Странный прииск

Глава 1. Задержка в пути

Береза лежала поперек дороги, раскидистой кроной развалившись так широко, что проехать место не представлялось никакой возможности. Листва при падении почти вся облетела, и в солнечном свете светилась золотистым ковром. Судя по всему, весной или летом в дерево ударила молния, но оно выстояло, продержавшись до самой осени. Сильный ветер, гуляя по лесу накануне вечером, проверял стволы на прочность. Под его бурными натисками берёза не выдержала, и облом произошёл по обугленному месту где-то в двух аршинах[1] от земли. В результате рухнувшее дерево полностью перекрыло проезд.

– Едрить твой хомут! – выругался Иван, натягивая вожжи.

Двуколка[2] с кожаным откидным верхом затормозила, немногим не доезжая до сваленного дерева. Иван, правивший лошадью, первым спрыгнул из кузова на землю.

Это бы долговязый парень двадцати пяти лет от роду, в валяной шляпе, из-под которой вразнобой торчали сосульки рыжеватых, стриженных «в кружок» волос. На нём, по случаю воскресного дня, ладно сидела светло-синяя косоворотка из клетчатой пестряди[3] и жилет с дутыми пуговицами. Раннее утро выдалось по-настоящему тёплым, поэтому чекмень[4], подпоясанный кушаком, был широко распахнут. Завершал образ начищенные, но уже припыленные сапоги, в которые были заправлены светлые холщевые порты.

Ивана совсем недавно зачислили в горную стражу, он ехал на первое в жизни «дело», а потому досадная помеха в пути вызвала у него бурю негодования.

Следом на землю степенно спустился господин среднего роста, крепкого телосложения, приятной, благородной наружности. На вид ему было немногим больше сорока. Голубые глаза насмешливо глядели на упавшее дерево, от чего в уголках глаз собирались мелкие складочки, а едва уловимая улыбка пряталась в светлые, не густые усы. Вид мужчины казался вполне благодушным, и лишь глубокая морщина над переносицей выдавала склонность к частым тревожным размышлениям.

Господин был одет в повседневную черную визитку[5], голубой жилет и брюки в тон ей. Белизну накрахмаленной рубашки подчеркивал тёмный ленточный галстук. Именно такие цвета были предписаны Уставом для гражданских чинов горной полиции. На кудрявой, чуть тронутой сединой голове красовался суконный картуз с кожаным козырьком, над которым поблёскивал значок ведомства. Такая же эмблема красовалась и на всех пуговицах его одежды. Опытный глаз мог бы отметить, что предметы гардероба уже не новы, но всё, вплоть до перчаток, содержалась в безукоризненной опрятности.

Это был горнополицейский урядник Макар Игнатьевич Кудрявцев. Его хорошо знали по заводам и приискам, расположенным как в самом Екатеринбурге, так и в подведомственной ему Мостовской волости[6].

К тысяча восемьсот семьдесят восьмому году, когда горную полицию уже почти расформировали, переложив часть функций на полицию обычную, а часть на простых инженеров, работы у него не убавилось, а прибавилось из-за того, что многие его сослуживцы уже были вынуждены оставить службу. Воскресным утром, около восьми утра, поваленная берёза стала досадной помехой на пути к месту чрезвычайного происшествия.

Иван, подперев руками бока, сердито хмурился глядя, на преграду.

– Этот… гонец ваш, Макар Игнатьевич, что же не предупредил, что тут дерево свалено? Я бы пилу с топором захватил.

– Если бы ты тут пилил да рубил, Ваня, мы бы на этом месте на полдня застряли. Нам пару верст ещё до прииска, – произнёс Кудрявцев, и первым полез в кузов. – Заводские в город соберутся, без нас с берёзой справятся. Ты вместо того, чтобы языком молоть, дерево по кругу обойди, да посмотри, где удобнее это место лесом объехать.

Иван почесал веснушчатый нос и произнёс со знанием дела:

– Э-эх, примета нехорошая. Смотрю, словно знак какой кто нам подал, что впереди – вести недобрые. Примета такая: дерево упало – впереди беда или опасность, а то и целый поворот в судьбе. Ежели бы мы с вами проход через это место прорубили железом, может, и отвели бы несчастье. Так тятя мой говорил.

