повязку не повредила, но всё идеально ровно высрежено. Светка Фофанова – мастер экстра-класс. Она и маникюр делает отлично. Ей бы в Москву – она бы там развернулась… – вздохнула Милена. – Так, тихо сиди, не дёргайся. Отлично всё заживает. Вы когда собираетесь в столицу? В смысле, бывшую столицу...

– Точно неизвестно. Возможно, через пару дней, а может и в выходные. Если там всё хорошо заживает, то может успеем к отъезду швы снять?

– Посмотрим по вашему поведению. – Милена усмехнулась и наклонилась к столику за ножницами. В глубине оттопыревшегося халатика я увидел её грудь с торчащей изюминкой соска. Я был готов поклясться, что Милена этот момент засекла, а может, и специально устроила. После этого я старался смотреть в другую сторону, но боковым зрением замечал её довольную улыбку.

– Нам из Москвы должны послать небольшую передачку. Если сможешь её забрать, будет просто замечательно. Я дам тебе московский телефон, созвонитесь.

– Постараюсь, – пообещал я. – А ещё я обещал привести вашему Киру джойстик.

– Чего?

– Джойстик. Манипулятор для компьютерных игр. Детских игр, – уточнил я.

Ужин

Судя по тому, что добрые и большие, как у телёнка глаза Малыша, уже весело блестели, он всё-таки успел оприходовать свой шакалик до ужина. Милена весь вечер пила Мартини, а он пил тоник со льдом, под строгим присмотром жены едва ли чайными ложками добавляя в него какой-то джин.

После ужина он пристроился с сигаретой у форточки, а Милена притащила несколько семейных альбомов.

– Так вы в Москве расписывались? – поинтересовался я, перелистывая очередную страницу со свадебными фотографиями.

– Конечно. В Грибоедовском. Между прочим, самый крутой Дворец бракосочетания в столице. Вот смотри, сколько гостей. Знаешь кто это? – Милена стала водить пальчиком по фотографии, перечисляя фамилии известных артистов, политиков и учёных. – А это я. Видишь, какой я была красоткой?

– Круто. Да вы тут оба красавцы. Малыш тут на Абдулова похож, ну а ты – вылитая Вертинская. Ты и сейчас на неё похожа.

– Спасибо. Но мне кажется, что в этом захолустье я ужасно обабилась…

– И в этом виноват конечно же я, – хмыкнул Малыш. Милена промолчала.

– А это кто? Не Многожёнов ли случайно? – Я сразу же узнал симпатичного очкарика со слегка вздёрнутым носом.

– Да, это Вовка. Он был у нас свидетелем. А ты откуда его знаешь?

– Я его не знаю. В смысле, я с ним лично не знаком, но у меня есть приятель, который его хорошо знает.

– Толковый мужик, умный… – Милена перелистнула страницу, и из альбома выпали несколько снимков, сделанных Полароидом.

– Был бы умным – сидел бы в дома, – заметил Малыш, поднимая фотографии. – Некрасов уволился, и его запросто могли бы назначить главным инженером. – Я уж молчу про семью…

Милена сверкнула глазами.

– А ты либо в облаках витаешь, либо занимаешься всяческой ерундой во время приступов трезвости. Да если бы не Вовка, нам бы и квартиры этой не видать! Понаобещал золотых гор, вытащил меня в эту глухомань, а сам ничего толком сделать не можешь!

– А Кир?! – возмущённо воскликнул Малыш. – Кир у нас, по-твоему, бестолковый? – Он безо всякой меры прямо из бутылки плеснул себе в стакан джина и залпом выпил.

– Ну, понеслось! – Милена забрала у него стакан.

Я поспешил переключить их внимание на фотографии.

– А это вы в яхт-клубе? – живо поинтересовался я, рассматривая полароидный снимок, на котором были запечатлены все мои переславские знакомые. – А кто фотографировал?

– Да Вовка и фотографировал, – ответил Малыш. – Полароид был только у него. Это его дочь, моя крестница... – На снимке рядом с Миленой стояла грустная девочка, которой нагло ухмыляющийся Кирюха наставлял рожки, и миловидная женщина в красном купальнике. – А это его жена. Бывшая...

– Они что, развелись? – удивился я.

– И развелись, и разъехались. Девчонки – в другую глухомань, в Саратов, а толковый и умный мужик Многожёнов – в Польшу...

***

Идти в общагу совершенно не хотелось, и я, рискуя заблудиться в лабиринтах незнакомых улиц, пошёл, куда глаза глядят. А глаза мои глядели в лужи, которые теперь я старался обходить, чтобы снова не промочить кроссовки. Немногочисленные прохожие, не обращаая никакого внимания на чудака, бродившего под зонтиком по плохо освещённым улочкам, спешили в свои уютные жилища, где их наверняка ожидали родные и близкие. А меня никто нигде не ждал, и спешить мне было некуда, и я шёл, опустив голову, размышляя о превратностях своей холостяцкой судьбы.

После Хеленки в моей жизни были и другие женщины. Но дальше непродолжительных телесных контактов, дело, как правило, не доходило. Эти близкие психо-физические контакты третьего рода, напоминали телефонные переговоры, когда сказать хочется многое, но связь всё время прерывается. То слышимость становится плохой, словно абонент куда-то проваливаливается, то монетки неожиданно заканчиваются… Но длинной, устойчивой связи, когда с человеком можно спокойно и обстоятельно обо всём поговорить, мне наладить пока не удавалось...

И тут я понял, что общего между тремя женщинами, с которыми я так или иначе провёл сегодняшний день. Все они были для меня чужими. Даже Ксюха, которая должна была стать смыслом моей жизни. Эта удивительная женщина с колдовскими глазами, обещавшая нарожать мне кучу маленьких полуэктиков и ксюшек, пока не стала моим самым родным и близким человеком. Хотя бы потому, что она всё время куда-то от меня ускользывала...

Мудрый Захарий Сидоренко и не менее мудрый Михалыч утверждали, что жизненные обстоятельства обязательно сложатся в самый благоприятный сценарий. Но тот сценарий, по которому происходят съёмки моей короткометражки, пока нельзя было назвать самым благоприятным.

Что происходит? Матрица даёт сбой? Что-то не так с реальной нравственностью и этикой людей, которые в той или иной мере участвуют в съёмках моего жизненного кино? Или с моей собственной нравственностью что-то не так?

Нужно не спеша во всём разобраться. Сложить понятную мозаичную картину, собрать и разложить по определённым полочкам все накопившиеся за последнее время события. Словом, требуется время, чтобы произвести дефрагментацию всех обрывочных мыслей, скопившихся в моей многострадальной голове...

Я достал эгрегатор и произнёс мантру, активизирующую программу «Добрый совет».

– Ну, что скажешь, Зазеркалье? Прием.

Раздался щёлчок, словно в эгрегаторе включился кассетник. Я даже слегка насторожился, ожидая, что оттуда зазвучит Цой. Но мой коммуникатор со встроенным интеллектором третьего поколения произнёс таинственным голосом, напоминающим голос Михалыча: «Отыщи всему начало, и ты многое поймёшь...»

Глава 19. Бытовая магия

2 сентября 1992 года, среда

Утро началось с бодрого подъёма, который устроил нам Мичман.

– Команде вставать! Койки заправить! – заорал он прямо над моим ухом. Он вчера вернулся в общагу поздно, когда мы с Корнетом уже спали, и судя по тому, что в комнате не пахло сивушными парами, вернулся трезвым.

– Мичман, сдурел? Дай поспать. Рано ещё, – взмолился Корнет.

– Подъём, я сказал! Спать будем потом, когда дело сделаем!

Я поднялся с кровати.

– Ну вот, на человека стал похожим, – радостно загоготал Мичман, оценив мой новый имидж. – Думаю: куда он подевался? Я к тебе вчера на узел забегал, хотел магнитолу оставить.

– Сегодня занесёшь, гляну, – зевнул я. – Слушай, Мичман, я тут вчера встретил двух… как бы это сказать… двух уважаемых местных граждан, у одного из которых была рассечена губа. Они утверждают, что Мичман поспорил с ними на бутылку – дескать, не смогут они выпросить прощения у человека, которому настучали по башке. Хочу тебя огорчить: ты проспорил.

– Ага! Значит нашёл тебя всё-таки Антихрист? – Мичман радостно заблестел золотым резцом. – И ты хочешь сказать, что отказался от пляшки? Ну и зря! Я велел им купить самый дорогущий коньяк или вискарь. Хотя… – он задумчиво почесал небритую щёку, – может, и правильно шо отказался. Я зарёкся бухать, пока дело не сделаем. Вот так-то, Маккартни. Ты хоть знаешь с кем вчера беседовал?

– Теперь знаю. Одного из них зовут Антихристом. Не того ли случайно, которому ты губищу размазал?

– Ой, да прямо-таки размазал. Разок всего приложился. Да, это он, Бодя-Антихрист, он же Богдан Мельник. Местный криминальный авторитет, прости господи.

– Я тоже слышал про этого Антихриста. Галка рассказывала. Говорит, что его посадили за поросёнка. – Корнет сделал пару гимнастических упражнений и тоже начал одеваться.

– Та эту байку все тут знают... – Мичман достал электробритву и стал елозить щёки. – Какой криминал – такой и авторитет. Бодя стырил хрюнделя у своей же родной сеструхи. Это она прозвала его Антихристом. Вышел из тюряги и взялся за воспитание своего племянничка и ему подобных. Макаренко, бля. Собирает местную шпану и рассказывает им сказки воровские. А они его типа уважают, самогоном угощают. А он и рад… Так где они тебя вычислили?

– В парикмахерской.

– У Светки что ли стригся? – Мичман с любопытством взглянул на меня. – Слухай, подпольщик, уж не с ней ли ты намылился ехать в златоглавую?

– Не с ней. Отбой с попутчицей, Мичман. Не получается у неё…

– Не расстраивайся, Маккартни. А хочешь, я найду тебе попутчицу? С той же Светкой договорюсь?

– Ну уж нет, спасибо.

– А может, меня возьмёте? – неожиданно спросил Корнет. Он даже замер, застёгивая воротник рубашки. – Если место свободно, я мог бы на пару деньков у Бородая отпроситься.

Мичман задумался.

– А шо? Хорошая идея. Мы вчера с ним весь вечер катамаран разбирали. Они сегодня с Малышом его переделывать будут. Конструировать там чего-то и красить. Я в этих чертежах не очень копенгаген. Думаю, что и Маккартни тоже. Так что твоя башка, Корнет, может нам и пригодится… Лады, поговорю сегодня с мужиками. Только с тебя могорыч!

– Ты ж не пьёшь? – ехидно спросил Корнет.

– Сдурел? Кто не пьёт? Как вернёмся – такой карнавал тут устроим – мама не горюй! Значит такой тебе, Корнет, наряд на сегодня. Зайдёшь к обеду ко мне в транспортный, заберёшь магнитолу и отнесёшь Маккартни на узел. Договорились?

– Договорились.

– Вот и зашибись. Вперёд, братва, на вахту!

МатериализацияВремя до обеда пролетело незаметно. С самого утра я несколько раз пытался дозвониться до Ксюхи. Хотел попросить, чтобы она всё-таки не отдавала моё заявление участковому. Но застать её в «ящике паспортного стола» не удалось, правда, она предупреждала, что будет сегодня весь день занята.

Получив у Бондаря распоряжение на командировку, я отнёс его в канцелярию заводоуправления. Анастасия Александровна обещала всё быстренько оформить и передать документы в бухгалтерию. Командировочные и предписание для доступа на режимный «Руслан» должны были выдать завтра.

Всё утро я размышлял над цитатой Козьмы Пруткова, которую вчера мне выдало Зазеркалье. Что значит «отыщи всему начало»? О каком начале говорилось? О том, как Бог создал Адама и Еву? Или речь идет о первом искушении, перед которым они не устояли? Или о том, как началась именно эта, моя история?..

По дороге на узел связи я заглянул в цех к Малышу.

– Вот, гляди, какой теперь будет «Дон Педро», – хвастался он, демонстрируя мастерски выполненный эскиз. – Корнет постарался. Айвазовский нервно курит в сторонке.

На фоне голубого неба и лазурного моря белоснежный катамаран с надёжным палубным ограждением и тугими парусами выглядел просто потрясающе. К готической надписи «Дон Педро» на каюте были добавлены слова: «Сам отыщет гавань» и дорисована эмблема в виде гордого мужского профиля в треуголке и с курительной трубкой. По горбатому носу в этом профиле угадывался Бородай.

– Шедевр, – улыбнулся я.

– Кстати, название мы решили оставить. Как думаешь, москвичи не станут возражать? Нам оно дорого, как память.

– Думаю, не станут. Во всяком случае, речь о переименовании парусников не шла.

– Ну и отлично. Захотят – перекрасят. У меня к тебе другой вопрос. Вернее, просьба. Даже две... – Малыш немного замялся. – Милена просила тебя забрать передачу…

– Да, она обещала дать телефон. А что за передача?

– Фиг знает, Маккартни... Сюрприз, говорит. – Он дал мне бумажку с телефонным номером. – Только ты это… не удивляйся, если что. Нет, это не наркота, не думай. Короче, ничего криминального. А лично от меня просьба, – он протянул мне деньги, – привези Кирюхе дартсы. Помнишь, мы говорили?

Я улыбнулся.

– Конечно, помню. Обязательно привезу, убери деньги, потом рассчитаемся. Кирюха будет доволен.

Мне подумалось, что такую мелочёвку, как стрелы с наконечниками можно не покупать, а материализовать М-волновым способом. Маг я или не маг, в конце концов? Тем более, что я видел такую мальчишескую игрушку у Добрыни Голубева и имел представление, как она устроена.

Вернувшись в свой кабинет, первым делом я постучался к Никитосу. Рассказав ему о наших планах и согласовав условия приезда, я спросил его по-приятельски напрямую:

– Слушай, Никитос, твой сын не растерял свои дартсы?

– Нет, все стрелы торчат в мишени, а что?

– Да ничего. Буду у вас, попробую их отсканировать и материализовать. Мне тут заказали такие же. – Никитос как-то странно на меня посмотрел, но промолчал. Меня это насторожило. – А что-то не так? По-моему, это не противоречит геворкяновским морально-этическим нормам М-волновой материализации.

– А ты с братом давно общался?

– Давненько... А что произошло? Что-то накосячил с медведем? – Горячая волна подозрений накрыла меня с головой.

– Позвони ему... – как-то странно усмехнулся Никитос.

Не мешкая ни минуты, я постучался на Рубинштейна.

– Алекс, Алекс, ответь Полуэктосу!

Брат не отвечал. Наверняка в очередной командировке. Ну разве это нормальная семейная жизнь? Всё время в разъездах. К счастью, Полина оказалась дома. Терпеливо выслушав сводку последних новостей от разговорчивой, как Мыкытовна, Полины, я осторожно поинтересовался, понравился ли мой подарок Варваре.

– А ты сам у неё спроси, – загадочно усмехнулась Полина.

Варвара была не в духе, но, увидев меня без усов, одарила беззубой улыбкой.

– Какой ты стал смешной!

– Это можно считать комплиментом? Или ты теперь передумала выходить за меня замуж? – Я обещал Варваре, что мы поженимся, как только у неё вырастут все зубы.

– Не передумала, приезжай. Правда, я теперь в школу хожу... – вздохнула она. – Ты когда приедешь?

– Не знаю, девушка... Может через год. Один год продержишься?

– Продержусь. Мне обещали собаку купить.

– Собаку? Живую?

– Живую. Мёртвых собак не продают. Я с собакой гулять буду.

– А тебе мой медведь понравился? – осторожно спросил я.

– Какой медведь?

Я совсем растерялся.

– Как это какой? Коричневый. Такой большой коричневый медведь.

– Мама тоже говорит, что это медведь. А папа смеётся.

– А почему папа смеётся? – стараясь сдержать волнение, спросил я.

– Потому что это не медведь. Таких медведей не бывает.

– Можешь мне его показать? – Мой голос внезапно сел.

Варвара притащила к Зеркалу огромное плюшевое существо. Коричневой получилась только его перекошенная морда. Всё остальное туловище было в радужных разводах. Над черной пуговкой носа, оказавшейся где-то рядом с ухом, нависала дурацкая рыжая чёлка, а на животе красовался пояс с олимпийскими кольцами.

– Твой брат сразу определил, что это чудо смахивает на испанского щенка Коби, символ нынешней олимпиады в Барселоне, – пояснила Полина. – А у Варвары тут же слёзы. Не бывает, говорит, таких щенков.

– Да, похоже… Зненацька у меня получился Коби… – пробормотал я. – Но не совсем. Согласись, что улыбка у него ласковая, как у нашего олимпийского Миши.

– Ты думаешь? Мне так не кажется. В любом случае мы вынуждены были пообещать Варваре, что купим ей живого, нормального советского щенка.

– Варвара, ты только больше не реви, ладно? – попросил я. – Хочешь, я материализую ему будку?

– А я уже давно не реву, – заверила меня Варвара. – И будка мне не нужна, он в моей комнате жить будет. Лучше привези мне такой специальный рюкзак, чтобы в него щенок помещался. Я его с собой в школу брать буду.

– А если тебя со щенком в пустят?

– Если не пустят, то я тогда вообще туда ходить не буду. Там скучно, – заявила Варвара и убежала в свою комнату.

ГИТИККорнет появился ближе к концу рабочего дня.

– Ура! Можешь меня поздравить! Бородай отпустил меня в отгулы! – радостно воскликнул он, влетая в кабинет.

– Поздравляю. Конечно, отпустил – ты же увековечил его образ. Я видел, какой эскиз ты наваял. Художник! – Я тоже обрадовался, что мы поедем вместе. Общаться с этим веселым и жизнерадостным молодым человеком мне было намного проще, чем с непредсказуемым Мичманом, с его сложным внутренним миром.

– Ну что, попробуем отремонтировать? – Корнет протянул мне магнитолу.

– А ты разбираешься в радиотехнике? – удивился я.

– Конечно, разбираюсь. Разобрать могу всё, что угодно. Вот сложить обратно – проблема, – улыбнулся он. – Но я с детства люблю помогать. Говори, что делать – я в твоём распоряжении. А после работы идём в музей. Нас там ждут...

Минут через пять выяснилось, что в магнитоле требуется заменить парочку электролитических конденсаторов. Я задумался. С их материализацией, в принципе, не должно быть особых проблем. В магаоновские времена это было моей главной задачей, и я в конце концов набил руку на этих чёртовых конденсаторах. Но как быть с Корнетом? Он не собирался никуда уходить, а заниматься М-волновой магией в его присутствии, как-то не хотелось. Нужно было для начала объяснить человеку, как всё это дело работает. И я начал издалека.

– Юрка, как ты относишься к сказкам?

– Обожаю. Не будешь смеяться? До Булгакова я перечитывал «Шёл по городу волшебник», – признался он. – А что?

– Я хочу тебе кое-что рассказать. Не сказку, быль. Но очень похожую на сказку…

Корнет уселся поудобней.

– Если разобраться, то всё, что мы сейчас считаем повседневным и будничным, раньше считалось фантастикой. А то, что сегодня кажется невозможным, в будущем станет банальной бытовухой. Существует закон Времени, по которому развитие общества непрерывно ускоряется. Я не про горбачёвское ускорение, – поспешил добавить я, заметив, что в глазах Корнета промелькнуло что-то похожее на скептическую усмешку. – Про этого прораба перестройки, честно говоря, и вспоминать не хочется. Так вот, этот закон Времени открыли в Китежградском институте, где я раньше работал. До меня там работал мой старший брат.

– Тоже по связи?

– Нет. Скорее, по космосу. Специалист широкого профиля. А вообще он программист. Начинал с институтского ВЦ. Застал ещё в живых отца-основателя этого института академика Ашота Варламовича Геворкяна.

– А это кто?

– Наш выдающийся учёный, открывший этот самый закон Времени. Сразу после войны по личному поручению Сталина он создал первую в мире государственную интеллектуальную корпорацию. Вернее, попытался создать.

