Стрелка часовщика

Глава 1. Одиннадцать пятьдесят пять

Кирилл стоял у окна и смотрел на часы.

Не на те, что висели над столом, а на свои. Наручные. Старые, тяжёлые, с ремешком, который протёрся почти до ниток. Стекло треснуло ещё год назад. Он уронил их, когда чистил стол, и долго сидел потом на корточках, глядя на трещину. Не потому, что жалел часы. Просто в трещине ему вдруг почудилось что-то знакомое. Как будто время, которое они отмеряли, тоже треснуло. И потекло не так, как надо.

Сейчас стрелки показывали 23:55.

Кирилл смотрел на них, и ему казалось, что они не двигаются. Секундная стрелка замирала слишком долго. Или это он замирал вместе с ней?

Он перевёл взгляд на улицу.

Там, в соседних домах, горели окна. Гирлянды мигали жёлтым, красным, зелёным. Кто-то запустил фейерверк, и он рассыпался над крышами золотым дождём. Смех, музыка, звон бокалов — всё это доносилось приглушённо, через двойные рамы, но Кирилл слышал. Он всегда слышал. Ему казалось, что он слышит чужую жизнь лучше, чем свою.

В его квартире было темно. Он не включал свет. Не потому, что не хотел — просто не видел смысла. Здесь нечего было освещать. Стол с немытой посудой. Портрет брата на стене. Часы, которые больше не двигались. Или двигались, но он уже не верил своим глазам.

Он подошёл к столу, взял портрет.

Сергей смотрел на него с фотографии. Та же улыбка, чуть ленивая, чуть насмешливая. Та же морщинка между бровями, которая появлялась, когда брат о чём-то задумывался. Кирилл провёл пальцем по стеклу. Пыль осталась на подушечке.

— Где ты? — спросил он.

Голос прозвучал глухо. Так говорят в пустых комнатах, когда знают, что ответа не будет.

Сергей не ответил. Как и в прошлый раз. И в позапрошлый.

Кирилл поставил портрет на место, отошёл к окну. Фейерверк отгремел, и на улице стало тише. Только музыка где-то вдалеке, да голоса, которые казались теперь чужими, ненастоящими.

Он посмотрел на часы. 23:55.

И тут заметил, что секундная стрелка не двигается.

Сначала он подумал, что ошибся. Просто смотрел не в ту секунду. Но прошло пять, десять, пятнадцать мгновений, а она всё так же застыла на двенадцати.

Кирилл поднёс часы к уху. Тишина.

Он потряс рукой. Ничего.

— Сдохли, что ли, — сказал он вслух. Голос прозвучал громко в тишине квартиры, и ему стало не по себе.

Он перевёл взгляд на часы на стене. Те, что висели над столом. Их стрелки тоже стояли. 23:55.

Кирилл вытащил телефон. Экран загорелся, показывая время. 23:55.

Он обновил страницу. 23:55.

Он нажал на кнопку блокировки, потом снова разблокировал. 23:55.

— Это не смешно, — сказал он в пустоту.

В квартире что-то щёлкнуло. Он вздрогнул, обернулся. Холодильник. Просто холодильник. Но звук был какой-то не такой — слишком резкий, слишком громкий. Или это уши обострились в тишине?

Кирилл пошёл на кухню. Сделал три шага по коридору и остановился.

Свет погас.

Не только в коридоре — везде. Лампочка над плитой, индикатор на чайнике, даже красная точка на телевизоре, которая горела всегда, даже когда он был выключен — всё погасло. Разом.

Кирилл замер. Сердце стукнуло раз, другой, третий — и вдруг показалось, что оно бьётся в такт с чем-то далёким, невидимым.

Он подошёл к окну.

Там, где минуту назад горели сотни окон, теперь была тьма. Густая, плотная, она накрыла весь квартал. Не горели фонари, не мигали гирлянды, не светились окна. Даже небо над крышами погасло — звёзды исчезли, будто их стёрли.

И тишина.

Такая тишина, что Кирилл услышал, как кровь шумит в ушах. Такая тишина, что собственное дыхание показалось оглушительным.

Он посмотрел на часы. Стрелки стояли на месте. Секундная застыла между двенадцатью и единицей, как будто хотела сделать шаг, но не смогла.

Он поднёс руку к лицу, чтобы рассмотреть циферблат в темноте, и тогда увидел.