Кудрявцев едва заметно поморщился. Иван был славный малый, бесхитростный, честный, что немаловажно – грамоте и счёту обученный, но уж очень любил умничать не по делу.

– Я тебе и без тяти скажу, что недоброе впереди, – усмехнулся Кудрявцев. – Там, на прииске, ночью человека убили, что же в том хорошего? Труп нас впереди ждёт, Ваня. Вот тебе и неприятность! – урядник помолчал, добавил задумчиво: – Душегуб, опять же, где-то бродит. Мы пока его искать будем – на виду у всех, а, значит, и у него. Только он от нас пока скрыт. Скажешь, не опасно это? Опасно! Только дерево упавшее тут совсем не причём.

Иван, поразившись догадливости начальника, верно растолковавшего примету, бросил на Кудрявцева восхищенный взгляд. Приметив на лице начальства насупленные брови, решил не возражать, покладисто кивнул и углубился в растущие вдоль дороги папоротники.

Кудрявцев немного прошёлся, разминая кулаком ноющую который день поясницу. Южный ветер, прилетевший на Урал, не зря бушевал накануне. Он не только принёс неестественное для сентября тепло, но и унёс все хмурые облака. Небо было безоблачным и ясным, обещая по-настоящему хороший день. Только перемена погоды опять заставляла морщиться от болевых ощущений в спине. Пожалуй, если бы не она, Макар Игнатьевич давно верхом бы домчался до места.

Урядник прищурился, полной грудью вдыхая осенний запах опавших листьев и жухлой травы. Кругом яркими красками полыхало бабье лето. Думать о плохом не хотелось. В такие дни гулять бы по лесу, опята срезать в лукошко, а не ехать тринадцать вёрст[7] по срочному делу.

Ночью, почти под самое утро, поднял его стук в окошко. С Пышминско-Ключевского золотого прииска на взмыленном коне прискакал посыльный. Так мол и так… Убийство!

За шесть лет, что Кудрявцев работал в горной полиции на заводах и приисках всякое было. Больше, конечно, воровали, драки устраивали, а то и смута поднималась среди заводчан, недовольных порядками начальства. Бывало, что и случаи разбоя на Верхотуро-Богословском тракте происходили. А такого, чтобы умышленное душегубство – всего несколько раз было. Тут уж хочешь – не хочешь, надо подниматься, да приказывать двуколку закладывать.

Кудрявцев хотел взять с собой помощника поопытнее Ивана Платонова для этой поездки, но кого же в такую рань поднять? Горная стража, что была у него в подчинении – не острог какой, люди по домам спать уходят. Он послал за теми, кто поблизости жил. Один оказался пьян и «лыка не вязал», второго дома не оказалось. Хорошо, что Иван сразу прибежал. Этот всегда рад выслужиться, да опыта сыскного у него совсем нет. Да и в тренировках по рукопашному бою пока у него не всё хорошо получалось.

Тем временем стражник, быстро обойдя берёзу кругом, вернулся с противоположной стороны.

– Лучше через папоротники ехать. Там и деревья не густо растут и кто-то сегодня уже до нас дерево объезжал. След от колёс остался, значит, и мы сможем.

Кудрявцев кивнул и полез обратно в кузовок. Иван примостился рядом на узкое, обитое кожей сиденье, взялся за вожжи и стал понукать лошадь свернуть в сторону, чтобы объехать преграду.

Каурая кобылка, бодро вошедшая в заросли папоротника, внезапно резко остановилась, фыркнула и, приспустив круп, попыталась попятиться назад.

– Ты чего, Гуляка? Но-о, пошла! Гуляка, пошла! – сердился Иван, стегая бока лошади.

– Да погоди ты! – Кудрявцев резко потянул спутника за рукав. – Вишь, учуяла наша савраска что-то. Смотри, как ушами прядает. Не медведь ли рядом ходит?

Такое предположение вполне могло оправдаться, так как косолапые, да и волки в местных лесах водились. Чутьё лошади подвести не могло, видно было, что она отказывается добровольно идти вперёд. Уши её вздрагивали, она широко раздувала ноздри, словно бы принюхиваясь. По её телу пробегала заметная невооруженным взглядом дрожь.

Кудрявцев и сам ощутил непонятный приступ тревожности. Чувство необъяснимого, нервного страха сначала сдавило грудь, а потом опустилось в область живота. Что-то было не так, но он никак не мог понять причины настороженности.