– Никогда не слышал про такого учёного... А что за корпорация? Тоже впервые слышу.

– Ясное дело. О существовании ГИТИКА – так расшифровывается полное название Государственной информационно-технологической интеллектуальной корпорации – вообще мало кто знал. Официально это был обычный «почтовый ящик», и назывался он НИИ «Руслан». Потом стало КБ «Руслан», ну а в результате горбачёвской перестройки его вообще расформировали. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. После того, как в Китеже всё закрылось, я и решил перебрать сюда, в Переславль. Кстати, у тебя будет шанс познакомится с моим бывшим директором. Это сын академика Геворкяна и старый знакомый Бондаря. Сечёшь перспективу? Старый институтский приятель гашего главного энергетика – настоящий волшебник.

– Изумрудного города Китежа? – усмехнулся Корнет.

– Можно и так сказать. Но на самом деле такого научного звания, к сожалению, не существует. Он магистр. Маг высочайшей категории. Учёный-метафизик. Это именно благодаря его открытию стало возможным то, что я собираюсь тебе сейчас продемонстрировать, – загадочно сказал я.

– А что ты мне продемонстрируешь? Неужели машину времени?! – весело воскликнул Корнет. Он явно ехидничал. – Я тоже видел этот фильм «Назад в будущее». Если исходить из того, что после перукарни «Люстерко» ты стал совсем не похож на патлатого доктора Брауна, то можно предположить, что ты – повзрослевший Марти.

– Можешь прикалываться, сколько угодно, – добродушно заметил я. – Прекрасно понимаю твой скепсис. Но ты не спеши иронизировать. – Я достал из кармана эгрегатор. Корнет с интересом стал наблюдать за моими действиями. – Сейчас я с помощью этого устройства попробую материализовать конденсатор. Только не отвлекай меня, пожалуйста. Процесс хоть и не слишком сложный, но всё равно нужно сосредоточиться. Иначе зненацька может получиться какая-нибудь ерунда, – усмехнулся я. – И не волнуйся. Зрелище, конечно, не совсем обычное, но ничего опасного.

Активизируя Зазеркалье, я боковым зрением уловил полный недоумения взгляд Корнета. А после того, как экран тонкоплёночного дисплея перестал отражать и засветился голубоватым светом, его лицо, как и ожидалось, вытянулось от удивления. Пристроив эгрегатор на рабочем столе, я положил старый конденсатор прямо перед ним. В принципе, можно было обойтись и без этого – я прекрасно помнил мантру с нужными параметрами, – но неисправный конденсатор нужен был для общего эффекта. Подмигнув не спускающемуся с меня глаз Крнету, я на секунду зажмурился и, щёлкнув пальцами, тут же открыл глаза. Произошла едва уловимая зрением вспышка – и в воздухе тут же появился знакомый запах затхлости, от которого я так и не научился избавляться.

Конденсатор получился безукоризненным. Я умудрился немного нарастить ему «усики» и даже залудил их для более качественной пайки. Корнет, изумлённо хлопал глазами, переводя взгляд с одного конденсатора на другой.

– А как это?.. – Желаемый результат был достигнут.

– Элементарно, Ватсон, – усмехнулся я. – Погоди пару минут. Я материализую ещё один кандёр, всё припаяю, протестируем магнитолу, а потом я расскажу тебе о Зазеркалье.

ЗазеркальеЛикбез по зазеркальным технологиями я устроил Корнету по дороге к музею.

– Мне было пять или шесть лет, когда когда мой брат решил на пальцах объяснить мне азы М-волнового дуализма, – рассказывал я. – Мой детский мозг воспринял это, как само собой разумеющееся. Я проглотил эту информацию легко, как манную кашу без комочков – не задумываясь над тем, из чего она состоит и как она сварена. Взрослым людям понять это, безусловно, труднее. Мозг уже забит устоявшимися представлениями и сформировавшимися стереотипами. Представляю, как трудно в это поверить...

Корнет внимательно слушал и, как мне казалось, понимал. По крайней мере, старался понять.

– Поэтому просто попробуй вообразить перед собой зеркало, в котором ты видишь всё, кроме своего отражения. Это твоя реальность. Всё, что ты слышишь, видишь и чувствуешь, можно потрогать, понюхать, лизнуть, если очень захочется. А с обратной стороны зеркала находится другая часть мира, которую ты можешь увидеть только с помощью своего воображения. Зазеркалья, как такового, в нашей реальности, не существует. Пока не существует. Оно может стать реальностью, только если ты или я, или кто-то другой начнём его оттуда извлекать.

– Как это?

– Ну давай попробуем образно. В Зазеркалье находится наше будущее. И оно становится нашим настоящим только тогда, когда мы начинаем что-то делать. Другими словами, там, за невидимым Зеркалом живут наши мысли, фантазии, мечты. Если мы просто мечтаем или фантазируем, они там и остаются. А когда мы начинаем что-то делать, мы потихоньку их оттуда извлекаем, и они превращаются в реальность.

– Прикольно… А как увидеть, что находится там, по ту сторону зеркала?

– Мысленно переместиться буквально на секунду вперёд. Или на минуту. Или на год. Представить, что ты перешагнул эту невидимую границу между настоящим и будущим. Причём, чем дальше тебе удастся проникнуть в будущее, тем больше ты увидишь разных вариантов. Одним словом, наше будущее – многовариантно. И от тебя зависит, какой из множества вариантов станет нашей реальностью через секунду, через минуту, через год. Понял?

– Вот прямо таки от меня? – спросил Корнет с сомнением. – И твоё будущее тоже от меня зависит?

– Конечно. Как и моё от тебя. Все люди связаны друг с другом невидимыми связями. Именно об этой М-волновой связи я тебе всю дорогу и толкую. В материальном мире, который нас окружает, всё непрерывно меняется. Кое-что из происходящего мы, конечно, замечаем и можем отследить, но это только крошечная часть реального мира. Теоретически, наши возможности ограничены органами чувств. Но зато мы способны учиться и развиваться. И помогать развиваться другим. Одно из правил энергоинформационной магии гласит: если ты не можешь чего-то сделать сам, не думай, что этого не может сделать никто. И только дурак не понимает, что если объединить свои усилия с людьми, научившимися чему-то полезному, то можно достичь большего. Но есть один тонкий момент…

Мы вышли на автомобильную трассу и пошли по обочине. Мимо нас проносились грузовики и легковушки.

– Сложность заключается в том, что магия Зазеркалья доступна не всем, а только тем, кто достиг определённого нравственного уровня. Только такие люди способны в полной мере воспользоваться той информацией, которая была накоплена в ноосфере за всё время существования человеческих цивилизаций. И, соответственно, только они могут получить к ней полный доступ. Если использовать сказочные сравнения, то в этом и заключается главное отличие белой магии от чёрной, а настоящего волшебства от колдовства и жульничества.

– Если бы я не видел всё своими глазами, я бы решил, что ты бредишь. Честно говоря, я поначалу подумал, что появление нового конденсатора – это какой-то фокус. А теперь я понимаю, что ты Пол, реальный волшебник.

Я даже смутился. Знал бы он, как этот волшебник довёл до слёз родную племянницу.

– Да какой я волшебник, Юрка? Без эгрегатора я даже отсканировать ничего не могу как следует. А уж материализовать – тем более.

– Значит, всё дело в зеркальце?

– Нет, не всё. Зеркальце – это по сути метафизический приёмо-передатчик и усилитель, который предназначен для связи человека с ноосферой. Наподобие очков или слуховых аппаратов для людей со слабым зрением и слухом. Технический прогресс – штука, конечно, хорошая. Но, к сожалению, не всегда и не во всём. К примеру, злектромагнитные, звуковые и другие волны иногда очень мешают распространению М-волн. Поэтому эгрегатор более устойчиво работает на природе, чем в мегаполисе. Понял?

– Понял. А почему его назвали так странно «эгрегатор»? – поинтересовался Корнет.

– Это сленг. Это устройство настолько универсально по своим возможностям, что его можно считать агрегатом. А поскольку принцип его действия основан на энерго-информационном обмене, то по аналогии со словом «эгрегор» его назвали эгрегатором. Вообще-то, М-волновые программисты или зазеркальщики называют это устройство по разному. Кто-то называет его зеркалофоном или М-волновым коммуникатором, кто-то материализатором или визуализатором. Но ещё раз повторяю: есть люди, способные творить настоящие чудеса и без помощи эгрегаторов. Кстати гитара, с которой я приехал, была материализована ещё до того, как Тимур Ашотович его изобрёл.

– Выходит, и гитара у тебя была необычная?

– Да. И материализовал мне её самый настоящий волшебник. Его зовут Михалыч. Если всё сложится удачно, то я тебя с ним тоже познакомлю. А ещё вовсе не факт, что гитару из общаги украли. Она запросто могла сама дематериализоваться.

– Как это?

– Всему сущему отведён свой срок... – повторил я Оганесовские слова.

В этот момент одна из встречных фур мигая фарами и протяжно сигналя, пронеслась мимо.

– Что случилось? – Я растерянно смотрел на Корнета, радостно размахивающего руками.

– Это Мичман на своей «Синей стреле», – пояснил он. – Кстати, нужно было ему рассказать про гитару. Очень переживает человек. Глазами сверкает, как фарами и матерится так, что даже сам краснеет.

– Без подготовки? Ну и как ты себе это представляешь? Кстати, я вчера подумал-подумал и написал заявление участковому...

– Ну и зря. Во-первых, Мичман обидится. Он проводит своё расследование и может подумать, что ты ему не доверяешь. А во-вторых, толку от твоего заявления всё равно никого не будет. Я тоже писал заявление, когда велик спёрли. А толку?

– И что теперь делать? – Я ругал себя последними словами за то, что поддался Ксюхиному влиянию и написал эту злополучную бумагу. Ведь не собирался я её писать...

С шумной автотрассы мы свернули на ведущую к музею тихую аллею, вдоль которой стройными рядами тянулись высоченные тополя. По отполированным временем булыжникам этой аллеи я добирался до завода в самый первый день своего пребывания в Переславле. А теперь направлялся обратно, к музею, словно возвращался в украинскую народную сказку. К вечеру ощутимо потеплело, вокруг пели птицы. Тучи куда-то подевались, и на фоне голубого неба, в лучах зависшего над горизонтом вечернего солнца переливалось волнами разнотравье. А ещё дальше виднелся древний город над которым золотились маковки церквей. По одну сторону дороги шелестела кукуруза, а с другой желтели подсолнухи.

– Ладно, фигня. Разберёмся, – успокоил меня Корнет. – Давай посидим, что ли? Галка нам не даст спокойно поговорить, а показывать ей эгрегатор, думаю, не стоит. Она – как ребёнок, проходу не даст. Ты лучше мне расскажи побольше про это замечательное устройство. А ещё лучше покажи чего-нибудь… эдакое. Ты чего-то говорил про визуализатор. Это как?

ВизуализацияЯ улыбнулся. Глаза у самого Корнета блестели, словно у ребёнка, впервые попавшего в цирк. Правда, я бы на его месте повёл себя точно так же. Мы уселись на скамейку на автобусной остановке.

– А хочешь, сам попробуй? – предложил я.

– Что ты сказал? – замер Корнет. Похоже, он не верил своим ушам. – Ты предлагаешь мне самому похимичить с этой штуковиной? А я ничего такого не натворю?

– Это исключено. В эгрегатотре «зашит», в смысле запрограммирован, интеллектор третьего поколения. Он умеет сам определять степень опасности задуманного процесса. Кроме того, я настрою тебе только визуализатор и ограничу время существования М-волновых объектов… ну, для начала, думаю, пары секунд тебе достаточно?

– Давай минуту! – Глаза Корнета вспыхнули от возбуждения.

– Ладно, тридцать секунд, – улыбнулся я, доставая из кармана эгрегатор. – Объясняю. Для подключения к Зазеркалью используется специальная голосовая команда, которая на сленге М-волновых программистов называется фоновкой. Некоторые называют её мантрой. Произносится она, как правило, на санскрите. Последние модели программируются на другом языке. Он гораздо проще, но я уж по старинке…

Я скороговоркой пробубнил фоновку. Тонкоплёночный дисплей перестал отражать и засветился бледноватым светом.

– Теперь я должен адаптировать программу виртуализации. Делается это тоже вербально, то есть, голосом. Зеркальщики в таком случае говорят: «нужно завербовать виртуального резидента». Чего бы ты хотел сейчас визуализировать?

– А чего можно?

– Для первого раза М-волновые программисты рекомендуют использовать готовые мультяшные образы – рисованные или кукольные, неважно. Считается, что они лучше всего программируются. Да-да, не удивляйся, Юрка. Ты сейчас сделаешь своё первый шаг в освоении всеволнового алгоритмического языка программирования, который сокращённо называется визуальным ВАСИКом. Как насчёт того, чтобы попробовать себя в качестве художника-мультипликтора?

Корнет обрадовался ещё больше.

– Не поверишь, Пол. С детства мечтал. Я даже в кружок юных аниматоров ходил. Только покажи, как это делается, а я уж потом сам.

– Хорошо, покажу. Чего там сейчас смотрят мультяшного? Чип и Дейл?

– Нет, «Чудеса на виражах». Видел? Там про самолёты.

– Нет, не видел. Ладно, попробуем визуализировать самолёт.

– Настоящий? – округлив глаза, спросил Корнет.

– Нет, не настоящий, – улыбнулся я. – Это чревато. Был у нас в Питере случай. Однажды мой брат визуализировал во дворе вторую ступень ракеты-носителя «Союз». Ему приспичило что-то прикинуть в реальных размерах. Мы думали, что все соседи давно уже спят, а дворник, оказывается, все это дело наблюдал из своего окна. После этого он целую неделю ходил трезвый. – Я встал со скамейки. – Нет, нам такие масштабы ни к чему. Попробую визуализировать небольшую авиамодель. Готов? – Корнет кивнул.

Закрыв на пару секунд глаза, я щёлкнул пальцами.

Метрах в пяти от меня, прямо в воздухе возник небольшой кукурузник. Бесшумно взмыв высоко вверх, он сделал мёртвую петлю и понёсся прямо в нашу сторону. Чтобы убедить обалдевшего от изумления Корнета в том, что это всего лишь визуальная модель, и никакой опасности она для окружающих не представляет, я шагнул навстречу «небесному тихоходу» и раскинул в стороны руки, словно собирался заключить его в свои объятия. Когда кукурузник влетел в мою грудную клетку и тут же благополучно вылетел через спину наружу, Корнет непроизвольно издал какой-то гортанный звук. Самолёт, немного покружив над подсолнухами, растворился в вечернем воздухе.

– Ну как? Круто?

– Офиге-е-еть! – воскликнул Корнет. – А можно я визуализирую свой любимый мультик?

– Какой? Не «Ну, погоди»?

– Нет. Увидишь. – Корнет сгорал от нетерпения. – Давай свой прибор. Куда тут думать?

– Думай в себя. – Я протянул ему эгрегатор. – Дерзай. Алгоритм простой: страраешься как можно отчетливей сформировать в голове образ, потом щёлкаешь пальцами, визуализируешь воображаемый объект и смотришь, что у тебя получилось. Ясно?

– Ясно. Нажми на кнопку – получишь результат.

Он зажмурился изо всех сил и потёр лоб, вероятно, активизируя нужные участки головного мозга. Затем он открыл один глаз, словно прицеливаясь. Потом снова зажмурился и снова потёр лоб. После третьего прицеливания он щёлкнул пальцами и распахнул глаза.

Прямо напротив остановки, на обочине дороги возник сказочный бревенчатый терем. Из распахнутого настежь окна выглядывала Галка в украинской вышиванке и русском кокошнике с белой фатой. Перед ней лежал огромный подсолнух, из которого она выковыривала семечки.

Я взглянул на Корнета – он с умилением глядел на своё творение. Ровно тридцать секунд мне пришлось сдерживаться, чтобы не рассмеяться. Когда видение растворилось в воздухе, Корнет возбуждённо спросил:

– Ну как?

Я оттопырил большой палец.

– Во! Настоящая царская дочь.

– Это же была Галка! Ты что, не узнал?! – воскликнул Корнет.

– Узнал, конечно. Я бы очень даже удивился, если бы это была другая девушка. У тебя отлично получается. Пять с плюсом за воображение и зачёт за анимацию.

– А можно ещё? И со звуком. Хочу, чтобы она спела.

Я взглянул на часы.

– Нет, со звуком в следующий раз. Давай ещё одну визуализацию, и пойдём к настоящей Галке.

Корнет с энтузиазмом потёр руки.

– Так-с! В таком случае мы запрограмируем летучий корабль!

На этот раз над кукурузным полем появился парусник. Только это был никакой не сказочный фрегат и даже не ладья, а катамаран, на котором отчётливо просматривалась надпись: «Дон Педро сам отыщет гавань».

– Ну что ты молчишь? Говори! – Корнет смотрел на меня озорными глазами, ожидая моей реакции.

– Что я могу сказать, Юрка? Отлично!

– Нет, ты скажи: «В добрый путь!» – и он полетит. Я так запрограммировал!

На этот раз я не сдержался.

– В добрый путь, – со смехом произнёс я, и катамаран, расправив белые паруса, полетел, едва касаясь верхушек кукурузных стеблей.

Проктор энд ГэмблВ этот момент раздался чей-то удивлённый возглас. Я испуганно оглянулся. Этого ёще только не хватало... Минуту назад на аллее никого не было, а сейчас со стороны музея к нам приближались двое каких-то парней. Солнце слепило глаза, и я не мог как следует их рассмортеть.

– И никакие это не глюки, Проктор... – сказал один из них, провожая взглядом парящий катамаран. – Я же говорил, что корабль настоящий… – Он произносил слова лениво, делая между ними длинные паузы, словно выдавливал их из тюбика.

– Это Ляпа, – шепнул мне Корнет. – По-моему, он под наркозом.

Я присмотрелся. Действительно, это был Ляпа в своей стройотрядовской куртке, в солнцезащиных очках и красной бейсболке. А разговаривал он со своим приятелем, наглым рыжем парнем, которого я нокаутировал классическим ударом в солнечное сплетение. Они нас не замечали.

– Это трава у Сэма настоящая… Где ты видишь корабль? Глюки у тебя, Ляпа... – ответил рыжий. Катамаран к тому моменту уже действительно растаял в воздухе.

– Да они оба красавцы! – заметил Корнет. Я тоже обратил внимание на неадекватность поведения рыжего. У моста он вёл себя намного резвее.

– Был корабль, точно... Он улетел… Туда, за кукурузу... Пошли его найдём и полетаем… – предложил Ляпа.

Парни не спеша спустились с обочины и побрели вглубь кукурузного поля.

– Мда… Это было бы очень смешно, если бы не было так грустно… – глядя им вслед, задумчиво произнёс Корнет. – Это Галкины одноклассники. Да ты видел Ляпу, он привозил в яхт-клуб киевских бизнесменов. Галка говорила, что Ляпа с ними не с первого класса учился, но в школе вроде бы нормальным пацаном был. А Проктор с детства такой придурковатый. Она рассказывала, что Проктор однажды ихней училке живого ужа в сумку засунул. Представляешь? Бедную женщину чуть кондратий не хватил. А сколько раз на него местные аборигены жаловались в милицию… Его даже на учёт в детскую комнату собирались ставить... – Корнет досадливо махнул рукой. – Всё, как с гуся вода.

– Я этого Проктора тоже пару раз видел. Последний раз у моста, когда меня пытались научить как правильно здороваться на украинском языке.

– Так это тот самый, третий? Странно. Мы с Галкой тогда у моста видели только двоих, которых Мичман потом вычислил. Ты точно уверен?

– На все сто. Эту наглую рыжую физиономию я хорошо запомнил.

– Странно, – повторил Корнет. – Тогда и Ляпа должен был быть где-то рядом…

– Нет, Ляпы там точно не было. А что за имя такое Проктор? Или это кликуха?

