Светлое зло и темное добро

Интерлюдия. Сестры

Зимний сад матушкиного дома звенел от утреннего света. Он бил снизу вверх, отражаясь в стеклянных сводах, дробился в гранях хрустальной люстры, лежал жёлтыми пятнами на паркете между кадками с лимонными деревьями. Здесь, в этом доме, никто и никогда не подумал бы, что хозяйка — жена бога, свергнутого собственным пантеоном за то немногое, о чём в приличном обществе богов вообще не принято говорить.

Аглая сидела на плетёном диване у самого стекла, поджав под себя ноги, и не поднимала головы. Плечи её мелко вздрагивали.

— Опять, — сказала матушка, входя без стука, как входят только в собственный дом.

Она опустилась в кресло напротив, одёрнула складку платья — движение точное, привычное, будто и не было в нём никакой поспешности.

— Его чуть не убили, — глухо отозвалась Аглая, не отнимая лица от колен. — Стреляли в упор. Он мог…

— Мог. Но не умер. Радуйся хотя бы этому.

— Радоваться? — Девушка наконец подняла голову: глаза красные, опухшие, плакала давно и не в первый раз за эти дни. — Ты говоришь так, будто это ничего не значит.

— Для нашего дела — почти ничего. — Матушка потянулась к чайнику на низком столике, налила себе, не предлагая дочери. — Пойми, милая. Он из команды, что стоит у нас на пути к каждой точке. Любое их ослабление нам на пользу, кто бы его ни причинил.

— Это были обычные бандиты. Не мы.

— Не мы. Но и не грех, если так вышло. Мир жесток сам по себе, доченька, без нашей помощи. Незачем подставлять свою руку под удар молний, когда всё делается чужими руками и чужой злобой.

Аглая опустила взгляд на узор паркета и долго молчала.

— А если бы это была наша рука?

— Тогда мы бы её убрали. — Матушка ответила без запинки, отпила из чашки. — Но раз уж тебе так тяжело, скажу начистоту. Этот твой Кощей — забавный мальчишка, не спорю. Только слабость к нему сейчас тебе не по чину. Мы ведём войну, а не заводим сердечные дела с чужими солдатами.

— Я и не завожу. — Слишком быстро для правды. — Просто видела его пару раз. Живого. Смешного. А теперь думаю: вдруг там, в машине…

— Не думай. — Матушка тут же смягчила голос: — Думай о том, что нам действительно нужно. Дел у нас с тобой выше головы, а доказательств — кот наплакал.

— Доказательств чего?

— Того, что сынок со своей мамашей не просто играют в благородных покровителей человечков, а всерьёз пытаются поднять его отца. — Матушка произнесла это тише, поставив чашку на блюдце почти беззвучно. — Мы подозреваем давно. Подозрение — не улика. А без улики пантеон не пошевелит и пальцем, сколько бы я ни жаловалась на них от имени твоего отца.

— Что нам мешает узнать наверняка?

— Мешает то, что мы даже не знаем толком, кто такой их таинственный куратор. Юноша прячется за этим именем, как за ширмой. Шлёт весточки со своего замшелого телефона, дёргает людишек за ниточки — а как именно он говорит со своим отцом, через кого, каким путём, мы не видим. Пока не поймём этот канал, у нас нет ничего, кроме сплетен старых богов друг о друге.

— А наше положение? — тихо спросила Аглая. — Оно ведь тоже не безупречно.

Матушка на мгновение застыла с чашкой на весу — и в этой заминке было больше правды, чем в любом её слове.

— Наше опаснее. — Она сказала это не сразу, отставила чашку окончательно. — Эти четверо собрались не просто так, это команда, которая имеет цель и идёт по точкам. Они срывают наши приготовления одни за другим. Каждый раз, срывая обряд, они не просто мешают нам — они оставляют за собой след для других. Дойдёт этот след до нужных глаз в пантеоне и кто-нибудь обязательно спросит. У нас спросит в первую очередь! А что происходит? По чьему благословению вдова свергнутого бога пытается вернуть мужа? И что мы тогда ответим? Сомневаюсь, что есть какое-то правильное объяснение.