Под стеклом, там, где должны были быть стрелки, что-то светилось. Тонкая, острая линия, которая пульсировала в такт его сердцу. Часовая стрелка. Она отделилась от механизма и теперь лежала прямо на циферблате, горячая, живая.

Кирилл попытался снять часы, но ремешок не поддавался. Дёрнул — кожа натянулась, но не порвалась. А стрелка под стеклом начала двигаться. Медленно, как капля по стеклу, она поползла к краю. Доползла до ободка, замерла на секунду, а потом выскользнула наружу. Сквозь стекло. Сквозь воздух. И упала ему на ладонь.

Кирилл почувствовал, как она входит в кожу. Не больно — скорее, как игла, которая прокалывает палец, когда шьёшь. Остро, быстро, и потом остаётся только тепло.

Тепло поднялось по руке, по плечу, дошло до груди и остановилось там. Где-то глубоко, там, где, наверное, живёт всё, что мы называем душой.

И тогда время пошло.

Кирилл услышал, как затикали часы. Сначала на его руке — тик-тик-тик, быстро, будто догоняли упущенное. Потом на стене. Потом в соседней комнате, хотя там никогда не было часов.

Он хотел сделать шаг, но не смог. Ноги стали тяжёлыми, как у человека, который спит и знает, что спит, но не может проснуться.

Он упал.

Падал медленно, как в воде. Сквозь пол, сквозь землю, сквозь что-то чёрное и липкое, что сжимало его со всех сторон. Он видел, как удаляется свет — тот, что горел у него в груди, тонкая светящаяся нить, которая тянулась от сердца куда-то вверх.

Потом нить оборвалась.

Кирилл открыл глаза.

Он лежал на траве. Сухой, жёсткой, она колола затылок, шею, ладони. Небо над ним было серым, безоблачным, без солнца, без теней. И пахло здесь не так, как в городе. Пахло землёй и чем-то ещё, чего он не мог узнать, но что заставляло его дышать глубже, чем обычно.

Он сел.

Вокруг было поле. Ровное, бескрайнее, оно уходило к горизонту, который тонул в белом тумане. И в центре этого поля стояло дерево.

Огромное, древнее, оно возвышалось над землёй, как собор. Его корни уходили глубоко в почву, разрывая её, как старые шрамы. Ветви тянулись к небу, переплетались, создавая тени, которые двигались сами по себе, без ветра.

Кирилл поднялся на ноги. Тело слушалось, но движения были какими-то не своими. Слишком плавными, слишком медленными. Как будто он двигался не в воздухе, а в чём-то более плотном.

Он сделал шаг к дереву. Потом другой.

Туман расступался перед ним, нехотя, будто не хотел пускать. Кирилл шёл, и с каждым шагом воздух становился всё тяжелее, всё гуще. Пахло здесь уже не землёй — пахло чем-то сладким, приторным, как цветы, которые распускаются ночью и к утру умирают.

Дерево росло прямо на глазах.

Нет, не росло. Оно просто… становилось больше. Ближе. Каждый шаг приближал его, но оно не становилось понятнее. Оно было слишком большим, чтобы охватить взглядом. Слишком старым, чтобы представить, сколько лет оно стояло здесь.

Кирилл протянул руку, коснулся коры.

Кора была тёплой. И под ней, где-то глубоко, билось сердце. Он чувствовал это кончиками пальцев — медленный, тяжёлый ритм, который отдавался в груди, в висках, в той точке, где застряла часовая стрелка.

— Ты пришёл, — сказал голос за спиной.

Кирилл обернулся.

В трёх шагах от него, прислонившись к стволу, стоял Сергей.

Он был одет так же, как в день, когда ушёл. Та же куртка, те же ботинки, тот же рюкзак за плечами. Даже волосы такие же — чуть длиннее, чем обычно, потому что он вечно забывал сходить к парикмахеру.

Но глаза были чужими.

Чёрными. Глубокими, как колодец, в котором нет дна.

— Ты… — начал Кирилл.

— Я знаю, — сказал Сергей. — Не подходи.

— Почему?

— Потому что если ты коснёшься меня, ты не сможешь вернуться. А тебе нужно вернуться. Пока не поздно.

Кирилл хотел спросить, куда вернуться, но слова застряли в горле. Он смотрел на брата, и в груди, там, где стрелка, начинало жечь.