– Кликуха. Прокторенко его фамилия. А как зовут – не знаю. Но они всё время с Ляпой вместе околачиваются. Эту парочку местные называют Проктор энд Гембел. Я и говорю, странно, что он был без Ляпы. – Корнет ещё раз оглянулся. Парней уже видно не было, но красная Ляпина бейсболка всё ещё мелькала в волнах зелёного кукурузного моря. – Из музея идут. Значит, его бабка сегодня дежурит.

– А-а, так выходит, что Проктор – внук той самой Прокторенчихи? – У меня начала постепенно раскладываться по полочкам бессвязная информация, которой меня завалила Мыкытовна. – А у его матери шуры-муры с начальником милиции. Поэтому, наверное, и на учёт его не поставили.

– Наверное, – согласился Корнет. – Ты видел, какие они укуренные? А ты пробовал когда-нибудь? – неожиданно спросил он.

– Что пробовал, дурь?

Я не был готов к такому вопросу. В моём взводе во время срочной службы под Семипалатинском, мне приходилось пару раз разбираться со срочниками, пойманными с анашой. Но сам я курил её один-единственный раз, когда Ксюха угостила меня в Чернобыле тем самым «хитрым пакистанским планом», от которого у меня снесло крышу.

– Ну да, дурь, – кивнул Корнет. – Я, например, – пробовал. Друзья однажды угостили. Сказали, прикольно. Смешали с табаком какую-то траву. Честно выкурил всю папиросу, но ничегошеньки не понял, – признался он. – Не въехал в тему, как они сказали. А им понравилось...

– Я тоже однажды попробовал и наоборот, понял, что это был первый и последний раз моей в жизни. Не вижу ничего прикольного в том, что ты теряешь контроль над своим сознанием. В чём прикол? Чтобы его потом вернуть?

– Вот и я говорю... А этих двух деятелей, которых Галка называет полинаркоманами, вообще не понимаю. Галка говорит, что они испытывают на себе всяческую бытовую химию и лекарства. И пьют разную дрянь, и даже нюхают то ли ацетон, то ли клей. И совершенно не ясно, обколотые они, обкуренные или просто бухие. Честно говоря, я их немного побаиваюсь. Фиг знает, чего там у них в башке. Больные люди… Слушай... – Глаза Корнета озорно блеснули. – А можно я запущу ещё одну визуализацию?

– Пошлёшь им ещё один летучий корабль? – усмехнулся я.

– Нет. Бригаду скорой помощи. Будем лечить наркоманов с помощью М-волновой магии.

– Интересно… Ну давай, пробуй. – Я протянул ему эгрегатор.

– Эх, жалко только, что без звука…

На этот раз Корнет так же крепко зажмурился, но лоб тереть не стал. Видимо навыки аниматора были уже достаточно хорошо восстановлены. И действительно: когда он щёлкнул пальцами, я обомлел от неожиданности. На аллее стоял взвод Бабок Йожек из того же мультика про летучий корабль.

– По ступам! – громко скомандовал Корнет. Бабки запрыгнули в свои ступы и, весело тряхнув кудрями, взлетели, зависнув над булыжной мостовой.

– Ну а теперь, в добрый путь, товарищи женщины! – воскликнул Корнет, и лихая эскадрилья беззвучно унеслась вслед Проктору энд Гембелу.

Глава 20. Ночь в музее

Шлюб и брак

– Главное – поставить правильный диагноз. Правда, Пол? Пять минут – и торохкотит устранён. Даже без скальпеля обошлись. – Пока я скручивал, разобранный телефонный аппарат, Корнет пил чай, подтрунивая над Галкой.

– Микола Гнатович, ну хоть вы ему скажите. Почему он всё время надо мной прикалывается? – Галка только делала вид, что обижается – её глаза светились от счастья.

Директор музея усмехнулся в усы.

– Не знаю, Галочка. Но, думаю, должна быть какая-то причина. Принеси нам ещё чайку, пожалуйста. И мёду захвати ребятам. Ты знаешь, где стоит липовый?

Галка кивнула и убежала в другой кабинет.

– Микола Гнатович, Галка говорила, что вы со своей женой прожили вместе пятьдесят лет? – поинтересовался Корнет, мимоходом захватив с тарелки очередной пряник.

– Да. Ровно полста лет в законном браке. Она как будто специально поставила перед собой цель, дожить до золотой свадьбы. А на следующий день ушла… – Директор посмотрел на фотографию жены, стоявшую в рамке на его рабочем столе.

– А вот я не понимаю, почему так говорят – брак. Какое-то некрасивое слово, по-моему. Брак – значит бракованный, – сказал Корнет, задумчиво рассматривая надкусанный пряник.

– Это по-русски так говорят, – заявила Галка. Она принесла заварочный чайник и глиняную миску с янтарным мёдом. – На украинском языке это звучит красиво – шлюб. От слова любовь. А я в детстве представляла себе шлюпку, в которой молодой и молодая отправляются в плаванье. И в шторм, и в штиль, и в ураган – всё время вместе. Вот так я понимаю семейную жизнь. – Галка строго посмотрела на Корнета и переставила от него тарелку с пряниками и печеньем, которые тот истреблял с неприличной скоростью.

– Ты правильно понимаешь, Галочка. – Директор музея разлил всем по чашкам ароматный чай. – Только слово брак произошло от старославянского глагола «брати», то есть, брать. И по-украински тоже говорят «побралися» – значит объединились, слились воедино. Как Украина с Россией. И разъединять их – всё равно, что резать по живому.

– А нас на истфаке учат, что русские всё время гнобили украинцев…

– Глупости. С моей точки зрения это оксюморон. Несуразность. Это всё равно, что гнобить самого себя. Русский – это прилагательное, а не национальность. Образ мышления, менталитет. Если человек старается жить по совести, превыше всего ставит справедливость и чувствует, когда эта справедливость нарушена, то он – русский. И неважно, на каком языке он разговаривает или думает – на украинском, армянском или грузинском. А всё остальное зависит от самого человека. Моя Таисия, кстати, родом была из Ярославской губернии.

– Вот и я говорю, что нет никакой разницы между русскими и украинцами. Со времён Киевской Руси всё перепуталось настолько, что ни к чему сейчас разбираться у кого откуда какие корни растут. Главное, чтобы люди хорошие были. И добрые. – Корнет многозначительно взглянул на Галку и стал ложкой наяривать мёд, запивая его чаем. – А чай у вас необыкновенно вкусный.

– Это кипрей. Весьма полезная, кстати, трава, одна из разновидностей Иван-чая. Мы с Галочкой туда добавляем немного свежей мяты.

– А как вы узнали, что это она? – задумчиво поинтересовался я. – Я про вашу жену, Микола Гнатович. Как вы узнали, что это именно она, ваша будущая спутница?

– Не знаю. Я об этом не задумывался никогда. Почувствовал, наверное. Бог посылает каждому мужчине такую женщину. Женщину, которая должна стать его суженой. К сожалению, не все мужчины об этом догадываются. А некоторые вообще не понимают, что это именно она. Не понимают или не чувствуют. Я – почувствовал.

Моё сердце сжалось от тоски.

– А если почувствовал, но не сразу, а уже потом? Ну, если человек понял, что это его суженая, но слишком поздно?

– Не бывает слишком поздно, Полуэкт. Как правило, Бог даёт человеку возможность всё исправить. Главное, понимать, что именно ты сделал не так, и потом, в будущем, не повторять своих ошибок...

– Микола Гнатович, всё-таки мне на душе неспокойно... – сказала вдруг Галка.

– Ты снова о своих одноклассниках?

Когда мы с Корнетом рассказывали, что встретили неадекватных Проктора энд Гембела, Галка сразу начала волноваться. «У этого Проктора уже давно не все дома, – говорила она. – Шарики за ролики заскочат – он и бабку свою прикокнуть может».

– Сбегаю я, гляну, как там наша уважаемая Зинаида Васильевна поживает.

– Ну, сбегай, Галочка. Может, хлопцев с собой возьмёшь?

– Нет, чаёвничайте. Только не давайте этому товарищу уничтожить все пряники. Вечно голодный и вечно худеющий.

– А ты не забудь сделать контрольный звонок из дежурки. Проверим, до конца ли вылечен телефонный торохкотит, – не удержался от ехидства Корнет.

Не прошло и пяти минут, как Галка вихрем прилетела обратно. Глядя на её перепуганное лицо и выпученные глаза, я понял, что случилось нечто ужасное.

– Микола... Гнатович! Там – Прокторенчиха... – Галка размахивала руками и задыхалась от волнения. – Я... вызвала... скорую! И милицию!

ПрокторенчихаВечер, который ещё минуту назад казался спокойным и обыденным, вдруг превратился в захватывающий детектив. Вернее, смесь детективного триллера с элементами мистики и драмы. Причем, драмы в нём оказалось больше, чем мистики.

Я уже знал, что музей народной архитектуры «Открытое небо» раньше был одним из самых посещаемых и почитаемых культурных учреждений города. Но со времён перестройки он постепенно утрачивал свою значимость, а после распада государства вообще оказался в крайне затруднительном положении. Образно говоря, «Открытое небо» было на грани закрытия.

Идя навстречу сотрудникам, не оставившим музей в трудные времена, директор разрешил им выращивать на приусадебных участках овощи и собирать фрукты. Для себя, а не для продажи. Однако Прокторенчиха, которая никогда не отличалась добропорядочностью, стала злоуполреблять мягкостью характера директора музея и превратила закреплённые за ней участки в источник дохода. Она умудрялась там выращивать даже запрещенный к посеву мак.

Каждая весна начиналась одинаково: на многих музейных огородах вдруг начинал расти мак. И хотя, все без исключения сотрудники уверяли директора, что никто из них не сеял мак, главное подозрение падало на Прокторенчиху. Доказать этого никто не мог, и директор, не желая ссориться с немногочисленными сотрудниками, закрывал на это нарушение глаза. Тем более, что территория музея находилась под бдительным наблюдением вневедомственной охраны.

Когда деньги на содержание охраны выделяться перестали, к злачным местам потянулись наркоманы. Двух таких добытчиков мы с Галкой спугнули в день нашего знакомства.

А сегодня, когда она умчалась проверять участки, произошло следующее. Первым делом Галка заглянула в «дежурку» – небольшой домик, стилизованный под украинскую «мазанку», где раньше размещался дежурный сотрудник вневедомственной охраны и пульт пожарной сигнализации. Там же находился городской телефон и хранились ключи от всех музейных объектов. Дежурной на месте не оказалось, и Галка, подгоняемая тревожными предчувствиями, бросилась искать её по всей территории музея.

Дверь одного из домиков была распахнута. Залетев внутрь, Галка увидела навзничь лежащую Прокторенчиху. От такой картины, подтвердившей самые худшие её опасения, бедная девушка запаниковала и, ничего не соображая, бросилась обратно в дежурку. Первым делом она позвонила в неотложку. Но этого ей показалось мало, и Галка на всякий случай вызвала милицию. А после этого метнулась к нам за помощью.

Всё это она успела нам изложить по дороге к месту происшествия, однако то, что мы увидели дальше, повергло всех в шок. Особенно бедную Галку. Живое и невредимое «тело» неспешно удалялось от того домика, где оно было обнаружено. Да ещё и с наушниками на голове.

В пожилой женщине, которая переваливаливающейся утиной походкой семенила вдоль улицы, я тут же узнал Ксюхину соседку, бдительную бабу Зину. Она шла, не замечая нас, и даже напевала себе под нос какой-то популярный мотивчик. Когда ей наперерез выскочил Корнет, Прокторенчиха испуганно схватилась за грудь и прямо посередь улицы начала медленно оседать на землю. А Корнет, испугавшись не меньше, стал хватать её под руку и растерянно оглядываться. Мы с директором бросились ему на подмогу.

– Зинаида Васильевна, что с вами произошло? – с тревожным беспокойством спросил Забилый, заглядывая пожилой сотруднице в глаза. Я догадался снять с неё наушники, откуда громко вопила Кадышева. – Что случилось, спрашиваю? – повторил директор.

– Разве можно так пугать человека? – Прокторенчиха укоризненно взглянула на Корнета. – У меня едва сердце не остановилось. Так и до инфаркта недалеко. – Голос у неё оказался неожиданно приятным. Чувствовалось, что женщина была неплохо образована, что никак не вязалось с тем представлением, которое у меня уже успело о ней сложиться. – Если вы не забыли, у меня уже был один инфаркт, Николай Игнатьевич.

Её круглое морщинистое лицо было щедро припудрено, глаза подведены, а губы накрашены яркой помадой.

– Помню, Зинаида Васильевна. Прекрасно помню, – вздохнул директор. – Поэтому мы и обеспокоились, когда Галочка сообщила нам, что вы… что вы упали.

– Кто упал? Когда? – Прокторенчиха удивлённо выпучила глаза, и мне сразу вспомнилось чучело, которое по образу и подобию этой женщины сварганила Мыкитовна.

– Как это кто упал? – воскликнула Галка. – Вы валялись на полу в житловому будинку селянина-середняка, и я подумала, что у вас случился сердечный приступ. Я даже скорую вызвала...

– Нет, это просто возмутительно! Я валялась на полу! Вы все это слышали? Безобразие!

– Какое безобразие? – всё больше заводилась Галка. – Вы что, хотите сказать, что я всё это придумала?!

– Я понятия не имею, что ты там себе придумала. Возможно, я искала завалившийся под стол ключ...

Не в силах больше сдерживать своих эмоций, Галка разрыдалась и убежала. А Корнет, сверкнув глазами, бросился следом за ней.

– Ну и как, нашли ключ? – сухо поинтересовался Забилый.

В это время подъехал рафик скорой помощи, а следом за ним милицейский уазик. Директор вздохнул и, проворчав что-то себе под нос, взял Прокторенчиху под руку и повёл её в сторону конторы. Мне ничего не оставалось делать, как сесть под вишней рядом с хаткой, где всё произошло, и ждать, что будет дальше.

А дальше участковый Коломбо, приехавший на уазике, устроил опрос свидетелей.

СледствиеЛейтенант продолжал старательно записывать мои показания. Не понимаю, ну что там можно так долго писать? На все его казённые вопросы я старался отвечать предельно кратко и понятно.

– Значит, вы просто пили чай вместе с гражданами Оболенским и Забилым в кабинете директора музея Забилого?

– Да, просто пили чай.

– По какому поводу?

– По поводу жажды.

Участковый, оценив мою иронию, усмехнулся.

– Так и запишем... Ну хорошо. – Оторвавшись от протокола он пристально посмотрел мне в глаза. – И вы не знаете, где в это время находилась гражданка Бородай Галина Петровна?

– Знаю. Здесь в музее.

– А где именно?

– Вероятней всего, там, где она говорит. У меня нет оснований ей не доверять.

Лейтенант кивнул и снова принялся невыносимо долго записывать мой простой и понятный ответ...

Я вышел из душной хибарки. Галка с Корнетом уставились на меня, словно встревоженные воробьи, оторвавшись от огромного подсолнуха, который лежал между ними на столе. Пока я давал показания участковому, они успели изрядно его склевать.

– Ну что там? – спросила Галка.

– Да ничего особенного. Обычная служебная процедура – ответил я, присаживаясь. – Иди, не волнуйся.

– А я уже и не волнуюсь. – Стряхнув шелуху, Галка решительно поднялась и направилась в сторону мазанки.

– А ты читал протокол? – спросил меня Корнет, провожая её взглядом.

Я кивнул.

– Конечно, читал.

– Скажи, шедевр? – заулыбался он.

– Шедевр, – согласился я. – Классика жанра.

– Вот объясни мне, как можно превратить нормальный русский язык в набор идиотских фраз? – спросил Корнет.

– А ты разве не знаешь, что в высшей милицейской школе есть специальный курс казённого языка, – сказал я, выковыривая из подсолнуха тугую жирную семечку. – Кто лучше его освоит – тому добавляют звезду на погоны.

– Шутишь?

– Шучу, конечно. Хотя, фиг его знает. Может, этому и действительно где-то учат... Помню, был у нас в части один специалист, переводчик с нормального языка на бюрократический…

– Погоди, Пол... – перебил меня Корнет. – Я хотел тебя спросить: ты что, знаком с этим Коломбо?

– Впервые имел счастье общаться, – честно признался я. – Почему спрашиваешь?

– А я решил, что ты с ним уже встречался... Он интересовался твоей гитарой...

Я втайне надеялся, что Ксюха не успела дать ход моей злополучной бумаге, и расстроился.

– Вот засада… Наверное, ему передали заявление... Ну, ничего. Я постараюсь этот вопрос уладить...

– Так значит, ты не знаком с ним лично? – допытывался Корнет.

– Видел пару раз в центре. Да, ещё фотографию его видел в паспортном столе, когда прописывался. Фотку кто-то перевесил на стенд «Их разыскивает милиция» и подписал подписью, лишённой всяческой цензуры. Да ещё и губной помадой.

Корнет усмехнулся.

– Галка призналась мне по страшному секрету , что это написала Верка, её школьная подруга. А знаешь почему?

– Неразделённая любовь? Ревность? Измена? – попытался угадать я, вспомнив Ксюхину характеристику участкового Коломойского – «одни девки на уме».

– Нет. Потому, что он мудак и сутенёр! – Корнет перестал щёлкать семечки и перешёл на страшный шёпот. – Он предлагал Верке поехать на дачу к одному деловому из Киева. Денег обещал, представляешь? Не дай бог, хоть словом намекнёт моей Галке – урою. И здесь же, в музее, закопаю. Под языческим каменным изваянием.

Со стороны конторы показался директор. Быстрой и уверенной походкой он направлялся к нам.

– Ну, что тут у вас, хлопцы?

– Да ничего. Нас уже допросили, теперь Галка там, – насупившись, ответил Корнет.

– Прямо таки допросили? – улыбнулся Забилый. – С пристрастием?

Корнет хмуро промолчал.

– Я вот что хочу попросить вас, ребята... – начал директор. – Не в службу, а в дружбу. Зинаиду Васильевну нужно бы сегодня подменить. Я отпустил её домой...

– Как подменить? – Корнет даже вскочил от возмущения. – Как домой? Ведь она… Она ведь притворяется! Я специально спрашивал врача – Прокторенчиха нас всех переживёт!

– Я отпустил её домой, – твёрдо повторил директор. – Так нужно. Поможете Галочке подежурить? Я понимаю, вам завтра на работу, но вы ведь можете по очереди поспать? Я боюсь её тут одну оставлять сегодня...

Корнета словно подменили. От его бурлящего возмущения не осталось и следа.

– Конечно, поможем! – радостно воскликнул он. – Да мы и спать не будем! Правда, Пол? Чего там спать? Выспимся потом, дома. Я однажды две или три ночи не спал! Я смогу. Поможем ведь, Пол? – Корнет подмигивал мне с такой скоростью, словно у него случился нервный тик.

– Конечно, поможем. Не беспокойтесь, Микола Гнатович, – заверил я директора, с трудом сдерживая улыбку.

– Я так и думал. Вот и добре, хлопцы. Пойду пленницу вызволять.

Директор ушёл, а Корнет продолжал мне оживлённо рассказывать про то, как он однажды в институте на первом или втором курсе не спал перед экзаменом по математике несколько ночей подряд, но зато потом, после успешной сдачи вырубился и дрыхнул, не просыпаясь, наверное, неделю.

– Так что можешь смело спать, – резюмировал он. – А мы с Галкой подежурим.

Я всё-таки рассмеялся.

– Как скажешь. Вообще-то я хотел предложить наоборот…

Пока Корнет соображал, что в моём понимании означает наоборот, из домика вышли директор с Галкой. По её радостному лицу было понятно, что всё обошлось.

– Полуэкт, иди, снова тебя вызывает. Но я так поняла, что это уже по другому поводу. Иди, мы с Корнетищем будем ждать тебя в конторе.

Немного потоптавшись на пороге, соображая, как лучше построить беседу, я вздохнул и, пригнувшись, чтобы не задеть головой косяк, снова нырнул вглубь мазанки.