— Значит, нам нужно просто быть быстрее их, — упрямо мотнула головой девушка.

— Нам нужно быть умнее их. Быстрее и умнее — это абсолютно разные вещи.

Аглая долго смотрела в стекло, за которым качались под ветром голые ветви зимнего сада.

— Тогда объясни мне одно. — Голос её теперь звучал твёрже, будто слёзы наконец высохли и уступили место чему-то более упрямому. — Зачем мы вообще отдали Ворону Свирида? Он ведь наш был, отцовской крови, знал всё, что знаю я. Не проще ли было… — Она запнулась, но всё же договорила: — не проще ли было просто избавиться от него, чтобы не рисковать?

Матушка посмотрела на дочь долгим взглядом — так смотрят не на ребёнка, а на равную, которой рано ещё знать всё до конца.

— Проще, — согласилась она мягко. — Значительно проще. Но проще не значит быстрее. И проще не значит умнее. Ты поняла?

Теперь улыбка женщины напоминала оскал. Аглая крайне редко видела такое выражение на лице матери, и каждый раз у нее внутри холодело сильнее, чем от любого гнева. Девушке пришлось сделать над собой усилие, чтобы вымолвить хотя бы слово.

— Ты не ответила.

— Не ответила. — Матушка поднялась, шурша платьем по паркету. — Придёт время — узнаешь. А пока вытри лицо, дочь моя. Слёзы — роскошь, которую мы с тобой пока не заслужили. Твой отец бы не одобрил.

Она вышла из зимнего сада так же неспешно, как вошла. Солнце за стеклом поднялось выше, и Аглая ещё долго сидела одна, глядя на голые ветви, и думала о том, что, кажется, впервые в жизни не поверила матери до конца.

Глава 1. Ложись!

Первой закричала Кеша. Ее разрывало изнутри, но не болью, а ощущением, что больно кому-то рядом с ней.

— Костик!!! — вопль эхом отразился от деревьев, затихая в шуме уезжающей машины.

«Двенашка» уже скрылась за поворотом, оставив после себя запах пороха, зависший в воздухе. Тихо свистел воздух, стремившийся покинуть колесо «буханки» через крохотную дырочку, оставшуюся после выстрела.

Ворон поднялся на одно колено, не выпуская из хватки оглушенного Аркашу, и обернулся. Костик сидел на обочине, привалившись спиной к переднему крылу машины, и трогал пальцами дыру на черной футболке с таким удивлением, будто впервые в жизни видел кровь.

На черном она была незаметна лишь поначалу, но стоило посмотреть на пальцы, как и не особо чувствительным людям могло стать плохо. Кровь проступала толчками, футболка быстро намокала, впитывая ее, но не имея возможности остановить.

— Ты чего разлегся, — сказал он неожиданно спокойным голосом и тут же завалился на бок.

— Держите его! — Кеша уже была рядом, обеими руками зажимая рану на груди. Крови оказалось много, слишком много для дуплета из обреза, и она попыталась вспомнить хоть что-то полезное из курсов первой помощи, которые когда-то заставлял проходить отец. Давящая повязка. Главное — не дать воздуху зайти внутрь, если задето легкое.

— Пакет, — коротко бросил Ворон, уже доставая из бардачка целлофановый пакет из-под хлеба. — Аркаша, приди уже в себя и дай сюда скотч, заклеим с трех сторон, оставим уголок для выдоха.

— Я в порядке, — пробормотал Кудесник, хотя одна рука все еще шарила по земле в поисках слетевших очков. — Просто немного контужен, не более того…

— Аркаша!

— Да иду я, иду!

Кеша дрожащими руками примотала целлофан скотчем в три слоя, оставив нижний край незаклеенным, как просил Ворон. На миг ей показалось, что Костик уже не дышит, но она все равно туго перебинтовала пакет сверху рубашкой Аркаши. Костик зашипел сквозь зубы и напрягся, а Кеша, наоборот, даже чуть расслабилась. Живой. Материт про себя. Значит, живой.