— Ты носишь её во мне, — сказал Сергей. — Стрелку. Она принадлежала Лесу. Теперь она принадлежит тебе.

— Какому лесу?

— Этому, — Сергей повёл рукой вокруг. — И всем другим. Которые были до него. Которые будут после.

— Я не понимаю.

— Поймёшь. Позже. Если выживешь.

Сергей отлепился от ствола и сделал шаг вперёд. Трава под его ногами почернела, ссохлась, будто он нёс с собой смерть.

— Они идут, — сказал он. — Те, кто убил меня. Они чувствуют стрелку.

— Кто?

— Те, кто не должен был здесь оказаться. Как и ты. Но они пришли раньше и успели напитаться силой этого места. Теперь они охотятся за теми, кто носит метку.

Сергей посмотрел на запястье Кирилла. Часы были на месте, но стекло треснуло окончательно, и стрелок под ним не было. Только пустой циферблат, белый, как глаз слепого.

— Часы спасут тебя, — сказал Сергей. — Или убьют. Это зависит от тебя.

— От чего?

— От того, зачем ты здесь.

Сергей шагнул ближе. Кирилл чувствовал, как воздух между ними становится плотным, как вода перед штормом. Он хотел отступить, но ноги не слушались.

— Ты хочешь найти меня, — сказал Сергей. — Настоящего. Живого. Но меня нет. Я умер там, в Долине. Осталось только то, что Лес забрал себе.

Он протянул руку. Пальцы были длинными, неестественно тонкими, с ногтями, которые потемнели, как старая кровь.

— Отдай мне часы, — сказал он. — И я отпущу тебя. Ты вернёшься домой, будешь жить своей жизнью. Забудешь всё это.

Кирилл посмотрел на часы. Потом на брата.

— А если не отдам?

Сергей улыбнулся. В этой улыбке не было ничего человеческого.

— Тогда ты пойдёшь за мной. В Долину. И узнаешь, что там случилось на самом деле.

Он ждал. Ветра не было, но волосы Сергея шевелились. Дерево за спиной скрипнуло, как старая дверь, которую открывают в первый раз за много лет.

Кирилл медленно снял часы с руки.

Сергей протянул ладонь.

Кирилл разжал пальцы. Часы упали. Но не в руку брата. Они упали на землю, между ними, и стекло разлетелось на сотни осколков, которые вспыхнули белым светом, разорвали туман, ударили в небо, в землю, в самое сердце дерева.

Сергей закричал.

Не голосом брата — голосом чего-то древнего, что не должно было оказаться здесь, в этом лесу, в этом мире. Его фигура распадалась, рассыпалась чёрными хлопьями, которые подхватывал ветер — теперь настоящий, холодный, пронизывающий.

Кирилл стоял, глядя, как брат исчезает, и чувствовал, как внутри, под рёбрами, стрелка пульсирует в такт его сердцу. Она была здесь. Она всегда была здесь.

Когда туман рассеялся, он стоял один посреди поля. Дерево было на месте, но теперь оно казалось меньше. Или это он стал больше?

Кирилл посмотрел на руку. Часов не было. Только белый след от ремешка на загорелой коже.

Он поднял голову.

Лес ждал.

Глава 2. Лес

Он стоял один посреди поля и не знал, куда идти.

Вокруг была трава. Сухая, жёсткая, она шевелилась без ветра, будто под землёй что-то дышало. Кирилл опустил взгляд на свои ноги, и ему показалось, что корни, которые торчали из земли, чуть сдвинулись. Или не показалось. Он уже не был ни в чём уверен.

Он поднял голову и посмотрел на дерево.

Теперь, когда туман рассеялся, оно выглядело иначе. Меньше, чем тогда, когда он шёл к нему сквозь белую пелену. Или просто обыкновеннее. Обыкновенное дерево, пусть и старое, пусть и корни уходят в землю так глубоко, что, кажется, достают до самого сердца мира.

Кирилл сделал шаг. Потом другой. Он шёл не к дереву — от него. Ему казалось, что если он останется здесь, у этого корявого ствола, с этим тёплым дыханием под корой, то что-то случится. Что-то, после чего назад дороги не будет. Но назад дороги, кажется, уже не было.