– Присаживайтесь, Полуэкт Иванович, – начал Коломбо. Теперь я смотрел на него другими глазами и эта повторная беседа мне была ещё более неприятна. – В процессе выяснения обстоятельств инцидента, произошедшего в музее, мне не удалось выявил никаких правонарушений. Чтобы не привлекать гражданку Бородай к административной ответственности за ложный вызов, я решил заодно произвести опрос свидетелей по вашему заявлению о пропаже гитары двенадцатиструнной марки «Кремона». Это же ваше заявление? – Он достал из планшета знакомую бумагу.

– Ну да, моё. Но…

– Что но?

В этот момент громко зашипела его рация:

– «Коломбо, ответь базе, приём! Приём...»

Лейтенант вздохнул и потянулся за манипулятором.

– Что там у вас? Приём...

– «Коломбо, ты? Давай мухой на базу. Шеф вызывает. Приём...»

– Понял, еду. До связи...

Лейтенант выключил рацию и стал быстро собирать планшет.

– Извините, Полуэкт Иванович, придётся отложить наш разговор. – Он поднялся. – Я могу вызвать вас официальной повесткой. Но если хотите, передам повестку через Оксану...

– Могу я отозвать своё обращение в милицию? – сухо спросил я, не дав ему договорить.

– А что произошло? – Он с интересом взглянул на меня.

– Открылись новые обстоятельства, – неопределённо ответил я. – Но мне бы не хотелось это обсуждать. Имею я право просто забрать заявление?

– Безусловно, заявление я, конечно же, вам верну. Держите. – Участковый снова извлёк из планшета моё заявление и протянул его мне. – Честно говоря, не было времени даже зарегистрировать. Успел лишь опросить некоторых подозреваемых…

– Спасибо, товарищ лейтенант, – сдержанно поблагодарил я. – А кто эти подозреваемые, если не секрет?

– Мне бы не хотелось это обсуждать, – любезно усмехнулся он.

Ну, всё! Как гора с плеч. Выйдя во двор, я с облегчением вздохнул. «Интересно, знает ли Ксюха, чем промышляет её коллега?» – думал я, глядя вслед удаляющемуся участковому. Ведь если бы не рассказ Корнета, то я бы и предположить не мог, что этот человек способен на такое паскудство, как сутенёрство. Тут же вспомнилась беседа с валютным менялой, который тоже предлагал познакомить меня с малолетками, возомнившими себя красотками-интердевочками. Как всё-таки быстро и незаметно распространяется ментальная зараза в обществе...

Однако прямо сейчас меня больше волновал другой, не менее важный вопрос, который я не успел выяснить у Корнета: где находится туалет?

Я пошёл в разведку за сарай, и в самом конце огорода увидел невысокий дощатый домик-скворечник, выглядывающий из малинника. Отлично. И заявление сейчас очень даже пригодится...

Вдруг под моей ногой что-то хрустнуло. Что это? Я наклонился. Сухая маковая головка. Интересно, откуда? К сараюхе приставлена лестница... Во мне проснулся великий сыщик, но по вполне понятным причинам я не стал разбираться с уликой прямо сейчас...

– А теперь, Галка, рассказывай нам всё с самого начала. Насколько я понимаю, при директоре ты не могла всего говорить? – Проводив директора, который уехал домой на милицейском уазике, мы отправились на обход территории. Уже совсем повечерело. Со всех сторон слышался звон цикад. В пруду размеренно квакали лягушки.

– Могла, но не хотела, – ответила она. – Зачем лишний раз расстраивать человека? Хотя очень хотелось опозорить эту артистку. «Николай Игнатьевич, я искала завалившийся под стол ключ...» – Галка настолько удачно спародировала Проктореннчиху, что Корнет восторженно заплодировал.

– Ну ты, Галка, даёшь! Тебе бы самой в театральном институте учиться.

– Мне до неё далеко. Валялась она под столом, как пришибленная, – продолжала Галка. – Вот только зачем выставлять меня идиоткой – убей, не пойму. Она, зараза, ещё и самогоном торгует...

– Ладно, давай про самогон потом, – улыбнулся я. – Ты мне лучше скажи: ты сразу к ней в дом побежала или не сразу?

– Не сразу. Я же не знала, куда она подевалась. Бегаю, как дура, по участкам, зову её, переживаю…

– Всё понятно. Значит, пока ты бегала вокруг её хаты, она наблюдала за тобой из окна. А потом, когда ты умчалась за нами в контору, спрятала мак на чердаке.

– Какой мак? – насторожился Корнет. – На каком чердаке? Откуда знаешь?

– Пошли, покажу.

Я потащил их к сараю, где случайно обнаружил два мешка с маковыми головками, сухими и недосушенными.

– Так вот куда девался мак со всех участков! – торжествующе воскликнула Галка. – Значит, я была права насчёт Прокторенчихи. И выходит, что Ляпа с Проктором здесь ни при чём, – констатировала она.

– Как знать, может и при чём... – задумчиво сказал Корнет. – С чего она бросилась прятать недосохший мак? А сушила она его, вероятней всего, в той хатке, где нас допрашивали. И чтобы спрятать улики, устроила тебе спектакль, – догадался он. – Прямо мэтр Роше из фильма «Ищите женщину». Я предлагаю организовать прямо здесь, на чердаке, ночную засаду. Она непременно сюда вернётся…

– Вряд ли она станет это делать ночью, – засомневался я. – Она же не знает, что мы обнаружили мешки. Дождётся следующего дежурства и спокойнёхонько заберёт свой мак. Как ты считаешь Галка?

– Я тоже так думаю. Ей спешить некуда... Вот же артистка больших и малых театров! – с негодованием воскликнула она. – Не зря Мыкытовна называет её «театральной студией имени Довженка». У меня даже в мыслях не было, что можно так придуриваться! И на собраниях она орала громче всех, что мак на участках появляется самосевом. А я чувствовала – брешет! Значит так, молодые люди. Оставляем мешки здесь, а сами идём ужинать.

– А что у нас на ужин? – обрадовался Корнет. Помогая Галке спрыгнуть с лестницы, он не спускал с неё влюблённых глаз.

– Если ты не всё успел истребить, то чай с печеньем и пряниками, – усмехнулась она. – Накинулся, как голодный хомяк. Щёки понабивал, вроде последний раз в жизни жуёшь печенье. – Галка очень выразительно изобразила, как ненасытные хомяки последний раз в жизни жуют печенье. – Ладно, Корнетище, не обижайся. Я же видела, как ты за меня переживал. – Она чмокнула его в щёку, и мы отправились ужинать.

«Ах, Александр Сергеевич, милый. Как же ты всё-таки был прав. Тысячу раз прав – тиха украинская ночь. И звёзды здесь блещут так, как не блещут больше нигде в мире. И воздух такой – не надышишься...» – думал я разглядывая тёмное небо, щедро усеянное звёздами. Отыскав среди звёздной россыпи ковш Большой Медведицы и прочертив в уме прямую линию, я нашёл Полярную звезду. Значит, в том направлении находится Питер...

Я вспомнил такой же сентябрьский вечер, когда мы сидели с Хеленкой обнявшись у погасшего костра. Она смотрела на звёздное небо и нашептывала мне разные истории истории из своей жизни. Её мама, наполовину русская, наполовину словачка, рассказывала ей в детстве, что звёзды падают специально для того, чтобы люди могли загадывать желания. И маленькая Хеленка вполне серьёзно считала, что как только люди перестанут мечтать, звезды тут же обидятся и перестанут падать. И жизнь во вселенной остановится…

Я любовался её профилем на фоне звёздного неба и всё время пытался её поцеловать. А она уворачивалась от моих настойчивых губ и шептала, что я должен смотреть не на неё, а на небо. Что я должен успеть загадать желание и не прозевать свою звезду... А я всё больше и больше распалялся и горячо её убеждал, что желание уже давно загадано, и что теперь только от неё одной зависит, остановится жизнь во вселенной или нет...

Видимо, тогда я загадал не то желание. А может, слишком увлёкся, пытаясь расстегнуть на её платье хитроумную застежку. В любом случае, свою звезду я тогда прозевал... И вместо того, чтобы после окончания пятого курса уплыть с Хеленкой в длительное семейное путешествие в счастливой семейной шлюпке, мы разошлись, как в море корабли. И виноват в этом был, безусловно я…

Я покосился на влюблённую парочку. Галка сейчас была очень похожа на Хеленку. Она сидела на краю скамейки, устремив свой взгляд к звёздам. А Корнет, не спуская с неё глаз, откровенно любовался ею.

Воспользовавшись этим, я незаметно достал зеркалофон и шёпотом активизировал Зазеркалье.

– Ребята, а вы знаете, что если желание загадывать непрерывно, не дожидаясь падения звезды, то вероятность того, что оно сбудется, приближается к ста процентам? – громко спросил я.

– Шутишь? – не поверил Корнет.

– Нисколечко. Было бы желание, а звёзд на небе хватит на всех. Они падают непрерывно, просто мы не всегда это замечаем. Нужно смотреть в одну точку, не мигая.

– В какую? – дружно спросили они.

– Неважно в какую – главное в одну. Общую.

Переглянувшись, они уставились на созвездие Водолея. А я визуализировал на том участке неба такой звездопад, что можно было не сомневаться – все их мечты и желания сбудутся. Ну, а заодно и мои. Наверное...

3 сентября 1992 года, четверг– Команде вставать! Койки заправить! – раздалось над моим ухом.

Это было, как в каком-то американском фильме, где каждое утро для героя начинается одинаково. Когда я открыл глаза и увидел нахально ухмыляющуюся физиономию Мичмана, я решил, что оказался во вчерашнем дне. Правда, сегодня подушка под моей щекой была необычной: в наволочке, обшитой украинским орнаментом и жёсткой, словно мичманский характер. И в комнате вкусно пахло сухой травой...

– «И от осени не спрятаться, ни скрыться. Листья жёлтые скажите, что вам снится?» – дурным голосом запел он. – Подъём, Маккартни. А где Корнет, Галка?

Я вскочил с широкой лавки, застланной каким-то старым одеялом.

– Так, погоди… А который час? Почему меня никто не разбудил? – продирая глаза, спросил я. Ребята отпустили меня поспать, а ближе к утру обещали разбудить, чтобы я их сменил. Я понял, что банально проспал ночную пересменку, а они меня, вероятно, будить постеснялись. Или не стали тревожить умышленно... – Ты давно здесь?

– Недавно. Пробежался по всему музею – ни одной живой души. Кроме тебя. Да и ты как-то… пристукнутый. Шуруй к колодцу, умойся. По твоей морде лица крестиком вышивать можно, – усмехнулся он

В огромном настенном зеркале, очень похожем на наше старое магическое Зеркало в квартире на Рубинштейна, отражалось моё заспанное лицо с отпечатанным на щеке тиснением. Да, вид у меня действительно помятый. Кстати, нужно будет поинтересоваться у Миколы Гнатовича, откуда здесь, в музее, появилось такое зеркало...

Поливая мне из ведра, Мичман как бы между прочим спросил:

– А скажи мне Маккартни, только по чесноку. На фига ты заяву в ментовку настрочил? Думаешь, я бы сам не вычислил, кто твою кремону увёл? Я уже почти расколол Антихриста. Это не его рук дело, но он, похоже, что-то знает.

– Глядя на твои кулачищи, даже если не не знаешь – признаешься, – усмехнулся я, отфыркиваясь. Холодная колодезная вода сделала своё дело – я был свеж, бодр и готов к новому трудовому дню. – А заявление я вчера у Коломбо забрал и использовал по прямому назначению в клозете. Так что успокойся. – Я вытерся чистым полотенцем, которое нашлось в Галкином хозяйстве.

– Да? Ну ладно. Только я всё равно этого дела так не оставлю.

«Оставишь, Мичман, куда ты денешься, – мысленно усмехнулся я. – Только после командировки. Когда ты лично познакомишься с первооткрывателями Зазеркалья».

– Интересно, а когда ты успел забрать заяву у Коломбо? – с удивлением спросил он. – Этот мудозвон меня в транспортном вычислил уже после работы.

– А ты не курсе? Тут вчера такое было… Пошли искать дежурных, по дороге расскажу...

– Интересно кiшка сере: хвiст трубою, вся тремтить… – задумчиво пробормотал Мичман, выслушав мой рассказ.

– Переведи, что ты сейчас сказал?

– А? Та не бери в голову, Маккартни. Это украинский фольклор. Интересно, говорю, кошка гадит. Я про бабу Зину. Со всех сторон сучка старая прикрылась... И Гнатовича подставлять нельзя. Скажут: а как ты, уважаемый директор, допустил у себя в музее нарушение? Нужно было сразу спалить к чёртовой матери этот мак...

– Как спалить? Это же улики, вещдоки, ты что?

– А толку с ваших улик? Я же говорю: от этих улик только Гнатовичу хуже будет.

В утренней дымке, затянувшей музей, отыскать влюблённую парочку оказалось не так-то просто. Нам удалось это сделать лишь только после того, как Мичман, потеряв терпение, заорал на всю округу:

– «Ох, рано встаёт охрана!»

Ему в ответ возмущённо откликнулись разбуженные лягушки, а со стороны пруда, словно ёжик из тумана, появился Корнет. Он шёл навстречу, широко улыбаясь. За ним шла Галка, кутаясь в нечто похожее на шерстяное пончо грубой вязки.

– И чего орать? – спросил Корнет, здороваясь с нами за руку. – Если некоторые считают, что охрана валяет дурака или где-то дрыхнет, то они глубоко заблуждаются.

– Та шо вы такое говорите? – рассмеялся Мичман. – Ты чуешь, Маккартни, мы с тобой заблуждаемся.

Я улыбнулся.

– А дрыхну, наверное, я? Мы же договаривались, что вы меня разбудите?

– Ты так сладко причмокивал во сне, что будить тебя было бы кощунством, – заявил Корнет. – Кроме того, Микола Гнатович разрешил Галке сегодня весь день отсыпаться, а у меня бессонница. Я однажды две или три ночи… Впрочем, я тебе это уже рассказывал…

– Так где вас всё-таки черти носили? – поинтересовался Мичман. – Я тут три раза, как Джульбарс пробегал, а вас не видел.

– А мы это… Мы сначала в дежурке сидели, а потом обход делали... – стала перечислять Галка, – а потом усадьбу священника проверяли, и мельницу… А хотите чаю? – неожиданно предложила она, укутываясь поглубже в своё пончо. – А то как-то стало совсем свежо…

– Свежо предание? – Мичман подмигнул Галке, которая всячески избегала смотреть нам в глаза. – Ладно, – усмехнулся он, – можно и чайку перед работой. Ну, показывайте ваши улики.

– Я Мичману рассказал пор мак, – сообщил я ребятам. – Он предлагает всё это дело сжечь.

– Я вообще-то хотела показать Миколе Гнатовичу… – нерешительно начала Галка.

– А на фига, спрашивается, лишний раз расстраивать человека? – Мичман недоумевающе пожал плечами.

Ничего сжигать не пришлось. Мешков, доверху набитых сухими и полусухими маковыми головками, на чердаке не оказалось...

– Прямо полтергейст какой-то получается, – задумчиво сказал я. Тщательно проверив каждый уголок чердака и переворошив там кучу сена, я спустился с лестницы и присел к столу под старой вишней. – Что ты там говорил про украинскую кошку, Мичман?

– Я говорил, что нужно было ещё вечером всё спалить… – Он дымил очередной сигаретой, а Корнет едва ли на четвереньках ползал вокруг сарая, пытаясь обнаружить хоть какие-нибудь следы.

– А я говорил, что нужно было прямо на чердаке засаду устроить, – ворчал он.

Галка была расстроена больше всех.

– И в итоге я снова оказалась полной дурой. Прокторенчиху теперь и пристыдить даже нечем. А что сказать Миколе Гнатовичу я даже ума не приложу. Выходит, ночью можно легко проникнуть в музей и всё на свете отсюда повыносить…

– Не всё, Галка. Мне почему-то кажется, что самое ценное, что сейчас здесь находится, украсть не удастся никому… – многозначительно улыбнулся я.

Глава 21. Союз нерушимый

Утро

Ещё не успев добраться до своего кабинета, я умудрился нацеплять на себя ворох работы разной степени срочности. Пропала связь между проходной и оптико-механическим цехом – строители повредили кабель. Пришлось срочно собирать бригаду кабельщиков и вместе с ними искать место повреждения. Снова забарахлила сигнализация в заводоуправлении, и я обещал зайти туда после обеда.

Мысленно раскладывая оставшиеся задачи по приоритетам их выполнения, я зашёл в четвёртый корпус. Тётя Дуся, как обычно, вылизывала пол в вестибюле.

– Ноги вытирайте, Полуэкт Иванович. – После того, как я сдержал своё обещание и сделал ей модерновый скребок для мытья окон, строгая уборщица запомнила, как меня зовут и обращалась ко мне уважительно: по имени отчеству и на вы. – Вас Бондарь шукав. Йому компьютер привезлы. Нужно настроить.

– Спасибо, тётя Дуся, загляну. Он у себя?

– Улетел со своей красавицей на пятиминутку до дирехтора. Казав, що скоро буде.

Первым делом я набрал паспортный стол. К моему удивлению, ответила сама Ксюха, а не Татьяна Ивановна, как обычно.

– Оксана Гнатовна? Неужели? Рад вас слышать.

– А я-то как рада! – весело откликнулась Ксюха. По её игривому тону, я понял, что она в кабинете одна. – Я уж грешным делом подумала, что меня променяли на музейную свиристелку. Ты ведь у неё сегодня ночевал?

Совсем нетрудно было догадаться, откуда у неё такая информация.

– Во-первых, я ночевал не у неё, а в музее. А во-вторых, ваш Коломбо за лжесвидетельство получит по башке!

Ксюха захохотала.

– Ой, получит! Когда-нибудь точно получит. Я его уже не раз предупреждала. А скажи мне, милый друг, какие это обстоятельства заставили тебя забрать заявления? А? – Я немного замялся и начал бормотать что-то невнятное. – Ладно, плохо слышно, потом расскажешь. Надеюсь, ты не забыл, что сегодня у нас с тобой встреча? – Вот, значит, как называются наши с ней отношения – встречи на конспиративной квартире...

Я горько усмехнулся и уставился в окно. Тёмное осеннее небо ближе к горизонту сливалось c серой полоской земли, и где-то там, далеко, в редких косых просветах между тяжёлыми тучами, шёл дождь. «Эх, Ксюха, Ксюха… – думал я. – Где же наша с тобой надёжная шлюпка семейного союза, которая поможет нам преодолеть шторма и бури? Где, в конце концов, штиль обычных семейных будней?» Каким-то непостижимым образом, мы с ней оказались в разных сегментах многомерной Матрицы Возможных Событий. Почему так получилось? И надолго ли?..

– Алё, ну где ты там пропал?..

– Это не я пропал, Ксю. Это связь плохая... Не забыл, конечно. Во сколько?

– Я постараюсь вырваться сегодня на всю ночь. Ровно в девять. Я буду ждать тебя, любимый…

От этих слов, у меня словно выросли крылья. Небо посветлело, и мне показалось, что Бог меня услышал, и линия жизненных обстоятельств, которую слегка перекосило, начнёт теперь постепенно выравниваться.

Матричный принтер Главный энергетик был уже у себя.

– Можно, Степан Степанович?

– Заходи, конечно! – радостно воскликнул Бондарь, поднимаясь мне навстречу из-за новенького компьютера. – Гляди, что у меня есть! Как грицца, махнул не глядя. Это я так называю бартерную сделку с «Диогеном». Что скажешь? – Я склонился над клавиатурой. – Да ты садись, не стесняйся.

Я сел на его кресло и набрал нужную команду.

– Чуть поскромнее, чем у Виктора Михайловича, но вполне себе достойный агрегат, – резюмировал я.

– Всё по рангу, как и полагается, – усмехнулся Бондарь. – Давно собирался приобрести. Стараюсь не отставать от технического прогресса и регулярно почитываю компьютерную литературу.