Они с Иваном внимательно вглядывались в осеннюю золотистую прозрачность леса, но ни тому, ни другому не удавалось разглядеть ничего, что могло бы внушить опасение.

Беспокойство между тем нарастало. Казалось, что кто-то невидимый внимательно наблюдает за ними. Взгляд был тяжелый, почти осязаемый.

– Что там такое? – осипшим голосом поинтересовался Иван.

– Думаю, падаль, зверь дохлый… или человек… – сказал Кудрявцев. – Так бывает, от того и лошадь не идёт. Дай гляну.

Рука Макара Игнатьевича легла на рукоять шестизарядного смитт-вессона[8]. Вообще-то горным урядникам такой роскоши не полагалось, но это был подарок. По этой причине, а не из страха перед преступником или лесной живностью, он и захватил револьвер с собой.

Спокойной походкой он направился в сторону папоротников. С каждым шагом ощущение непонятного тревожного чувства нарастало. От тишины звенело в ушах, их закладывало, глаза резало болью. Сердце бухало громко, рвалось из груди, словно готово было выпрыгнуть наружу через гортань.

Паника нарастала, хотелось резко отступить и побежать назад, не смотря на то, что видимая причина страха отсутствовала.

Кудрявцев прошел несколько шагов, остановился, до побеления в костяшках вцепившись в тонкий ствол молоденькой берёзки. Он уткнулся лбом в шероховатую поверхность коры, чувствуя как подкашиваются колени, тело колотит дрожью, хочется заткнуть уши и рвануть назад, как можно дальше с этого места…

Что это? Такого с ним ни разу ещё не случалось.

Макар Игнатьевич не знал, сколько стоял, вцепившись в ствол. Возможно, прошло всего лишь несколько минут, но этого он не понял.

Звон в ушах и резь в глазах прекратились так же внезапно, как и начались.

Сердце всё так же стучало, где-то в области живота было сосущее, неприятное чувство только что пережитого страха.

– Вань… Что это сейчас было? – вытирая пот со лба, произнёс Кудрявцев и обернулся.

…Иван улепётывал по дороге назад с такой скоростью, что только подошвы сапог сверкали.

Следом за ним галопом неслась Гуляка. Двуколка подскакивала за ней на накатанными телегами колеях. Вот лошадь поравнялась с парнем, обогнала его и поскакала дальше.

На одном из дорожных ухабов кузов в очередной раз подлетел, а приземлившись, ударился о сухую землю. От этого колесо слетело с рессоры и, мелькнув прямо перед лицом резко затормозившего Ивана, улетело в придорожные кусты. Парень, поняв, что его чуть не зашибло насмерть, испуганно перекрестился.

Завалившаяся на бок одноколёсная двуколка заставила лошадь замедлить бег. Тащить за собой громыхающий кузов ей стало неудобно. Гуляка перешла на шаг и остановилась.

«Ещё и без колеса остались! Положительно, день сегодня не задался! Положительно!» – с досадой подумал Кудрявцев, направляясь в сторону Ивана.

– Да сам я не знаю, что на меня нашло, Макар Игнатьевич, – пыхтел Иван, вытаскивая колесо из кустов. – Смотрю, Гуляка развернулась и поскакала… Я поймать её хотел.

Врать он совершенно не умел, поэтому так покраснел, что и даже его уши на солнышке просвечивали, будто спелая клюква.

– То-то я смотрю, ты так её догонял, что совсем обогнал! – язвительно усмехнулся урядник, стараясь скрыть раздражение: – Только ты мне скажи, Ваня… Если бы там в, папоротнике, преступник сидел, ты бы так же дёру дал?

Иван закусывал губы, и глаза его подозрительно поблёскивали. Похоже, парню было мучительно стыдно за проявленное малодушие.

Кудрявцев, глядя на пристыженную физиономию, поймал себя на мысли, что где-то в глубине души сочувствует парню. Он отлично помнил, как сам испытал паническое чувство страха в момент, когда не было никакой видимой опасности. Пожалуй, если бы не та берёзка, в которую он вцепился, сам бы побежал.

Это было необъяснимо. Что могло напугать их троих, включая кобылу, в это безоблачное ясное утро на давным-давно известной дороге?