— Куда попало? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал деловито, как у медсестры, а не так, как чувствовало себя ее собственное сердце — где-то в горле, колотящееся, готовое выпрыгнуть из грудной клетки.

— В грудь, кажется. — Костик посмотрел на нее снизу вверх с бледной, кривой улыбкой. — Хорошо целились, суки. Аккурат в сердце метили, не рассчитали чуть-чуть.

— Тебе бы сейчас молчать, а не острить.

— Так это… я же от шока острю. — Он поморщился, когда она потуже прижала повязку. — Медицинский факт.

Ворон тем временем уже осматривал машину — три приличных дыры в борту, спущенное заднее колесо, стекло со стороны водителя разлетелось вдребезги, чудом не осыпав осколками Костика. Могло быть хуже. Могло быть значительно хуже, если бы он на долю секунды позже почувствовал неладное в голосе того парня из «двенашки».

— Далеко до ближайшей больницы? — спросил он, не оборачиваясь.

— Я гляну. — Аркаша, все еще пошатываясь, полез в карман за телефоном. Руки у него дрожали настолько, что с третьей попытки удалось разблокировать экран. — Тут… тут райцентр в сорока минутах. Но колесо же…

— Заменим. Запаска есть.

— Есть, но с ней в сорок минут не уложимся, — уже деловито ответила Кеша, поднимаясь на ноги и вытирая окровавленные ладони о собственные джинсы. Она сделала это скорее машинально, с видом человека, закончившего спасательный курс. — Гера, мы теряем время. Ему нужна настоящая больница, а не наши заклинания и травки.

— Знаю. — Ворон уже доставал из кузова домкрат. Свирид, до того молча таращившийся на раненого Костика, не глядя протянул руку за ключом. — Аркаша, звони в райцентр, узнавай, где там травмпункт или приемный покой, и говори, что везем человека с огнестрелом. Пусть готовятся.

— А что говорить, откуда огнестрел? — растерялся Кудесник. — Нас же сразу начнут спрашивать…

— Скажешь — случайный выстрел на охоте. Мало ли по осени балбесов с ружьями в лесу шастает. — Ворон одним движением поддел колпак колеса. — Придумаем что-нибудь получше, пока едем. Сейчас важно, чтобы его начали колоть кровоостанавливающим раньше, чем мы доберемся.

Костик, слушая этот разговор краем уха, попытался сесть прямее и тут же охнул — то ли от боли, то ли оттого, что мир вокруг него качнулся, как палуба корабля в шторм.

— А знаете, что самое обидное? — сказал он, глядя в темнеющее небо. — Я даже номер не запомнил. Ну, «двенашки» этой. Столько лет за рулем, а тут — раз, и все в тумане.

— Молчи уже, — велела Кеша, опускаясь рядом на корточки и проверяя пульс на его запястье — часто, но ровно, это хорошо, это значит, что можно еще немного не паниковать. — Береги силы.

— На разговоры силы не нужны, — упрямо возразил он, хотя голос уже заметно слабел. — Вот на домкрат — да. Так что вы там, ну, копошитесь давайте.

Аркаша тем временем уже говорил по телефону — торопливо, путаясь в словах, но, судя по всему, его понимали правильно, потому что через минуту он опустил трубку и кивнул:

— Готовят. Сказали, везти прямо к приемному, спросить дежурного хирурга Панкратова.

— Хорошо. — Ворон затянул последнюю гайку, отдал ключ Свириду и поднялся, отряхивая руки. — Грузим его назад, Кеша с ним, придерживай повязку всю дорогу. Аркаша, вперед, будешь штурманом. Поехали.

Они уложили Костика в кузове и вид его прилива ностальгии не вызвал, хотя сам Кощей вспомнил, как он дрых тут с похмелья, пока Ворон в одиночку ходил по чужим квартирам в поисках одержимых. Кеша устроилась рядом, одной рукой продолжая давить на рану, другой машинально гладя его по волосам — жест, который она сама от себя не ожидала, но остановиться уже не могла.

— Ты как? — тихо спросила она, когда «буханка» тронулась, подпрыгивая на щебенке обочины.