– Тамара мне не рассказывала о вашем увлечении, – удивился я.

– А я ей ничего и не говорил. Но это не увлечение, Полуэкт, а необходимость. На день отстанешь от жизни – вмиг превратишься в замшелого динозавра. Да и надоело, по правде говоря, бегать к Анастасии за каждой бумажкой. Действую строго по инструкции, – он кивнул на скоросшиватель с самиздатовским переводом юзергайда, – только ума не хватает разобраться. Потому что теория – это одно, а практика – совсем другое. Нужно бы это чудо заморское каким-то образом адаптировать. Не понимает оно по-русски. И печатает всякую ерунду. Поможешь?

– Постараюсь. Кстати, Тамара дала меня неплохой учебник по ЭВМ, я вам потом занесу.

Я достал одну из дискет, презентовнных предусмотрительной компьютерной царицей. Бондарь сел рядом, с любопытством следя за моими действиями. От него пахнуло сдержанным мужским парфюмом.

– Можешь объяснить, чего там ему не хватает? Клавиши, вроде, с русскими буквами, такие же, как у Малеева, а печатает какими-то кракозябрами.

– Нужно установить специальный драйвер. Сейчас...

Через пару минут я вытащил из принтера читабельный документ.

– Всего-то делов? – удивился Бондарь. – А вот почему программистам было сразу не подключить этот самый драйвер?

– Не знаю, Степан Степанович. – Пожав плечами, я извлёк дискету. – Как-то не задумывался раньше над этим. Наверное, потому что американским программистам русский язык ни к чему.

– Зато я знаю. И американцы тут ни при чём. Это нашим новоиспечённым демократам русский язык ни к чему. Вместо того, чтобы сначала адаптировать и проверить, как это будет работать у нас, они готовы всё перетащить из-за бугра, без разбору. И я не только о компьютерах... – Бондарь поднялся. – Дай-ка я попробую что-нибудь напечатать.

Я уступил ему место, и он принялся барабанить по клавиатуре со скоростью, не меньшей, чем Анастасия Александровна.

– Вот это класс! Когда это вы так научились? – с восторженной завистью поинтересовался я. Как ни пытался я освоить десятипальцевый метод, но ничего у меня не вышло, и я всегда завидовал людям, набирающим текст вслепую.

– Жизнь научила. А наших бывших партийных гамадрилов, к сожалению, жизнь так ничему и учит. Тимур рассказал мне, как там, наверху втихаря угробили целую интеллектуальную корпорацию. Незаметно, потихоньку, шаг за шагом отступали и в конце концов сдались… И корпорацию потеряли интеллектуальную, и целую отрасль информационно-технологическую. И страну не сберегли… Ну, ничего. Как грицца, врагу не сдаётся наш грозный «Варяг», – улыбнулся главный энергетик. – Внедрим на «Точприборе» зазеркальные технолгии? Насколько я понял из лекции, которую мне устроил Тимур, для эгрегаторов не нужны никакие драйверы?

– Не нужны. У интеллекторов другой принцип работы. Им вообще безразлично, на каком языке человек думает. Лишь бы мыслил правильно. Степан Степанович, а как вы считаете, Вовка Многожёнов вернётся на завод, если ему рассказать об эгрегаторах?

– Не знаю, Полуэкт. Честно говоря, мне кажется, что он поспешил со своим решением. Если Валеру Зайченко ещё можно понять – жена, двое детей, которых нужно кормить, – то у Многожёнова на «Точприборе» была прекрасная перспектива. Зачем он уехал – ума не приложу… И главное, как не вовремя. Некрасов уволился, и я не вижу другой, более подходящей кандидатуры на роль главного инженера. Но не беда. Попробуем его вернуть...

– Я с ним обязательно поговорю. Я слышал, что он собирается в октябре ненадолго приехать. А как вы думаете, насколько реально сейчас восстановить Советский Союз?

– А зачем его восстанавливать? – Вопрос Бондаря прозвучал довольно неожиданно. – В том смысле, что нужно ли восстанавливать союз нерушимый, который с такой лёгкостью удалось разрушить? И республики свободные, которые разбежались как мыши, почуяв запах сомнительной свободы...

Он не договорил – дверь распахнулась, и его вопрос так повис в воздухе. На пороге стояла Алиса. Не такая яркая, как обычно – в деловом костюме и туфлях на низком каблуке, но глаза её сверкали всё тем же изумрудным огнём.

– Кого я вижу! Наш компьютерный гений! Прикинь, Полуэкт, ваш главный энергетик к своему компу меня не подпускает. Считает, что я в айбиэмовских писюках ничего не смыслю.

– Белка, ну что за манеры? – покачал головой Бондарь.

– А что? Это сленг такой. Да, товарищ Маккартни? – Она шагнула в кабинет. – О чём вы тут беседуете? Готовите революционный переворот? Или контрреволюционный?

– Выясняем, нужно ли восстанавливать Советский Союз. Ты как считаешь, Белка?

– Я так и знала, – усмехнулась Алиса. – О чём же ещё можно разговаривать, как не о политике? Лично я нажилась уже при социализме, хватит.

– Хочешь пожить при капитализме? – с ехидцей поинтересовался главный энергетик, продолжая набирать текст. – Думаешь, будет лучше?

– По крайней мере, честнее. – Алиса пристроилась в сторонке, взяла со стола скоросшиватель и стала машинально перелистывать бледные страницы самиздатовской распечатки. – Никто никому ничего не обещает, каждый добивается своей цели сам. Не можешь добиться – сиди и помалкивай. Довольствуйся тем, что тебе дают. Или крутись и зарабатывай бабки, если хочешь добиться большего. Капиталистический демократизм или демократический капитализм – вот к чему нам нужно стремится. Не идеальная, конечно, система. Но разве придумали что-нибудь получше? Может, коммунизм, который мы все дружно строили? А куда он подевался, коммунизм? Кто успел – тот свой кусок и скоммуниздил. Не знаю, товарищи... По-моему, всё очевидно. Мы оказались в глубокой… как бы это сказать, чтобы вас не шокировать? Ладно. Рассказывайте, удалось вам русифицировать американский эгрегатор или не удалось?

– Удалось, – ответил я.

– А что с ним было не так?

– Полуэкт добавил ему русских мозгов – запечатал, как миленький, – усмехнулся Бондарь. – Ты знаешь, Белка, как печатает матричный принтер?

– Понятия не имею.

– Ничего сложного, если разобраться. В принтере есть печатающая головка – матрица. Она двигается вдоль бумаги, и из неё в нужное время выскакивают тонкие иголки. Вылетают из своих гнёзд в определённой конфигурации и через красящую ленту оставляют на чистом листе бумаги оттиск буквы. Из букв складываются слова, из слов предложения. И так далее. И в результате получается осмысленный текст... – Бондарь, не переставая, стучал по клавишам.

– И тут матрица… – вздохнула Алиса. – А что ты там строчишь? Продолжение этого бестселлера? – Она закрыла подшивку и убрала её в сторону. – Или приказ о моём переводе в штат «Точприбора»? Честно говоря, я уже начинаю зашиваться...

– Сейчас узнаешь, – хитро усмехнулся главный энергетик. Он перечитал текст на экране и нажал клавишу на клавиатуре. Принтер послушно откликнулся и, выдержав небольшую паузу, застрекотал, старательно выводя печатные строки. – После беседы с Тимуром наша уважаемая финансистка мне все уши прожужжала вопросами про Матрицу Возможных Событий – точь в точь, как этот принтер. Признаться, я и сам поначалу не мог сообразить, о какой матрице идёт речь. А сейчас, как бы само собой, всё и сложилось. У Полуэкта, наверное, уже имеются свои представления о Матрице, а тебе, Белка, полезно над этим задуматься. Как по-твоему происходит то или иное событие в нашей жизни? Почему всё просходит так, а не иначе? Согласись, что по большому счёту любое событие зависит от тех жизненных обстоятельств, которые складываются в определённое время, в определелённом месте и в определённой конфигурации. Не так ли, дорогая?

– Спорное утверждение. Кому-то просто везёт. А кто-то самостоятельно, своими руками выдавливает из жизни эти самые обстоятельства. В противном случае его самого выдавят из жизни, – усмехнулась Алиса.

– Простое везение, пожалуй, нельзя исключать. Но, как грицца, один раз – это случайность, два – простое совпадение, а три – закономерность. По большому счёту из таких случайностей и состоит наша жизнь. К чему я это говорю? А к тому, что если сравнивать человеческую жизнь с текстом, который появляется на чистом листе бумаги, а жизненные обстоятельства с иголочками матричного принтера, то в результате бессвязного соединения случайных событий не может сложиться осмысленный текст. – Бондарь вытащил из принтера листок. – Вот, почитай.

Алиса взяла бумагу. По мере того, как она читала, её лицо преображалось – с него стиралась ироничная улыбка и глаза становились влажными.

– Степан Степанович... – глотнув подступивший к горлу комок, произнесла Алиса. – Ну нельзя же так… Это те самые стихи… – Она сложила лист пополам и направилась к Бондарю. Я вскочил со своего стула, освобождая ей проход. – Полуэкт, извини. У нас тут небольшой служебный роман...

– Небольшой? – Бондарь расплылся в белозубой улыбке, и они поцеловались.

Мне сразу вспомнилась Хеленка. После нашей первой ночи, той самой ночи в колхозе, когда мы с ней любовались звёздами, я стал приставать к ней с поцелуями практически везде, где мы находились рядом: в автобусе, на лекциях, в театре и даже в библиотеке. Она страшно стеснялась, краснела, отталкивала меня, уворачиваясь от моих настойчивых губ. Целоваться прилюдно в её семье считалось неприличным. А мне тогда было всё равно...

– Я пожалуй пойду. Мне ещё в заводоуправление надо... – Я забрал коробку с дискетами и собрался уходить.

– Нет, погоди, пожалуйста. – Бондарь осторожно отстранил от себя Алису, усадив её в своё кресло. – Я бы хотел услышать твоё собственное мнение.

– Если вы о Матрице, то оно полностью совпадает с вашим. Более того, вот что я сейчас подумал. Если развивать вашу аналогию, сравнивая Матрицу Возможных Событий с принтером, которым управляет компьютер – точнее сказать, компьютерная операционная система – то можно заметить ещё одну закономерность. Вы совершенно правы. Систему управления, которая более или менее устойчиво работает на Западе, наши вожди пытаются бездумно скопировать и внедрить у нас. Но вовсе не факт, что она здесь приживётся и заработает, как положено. Сами ведь видели, без адаптации к нашим национальным настройкам, даже принтер отказывается печатать. Поэтому нет никакой гарантии, что все события в наших бывших республиках будут складываться благоприятно. Боюсь, что без «кракозябров» не обойтись...

– Вот ты сам и ответил на свой вопрос нужно ли реанимировать наш, почивший в бозе государственный строй. Возможно, целесообразней заняться адаптацией их системы управления с учётом наших особенностей? Белка верно заметила, что система в общем-то неплохая. Но кто сказал, что нельзя её совершенствовать? Если к этому делу подойти творчески, то можно построить такую систему управления, что все вокруг просто ахнут! Именно, ахнут... Вот вам, молодым, и карты в руки… – неожиданно грустно добавил Бондарь.

– Степан Степанович… – Алиса взглянула на него укоризненно.

– Ладно, беги, Полуэкт, – усмехнулся он. – Да, чуть не забыл. Завтра меня не будет, поэтому забери, пожалуйста, небольшую передачку для Тимура. – Бондарь протянул мне пакет. – Здесь оганесовский коньяк – пусть выпьют с Алевтиной за нашу дружбу. И альбом с институтскими фотографиями. Только с возвратом. Я думаю, для них не составит большого труда сделать из него копию…

– Не составит, – улыбнулся я.

– И ещё одна просьба. Тимур мне говорил, что они собираются издавать какую-то книгу? Ты в курсе?

– Конечно. Более того, это именно я десять лет назад предложил назвать её «Мёртвой водой». Так и назвали. Если всё сложится, как запланировано, то я непременно привезу вам свежий экземпляр.

– А разве может сложиться иначе? – усмехнулся Бондарь. – Если не затруднит, привези. Судя по тому, что успел мне рассказать Тимур, – книга стоящая...

КонструкторыНа этаже, где находилось конструкторское бюро, царило какое-то оживление. В конце коридора слышалось цоканье теннисного шарика и знакомые голоса. Я направился туда.

В небольшом фойе рядом с выходом на лестницу, где с трудом помещался широкий стол для тенниса, шло настоящее сражение. Корнет играл против Малыша, который со своими длинными руками мог бы запросто сыграть на двух столах с двумя Корнетами одновременно. Бородай и двое технологов со сборочного цеха в сторонке дожидались своей очереди

– Так нечестно, давай поменяемся местами! – причитал Корнет, раз за разом, когда ему приходилось бежать вниз по ступенькам за пропущенным шариком.

– Честно. Во-первых, это тебе полезно для похудения. А во-вторых, нужно было ночью спать, а не выгуливать молоденьких девушек. – Малыш беспощадно размахивал ракеткой, то подрезая, то закручивая шарик так, что Корнет не успевал даже отслеживать замысловатые траектории.

Заметив меня, Бородай двинулся навстречу, раскинув руки.

– Какие люди! – весело воскликнул он, подозрительно блестя глазами.

– Вы что, выпили? – догадался я.

– Т-с-с! – Он приложил палец к губам и зашептал, делая страшные глаза: – Чего орёшь? Рядом кабинет Стоцкого. Разве это выпили? Так, чисто символически, по двадцать капель.

– Это я ору? Да вас самих слышно с проходной. А по какому поводу?

– Они отмечают второй день рождения «Дона Педро», – пояснил Корнет, вытирая вспотевший лоб.

– Понятно, – кивнул я. – Мои поздравления.

– Вечером поздравишь, – сказал Бородай. Сегодня у нас торжественное заседание мужского клуба. Да, Малыш?

– Не уверен. У доктора сегодня очередное дежурство. – Малыш продолжал невозмутимо махать ракеткой.

– Пойдём, покурим... – Бородай многозначительно мне кивнул в сторону выхода.

Выйдя из заводоуправления через чёрный ход, мы направились в сторону заросшего пруда. Как выяснилось, это пруд планировалось расчистить и соорудить здесь место для послеобеденного отдыха сотрудников. Но дальше нескольких вкопанных на берегу деревянных скамеек дело не пошло. На одной из них мы и примостились.

– Прикинь, Бородай, наш главный энергетик втихаря самостоятельно освоил компьютер. Расскажи Тамаре – удивится.

– Не удивится, – сказал Бородай, прикуривая. – Стёпыч – сам по себе удивительный человек. Мы уже привыкли. Чертовски жалко мужика…

Я насторожился.

– Ты о чём?

– А ты не в курсе? Томка тебе не рассказывала? – Бородай вопросительно взглянул на меня, и я повертел головой. – У Стёпыча онкология. Врачи ему дают год-два от силы. А может и того меньше. Вот так-то… – Он горько усмехнулся, затягиваясь, и выпустил дым, пытаясь сформировать дымные кольца. – Чёрт, как же это у Мичман так лихо получается?..

Так вот почему так потускнели Алисины изумрудные глаза...

– А давно это у него? В смысле, давно об этом известно? Он сам-то знает?

– Знает, конечно. Это не секрет, но ты особо не распространяйся. Кстати, ты в курсе, Маккартни, чем страшная женская тайна отличается от мужской?

– Нет, не знаю. И чем же?

– Тем, что этой страшной тайной по такому же страшному секрету можно делиться со своими ближайшими подругами.

– Ни фига не понимаю...

Бородай усмехнулся.

– Поймёшь. Просто на всякий случай предупреждаю: будь поосторожней с тётками, Маккартни.

– Бородай, после двадцати капель ты стал каким-то загадочным. Как языческий придорожный камень. Со всеми тётками или с какими-то конкретными?

– Как минимум, с двумя, – вполне серьёзно ответил он. – Разберёшься сам. Не мальчик. У меня к тебе другая просьба. Приюти на часок Корнета. Постели ему в своём кабинете где-нибудь в уголке. Пусть поспит человек. Чем они там, в музее с Галкой всю ночь занимались?

– Это только им и Богу известно. И пускай это останется их светлой тайной.

Вечер День, насыщенный делами, пролетел как-то совершенно незаметно. Я забежал ненадолго в общагу, чтобы переодеться и привести себя в порядок перед встречей с любимой женщиной. К моему удивлению Мичман оказался дома. Он валялся на своей кровати с книжкой.

– О, а ты почему не в мужском клубе? – поинтересовался я. – Не заболел ли ты случайно?

– Не знаю, Маккартни. Может и заболел... Какое-то состояние нестояния. Ни хрена не хочется. Бухать перед рейсом зарёкся, а без двухсот грамм что делать в мужском клубе?

– Всё ясно – ломка, – усмехнулся я. – Ничего, держись, Мичман. А что ты читаешь?

– Вот, нашёл у Корнета книжку. «Мастер и Маргарита» называется. Читал?

– Читал. Ну и как тебе?

– Местами интересно. А местами ни фига не понятно. А ты шо, на свиданку мылишься? Или опять к родственнице? – С нескрываемым ехидством он наблюдал за моими сборами.

– Угу, к родственнице. Как считаешь, могу я воспользоваться Юркиной туалетной водой? – Я вертел в руках «One Man Show», принюхиваясь.

– Можешь. Только не обливайся ею, как Корнет. А что твоя родственница быстрее заводится от этого запаха? – загоготал он. – Ладно, я пошутил. Ты, главное, не забудь связаться со своим московским барыгой, чтобы накладки никакой не вышло.

– Во-первых, Мичман, никакой он не барыга. Запомни это раз и навсегда, – довольно резко сказал я. – Он занимается коммерцией, но абсолютно законной. Если бы все коммерсанты были такими, как Никита Голубев, то за страну можно было бы и не переживать.

– За какую страну?

– Только не начинай, Мичман. На эту тему мы с тобой потом поговорим. А во-вторых, основное его занятие – книгоиздание. И своё книжное издательство он организовал практически с нуля. И самостоятельно – без криминального капитала и без помощи своих родителей. А знаешь чей он сын? – Я назвал фамилию, фигурировавшую во всех учебниках истории СССР.

– Клава, я худею! – воскликнул Мичман. – Тот самый? Родной отец?

– Представь себе.

– А почему же у него фамилия русская? Еврейскую не хотели светить?

– На то были причины, – сухо ответил я. – Разные причины. Между прочим, Голубев – не менее известная фамилия. Его мать, педагог с учёной степенью, а дед – известный академик. Просто в своё время родители решили, что так сыну будет лучше. И давай прекратим этот никому ненужный трёп. Я за Никиту Голубева отвечаю.

– Ладно-ладно, не кипятись, братишка, – примирительно сказал Мичман.

Купив у засидевшихся привокзальных бабушек-торгашек букет хризантем я направился в сторону девятиэтажки. Я решил рассказать сегодня Ксюхе обо всём – о Зазеркалье, Многожёнове и о главной цели своей миссии. Открытость я считал самым важным приоритетом наших наших будущих с ней отношений. Размышляя о том, как построить беседу, я неожиданно увидел впереди товарища Стоцкого, выгуливающего французского бульдога. А вот эта встреча сейчас мне совершенно ни к чему. Я хотел незаметно перейти на другую сторону улицы, но было уже поздно.

– Добрый вечер, Полуэкт Иванович. В гости собрались? К Вовчукам, наверное? – Он радушно улыбался, но его белёсые глаза не выражали никаких эмоций.

– Да, к ним, – поспешно ответил я, пожимая ему руку. – А вы где-то здесь рядом обитаете?

– Именно так, где-то рядом. Очень кстати вас встретил. Загляните завтра ко мне. Ваше командировочное предписание с допуском на «Руслан» готово.

– Хорошо, спасибо.

– Ну, не смею вас задерживать. Привет Милене Владимировне. – Дёрнув поводок, безопасник проследовал дальше.