Макар Игнатьевич бросил взгляд на колесо, которое придерживал рукой попутчик. Ах, как некстати! Непонятно было, сумеет ли Иван исправить поломку так, чтобы за оставшиеся пару вёрст до прииска они проехали нормально.

Урядник обернулся назад, посмотрел на свалившуюся березу, перевёл взгляд на далёкую лошадь, что мирно стояла перед самым поворотом на деревню Пышму.

Ему нужно было торопиться. Он, конечно, ещё ранним утром, как его подняли из постели, тут же отослал посыльного обратно с наказом для приисковой охраны. Требовалось мёртвого тела не трогать, близко к нему никого не подпускать, чтобы не затоптали возможные улики. Но кто знает, сколько ремонт двуколки займёт времени? Задержка даже на несколько часов не входила в планы Кудрявцева.

– Вот что, Вань. Лови Гуляку, займись колесом. Деревенские мимо поедут, попроси подсобить или чтобы кузнеца из Пышмы прислали. Я пешком до прииска дойду.

– Да что же вы, Макар Игнатьевич? – Иван захлопал рыжими ресницами. – Как я вас одного лесом пущу? Уж погодите, немного. Сейчас колесо прилажу, вмиг домчимся.

– Да? Не смеши меня. Тут пару верст осталось. Я эту дорогу, как свои пять пальцев знаю. Не зыркай так глазами. Не глухие тут места, а нахоженные не одним поколением старателей. Пешком пройду, не переломлюсь. Если ждать, когда ты все починишь, полдня пройдёт.

Иван снова почесал переносицу.

– Дак вы сами же говорите, что душегуб где-то тут бродит. Вдруг вы с ним встретитесь? Вас и защитить-то некому.

Увидев очередной насмешливый взгляд Кудрявцева, Иван быстро опустил глаза и понурил голову. Макар Игнатьевич посмотрел на его малиновые уши и вздохнул: что с этим дурнем делать? Ругаться совершенно не хотелось.

– Иван Спиридонович, давай ты с начальством спорить не будешь, – произнёс он с легким укором. – Во-первых, это приказ. А во-вторых, я же тебя никуда не отпустил. Как колесо приладишь, да не абы как, а чтобы надежно было, жду тебя на прииске. Возможно, покататься сегодня придется немало. Артельные в гулебную неделю по домам расходятся. Тут же все рядом. Кто из Медного Рудника, кто с Балтымского посёлка, а кто с деревни Пышма. С Коптяков, поди, тоже кто есть. Если сходу не определим виноватого, придется по всем местным деревням и посёлкам людей опрашивать. Надо, чтобы двуколка была в полной исправности. Понял?

– Да как не понять, Макар Играньевич. Я со всем старанием…

Оставив Ивана заниматься ремонтными работами, Кудрявцев снова направился к злополучной берёзе. Перед ней он остановился в раздумье, с какой стороны обойти. Он бросил взгляд на папоротники, в которых почувствовал жуткое, давящее чувство страха, и вдруг понял, что не хочет идти той дорогой.

Чувство упрямства пересилило. Урядник решительно углубился в заросли, чтобы понять причину испуга. Сколько он не искал, ничего подозрительного не обнаружил.

Лес был светел, где-то щебетала неизвестная пичужка, а взошедшее солнце заливало округу золотым сиянием.

«Положительно, у страха глаза велики! Положительно!» – покачал головой Макар Игнатьевич.

Выбравшись обратно на дорогу, он бодро зашагал по дороге в сторону озера Ключи.

[1] Аршин – старинная русская мера длины – 71,12 см

[2] Двуколка – двухколёсная одноконная повозка с кузовом на двух человек

[3] Пестрядь – домотканая ткань в клетку или полоску

[4] Чекмень – крестьянский суконный мужской кафтан в виде казакина, переходная форма между халатом и кафтаном.

[5] Визитка – сюртук с закругленными фалдами.

[6] Волость – В дореволюционной России низшая административно-территориальная единица, входившая в состав уезда.

[7] Верста – старинная мера длины, равная 1066,8 м

[8]Имеется ввиду американский шестизарядный револьвер системы Смита и Вессона, поступивший на вооружение российской полиции во второй половине 19 века

Глава 2. Неожиданная встреча

Дорога, по которой двигался Кудрявцев, была хорошо наезженная. Последние дожди отшумели неделю назад, и почти весь путь просох, опасности вляпаться в грязь не было. Иногда попадались ямины и глубокие колеи со стоячей водой, но обойти их не составляло труда.