— Живой. — Костик прикрыл глаза, и на мгновение ей показалось, что он теряет сознание, но он тут же снова их открыл. — Слушай, Кеш…, а если серьезно спросят, что случилось…

— Скажем правду про охотников, — перебила она. — Помолчи.

— Да я не про то. — Он слабо улыбнулся уголком рта. — Просто хотел сказать. Ты сейчас похожа на мою маму. В смысле — заботливая такая. Это комплимент, если что.

— Это бред от кровопотери, — фыркнула Кеша, но руку с его волос не убрала.

Свирид смотрел на команду. Все, как один, переживали за Костика. Сам он еще не понял, что чувствует. Вроде бы с ними, а вроде пока и нет. И жалко, и все равно. Он отвернулся и уставился в окно, за которым разливалась ночь.

Впереди, за рулем, Ворон молчал, глядя на дорогу и на счетчик километров, который отсчитывал их до райцентра куда медленнее, чем ему хотелось бы. Мысли метались между дорогой, раной Костика и словами того парня — «как проехать до Пень-Колодово». Слишком точное название для случайного вопроса у случайной обочины. Слишком удобный повод, чтобы притормозить рядом с ничего не подозревающей компанией.

— Ворон, — окликнул его сзади Аркаша, все еще бледный, но уже не такой растерянный. — Ты думаешь о том же, о чем и я?

— О Пень-Колодово? — не оборачиваясь, спросил Георгий.

— Ага.

— Тогда да. — Он крепче сжал руль. — Думаю о том же.

Испуг от выстрелов давно уступил место другим чувствам. За Костика пеклись все трое — рано было расставаться с ним, тем более по такой дурацкой причине.

Аркаша мысленно колошматил бандитов, что подстрелили Кощея, Ворон пытался свести воедино случившееся в Пень-Колодово и нападение, но ничего не клеилось.

— Держись, Кощей, — тихо сказала Кеша, хотя он уже не отвечал, только дышал — часто, но ровно, все еще живой, все еще с ними.

Огни больницы вынырнули из темноты минут через пятнадцать — не самые яркие, не самые обнадеживающие, но в эту секунду показавшиеся Ворону едва ли не самым прекрасным зрелищем за последние недели.

***

Свет приемного покоя оказался неровным. Одна из ламп над головами прибывших временами мигала, начиная вдруг гудеть, как добротный трансформатор, прекращала гореть, но затем с легким щелчком возвращаясь в реальность.

— Куда его, куда, — запричитала пожилая санитарка, разворачивая каталку прямо у входа, и Аркадий, не выпуская из рук телефон, махнул ей свободной рукой: подождите, мол, сейчас.

— Пал Сергеич, — говорил он в трубку, удивляясь тому, что его голос не дрожит от напряжения, — я понимаю, что сейчас не приемные часы. Дичь бывает и после десяти вечера, вы уж мне поверьте. Сами едем, как можем, скорую же не дождешься! Уже на пороге практически, — закончил он и скривился: лукавить было не по его части.

Ворон нес Костика сам. Свирид поначалу бросился помогать, но на него замахала руками Ольга, причем так яростно, что Кудесник предположил, что у нее, должно быть, истерика. Во избежание последствий женской злости Свирид поспешил вернуться к «буханке».

Кощей же все порывался идти на своих, но с каждым шагом Георгия дышал все короче, и лицо у него становилось все более сосредоточенным, как у человека, который решает в уме сложную задачу и не хочет, чтобы его отвлекали. Сосредоточенным, но притом все более и более бледным.

— Отпусти, дойду, — прохрипел Костик.

— Дойдешь ты, ага, — с напряжением выдохнул Ворон и не опустил руки до самой каталки, на которую он положил товарища под испуганным взглядом санитарки.

Кеша забежала вперед нее, толкнула дверь плечом, но та не поддалась — заперто. Пришлось барабанить, и минуту спустя из-за двери высунулась заспанная физиономия охранника, который посмотрел на всю компанию с той степенью подозрения, какая полагается по должностной инструкции в три часа ночи.

— Скорую вызывали? — и взгляд его задержался на окровавленных руках бледного, как смерть, Кощея, что лежал на каталке, прикрыв глаза.