Сделав на всякий случай небольшой круг, обходя девятиэтажку с другой стороны, я быстро нырнул в подъезд и ровно в девять уже стоял у знакомой двери, обитой чёрным дермантином.

Глава 22. Иллюзорная графика

Габи

Ксюху можно было сравнить с Хеленкой разве что по их внешним, визуальным очертаниям. От умопомрачительных ямочек на щеках до соблазнительных контуров фигуры, они походили друг на друга, как сёстры-двойняшки. А вот внутренние очертания этих двух женщин были абсолютно разными. Ровные и спокойные, безо всяких резких колебаний черты характера Хеленки и переменчивые синусоиды Ксюхиного характера, напоминающие график амплитудно-модулированного сигнала, по законам психологической геометрии пересекались лишь в некоторых точках.

Трудно сказать, хорошо это было для меня или плохо – ни Ксюху, ни Хеленку нельзя было назвать удобными. И в том и в другом случае мне, как человеку не лишённому неожиданных эмоциональных всплесков, самому приходилось приспосабливаться. Но ведь именно такие, «неудобные» женщины и нравятся большинству мужчин...

– Пол, а ты бы мог ради любви к женщине изменить родине? – неожиданно спросила Ксюха. Она курила, лёжа в постели, время от времени выпуская вверх тонкую струю дыма. Я наблюдал, как на тёмном зеркальном потолке яркой звёздочкой вспыхивает и тут же бледнеет, скрываясь в ароматном ментоловом тумане, огонёк её сигареты.

– Что за вопрос, Ксю? Не кажется ли тебе, что сейчас не самое подходящее время для размышлений о родине и уж тем более об измене? – Я повернулся к ней, пытаясь понять её настроение. Мне сейчас было настолько хорошо, что не хотелось думать ни о чём, кроме этих губ и глаз.

– Нет, ну представь себе, что Штирлиц влюбился в эту журналистку... Габи, кажется?

– А Штирлиц тут причём? – Мне всё-таки пришлось напрячься, чтобы уловить ход её мыслей. – Вчера что, показывали «17 мгновений весны»?

– Нет, «Рабыню Изауру», но не в этом дело. И вообще, что у тебя за манера задавать дурацкие вопросы, вместо того, чтобы на них отвечать? – Она дотянулась до пепельницы и погасила сигарету.

– По-твоему, правильней, не задумываясь, отвечать на дурацкие вопросы? Только без обид. – Я поцеловал ей плечо.

– Да я и не обижаюсь... Мне просто интересно понять, на что способен мужчина ради любви… Я понимаю, есть патриотизм, чувство долга и всё такое. Но что сильнее? Любовь к конкретной женщине или какие-то абстрактные гражданские обязательства? Не знаю, почему мне вспомнился Штирлиц, но ты только представь себе. Сказала бы ему журналистка: выбирай, Штирлиц: или я, конкретная, тёплая, живая женщина, или твоя неласковая родина? Что бы ты выбрал на его месте? Я не говорю про его русскую жену, которая наверняка не раз ему изменила...

Когда мы с Хеленкой заканчивали институт и собирались жениться, перед нами встал вопрос: где мы будем жить? Переехать в Кошице и построить там маленький домик рядом с домом её родителей? Или остаться в Питере в нашей квартире вместе с Алексом и Полиной? Мне очень не хотелось уезжать из Питера, и я решил пойти на хитрость.

Дрогнувшим голосом я заявил, что как бы мне ни хотелось переехать в замечательную и уютную Чехословакию, долг перед Родиной не позволяет мне этого сделать. Вернее, я могу, конечно, закрыть на всё глаза и переехать туда насовсем, но всю оставшуюся жизнь буду считать свой поступок предательским. Хеленку это настолько поразило, что она, не задумываясь, согласилась остаться со мной в Советском Союзе. Тем более, что Питер ей безумно нравился, а русские корни, которыми она всегда очень гордилась, позволяли ей это сделать без ущерба своим национальным чувствам.

Мы тогда сошлись на альтернативном варианте: она остаётся в Союзе, но жить мы будем не в квартире на Рубинштейна, а отдельно. Мы даже собрались идти в деканат и добиваться перераспределения в какую-нибудь провинцию, где нам предоставят малосемейку или хотя бы общагу, но жизнь сложилась иначе. В провинцию уехал я один, да и то после армии. И после того, как Хеленка меня бросила. Но не предательски бросила – предателем в конечном итоге оказался я...

– Алё, гараж, ты куда сегодня всё время пропадаешь? Опять связь плохая? Спрашиваю, как бы ты поступил на месте Штирлица?

– Трудно сказать, Ксю, – ответил я. – Всё это очень индивидуально – любовь и чувство долга. Сложный выбор. Но измены и предательства в любом случае допускать нельзя. Иди ко мне...

ПредзеркальеВернувшись обратно из фантастического полёта и приведя в норму дыхание, Ксюха чмокнула меня в нос и, накинув махровый халат, улетела варить кофе. Из кухни послышалась музыка и снова потянуло сигаретным дымком.

Если хочешь быть мне другом, Ни о чём не спрашивай меня сейчас. Все слова напрасны в этот поздний час, Фонарям и звёздам дела нет до нас…

Ксюха замурлыкала, подпевая знакомому шлягеру. Я живо представил, как она стоит у плиты, помешивая кофе в турке, и улыбнулся – её прекрасное настроение передалось и мне.

– Ксю! – громко позвал я.

– Что, любимый? Говори – я не могу отойти от кофе.

– А ты там приплясываешь сейчас? Я угадал?

– Угадал. Но только не приплясываю, а танцую. Весьма, кстати, неплохо. А знаешь почему?

– Почему?

– Потому что мне ничего не мешает, – захохотала она. – Потерпи, я скоро.

Я валялся на широченной кровати и смотрел на своё блаженно улыбающееся отражение. «Раз существует Зазеркалье, – думал я, – то эту квартиру со спальней, в красно-багровых тонах и с зеркальным потолком можно смело называть Предзеркальем».

– Ксю, а ты умеешь готовить кофе по-ирански?

– Как это?

– А ты добавь в турку щепотку чёрного перца – должно получится супер. Один человек рассказывал, что такой напиток давали иранским шахам перед тем, как запустить их в гарем.

– Да? Звучит интригующе. Попробуем.

Будет счастье или нет В полночь незачем гадать, То, что есть на то, что будет В этот час нельзя менять…

Ксюха прибежала с подносом на котором дымились две чашки и стояла тарелка с пирожками.

– Ну, пробуй, мой падишах. Я раньше никогда не варила с перцем. Интересно, кто это тебя так ублажал? – Она уселась в кресло рядом с кроватью.

– Никто никого не ублажал. Я же тебе говорю: мне рассказывали. – Я пригубил напиток. – Вкусно. Действительно, необычный вкус, попробуй. Теперь главное, чтобы сердце не выскочило. А пироги откуда? – Я с удовольствием откусил свежий пирожок с капустной начинкой. – Сама испекла или мама? – Ксюха рассказывала, что её мама всю жизнь проработала общепитовской поварихой, и пироги с капустой – её коронное блюдо.

– Не угадал. В нашем ресторане продают замечательную выпечку, и пироги я купила в кулинарии. Когда ко мне приезжают гости, я заказываю шеф-повару целую гору таких пирогов. Вкусные?

– Очень.

– Проголодался?

– Нет, я забежал по дороге в стекляшку на вокзале.

– Я заметила, что ты был на вокзале. Хризантемы оттуда?

– Наблюдательная?

– Внимательная. И жизнь и должность не позволяет расслабляться. Колись, почему ты забрал заявление у Коломбо?

Всё, достаточно изворачиваться. Я решил ей рассказать о Зазеркалье и пошёл уже проверенным на Корнете способом.

– Ты веришь в сказки, Ксю?

– В сказки? Нет, не верю. В сказках – обман. Так, кажется, поётся в той песне? Помнишь, в Чернобыле? – Ксюха лукаво заглянула мне в глаза. – Когда молоденький мальчик с греческим именем Полуэктус пел наивной советской девушке про про солнечные острова, она искренне верила, что когда-нибудь он приедет и подарит ей хотя бы один махонький островок в Эгейском море. Ждала она его, ждала, он приехал, и что? Какие там острова – он даже на гитаре ей ни разу не сыграл. И как это называется?

– А мне помнится наивная девушка тогда называла себя простой советской ведьмой, – заметил я. – И всё у неё было схвачено.

– Всё, да не всё. И слава богу, что не всё. Иначе бы мы с тобой не познакомились.

– Ты о чём, Ксю? – не понял я.

– О том, что я тогда не смогла найти тебе место для ночлега, и ты остался у меня.

Я усмехнулся.

– Ты так думаешь? В данном случае молоденький мальчик с греческим именем Полуэктус оказался более предприимчивым, чем советская ведьма со стажем. Помнишь коменданта со смешной фамилией Батрачок?

– Конечно, помню.

– Должен тебе признаться, Ксю. Место для ночлега у меня тогда было. Я у Батрачка предварительно забронировал плацкарту, но скрыл это от тебя. Простишь? У молодого и не слишком трезвого старлея тогда было одно на уме: затащить сексуальную капитаншу в постель.

Ксюха взглянула на меня так, словно видела впервые.

– Ах, вот ты какой, Пол Ковалёв… – задумчиво произнесла она.

– Какой? – насторожился я.

– Предприимчивый… Молодец… Только почему ты так уверен, что я тогда ходила к Батрачку? – Ксюха выдержала паузу, наблюдая за моей реакцией. – А тебе не приходило в голову, что это я специально придумала для того, чтобы ты затащил меня в постель? – Дождавшись, пока у меня от удивления отвиснет челюсть, Ксюха расхохоталась. – Шучу, предприниматель мой любимый. Шучу, но только… не смей больше ни с кем такого предпринимать! – Она погрозила мне пальцем.

У меня отлегло от сердца.

– Не волнуйся, Ксю. Ленинградо связисто – облико морале! – улыбнулся я.

– Знаю. Предварительную проверку на непоколебимость ленинградо связисто уже прошёл, – неожиданно заявила она. Тонкая струйка подозрений тут же поползла по моей спине.

– Какую проверку? Ты кому-нибудь о нас рассказывала?

– И ты не волнуйся, Полуэктус. Ничего лишнего. Никто никаких подробностей не знает. Даже Милена.

– Кто?

– Милена Владимировна Вовчук-Вышинская. Моя лучшая подруга, если у женщин-ведьм вообще могут быть подруги, – ответила Ксюха, не спуская с меня глаз.

– И давно?

– Что давно? – Она закурила. – Давно ли мы дружим?

– Да.

– Не помню. Лет пять, кажется… Познакомились на какой-то гулянке. Хорошая тётка. Свой человек в больнице, персональная «неотложка»... – Ксюха выпустила дым и криво усмехнулась. – Правда слабовата на передок…

– Это как?

– Сексуально озабоченная. К счастью, ты не в её вкусе. Она молоденьких мальчиков предпочитает, а ты у меня уже зрелый… – Ксюха попыталась дотянуться до меня, но я перехватил её руку.

– Погоди, Ксю… – Я вспомнил бородаевское предостережение о женских секретах и лучших подругах, и мне стало не то чтобы противно, но как-то грустно. – А зачем нужны все эти проверки?

– Как зачем? У меня далеко идущие планы на жизнь, и я должна быть в тебе уверена. Разве это плохо?

– Не знаю… Только не нужно мне больше устраивать никаких проверок. Ладно?

– Ладно.

– В таком случае, могу я поинтересоваться, какая роль мне отведена в твоих далеко идущих планах? – Неприятный осадок в душе всё-таки остался, и мне не удалось этого скрыть.

– Ты что, обиделся? Ну вот, я так и знала... – Ксюха поднялась с кресла. – Не смей на меня обижаться. Ни-ко-гда! – Она наклонилась, заглядывая мне мне в глаза, и пола её халатика случайно приоткрылась. Я отвёл глаза, вспомнив Милену. Видимо, тогда это тоже было частью проверки…

Вздохнув, Ксюха забрала поднос и ушла на кухню, а я остался лежать, задумчиво уставившись в потолок.

Картина– А ведь ты, Полуэктус, тоже не всё мне рассказываешь, – заметила Ксюха, когда я, закутавшись в простыню, пришлёпал на кухню. Она стояла с сигаретой у открытого настежь окна. – В Чернобыле ты был более откровенным. – Щёлкнув двухкассетником она уселась с пепельницей в угол.

Видишь в окнах гаснет свет На пути к своей мечте Очень просто ошибиться в темноте…

– В каком смысле? – Я сел напротив, вопросительно уставившись на неё.

– В прямом. Правда, я тогда тебя недооценила. Мне казалось, заливает мальчик. Пытается выглядеть неординарно. – Она усмехнулась. – Неужели ты действительно ничего не помнишь?

Холодок снова стал подбираться к моим лопаткам.

– Я помню всё, но только до того момента, как мы с тобой начали курить дурь, – признался я.

Синусоида Ксюхиного настроения вновь скакнула вверх, и она захохотала.

– Ой, не могу! А я всю голову себе изломала. Ну не может человек так притворяться. Значит ты не помнишь, какие ты мне сказки рассказывал? Милый мой сказочник... – Она прикоснулась к моей щёке и с нежной улыбкой заглянула в мои округлившиеся от удивления глаза. – Я тогда слушала все твои сказки про газету из будущего, про письмо Макаревича президенту страны и думала, что мой милый мальчик совсем «ку-ку». А когда ты стал рисовать мне разных обезьянок, роботов и чёртиков, которые управляют твоей психикой изнутри, я даже испугалась. Решила, что ты до этих самых чёртиков допился...

Я слушал её, не перебивая, и старался оставаться спокойным хотя бы внешне. Но внутри меня начинали закипать эмоции. Я готов был провалиться от стыда под землю прямо сейчас, но не делал этого только потому, что боялся шокировать Ксюху.

– Я поняла, что это вовсе не сказки уже потом, когда к власти пришёл Горбачёв. А после того, как его избрали Президентом, сообразила, что в твоём Зазеркалье есть всё-таки что-то рациональное, и его можно использовать. Даже несмотря на то, что Союз развалился. Кстати, ты и об этом предупреждал. Так это Горбачёву Макаревич писал письмо или Ельцину?

– Нет, Ксю, – вдохнул я, – другому президенту. Это будущее ещё не наступило. Да и наступит ли теперь, не знаю… Выходит, что я и про телесёрфинг тоже…

– И про телевизор, и про Зеркало, и про треснутый камень, и про Никитоса, и про московского мага-универмага... – Кажется, его зовут Михалычем?

– Да, Ксю… Михалычем. И гитару мою, которую якобы украли, материализовал по моей просьбе именно он.

– Что значит «якобы украли»?

– А то, что вероятней всего, моя кремона дематериализовалась. То есть, как появилась, так и исчезла... – По мере того, как я ей открывался, мне становилось легче на душе. Если можно так сравнивать, моя исповедь была похожа на кровопускание, после которого больной испытывает облегчение. – И я даже рад, что она исчезла. Видимо не нужно было уговаривать Михалыча, чтобы он мне её материализовал. Из-за этой гитары я однажды поссорился со своим лучшим другом…

– С Фаготом?

Я опешил.

– Я тебе и это успел разболтать?.. А что ещё? Говори уже всё, как есть… – Обречённо вздохнув, я подошёл к окну и хотел было приоткрыть форточку, но Ксюха неожиданно меня одёрнула.

– Отойди от окна, Пол, не светись!

– Почему не светись? Ты кого-то опасаешься, Ксю? – Я послушно вернулся на место. – Чья же это всё-таки квартира?

– Моих знакомых… я же тебе говорила… неважно. Я потом тебе всё объясню. Ты мне лучше скажи, мой милый маг, сколько дней простоят твои волшебные гвоздики, которые ты для меня материализовал?

– А как ты догадалась? Значит, ты с самого начала знала, что эти проклятущие гвоздики вовсе не из Киева, а из Зазеркалья? – Я чувствовал себя полным идиотом.

– Конечно, знала, – усмехнулась она. – Не сразу, но догадалась. Во-первых, таких шикарных гвоздик не купишь даже на Бессарабке. Они до сих пор стоят, словно их недавно срезали. И во-вторых. Запомни раз и навсегда: настоящие гвоздики не могут пахнуть духами «Елена». Ошибочка вышла, дорогой мой волшебник. Так сколько они ещё простоят?

– В том-то и дело, что точно это время определить нельзя, – вздохнул я. – Но зато любой М-волновой объект можно дематериализовать принудительно. И в любой момент.

– Вот как? Значит, ты в любой момент можешь сделать так, чтобы гвоздики из паспортного стола исчезли? Даже прямо сейчас?

– Могу. Хочешь? Давай раз и навсегда избавимся от этих цветов и больше никогда не будем о них вспоминать?

– А как ты это сделаешь?

– Очень просто, Ксю. Я сейчас. – Метнувшись в комнату я принёс эгрегатор и положил его на стол перед Ксюхой. – Вот. Это переносной М-волновой материализатор. С его помощью я могу подключиться к Зазеркалью…

Ксюха взяла зерклофон и стала с интересом его рассматривать.

– Чудеса… Никогда бы не подумала, что такое возможно. Да мы с тобой весь мир можем перевернуть с такой замечательной штуковиной! – Ксюха радостно засмеялась. – Не нужно уничтожать замечательные цветы. Пускай себе стоят. Лишний букетик на нашей свадьбе не помешает. Правда? Ты ведь у меня предприимчивый?

– Да уж… Предприимчивый…

– А почему такой кислый тон? Уж не передумал ли ты на мне женится? А? Женишок? – Её колдовские глаза весело блестели. – Давай заключим брачный контракт. Ты мне – море цветов, шампанского и розовый кабриолет, а я тебе – море любви и целый взвод маленьких ксюшек и полуэктиков?

– А без контракта и розового кабриолета никак? В зелёной «Волге», например, да в белом подвенечном платье такая шикарная женщина, как Оксана Гнатовна смотрелась бы просто великолепно. Кстати, если хочешь, можно обойтись и без ЗАГСа.

– Не хочу! Мы обязательно распишемся. Брак должен быть законным. А вот свадьбы у нас не будет. Не выношу этих дурацких традиций: фата, туфли, похищение невесты с выкупом… Бред. Выброс денег на ветер. Мне достаточно твоей любви, милый. И фамилии. Как мне надоело быть Забейворотой, не представляешь… Всё надоело. Хватит! Хочу быть Ксенией Игнатьевной Ковалёвой! Имею я на это право или не имею? – воскликнула Ксюха. – А когда-нибудь в учебниках истории напишут: «Они были настолько скромны, что решили обойтись без пышной свадьбы и просто узаконить свои отношения. Они расписались в обычном ЗАГСе и тайно обвенчались в местной церквушке...» Кстати, мы реально можем обвенчаться. В этом богом забытом Переславле ещё остались нормальные люди, и у меня есть знакомый священник. Он всё сделает в лучшем виде, никто ничего не узнает. Слушай, волшебник! А может, там, в твоём далёком Зазеркалье уже существует памятник великому и прекрасному Полу Коваёву, который спас всё человечество. Или хотя бы его эскиз?

Я усмехнулся.

– Ну что, договорились? – обрадовалась Ксюха и, вскочив на ноги, многозначительно добавила: – А хочешь, начнём прямо сейчас?..

– Что начнём? Писать учебник истории или рисовать эскиз будущего памятника?

– Нет. Начнём с самого простого и доступного. С эскиза будущего полуэктика или ксюшки. А может, и двух сразу… – Она начала развязывать пояс своего халатика, но вдруг передумала. – Только сначала материализуй мне что-нибудь интересненькое. Ну, пожалуйста... Докажи, что ты волшебник.

– Я только учусь, Ксю, – усмехнулся я. – Изучаю магию жизненных обстоятельств. Пытаюсь разобраться, в чём тайна случайных встреч…

– И как, разобрался?

– Не до конца... Ладно, что тебе материализовать, Ксю?