Он шёл. Трава шелестела под ногами, но звук был неправильным. Слишком громким. Слишком близким. Будто кто-то шёл рядом, повторяя каждый его шаг.

Кирилл остановился. Прислушался.

Никого. Только трава, только небо, только поле, которое уходило к горизонту и там, на краю, снова тонуло в тумане.

Он пошёл дальше. Теперь быстрее.

Ему казалось, что если он будет идти достаточно долго, то упрётся в край. В забор, в стену, в что-то, что отделяет это место от его квартиры, от города, от жизни, в которой он хотя бы знал, где находится туалет и почему холодильник иногда щёлкает по ночам.

Но он шёл, а поле не кончалось. Туман отступал, открывая всё новые пространства, такие же пустые, такие же одинаковые. И дерево оставалось у него за спиной. Он чувствовал его. Оно смотрело. Не как человек смотрит — как смотрят вещи, которые старше людей. Как смотрит земля, в которую закопали что-то важное и забыли где.

Кирилл остановился, перевёл дыхание. Руки дрожали. Или ему только казалось. Он поднёс ладонь к лицу — она не дрожала. Но на коже, там, где часовая стрелка вошла внутрь, остался след. Тонкая белая линия, которая тянулась от запястья к локтю, пульсировала в такт сердцу.

Он провёл по ней пальцем. Кожа была горячей. Не как при температуре — как будто под ней горел маленький, упрямый огонь.

— Что ты такое? — спросил он.

Линия не ответила. Она пульсировала, и в этой пульсации было что-то знакомое. Что-то, что он слышал раньше. Часы. Тик-тик-тик. Только быстрее. Гораздо быстрее, чем могут тикать любые часы.

Он опустил руку и пошёл дальше.

Теперь он почти бежал. Не от страха — от того, что внутри, под рёбрами, что-то толкало его вперёд. Заставляло двигаться. Не давало остановиться.

Он бежал, и трава под ногами становилась всё выше, всё гуще. Она уже не шелестела — она шептала. Сотни голосов, тихих, едва слышных, они перебивали друг друга, говорили на языке, которого Кирилл не знал, но почему-то понимал.

«Сюда». «Не сюда». «Он идёт». «Он несёт». «Стрелку». «Стрелку». «Стрелку».

Кирилл замер. Шёпот стих. Трава замерла. Даже воздух перестал двигаться, повис, тяжелый, как перед грозой.

Он обернулся.

Дерева не было видно. Только поле, только трава, только туман, который сгущался за спиной, отрезая путь назад.

И лес.

Он появился неожиданно. Там, где минуту назад была пустота, теперь стояли деревья. Тёмные, высокие, они росли прямо из тумана, тесными рядами, как солдаты на параде. Их ветви переплетались, создавая стену, за которой не было видно ничего. Только тьма.

Кирилл подошёл ближе.

Лес молчал. Но Кирилл чувствовал, как он смотрит. Тысячи глаз, спрятанных в коре, в листьях, в тех тенях, что дрожали между стволами.

Он протянул руку, коснулся ближайшего дерева.

Кора была холодной. Мёртвой. Не так, как у того дерева, в поле. Это дерево не дышало. Оно ждало.

Кирилл отдёрнул руку, когда понял, что под пальцами что-то движется. Не черви, не жуки — что-то другое. Что-то, что жило внутри ствола и теперь просыпалось, чувствуя его тепло.

Он отступил на шаг. На другой.

Лес зашевелился.

Ветви, которые минуту назад казались сплетёнными в тугую стену, начали расходиться. Медленно, нехотя, будто кто-то внутри решал, пускать или нет.

Кирилл стоял и смотрел, как открывается тропа. Узкая, тёмная, она уходила вглубь, теряясь где-то там, где свет не проникал даже днём.

— Не ходи, — сказал кто-то.

Голос был тихим, почти детским. Кирилл обернулся, но никого не увидел. Только трава, только поле, только туман, который снова начинал наступать.

— Не ходи туда, — повторил голос. Теперь он звучал ближе. И старше.

— Кто ты? — спросил Кирилл.

— Тот, кто ещё не умер, — ответил голос. — В отличие от тебя.

Кирилл хотел ответить, но не успел. Земля под ногами дрогнула. Раз. Другой. А потом трещина пробежала по полю, прямо от того места, где стояло дерево, до самых его ног.

Из трещины потянуло холодом.