Солнышко поднималось всё выше, начиная почти по-летнему припекать. Кудрявцев, слегка раскрасневшись от ходьбы, был вынужден расстегнуть сюртук.

«Ежели так с утра тепло, к полудню и вовсе жара будет, – подумал он, промокнув платком вспотевшую шею. – Может, и к лучшему, что пешком пару верст иду пешком… Не трясет, можно лесом любоваться… Вот расформируют нас, упразднят, стану писателем. Мне ещё Афанасий Юрьевич, царствия ему небесного, в гимназическом моем детстве говаривал: "Натура у тебя, Макарка, поэтическая. Тебе бы стишки или рассказы писать," – Он внезапно чуть усмехнулся нахлынувшей легкой ностальгии. – Писатели, они же что? Им делать нечего, вот и любуются на природу… Как там у Пушкина? Что-то же писал он такое хорошее про осень… Из головы вылетело…»

Он бросил взгляд в сторону. Тонкие, почти осязаемые солнечные лучи веерами расчертили лес от кроны деревьев до самой травы.

«Я же тоже могу красиво изъясняться, – подумал неожиданно Кудрявцев. – Возьму и напишу роман. У меня и фраза красивая есть для начала. Еще в гимназии придумал: «Первый луч солнца проглянул сквозь золотые листья…» А что? Хорошо сказал. Чем я хуже Пушкина? Если ничего не делать, можно сотнями стишки или рассказики писать. Только интересно: мог бы Александр Сергеевич, как я, расследовать все эти дела с кражами на заводах, или ещё хуже – на приисках? Там же порой сам чёрт порой не разберётся, не то, что Пушкин… А наш губернатор… Расформировать говорит, горную полицию. Надобности, говорит, в ней нет… А если нет, так неужели бы я в день воскресный с утра из дома сорвался?»

Размышляя таким образом, он обошёл очередную лужу, и внезапно услышал где-то в стороне громкий женский крик, переходящий в истеричный визг.

Кудрявцев оглянулся на звук, внимательно вглядываясь в глубину почти прозрачного осеннего леса.

– А-а-а! – надрывный голос раздался чуть правее.

Тут он увидел, как между стволов, по направлению к дороге, быстро перемещается женская фигура. Судя по растрепавшимся светлым волосам, особа была молода, а одета совсем не как, как одеваются крестьяне. Те до сих пор сарафаны носили, а эта одета по-городскому, в юбку, кофту и распахнутое пальто. На расстоянии от девицы несся бородатый мужик, быстро сокращая расстояние.

– Помогите! А-а-а! – снова донеслось до него.

– Убью!

Времени на обдумывание не было. Кудрявцев рванул напролом по направлении к бегущим.

Он добежал до них, когда мужик настиг женщину, рванул её за полы развевающегося пальто, повалил на землю и принялся душить.

Макар Игнатьевич схватил мужика за волосы, потянул голову на себя. Резким ударом кулака в челюсть он заставил незнакомца разжать руки и переключиться внимание.

Не дожидаясь, когда мужик вскочит, со второго замаха Кудрявцев повалил мужика в желтеющие папоротники. Падая, тот схватил урядника за ногу, роняя за собой на землю. Оба сцепились, покатившись по траве.

Прямо перед собой Макар Игнатьевич увидел свирепое лицо с налитыми кровью маленькими глазками. С невероятным усилием ему удалось положить мужика на лопатки, но он понимал, что долго не продержится. Мужичок оказался слишком силён. Чужие ладони сошлись кольцом на шее урядника, и он захрипел.

Пытаясь произвести впечатление чином на разбушевавшегося мужика, Кудрявцев попытался представиться:

– Уря… гор… поли…

– Убью!

Неожиданно между его лицом и лицом неизвестного мелькнула кисть тонкой женской руки с какой-то склянкой. Брызги воды упали на красные щёки незнакомца, и тот заорал так, как будто бы с него живого сдирали шкуру.