– Ну… например… – Она метнулась в спальню и вернулась оттуда с картиной. – Например, это. Можешь сделать точно такую же?

Эту картину с изображением старинного кувшина, на котором ярким пятном выделялась обнимающаяся обнажённая пара, я приметил ещё в тот день, когда впервые переступил порог этой спальни. Я ещё подумал, что хозяева этой квартиры уделяли особое внимание эстетическому оформлению именно этой комнаты.

– Ценное полотно? – спросил я рассматривая поближе это произведение искусства, оказавшееся банальной репродукцией.

– Не знаю. Мне нравится. Это иллюзорная графика швейцарского художника Сандро дель Пре.

– Ничего себе, Ксю, – уважительно сказал я. – Не знал, что ты интересуешься живописью.

– Ты про меня ещё многого не знаешь, милый, – загадочно ответила Ксюха. – Картина называется «Послание любви от дельфинов». Кстати, сколько ты видишь здесь этих самых дельфинов?

– Ой, да… Действительно, дельфины. Надо же! – удивился я, внимательно присмотревшись к необыкновенному рисунку. – Теперь вижу… А вот ещё один маленький дельфиненок... Здорово…

– Ну вот и посмотрим, какой ты у нас волшебник. Мне выйти или можно просто отвернуться?

– Как хочешь. Только чур, веди себя скромно и сдержанно. Главное, не хихикай.

– Слушаюсь и повинуюсь. – Ксюха покорно уселась в углу.

Я решил устроить ей незабываемое представление. Мне пришлось вспомнить всех магов, иллюзионистов и обычных фокусников, которых я когда-либо видел, начиная со старшего брата и заканчивая Арутюном Акопяном. Поднявшись, я поправил простыню так, что стал похож на настоящего факира. В ход пошли и магические пассы, и загадочно выпученные глаза, и «ахалай-махалай» вперемешку с санскритом.

Наблюдая за моими потугами, Ксюха, сидела тихо, как мышь. Она даже немного прищурилась и прикрыла ладонью рот – то ли от волнения, то ли для того, чтобы не рассмеяться.

Сегодня я был в ударе. Мне удалось не только успешно завершить процесс материализации, но даже нейтрализовать побочный запах. Эффект был ошеломляющим. Ксюха восторженно хлопала в ладоши, словно ребёнок.

– Абсолютно похожи, даже царапины одинаковые, – внимательно рассматривая мою работу, повторяла она.

– М-волновое клонирование – штука тонкая, – хвастался я. – Если дубликат материализован качественно, никто не сможет без полноценного молекулярного анализа отличить его от оригинала. С гвоздиками, в смысле с цветочным ароматом, конечно, я накосячил, но это издержки моей невнимательности. – О волновой диффузии и о том, что аромат любимых Хеленкеных духов, врезался в мою память где-то там, глубоко, на уровне подсознания, я рассказывать не стал.

– Нет, сейчас придраться не к чему, – сказала Ксюха. – Ну, а теперь сделай так, чтобы вторая картина исчезла. Кстати, ты можешь дематериализовать любую из них? Или обе сразу?

– Нет. Только дубликат, полученный из Зазеркалья. Внимание! Сяськи-масяськи! Раз! Два! Три! – Я щёлкнул пальцами, и вторая картина бесследно растворилась в воздухе.

Витрувианский человек – Зачёт, Полуэктус! – Ксюха одобрительно оттопырила большой палец. – Ну, а самый главный экзамен на аттестат зрелости сдашь, когда вернёшься из командировки, – добавила она, весело блеснув глазами. Она поднялась на цыпочки, попытавшись дотянуться до меня губами.

– Так, погоди… Какой экзамен? Какой зрелости? – спросил я, уворачиваясь. Нехорошие предчувствия, которые стали закрадываться с самого начала этого неизбежного разговора, тревожно запульсировали в висках.

– Половой, – ответила Ксюха, всё-таки чмокнув меня в щёку.

– Что ты придумала?

– Нет-нет-нет! Ради Бога, только не сейчас, Пол. – Она сложила руки в намасте. – А хочешь, я станцую тебе стриптиз? И не хуже той рыжей бондаревской шалашовки. – Она вскинула руки вверх и стала соблазнительно вилять бёдрами, напевая при этом знакомый куплет:

Если хочешь быть мне другом, Ни о чём не спрашивай меня сейчас. Все слова напрасны в этот поздний час, Фонарям и звёздам дела нет до нас…

– Нет, погоди Ксю, давай раз и навсегда закроем эту тему. – Я поймал её за руку и усадил рядом с собой на стул. Я начинал догадываться, что она замыслила. Ничего удивительного: Никитос в своё время первым же делом начал приставать к Михалычу с материализацией денежных купюр. – Если ты считаешь, что я соглашусь подделывать деньги, то можешь сразу же выбросить это из головы. Я этого делать не стану – это безнравственно. И противозаконно, ко всему прочему.

– Противозаконно? – переспросила Ксюха, стерев с лица улыбку. Вытащив сигарету, она чиркнула зажигалкой. – Это ты мне, человеку с высшим юридическим образованием, хочешь рассказать о нашем законодательстве? Сейчас, милый мой, такие времена, что ежедневно приходится балансировать, нащупывая безопасную грань между «законно» и «противозаконно». Но в любом случае успокойся. Штамповать зелень и добывать из воздуха желтизну тебя никто заставлять не будет.

– Ну, спасибо и на этом, Ксю... – криво усмехнувшись, начал было я. Но, взглянув на неё, осёкся и невольно вздрогнул – передо мной была уже совершенно другая женщина. Её безжизненный, как у Снежной Королевы, взгляд был направлен мимо меня, куда-то далеко, за пределы этой квартиры, которую я назвал Предзеркальем.

Я уже успел привыкнуть к тому, что её настроение менялось порой так же быстро, как погода за окном. Из спокойной и ласковой, словно весенний ветерок, нежной женщины, она могла превратиться в озорную, беззаботную летнюю стрекозу, и тут же вдруг сделаться грустной и задумчивой, как осенний листопад. Но такой, по-зимнему холодной, Ксюхи я никогда раньше не видел.

– Есть более простой и безопасный способ добиться своей цели, – продолжала она чужим голосом. – И тогда мы с тобой сможем наконец-то отсюда вырваться. И уехать далеко-далеко в нормальную цивилизованную страну. Ты, я и Снежана… И куча маленьких полуэктиков. Представь: мы всё время будем вместе и никогда не будем расставаться… – Ксюха говорила монотонным голосом, словно произносила какое-то магическое заклинание на неизвестном мне М-волновом языке программирования.

Я молчал, переваривая услышанное. Я даже предположить не мог, что у этой умной, хотя и немного легкомысленной, по моим меркам, женщины могут быть какие-то грандиозные и далеко идущие планы. Разговоры о деньгах мы раньше не вели, и мне казалось, что эта тема её интересует в такой же степени, как и меня. То есть, никак.

– Ты знаешь, кто стоит за фирмой «Славянский ренессанс»? Ты понимаешь, о какой компании я говорю? – Ксюха внимательно взглянула на меня, ожидая моей реакции. Я молча кивнул. – Так вот, дорогой, – продолжала она, перейдя на заговорщицкий шёпот, – «Ренессанс» – это даже не компания. Это вывеска, за которой скрываются очень серьёзные люди. Те деятели, которые хотели скупить по дешёвке ваши яхты, в подмётки им не годятся. У этих людей глобальные планы. Даже не государственные, а ещё выше. Понимаешь? Здесь, на Украине, всем этим хозяйством управляет Аркадий Коган, наш бывший райотделовский замполит. В своё время он поднялся до уровня республиканского МВД, а сейчас занялся бизнесом. Ты видел его в ресторане, но только не вздумай ревновать. Клянусь, у нас с ним чисто деловые отношения. И я – не Милена. Я хоть и ведьма, но ведьма порядочная... – Ксюха постепенно превращалась в ту самую, знакомую мне Ксюху. Подсев поближе, она даже потёрлась теплой щекой о моё плечо. – Так вот… Аркадий очень умный. Он придумал грандиозный план, но для этого плана нужно кое-что сделать. И никто, слышишь, никто, кроме тебя этого сделать не может! – Она заглянула мне в глаза. – Тебе не нужно ни о чём заботиться, я всё организую сама! – Ксюха ласково погладив меня по щеке. – Я принесу тебе несколько документов, а ты быстренько сделаешь «ахалай-махалай» – и всё!

Когда до меня наконец-то дошло, чего она от меня хочет, я от души рассмеялся.

– Ксю, ты просто великолепна! Все сказочницы мира нервно курят, когда ты включаешь свою фантазию. Куда там Астрид Линдгрен с её человеком-вертолётом и кнопкой в районе чакры-манипуры! Ты пошла по линии технического прогресса дальше и придумала человека-ксерокс. Интересно, с помощью чего ты собралась им управлять? Сенсорной кнопкой в зоне чакры-свадхистаны?

Я вытирал слёзы от смеха, а Ксюха смотрела на меня недоумевающе.

– Только ты перепутала, ведьма моя любимая. Есть Полуэктус, есть персидский царь Ксеркс, и есть ксерокс. И между ними нет ничего общего. Но сценарий отличный, Ксю! Дай-ка я тебя поцелую!

– Ты что?! Я ведь не шучу! Я всё продумала! – воскликнула она и заговорила быстро-быстро: – Смотри: мы ничем не рискуем! Просто поменяем оригиналы бумаг на их дубликаты. На некоторое время. Ну, ты же сам говорил, что рано или поздно дубликат дематериализуется, а оригинал окажется в наших руках. Или в нужное время щёлкнешь пальцами и демать… дематри… де-матери-ализуешь эти дубликаты к чёртовой матери. И всё! И мы, Ксения и Полуэкт Ковалёвы – свободные люди! И мы тогда поговорим с ними совсем по-другому! Разве это сложно сделать? Это же обычные бумажки, акции…

– Погоди, погоди... Но для этого нам ведь совсем не обязательно расписываться… Или… – Я даже боялся закончить свою мысль.

Но Ксюху было уже не остановить:

– В том-то и дело, что мы бумаги подпишем, как граждане, состоящие в законном браке!

– Оксюморон, Ксю… – сказал я, сдерживаясь из последних сил, чтобы не наговорить гадостей.

– Это ты к чему? – не поняла она.

– Перебор, девушка. То, что ты предлагаешь, нельзя назвать законным браком.

– В чём же перебор? – недоумевала Ксюха.

– В том, что ничего этого я делать не буду. А если ты прямо сейчас не скажешь, что это был розыгрыш, то…

– То что? – спросила она. – Дематериализуешь меня к чёртовой матери? Бросишь? Разлюбишь? Что?

– Не знаю, Ксю… – признался я.

– Зато я знаю. Подъём! – Решительно сказала Ксюха и потащила меня в спальню, на ходу сбрасывая с себя халатик.

Толкнув меня на кровать, она стянула с меня простыню.

– М-да... Этого и следовало ожидать… Вот к чему приводят не вовремя заданные вопросы. Значит так, мальчик. Лежи и не шевелись. Я буду вдыхать в тебя жизнь...

«Нет, – думал я, – это не моя Ксюха... Это не шутка, и никакой не розыгрыш... Это тонко, до мелочей продуманный план». Когда я почувствовал, что начинаю улетать куда-то вверх, под потолок, невероятным усилием воли я приоткрыл глаза. В зеркальном отражении я увидел не одну, а несколько ксюх, извивающихся вокруг меня в самых эротичных позах...

Вдруг в голове что-то щёлкнуло, и после яркой вспышки все ксюхи куда-то исчезли – на огромной кровати в позе витрувианского человека Да Винчи лежал только я. Один-одинёшенек.

Не обращая внимания на её удивлённо распахнутые глаза, наблюдающие за моими действиями, я быстро оделся и замер, осматриваясь. Но вовсе не для того, чтобы сохранить в памяти комнату, где с оглушительным взрывом лопнули все мои надежды и мечты, и даже не с целью мысленно стереть с красных обоев все следы от этого взрыва, а заодно и своё отражение в зеркальном потолке. Я хотел убедиться в том, что ничего не забыл в этом коварном Предзеркалье, чтобы никогда больше сюда не возвращаться.

Не дожидаясь, пока Ксюха бросится меня провожать, я отпер дверь и шагнул в ночь, не прощаясь и не оборачиваясь…

Глава 23. На пути к своей мечте

4 сентября 1992 года, пятница

Город спал. А я, пораскинув взбудораженными мозгами и решив, что после напитка иранских шахов уснуть мне всё равно не удастся, вместо общаги отправился прямиком на завод. Мне казалось, что работа должна отвлечь от мыслей, одолевающих мою бедную голову. Тем более, что работа у меня действительно была. И довольно срочная – к концу дня восстановить связь, оборванную местными нерадивыми строителями.

К счастью, на центральной проходной дежурил наш сосед дядя Лёша по по прозвищу Чекист, которому ничего объяснять не пришлось. Он и так всё прекрасно понимал.

– Это цэрэушники, Полуэкт. Или Моссад. Им сейчас даже напрягаться особо не нужно. В ближайшем ларьке покупаешь пузырь «рояля», подбрасываешь его в подсобку строителям – и готово. И никакой тебе вербовки, никаких диверсантов – сами всё сделают. Дёшево и сердито.

– Не-е, дядь Лёша. Я с ними общался. Вроде трезвые были...

– Ну, значит, завербованные. Точно тебе говорю, – резюмировал старый особист, выдавая мне ключ от четвёртого корпуса.

Первым делом я подсоединил к блоку питания мичмановскую автомагнитолу, а вместо наушников приспособил телефонную гарнитуру – рутинная работа под музыку идёт намного веселее. Но вопреки моим планам, выдержал не более пяти минут – глаза начали слипаться, и я сдался. Отключив магнитофон и паяльник, я свернулся в углу на импровизированной лежанке, где накануне отсыпался Корнет, и так же мгновенно отключился.

Не знаю, какого эффекта достигали шахи, принимая кофе с перцем перед походом в гарем, но на меня напиток подействовал очень своеобразно – за мной всю ночь гонялись голые женщины.

Сюжет моего сна состоял из нескольких взаимосвязанных эпизодов, напоминающих особо откровенные сцены из «Калигулы» с одинаковым финалом. В самый кульминационный момент, когда я в очередной раз был неотвратимо настигнут оравой возбуждённых барышень, из всей обезличенной толпы выделялись трое: Ксюха, Милена и… Прокторенчиха. Причём Ксюха и Милена были абсолютно голыми, а интимные места бабы Зины скрывались за повязками из сухой маковой соломки. На её голове красовались пушистые наушники в виде розовых плейбоевских ушек, а в руках она держала красный силиконовый фаллоимитатор. Лучшие подруги обходили меня справа и слева, а Прокторенчиха наступала прямо, глядя мне в глаза и постукивая красным агрегатом по ладони, как гаишник жезлом. При этом она всё время облизывала ярко накрашенные губы и страстно шептала, почему-то с немецким акцентом: «Сейчас я буту фас немношечко люпить...»

И каждый раз, когда до меня доходило, что её слова адресованы не кому-то, а конкретно мне, и что она собирается меня вовсе не лупить этой штуковиной, я просыпался в холодном поту. А потом снова засыпал, как убитый.

Рано утром меня разбудил неожиданный телефонный звонок. Звонил дядя Лёша. Строители, которых, вероятней всего, наняло не ЦРУ и не Моссат, а МИ-6, снова порвали кабель. Но уже в другом месте. Проклиная все спецслужбы на свете, я поплёлся на место происшествия, чтобы ещё раз убедиться в том, что все местные диверсанты действуют по общей методичке: разводят руками и повторяют на украинском языке одну и ту же заученную фразу «Ми ж хотiли як краще...»

СейфНа этот раз вместе с бригадой кабельщиков-спайщиков мне пришлось провозиться до самого обеда. На входе в четвёртый корпус меня поджидала верная тётя Дуся.

– Полуэкт Иванович, шо там такое случилось? – встревоженно спросила она.

– Да ничего особенного, обычное дело. А что? Может, я чего-то ещё не знаю? – на всякий случай поинтересовался я.

– Вас шукав товарищ Стоцький. И не каже зачем. Я соби думаю: може произошло шо-то серьёзное ? Вин уже два раза вас спрашивал.

– А где он?

– Десь наверху. Може, у Бондаря? Хотя, Бондаря, вроде, сьодни не було… А може у пожарников? Як побачу, скажу, шо вы появились…

Со Стоцким я столкнулся в коридоре первого этажа. Он шёл мне навстречу.

– Здравствуйте, Полуэкт Иванович.

Безопасник, как всегда, был предельно вежлив и выглядел безупречно. Но его взгляд, казавшийся мне раньше пустым и безразличным, сейчас насторожил. Хотя ничего удивительного: второй день подряд на «Точприборе» происходят диверсии – почему бы не предположить, что я и есть главный резидент МИ-6? Но мои опасения оказались напрасны.

– Вы не зашли ко мне за предписанием, как я вчера просил, вот я и принёс его сам, – пояснил он свой визит, протягивая мне документы.

– Благодарю, Владимир Васильевич, – сдержанно ответил я. – Я думал, что это не так срочно. Собирался забежать к вам после обеда... Там, за транспортным цехом, произошло повреждение кабельной канализации, и я был занят.

– Знаю, поэтому я и не стал вас дожидаться. Всё починили?

– Не до конца. Сейчас займусь перекроссировкой.

– Помощь нужна? Успеете до отъезда? – довольно искренне поинтересовался он. И я подумал, что зря возвожу напраслину на человека, который просто пытается мне помочь.

– Нет, спасибо большое, я всё успеваю.

– Ну и отлично. Да... – вспомнил он, собираясь уже уходить, – Степан Степанович мне сказал, что вы не можете найти ключ от своего кабинетного сейфа?

– Точно. Всё перерыл. Но я просил жену Валеры Зайченко – она обещала выспросить у мужа, куда он его подевал.

– Держите. – Стоцкий протянул мне большой блестящий ключ. – Это дубликат. Так исторически сложилось, что все дубликаты от служебных сейфов хранятся у меня. Так что не забудьте мне его вернуть, если найдётся утерянный.

– Не забуду, – пообещал я.

Стоя у окна своего кабинета, я глядел вслед удаляющемуся начальнику отдела внутренней безопасности, размышляя о том, почему же он всё-таки вызывает у меня такие негативные эмоции. Возможно, всё из-за банальной ревности? Но это началось ещё до того, как я увидел его в обществе Ксюхи. Может, на меня повлиял рассказ Бородая? А что, если Бородай ошибается? Тем более, что люди, в общем-то, должны меняться. Почему бы не предположить, что товарищ Стоцкий за последние годы изменился в лучшую сторону? Интересно, а сам я изменился? А если изменился, то как понять, куда?..

Никакого спирта в сейфе, как предполагал Бородай, не оказалось. Там вообще ничего не было, кроме увесистой папки из чёрного кожзама. Когда я вытащил папку наружу, чтобы удостовериться, что сейф пуст, из неё выскользнуло несколько ярких фотографий или открыток – поначалу я даже не понял, что это такое. Чертыхнувшись, я принялся их собрать. То, что я увидел, повергло меня в шок – голова закружилась, и мне пришлось даже сесть.

Это были цветные полароидные снимки, на каждом из которых была запечатлена обнажённая красотка, в которой я узнал... Нет, не сразу. Сначала я решил, что это побочный эффект от кофеина, смешанного с перцем. Но когда я присмотрелся, понял, что никакой это не бред – на снимках была именно она, Ксюха. И самое главное: все снимки были сделаны в интерьере, знакомом до боли, даже картина швейцарского художника Сандро дель Пре «Послание любви от дельфинов» висела на той же багрово-красной стене. А позы, которые демонстрировала Ксюха, очень живо вписывались в интерьер Предзеркалья.