— Сами скорая, — буркнул Ворон и прошел внутрь, отпихнув каталкой заспанного охранника, так и не осознавшего до конца, что сейчас происходит.

Каталка скрипела колесами, ноги скользили по вытертому до блеска старому, заставшему еще предыдущее поколение пожилых санитарок, линолеуму. Аркаша поморщился — хлоркой здесь посыпали все, начиная от пола, заканчивая пациентами, вероятно, даже теми, что еще были живы. Кеша почему-то смотрела на многократно крашеный плинтус вдоль стены. Похоже, на большее, кроме как следить за рисунком на древесине, ее разум был уже не в состоянии.

— Да, вот привезли, — навстречу по коридору торопливо шагал мужчина лет пятидесяти, держа возле уха небольшой телефон. — Вы звонили?

Не дожидаясь ответа, он приблизился к Костику, посмотрел на его рану, буквально бросил телефон в карман белого, но далеко не белоснежного халата, устало зажмурился на долю секунды. Затем он одним движением снял наскоро примотанную повязку, глянул на рану и спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Охота, значит.

— Охота, — подтвердил Аркадий с готовностью.

— На что охотились?

— На кабана, — сказала Кеша.

— На кабана дробью не ходят, — заметил Панкратов, не поднимая головы, и в приемном покое на мгновение лампы загудели чуть громче обычного.

— Мы его пугали, — нашелся Кудесник. — Как их… Загонщики!

— Ага, — сказал доктор таким тоном, что стало ясно: верить он не собирается, спрашивать дальше — тоже. — В операционную его. Родственники — за дверь, курить, если курят, ждать, если нет.

Пожилая санитарка толкнула каталку вперед по коридору, следом за Панкартовым, что так же торопливо, как и прежде, удалялся от команды. Кеша оглянулась: за их спинами из-за приоткрытой двери с надписью «Охрана» на них внимательно смотрел все еще сонный охранник. Заметив ее взгляд, он спешно скрылся у себя, бесшумно прикрыв дверь.

— Звоним, — сказал ему Ворон, будто он сам только что решился на этот шаг.

— Кому? — Кеша растерянно проморгалась, приходя в себя.

— Сама знаешь.

Зугеред взял трубку после третьего гудка, и по тому, как он произнес «алло», Ворон уже понял: разбудили, причем человека, уснувшего хорошо если час тому назад.

— Слушаю, — сказал Зугеред, и после второго слова в голосе слышалось не раздражение еще, а только предчувствие раздражения.

— Костика подстрелили, — сказал Ворон коротко, без предисловий. — Мы в больнице то ли в Новомосковске, то ли… бог его знает где! Нужно, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Ни врачи, ни менты, если их тут вообще вызывают.

На том конце трубки помолчали ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы полностью проснуться и осознать сказанное.

— Подстрелили, — повторил Зугеред таким тоном, будто пробовал слово на вкус и находил его несвежим. — Кто? Как? Обстоятельства? Что видели?

— Из машины. Обычные бандиты, вроде бы. Спросили дорогу до Пень-Колодово.

— Местные бандиты, значит. — Зугеред выдохнул так шумно, что было слышно даже сквозь телефон. — Вы не хотите мне в подробностях рассказать, какого черта вы вообще самостоятельничаете?

— В смысле? — удивился Ворон, не понимая причин наезда.

— В прямом! — голос Зугереда стал громче. — Со мной уже несколько дней никто не связывался, вы после своего Пень-Колодово начисто пропали, а теперь звонок — только потому, что «Костика подстрелили»? Куратор молчит, вы — тоже и…

— Мы не знали, что с тобой тоже контакт не держат, — тихо ответил Ворон.

— Не знали! — В трубке снова стало тихо, но то, как Зугеред резко оборвал сам себя, говорило о многом. — Ладно. Больница какая? Диктуйте, разберусь с документами. С бандой этой вашей тоже разберусь, раз уж вы сами не в состоянии за собой присматривать.