Схватившись за глаза, мужик скинул с себя тело Кудрявцева, и, не прекращая верещать на весь лес, стал с остервенением тереть кожу. Ещё не очень хорошо понимая, что произошло, Кудрявцев обернулся на незнакомку, которая, подобрав юбки, рухнула рядом с мужиком, вливая ему из маленькой бутылочки в рот какую-то прозрачную жидкость. Мужик булькнул, словно бы захлебнувшись, и начал вопить еще сильнее. Его выгибало и корёжило, словно бы у него внезапно случился приступ падучей, разве что пены изо рта не шло.

– Барышня! – Кудрявцев подскочил к незнакомке, выбивая из её рук склянку. – Вы что делаете? Вы его что… кислотой?

Он почти оттащил её от катающегося по земле мужика, не очень хорошо понимая, стоит ли ему теперь оказывать помощь, или сначала важнее разобраться с девушкой, которая, похоже, чем-то отравила своего преследователя.

Светлые глаза незнакомки стрельнули в сторону урядника.

– Ничего страшного… Ему сейчас станет легче…

Мужика, похоже, отпустила боль. Он перестал кататься, тереть лицо, и в бессилии рухнул на спину, широко раскрытыми очами глядя куда-то ввысь, в просвет между крон пожелтевших берёз. Кудрявцеву на мгновение показалось, что незнакомец умер, но тот глубоко задышал, словно бы приходя в себя. Его вполне осмысленный взгляд скользнул по фигуре урядника, а после переместился на барышню. Мутные глаза прояснились и стали жалобными.

– Агафья Дмитриевна, простите дурака… Бес попутал… – он неожиданно всхлипнул, сел и заревел, шумно шмыгая носом и вытирая кулаками глаза.

Кудрявцев ошарашенно смотрел на всю эту картину, еще точно не понимая, как ему вести в этой ситуации. На лице незнакомки, еще недавно визжащей на весь лес, было написано настоящие сочувствие по отношению к преследователю.

– Позвольте представиться. Урядник горной полиции Кудрявцев Макар Игнатьевич, – произнес полицейский, поднимая из травы склянку. – Что вы ему дали, Агафья Дмитриевна? Извольте объяснить суть происходящего.

– Он же вам сказал: бес, – девушка едва заметно пожала плечами, как будто бы говорила о чем-то само собой разумеющемся. – Что вы на меня так смотрите? Бесноватых не разу не видели? Нет у меня ни кислоты, ни яда. Святая вода это…

Она отобрала у урядника бутылочку и демонстративно вылила себе на язык оставшиеся капли.

– Видите, со мной ничего страшного не происходит.

Не обращая внимания на Кудрявцева, она присела перед мужиком на корточки и спросила, пытливо заглядывая ему в глаза:

– Оклемался, Афанасий? Обратно в Екатеринбург поедем, в церковь зайдем. Прости меня, повела тебя сюда… Забыла, что ты у нас и раньше бедовый был… Не хорошее тут место, раз на беса наткнулись… Отца Пафнутия сюда надо.

– Да не поедет он сюда. Какой же батюшка по ведьминой тропе пойдет?

Кудрявцев шумно выдохнул, оглядел залитый солнцем лес.

«Хорошее воскресенье, – скептически подумал он. – Убийство и кража на прииске, рухнувшая берёза, колесо слетевшее, а вдобавок встреча с сумасшедшим, который чуть меня не придушил. Только подумаешь, что пора бы стать уездным Пушкиным, как всё обязательно пойдёт наперекосяк!»

Он взглянул на свою одежду, и внезапно понял, что весь в сухих листьях, опавших хвойных хвоинках и прочем лесном мусоре. Пока на него не смотрели, он быстро попытался их стряхнуть, но это было делом безнадёжным.

Между тем Агафья Дмитриевна поднялась с колен, повернулась в его сторону, и Кудрявцеву пришлось выпрямиться.

– Я премного благодарна вам, Макар Игнатьевич. Вы появились так вовремя и… спасли меня.

Она смущённо улыбнулась и немного покраснела, от чего сразу сильно похорошела.

– Право, не стоит. Это был мой долг, – сдержанно ответил урядник и взглянул в сторону сидящего на земле мужика.

Разглядывая его, Кудрявцев, по привычке составил мысленное описание, чтобы лучше запомнить: «Лет ему всяко больше пятидесяти, но шестидесяти нет. Плечами широк, росту, кажись, выше среднего. Глазки мелкие, под ними мешки. Нос слегка кривоват. Подраться, видать, любит, раз свернули. Волос с проседью, но борода стрижена аккуратно. Значит, не деревенский. Опять же зипун[1] на пуговках ещё добротный, почти не латаный».