Я долго сидел, тупо уставившись в окно. Затем решительно до конца расстегнул молнию на папке и принялся изучать все её внутренности. Перебирая вспотевшими от волнения руками бумаги – от счетов и квитанций до партийного билета и институтского диплома, – я убеждался в страшной догадке: все они были выписаны на имя Владимира Владимировича Многожёнова. А когда я нашёл свидетельство о приватизации жилья, согласно которому квартира со знакомым адресом является собственностью Многожёнова Вэ Вэ, все разрозненные фрагменты «этюда в багровых тонах» сложились воедино. Я понял, что меня натуральным образом поимели. Да ещё и в чужой квартире…

Затянувшийся процесс перезагрузки, в котором всё ещё находилось моё сознание, прервал телефонный звонок. Я снял трубку.

– Обедать с нами пойдёшь? – Бодрый голос Корнета помог мне быстрее вернуться к действительности.

– Нет, не пойду. Извини, Юрка, очень занят...

Не дослушав, я положил трубку и стал соображать что делать дальше. Прежде всего – успокоиться.

Я сложил все бумаги и фотографии обратно, застегнул папку на молнию и убрал её в сейф. Ключ от сейфа я хотел оставить в ящике стола, но передумал, и сунул его в карман. До принятия окончательного решения пускай побудет у меня.

Так… Неплохо бы с кем-то пообщаться... Не с Корнетом или Бородаем, а с человеком, которому я мог бы доверить свои мысли и сомнения. И не для того, чтобы услышать слова сочувствия – мне нужен был объективный взгляд со стороны и мудрый совет, как правильней поступить в создавшейся ситуации.

В тот роковой день, когда я узнал, что Хеленка, не попрощавшись ни со мной, ни с друзьями, навсегда уехала в Чехословакию, мне показалось, что у меня неожиданно пропали все внутренние органы, и в опустевшем межрёберном пространстве гуляет сквозняк. Тогда мне помог Алекс, ставший после смерти родителей самым близким и надёжным другом и советчиком. Мы сидели на кухне, и я ему рассказал всё, как есть – откровенно и без прикрас. Выслушав мою исповедь, брат дал мне именно тот совет, в котором я больше всего тогда нуждался – после нашего разговора я отправился служить в армию.

Сейчас Алекс был в командировке. Зеркалофоном он принципиально не пользовался, впрочем, как и большинство Предикторов, и я стал соображать, с кем бы ещё связаться. Остаётся только Китеж. Звонить старшему Геворкяну мне показалось неуместным, и я постучался к младшему.

– Что с твоим лицом, Терминатор? – Макс смотрел на меня с удивлением.

– А что не так с моим лицом? – насторожился я.

– Вот и я спрашиваю. У тебя такая обиженная видуха, как будто Сара Коннор с дуру напала на тебя с огнемётом.

Я криво усмехнулся.

– Ты даже не представляешь, Макс, как близок ты к истине...

Я выложил приятелю всё – начиная с того момента, как познакомился с Ксюхой и заканчивая сегодняшним днём. Естественно, опуская интимные подробности и свои бредовые сны. Он слушал меня внимательно, не перебивая и не ухмыляясь, как обычно. Когда я закончил, он помолчал и, немного помявшись, спросил:

– Пол... а скажи мне... только честно: ты её любил?

– Наверное, любил... Но дело ведь не в этом, понимаешь?

– А в чём? – Макс был искренне удивлён.

– А в том, что я спьяну-сдуру, как последний бабуин, разболтал первой встречной… женщине о том, как всё сложится в будущем, а она… – Я с горечью вздохнул. – А этой женщине ничего не оставалось делать, как воспользоваться полученной от меня информацией. – Я был уверен, что Ксюха нашла Зазеркалью именно такое рациональное, как она выразилась, применение. – Ты понимаешь, что практически по моей наводке она через свою знакомую вышла на потенциального директора «Точприбора» Множёнова Вэ Вэ, и буквально вырвала его из сегмента Матрицы Возможных Событий. И всё накрылось… Я уж помалкиваю о том, что разрушилась семья. Нет, не зря мне эгрегатор выдал недавно добрый совет: «Отыщи всему начало, и ты многое поймёшь». Теперь до тебя дошло, что если искать первопричину, то выходит, что во всём виноват я?

– А может, твои родители, которые произвели на свет такого сказочного дятла? Надеюсь, без обид? Ты же именно это хотел от меня услышать? – усмехнулся Макс. – Это же тривиально, Пол. Вот уж никогда не думал, что именно мне, троечнику, придётся учить тебя азам. Ты что, забыл, что такое программирование с динамически изменяющимися параметрами? В Матрице миллионы сегментов с миллиардами вариантов. Или с триллионами – кто же их посчитает? Тем более, что жизнь кипит и все это непрерывно меняется... – Жестами и мимикой он очень убедидетильно изобразил бурлящую жизнь. – Во время телесёрфинга вы видели всего лишь маленький фрагмент одного из возможных сценариев будущего. Кстати, раз этой женщине так легко удалось выдернуть из семьи твою Сару Коннор, то может, это не такая уж и большая потеря для Матрицы? – Макс поглядел на меня, вопросительно приподняв одну бровь. – Ты что, серьёзно считаешь, что ты в одиночку способен всё обрушить? Или наоборот, восстановить? Семью или там Советский Союз, неважно.

– Нет, важно, – возразил я. – Семья – это сугубо личное дело, а Союз – общественное...

– Тем более. Успокойся, мужик. Ну, не вышло с Многожёновым – выйдет с кем-нибудь другим. Даже если не получится внедрить зазеркальные технологии на «Точприборе», всё равно это не конец. Жизнь продолжается, Пол Ковалёв, подумай над этим. Ну, а если хочешь дружеский совет – собирай, Терминатор, шмотки и возвращайся обратно домой. Да, и запчасти свои расплавленные не забудь. Пригодятся.

Где-то в подсознании щёлкнула кнопка, и в ушах зазвучал Виктор Цой:

После красно-желтых дней начнется и кончится зима. Горе ты мое от ума, не печалься, гляди веселей. И я вернусь домой со щитом, а может быть, на щите, В серебре, а может быть, в нищете, но как можно скорей...

– Ладно, старик, спасибо за совет. Подумаю…

Отключившись от Зазеркалья, я быстро нацепил гарнитуру, чтобы проверить, какая кассета стоит в автомагнитоле. Нет, это был не Цой, а старые записи с концертов «Машины времени» и «Воскресения». Откуда же тогда в моей голове взялись «красно-жёлтые дни»?..

В дверь узла забарабанили.

– Ты куда подевался? – весело спросил Корнет. – Мы уж с Мичманом подумали, что ты получил командировочные и свалил без нас. Звоню тебе, звоню, а ты трубки кидаешь…

– Я не кидаю, Юрка, извини. Реально, дел – выше крыши. – Я показал ему подготовленные к распайке вееры разноцветных проводов, торчащих в разные стороны.

– Ого! – впечатлился Корнет. – Значит, вечером тебя не ждать? Я бы помог, но только сам знаешь, какой из меня помощник...

– Сам управлюсь, спасибо, – вяло улыбнулся я. – Мичман погрузился?

– Конечно. Завтра с утра стартуем. Он просил напомнить, чтобы ты договорился с Москвой и не забыл магнитолу. Хочешь, сейчас заберу?

– Я же ему сказал, что всё под контролем. С Москвой я договорился ещё в среду. Завтра по дороге свяжемся с Никитой, уточним место встречи. И магнитолу не забуду. Под музыку паять не так скучно.

Когда Корнет ушёл, я снова нацепил гарнитуру и, отключившись от внешнего мира, погрузился в работу. Вместе с «Воскресением» и «Машиной» я улетел в студенческую юность, где звенящий в задумчивых травах ветерок, навевал старыми, почти забытыми песнями.

Время пролетело незаметно, и когда я всё закончил, за окнами было уже совсем темно. Заявление по собственному желанию я решил пока не писать. Оглядевшись, я запер кабинет и отправился домой. Вернее, в «Гуртожиток №1», так как иллюзорные очертания собственного дома, который мы могли бы построить с Ксюхой, растаяли в туманной дымке Зазеркалья...

В лабиринте древнего городаЯ брёл по улицам ночного Переславля. Фонари горели вполнакала, словно местные коммунальщики неожиданно вспомнили брежневский лозунг «экономика должна быть экономной». И путь мой освещала такая же экономная половинка луны.

Я ещё не определился, вернусь ли сюда обратно, но в любом случае решил купить в Москве кассетный плеер, чтобы отвлекаться от ненужных мыслей по дороге на работу и с работы. А сейчас, чтобы скоротать время, я придумал себе музыкальную игру. Прокручивая в голове любимые песни с недавно прослушанных кассет и мысленно извлекая из контекста несколько подходящих строф, я пытался отыскать в них новый смысл.

По дороге разочарований, Снова очарованный пройду. Разум полон светлых ожиданий, Сердце чует новую беду...

Да, разочарований в жизни моей, безусловно, было предостаточно. И светлых ожиданий хватало. Но никакой новой беды, как ни удивительно, я сейчас не чувствовал.

До чего же вновь меня тревожит Голос, что зовет из темноты. Путь еще не пройден, век не прожит, Тою ли дорогой ходишь ты?

Да и не тревожило меня ничего, кроме сосущего чувства голода в желудке из-за пропущенного обеда. Даже ревность, накатившая на меня после сейфа, как-то поутихла. И никакой голос из темноты меня не звал. Я шагал хорошо знакомой дорогой, вспоминая случай, когда меня угораздило заблудиться в Китежа. Какой-то дух древнего города закружил меня в незамысловатом лабиринте четырёх или пяти улиц в центральной части Китежграда, и мне пришлось обращаться за помощью к Максу. С помощью М-волнового пеленгатора он вычислил моё местонахождение и буквально вытащил меня из этой западни.

Не доходя до центральной площади, я остановился. На скамейке, где в самый первый день я беседовал с менялой Беней, сидел лейтенант Коломбо. Он разговаривал с человеком, лицо которого было скрыто в тени. Когда человек поднялся и стал прощаться, я его узнал. Это был вездесущий начальник отдела внутренней безопасности со своим французским бульдогом. Встречаться с ним ещё раз? Ну уж нет! Я поспешно нырнул в переулок, по которому можно срезать угол и выйти напрямик к гастроному.

Не спится же людям... Поднялся ветер. Небо было чистое, звёздное, совсем как позавчера в музее. Но сегодня ощутимо похолодало – осень неумолимо вступала в свои права… Однако продолжим игру:

Дороги всех моих друзей Обходят дальней стороной Пустой и пыльный, как музей, Забытый Богом город мой…

Так и не удалось мне подобрать ключи к этому городу. Не захотел он меня принять. Если не считать замечательных людей, с которыми я успел здесь познакомится, то больше ничего хорошего и не вспоминается… По голове настучали, пытались поиметь... Я усмехнулся, вспомнив сон с Прокторенчихой.

Здесь каждый камень мостовых Хранит тепло ушедших дней, А шум людской давно затих И в темных окнах нет огней...

Да, ночь подкрадывается незаметно. Всё меньше и меньше освещённых окон в домах, притаившихся в густых приусадебных зарослях.

То ли темнота глаза таращит, То ли тишина скрывает крик, Где теперь искать тебя, пропащий Оглянешься – ты уже старик.

По логике, сейчас я должен услышать из темноты чей-то голос или крик о помощи. Но город молчал. И тут я сам едва не вскрикнул от неожиданности. Я стоял буквально на краю глубокой транши, перегородившей мне дорогу. Ни знаков, ни ограждений… Придя в себя от испуга, я мысленно перекрестился и усмехнулся, вспомнив дядю Лёшу. И тут проклятые диверсанты... Ничего не поделаешь, нужно искать другую дорогу.

Пришлось немного вернуться. Справа был переулок, по которому, пожалуй, можно обогнуть перекопанный участок. Я двинулся в сторону фонаря, горевшего в самом конце этого переулка, и как раз обходил кучу песка, возвышающуюся прямо посреди улицы, когда заметил впереди две знакомые фигуры – Проктор и Ляпа о чём-то громко спорили, стоя прямо под фонарём. Под кайфом они были или нет – в любом случае сталкиваться с ними мне не хотелось, и я, приметив за кучей песка скамейку, решил там пересидеть.

Жаль, что я не успел рассказать Ксюхе о её брате. Бородай говорит, что она его упустила. Но как знать, может она просто не в курсе его наркоманских похождений? Жалко её, конечно. После смерти мужа ей приходилось рассчитывать только на себя, но это вовсе не повод уводить из семьи другого мужа...

Где-то впереди залаяли собаки, и я, осторожно выглянув из своего укрытия, только сейчас сообразил, что нахожусь рядом с «Ксюшкиным домом». Напротив меня – двухэтажный дворец из силикатного кирпича, а под фонарём – почтовый ящик, где пару минут назад я видел Проктора энд Гэмбла. Их там уже не было – а перед синим почтовым ящиком стояла… Ксюха.

Словно ужаленный, я отпрянул назад и притаился, словно мышь. Не хватало еще, чтобы она меня сейчас здесь обнаружила. Через минуту послышались её шаги, и Ксюха прошла мимо. Я почувствовал запах её духов, и у меня защемило сердце…

Дождавшись, пока хлопнет калитка, я выбрался из своего укрытия и, не оглядываясь, быстро зашагал в сторону почтового ящика. Теперь поскорее убраться от света фонаря. Ускорив шаг, я почти побежал и остановился, лишь когда сообразил, что не знаю, где нахожусь. Мне казалось, что я давно уже должен был выскочить на одну из центральных улиц...

Так… Без паники. Нужно взять себя в руки и попытаться сориентироваться. Единственная проблема: никакого ориентира, увы, не было – дома и сами улицы были похожи друг на друга, словно зеркальные отражения. Неужели я заблудился, как тогда, в Китеже?

Я побрёл по обочине, внимательно глядя под ноги. В памяти сами собой всплывали слова песни о хрустальном городе, немного похожей по философской стилистике на другую песню о солдате вселенной. Я попытался отыскать подходящие строки, чтобы провести собственную аналогию с реальностью, но у меня ничего не получилось...

Я привык бродить один И смотреть в чужие окна, В суете немых картин Отражаться в мокрых стёклах...

У меня никогда не возникало желания заглядывать в чьё-то персональное Зазеркалье. Если бы не выпавшие из папки фотографии, я бы ни за что её не открыл и так бы и не узнал, что она принадлежит Многожёнову Вэ Вэ. Наверное, у него были какие-то причины хранить её не в своей квартире, а в сейфе у приятеля. Теперь я догадывался, какие, но проникать дальше в чужую жизнь я не собирался…

Я остановился и огляделся по сторонам. В окнах маленьких уютных хаток, где не был погашен свет, шла своя размеренная жизнь. Мелькающие человеческие силуэты действительно напоминали суету живых картин – фрагменты немого кино или театра теней. Этих людей можно было наблюдать со стороны, даже слышать их голоса, иногда прорывающиеся из открытых форточек, а также звуки музыки или телевизора, но сами они никого не видели и не слышали. В том числе и меня. Сейчас мы находимся по разные стороны действительности, но только время покажет, кто из нас прав...

Вздохнув, я двинулся дальше. Как пишут в книгах, «он шёл, куда глаза глядят». А глаза, давно привыкшие к темноте, стали отчётливо различать звёзды на тёмном небе. Пожалуй, впервые в жизни я пожалел о тройке по практической астрологии. Не прогуливал бы семинары Стеллы Сорушовны – мигом бы вычислил, на какое созвездие мне нужно сейчас ориентироваться. Я уж молчу о навыках самостоятельно, без чьей-то помощи, ориентироваться в Матрице Жизненных Обстоятельств, которые только сейчас начинаю приобретать...

Я шёл, размышляя о Вовке Многожёнове. Он-то вообще не представляет, как устроена Матрица, и даже не догадывается, что всё могло бы сложиться совершенно иначе... С одной стороны Макс прав: если этого любвеобильного товарища так легко удалось выдернуть из семьи, то вряд ли стоит на него рассчитывать при восстановлении единого государства... А с другой стороны, что я о нём знаю? И потом, кто из нас, мужиков не ошибается? Нет, нужно человеку по крайней мере показать, что существует другой путь...

Я дошёл до развилки. Вот, пожалуйста, – два пути. Один из них правильный. При этом вовсе не факт, что другой путь ошибочный. И какой из них выбрать?

Кто-то из Предикторов – я уж и не припомню, кто именно – любил повторять: чтобы человек мог выбраться на верный путь, он должен для начала сам осознать, что заблудился. Я заблудился и признаю это. И в городе заблудился, и в Матрице напартачил. А Многожёнов?

Решение пришло само. Мне дела нет до Многожёнова. Я не имею никакого права вмешиваться в его личную жизнь, и мне не интересно, поймёт ли он, что заблудился. Это его проблемы. Каждый человек свои ошибки должен исправлять самостоятельно. Вот я и попытаюсь исправить свою ошибку, допущенную в Чернобыле. Итак: я возвращаюсь из командировки, дожидаюсь Могожёнова, рассказываю ему о Зазеркалье и демонстрирую эгрегатор. А дальше пускай он сам решает...

Я так и не понял, откуда возникла эта звезда. Возможно, она и раньше перемещалась по небу, просто я её не замечал? А может, это время остановилось, и падающая звезда вместо того, чтобы промелькнуть и растаять за горизонтом, стала опускаться плавно, как в замедленных съёмках?

Не знаю, какое объяснение этому явлению найдут физики и метафизики, астрономы и астрологи – они это хорошо умеют делать. Но факт есть факт: пока звезда летела, оставляя за собой яркий след, я успел загадать не одно желание, а сразу несколько. И только после этото я осознал, что падала она на фоне созвездия Водолея, где пару дней назад я устроил Корнету и Галке звездопад. А кто устроил шоу одинокой звезды мне? Возможно, это Матрица указывает мне направление движения? А кто её запрограммировал? Неужели Бог?..

Я направился в ту сторону и вскоре оказался на центральной улице. Я был полностью убеждён, что решение принято верное, и что теперь всё сложится по наилучшему из всех возможных сценариев. И я снова вспомнил Хелену Петракову, которая на самый обычный приветственный вопрос: «как дела, Хеленка?» всегда отвечала по-разному: «хорошо, отлично, супер» и так далее. Но непременно добавляла по-словацки: «А буде еште лепше!»

Пироги с капустой – Маккартни, котяра, ты где шлялся? Нам выезжать через пару часов, – заворчал Мичман. Он лежал в постели и читал «Мастера и Маргариту».

– А где Корнет?

– Ну, с этим всё понятно – он никак со своей Галкой распрощаться не может. Сказал, что в «Стреле» выспится. А вот тебя где носило? Жрать, наверное, хочешь?

– Ужасно хочу! – Только сейчас я осознал, насколько проголодался.

– Ну, лопай тогда свои пироги, только Корнету оставь.

– Какие пироги? Откуда? А с чем пироги? – Я подошёл к столу и выудил из пакета холодный пирожок.

– С капустой. Вахтёрша принесла тебе передачу.

– От кого? – насторожился я.

– Не говорит, зараза. Рогом упёрлась – не говорит. Думаю, что это от твоей дальней родственницы. Правда тогда совершенно не понятно, где тебя носило? Ладно, проехали. Жуй – и спать. Кстати, можешь передать своей родственнице, что капуста у неё перекисла. – Он закрыл книгу и зевнул. – Но ты не переживай: по трассе – под каждым деревом сортир.

Я жевал холодный пирожок с перекисшей капустой и убеждался в том, что Ксюха, эта удивительна женщина с разноцветными глазами совершенно не умеет готовить. По крайней мере, печь пирожки с капустой. Видимо, у них, ведьм со стажем, другое предназначение…

А на самом рассвете, покидая затерянный во Вселенной, так пока и не ставший её центром, сегмент Матрицы всех возможных и пока ещё невозможных событий, которые происходили и наверняка произойдут в этом необычном, полным тайн, загадок и удивительных людей, городе-музее, я с удовлетворением отметил, что его граждане, вчера казавшиеся мне безликими тенями, уже начинают просыпаться.