— Хорошо, — сказал Ворон и подумал, что свой дар он с удовольствием бы обменял на рентген, чтобы видеть происходящее за дверью, за которой доктор Панкратов делает с Костиком что-то, о чем лучше было бы не знать.

— Вам не интересно даже, что я с ними сделаю, — заметил Зугеред не без обиды, но зато с плохо скрываемым облегчением от того, что проблемы четверки на том и кончились.

— Не особо, — признался Ворон.

Зугеред хмыкнул — то ли зло, то ли одобрительно, не разобрать — и повесил трубку, пообещав перезвонить утром.

Выдохнул и Ворон, ощутив в полной мере навалившуюся усталость. В коридоре нашлись стулья — жесткие, привинченные к полу рядами, как в электричке, — и он сел на крайний, а Кеша устроилась рядом, положив голову ему на плечо, хотя обычно себе такого не позволяла.

— Выживет, — сказала она не вопросом, а утверждением, которому очень хотела верить.

— Выживет, — согласился Ворон.

Минут двадцать спустя мимо прошли двое местных участковых — молодой и постарше, — и последний, проходя, глянул на всю компанию с тем недоверчивым и одновременно презрительным прищуром, каким в райцентрах всегда смотрят на приезжих из столицы.

— Москвичи, — сказал он не Ворону, а напарнику, но достаточно громко, чтобы услышали все.

— Ну и что, что москвичи, — вздохнул напарник.

— А то, что от них одни проблемы. То обстрел на трассе, то еще что. Тут у нас тихо было.

— Тихо у них было, — пробормотал Аркадий себе под нос, но достаточно тихо, чтобы не быть услышанным.

Участковый постарше потоптался еще немного, глядя на Ворона так, будто ждал какого-то ответа или извинения, не дождался и, бормоча что-то про то, что «за всеми не уследишь, а отвечать нам», пошел дальше. Никто их не задерживал, документы не спрашивали — Зугеред, судя по всему, уже успел сделать пару звонков, потому что вопросов не было вообще никаких, только косые взгляды и это общее, разлитое по коридору неудовольствие: понаехали тут.

Кеша проводила его взглядом и повернулась к Ворону.

— Тебя это не задевает?

— Что именно?

— Что нас тут не любят.

— Меня тут никто не обязан любить, — сказал Ворон. — Мне бы, чтобы Костик выкарабкался, а на остальное мне, если честно, наплевать.

В конце коридора приоткрылась дверь одной из палат, и оттуда медленно, держась за стену, вышла женщина лет шестидесяти — в больничном халате, с капельницей на колесиках, которую она везла перед собой, как тележку в магазине. Она прошаркала до окна, постояла там немного, глядя в темноту, и так же медленно побрела обратно.

— Третий раз за неделю, — сказала санитарка, проходя мимо и, видимо, обращаясь не столько к Ворону, сколько к самой себе. — То выпишется, то опять ее везут. Только пойдет на поправку — и снова слегла. Уже и врачи разводят руками.

— А что с ней? — спросила Кеша.

Санитарка пожала плечами так, что стало ясно: и сама не знает, и спрашивать боится.

— Да тут не только с ней, — сказала она, понизив голос. — В третьей палате дед такой же. То встает, шутит, домой просится. То опять слабый совсем, будто болячка какая его точит. А по анализам — здоров.

Выговорившись, она не стала развивать мысль дальше, а покатила свою тележку с бельем в другой конец коридора, оставив Ворона в раздумьях. Вроде бы обычная жалоба обычного человека, а с другой стороны все не так однозначно. Но чтобы вот так совпала нечисть в первой попавшейся больнице?

— Ворон, — тихо сказала Кеша.

— Угу, — так же тихо ответил он. — Этим займемся потом. Сначала — Костик.

Из операционной вышел Панкратов, стягивая перчатки, и по его лицу нельзя было понять ровным счетом ничего — видимо, привычка. Уже не спеша он подошел к троице, помолчал немного, разминая пальцы, а потом он все-таки сказал:

— Жить будет. Легкое зацепило по касательной, но до опасного не дошло, заштопаем. Повезло вашему кабану.

И только тогда Ворон наконец сел ровно.