– Вынужден задержать вас, Афанасий, – произнёс он сухо. – Дальше со мной пойдёте.

– Почто такая напасть? – тот поднял на него лицо и стал спешно подниматься.

– За нападение на Агафью Дмитриевну и попытку членовредительства.

– Он не виноват! – с внезапной горячностью произнесла девушка. – Я на него совсем не сержусь. Пожалуйста, Макар Игнатьевич, давайте забудем это… недоразумение.

Кудрявцев с удивлением взглянул на неё. Недоразумение? Он помнил, как лапищи мужика его самого чуть не задушили.

«Что за странная у этих девиц натура? Ей только что чуть шею не свернули, а она защищает своего спутника, – подумал он переводя взгляд с девушки на мужичка и обратно. – Интересно, кто он ей, раз она так за него вступается? По возрасту Афанасий ей в отцы годится, но внешнего сходства между ними нет. Да и зовёт она его просто по имени. Прислуга он ей, что ли?»

– Да он вас чуть не убил, барышня! Да и на меня напал, а я тут, между прочим, по казённой надобности. Право задержать злоумышленника и доставить его в околоток[2] у меня есть.

– Прошу вас, Макар Игнатьевич… Больной он на голову… Бывает у него! – быстро заговорила Агафья Дмитриевна. – Я на него зла не держу!

Кудрявцев покачал головой. Барышня была совершенно невменяемой.

– А ежели бы вы тут, в траве, так и остались придушенной? – спросил он с лёгкой укоризной.

– Я бы справилась, – она встретилась с ним взглядом и выдержала короткий поединок глазами.

«Смелая какая! Ежели он душевнобольной, неужто не страшно?» – подумал Макар Игнатьевич со смесью восхищения и тревоги.

Честно говоря, ему совсем не хотелось заниматься этим мужиком. Внезапно он понял, что не сердится. С одной стороны нападение нельзя было оставлять безнаказанным, но не тащить же провинившегося с собой на прииск? Кто знает, чем там дело закончится? В воскресный день на работах артельных не будет, разве что приказчик, да кто-нибудь из сторожей. Если долго провозится с опросами подозреваемых, в конторе заночевать придётся. Да и не может он оставить Агафью Дмитриевну одну среди леса. Впрочем, и с таким сопровождающим, как Афанасий, он побоялся бы её отпустить. Вдруг у мужика очередной «приступ» случится?

Между тем барышня приглаживала растрепавшиеся волосы, досадуя, что шпильки потеряны, а гребня нет. Её хорошо освещало, и Кудрявцев, изредка бросая косые взгляды, поймал себя на мысли, что почти любуется ею. Все было хорошо: и лес, раскрашенный в сочные краски осени, и солнце, и молодая девушка в коричневом пальто. Эх, в такое воскресенье не о работе бы радеть.

Поймав себя на праздных мыслях, Кудрявцев опомнился, и, желая сосредоточится, мысленно стал составлять словесный портрет Агафьи Дмитриевны.

«Положительно не дурна! – не без удовольствия отметил он про себя. – Роста невысокого, телосложения среднего, волос имеет светло-русый. Лицо обыкновенное, глаза живые, серые… Морщинки в уголках глаз появляются, когда на солнышко щурится. По мне так лет двадцать пять или около того. Нос… Как сказать? Курносая? Слово не то… Вот словно бы картофелинка маленькая на самом кончике. Одета опрятно, не богато, но по фасону всё ладно, как под себя шито. Опять же вышивка ручная и по блузе и по вороту. Стало быть, рукодельница».

Он бросил взгляд на её руки, словно бы желая убедиться, что у неё на пальцах есть легкий след мозолей и шероховатости, которые образуются у вышивальщиц от иголки. Таких деталей разглядеть с расстояния не удалось, зато он отметил, что колечка на пальчике барышня не носит, и это его почему-то порадовало.

– Вы, Агафья Дмитриевна, случаем не учительствуете? – поинтересовался он.

Она тут же вскинула на него огромные глазищи.

– Откуда вы узнали, Макар Игнатьевич?