Кирилл отскочил, но холод уже коснулся его ног, обжёг сквозь ботинки, поднялся выше, до колен, до пояса.

— Беги, — сказал голос. — Беги, дурак.

Кирилл побежал.

Не в поле — туда, где открылась тропа. В лес. Потому что холод был везде, кроме этого узкого прохода между стволами. Холод не хотел идти туда. Или не мог.

Он бежал, не разбирая дороги, сдирая руки о ветки, которые хлестали по лицу, цеплялись за одежду, пытались остановить. Но он не останавливался. В груди, там, где стрелка, горело так сильно, что он боялся: сейчас вырвется, разорвёт его изнутри.

Тропа петляла, сужалась, расширялась. Лес менялся. Деревья становились выше, стволы — толще. Воздух пах мхом и чем-то сладким, приторным, от чего кружилась голова.

Кирилл споткнулся о корень, растянулся на земле. Лежал, хватая ртом воздух, и чувствовал, как под ним, под слоем листьев и земли, что-то пульсирует. Ритмично, тяжело. Как сердце.

Он перевернулся на спину.

Над ним были ветви. Густые, переплетённые, они почти не пропускали свет. Но сквозь них пробивалось что-то — не солнце, не луна. Свет, который шёл от самих деревьев. Тёплый, золотистый, он струился по коре, собирался в капли на листьях, падал вниз, на землю, на его лицо, на руки.

Кирилл поднял ладонь. Капля упала на кожу, и стрелка под ней дёрнулась. Пульсировать стала быстрее, громче.

Он сел.

Вокруг был лес. Не тёмный, не страшный. Обыкновенный лес. Деревья, листья, земля. Если не смотреть наверх, если не видеть, как свет течёт по стволам, можно подумать, что он где-то под Питером, в лесу, где они с Сергеем когда-то собирали грибы.

Сергей.

Кирилл закрыл глаза. Перед ними всё ещё стояла фигура брата, его чёрные глаза, его голос, который говорил не его словами. «Я умер, Кирилл. Три года назад».

Он открыл глаза.

Нужно было идти. Куда-то. Хоть куда-то, только не сидеть здесь, не думать о том, что случилось, не вспоминать, как часы взорвались в его руке, как стрелка вошла в кожу, как брат рассыпался чёрными хлопьями.

Он встал.

Тропа, по которой он бежал, исчезла. Лес сомкнулся за его спиной, и теперь он не мог понять, откуда пришёл. Везде было одно и то же: деревья, свет, тишина.

Он пошёл вперёд. Наугад.

Шёл долго. Свет под ногами становился гуще, теплее. Иногда Кириллу казалось, что он идёт не по земле, а по чему-то живому, что прогибается под его весом, дышит, ждёт.

Он не знал, сколько прошло времени. Часов у него больше не было. Только стрелка под кожей, которая пульсировала в такт сердцу, отмеряя что-то своё, то, чего он не понимал.

Лес начал редеть.

Деревья расступались, пропуская больше света. Воздух стал суше, теплее. И впереди, между стволов, Кирилл увидел просвет. Не туман — настоящий свет, дневной, золотистый.

Он ускорил шаг, почти побежал. Выскочил на поляну и замер.

Поляна была круглой, ровной, как дно чаши. В центре стоял камень. Большой, серый, он лежал на земле, вросший в неё так глубоко, что, казалось, был здесь всегда. На камне — руны. Такие же, как на дереве в поле. Они не светились, но Кирилл чувствовал их тепло за несколько шагов.

Он подошёл ближе. Опустился на колени.

Руны были вырезаны глубоко, почти насквозь. В них что-то блестело — не вода, не смола. Что-то жидкое, золотистое, оно переливалось на свету, и когда Кирилл посмотрел на свои руки, он увидел, что то же самое течёт по его венам. Там, где прошла стрелка.

Он протянул руку, коснулся камня.

Руны вспыхнули.

Свет ударил в лицо, в глаза, в самое сердце. Кирилл зажмурился, но всё равно видел — сквозь веки, сквозь кожу, сквозь кости. Он видел лес. Не этот — другой. Тот, где он стоял с братом, когда они были маленькими. Тот, где они собирали грибы, строили шалаши, где Сергей учил его различать деревья по листьям.

А потом картинка изменилась.

Тот же лес, но другой. Тёмный. Стволы искривлены, ветви тянутся к земле, как руки нищих. И Сергей идёт по нему. Не один. С ним кто-то в чёрном, с капюшоном, скрывающим лицо. Они идут быстро, почти бегут. Сергей оглядывается. Он напуган. Кирилл никогда не видел брата напуганным.

— Быстрее, — говорит тот, в чёрном. — Они близко.

Сергей кивает. Они бегут. Лес смыкается за ними, ветви хлещут по спинам, корни цепляются за ноги. А потом — тьма. И крик. Такой, что Кирилл отшатнулся от камня, упал на спину.

Свет погас.

Он лежал на земле, тяжело дыша, и чувствовал, как стрелка под кожей успокаивается. Пульс замедлялся, становился ровнее, тише.

Он сел. Камень был серым, холодным. Руны не светились. Только тёплая, золотистая жидкость в глубине трещин напоминала о том, что он только что видел.

— Ты что, читать руны умеешь? — спросил голос.

Кирилл вздрогнул, обернулся.

На краю поляны стояла девушка. Молодая, может, ровесница, а может, и младше. Тёмные волосы коротко стрижены, одежда странная — не городская, не лесная. Что-то среднее. На шее — ремешок, а на нём пустой циферблат. Точно такой же, как у его часов после того, как стрелка ушла.

— Кто ты? — спросил Кирилл.

— Та, кто должна была тебя встретить, — ответила она. — Сергей просил.

Она подошла ближе, села на корточки, заглянула ему в глаза. Свои она не прятала — и Кирилл увидел, что они светятся. Тёплым, золотистым светом, как та жидкость в рунах.

— Ты идиот, — сказала она. — Ты что, хотел, чтобы они тебя убили?

— Кто?

— Ловцы, — она кивнула в сторону леса. — Те, кто гнался за тобой. Те, кто убил твоего брата.

Кирилл замер.

— Ты знала Сергея?

— Знала, — она выпрямилась, протянула ему руку. — Вставай. Здесь небезопасно. Они чувствуют стрелку. Если ты коснулся камня, они уже знают, где ты.

Кирилл взял её руку, поднялся. Пальцы у неё были холодные, но хватка крепкая.

— Куда мы?

— В безопасное место, — она потянула его за собой, к лесу. — Там, где Ловцы не могут войти. И там я расскажу тебе всё, что должна была рассказать ещё три года назад.

— Почему три года?

Она остановилась, обернулась. В её глазах что-то мелькнуло — боль, или вина, или что-то, что Кирилл не смог прочитать.

— Потому что Сергей просил меня найти тебя, если он не вернётся. Но я не успела. Ты активировал часы сам. Раньше, чем я могла тебя найти.

— Активировал?

— Часы — это ключ, — она снова пошла, быстро, почти бегом. — Ключ к этому месту. Сергей оставил их тебе на случай, если придётся уходить. Но он думал, что у него есть время. Что он успеет вернуться и всё объяснить. Не успел.

Они вошли в лес. Девушка вела его уверенно, не глядя по сторонам, будто знала каждую тропу, каждое дерево.

— А ты кто? — спросил Кирилл. — Ты тоже из нашего мира?

— Была, — она остановилась у старого дуба, положила руку на кору. Дерево дрогнуло, и в стволе открылась щель, достаточно широкая, чтобы пролезть человеку. — Теперь я здесь. Как и твой брат. Как и ты, если не научишься выживать.

Она шагнула внутрь. Кирилл замер на секунду, оглянулся на лес, который темнел с каждой секундой, и шагнул за ней.

Внутри было тепло. Горел костёр, который не дымил. Стены пещеры светились мягким, золотистым светом — тем же, что тек по стволам деревьев. И на одной из стен, вырезанные прямо в камне, горели руны. Те же, что на дереве. Те же, что на камне.

Девушка села у костра, кивнула на место напротив.

— Садись. Рассказывать долго.

Кирилл сел. Стрелка под кожей пульсировала спокойно, ровно. Впервые с тех пор, как он оказался здесь, он почувствовал что-то похожее на безопасность.

— Меня зовут Аня, — сказала девушка. — И я должна была встретить тебя три года назад. Но теперь, раз ты здесь, слушай. И запоминай. Потому что от этого зависит, выберешься ты отсюда живым или нет.