Кудрявцев пожал плечами. Не говорить же ей, что заметил въевшиеся в кожу пальцев чернила и маленькие темные точки на манжете блузы. Они были почти не заметны, но все же указывали на то, что часто барышне часто приходилось иметь дела с пером и бумагой. Тут сколько не надевай нарукавники, не всегда одежду уберечь получается. Так уж выходило, что если женщина в её возрасте не имела мужа, приходилось на жизнь зарабатывать самой. Профессий для этого было не так много. Методом исключения он решил, что она либо переписчица, либо дает уроки. Он выбрал наиболее романтичный, по его мнению, вариант, и неожиданно угадал. Приходилось скрыть причину догадки, так как это могло показаться бестактностью. Получилось бы, что он упрекнул барышню в неряшливости.

– Профессия у меня такая, Агафья Дмитриевна. Сыскные дела не только полицейское ведомство и жандармерия ведут, но и нас они случаются.

Кудрявцев улыбнулся с едва заметной загадочностью. Это выражение лица он давно отрепетировал, и всегда пускал в дело, чтобы напустить на себя таинственность. На барышень улыбка действовала безотказно, они, обычно, тоже начинали улыбаться в ответ. Только этих барышень, если честно, в его жизни почти не было, да и дальше обмена любезностями дело не шло. Не задалось у него с семейной жизнью.

После окончания Горного училища попал Макар Кудрявцев под рекрутский набор, а оттуда в инженерные войска. Ему повезло, государь Александр I реформу провёл, и предписано солдатом было служить всего двенадцать лет. Только он раньше этого срока до унтер-офицерского чина дослужился, пришлось все пятнадцать службе отдать.

Когда в Финляндской губернии занимался фортификационными укреплениями русских крепостей, была у него гражданская жена из местных. Венчаться он с ней не мог. Веры были разной, происхождение у неё не соответствовало тому, чтобы стать женой русского офицера, да и денег на реверс[3] при всем желании он бы не наскрёб. Возможно, и к лучшему было, что без брака жили. В конце отношения настолько испортились, что он и рад был возвращению в родной Екатеринбург без супруги. Впрочем, угрызений совести Кудрявцев не испытывал. Финка была женщиной видной, и ещё до его отъезда на Урал нашла себе утешение с другим офицером.

Воинскую службу пришлось совсем оставить – не прошли даром для спины финские морозы. В обычную полицию по той же причине его не приняли, а в горную, что числилась уже гражданским ведомством, опытные инженеры с унтер-офицерским чином требовались. Его сразу урядники перевели.

Женихом по местным меркам он считался не самым завидным, так как никто наперед не мог сказать – расформируют горную полицию окончательно или нет, но все же знакомые отцы взрослых дочерей наперебой стали приглашать его в гости.

На смотринах Макар Игнатьевич и познакомился с Грушенькой. Всё у них ладно было, да только за неделю до свадьбы застудилась она, слегла с горячкой и больше не встала. Хоронили невесту в том же свадебном платье, что так и не надето было на венчание. После этого Макар Игнатьевич несколько лет совсем не мог на других барышень смотреть.

– Макар Игнатьевич, не подскажете, где здесь дорога? Заплутали мы, – внезапно произнесла Агафья Дмитриевна.

– Ага, – поддакнул Афанасий. – Дядька нас с рассвета кружит, да бесовщина мерещится.

Макар Игнатьевич покосился на него, перевёл взгляд на Агафью Дмитриевну. Показалось ему или она нахмурилась в ответ на слова мужика?

– Рядом тут дорога. Она здесь на Пышминско-Ключевской прииск прямо выходит, а если немного назад вернуться, то почти к деревне Пышме выйдете. Аккурат на Верхотурско-Богословский такт поворот будет.

Агафья Дмитриевна и Афанасий переглянулись.

– Так мы что же, почти до Пышмы дошли? – удивлённо спросил мужик. – Эка мы тут плутали!

– Вы с Екатеринбурга добираетесь?

– Нет. То есть, да, – чуть улыбнулась Агафья Дмитриевна. – Мы екатеринбуржские, но ещё вчера вечером на постоялом дворе Владимирской остановились.

Владимирской называлась почтовая станция, что была частью поселения Балтымского. Поселок находился от деревни Пышма в двенадцати верстах выше по Верхотуро-Богословскому тракту. Именно такое расстояние должно было быть меж почтовыми станциями

– Вы что же, получается всю дорогу пешком шли? – удивился Кудрявцев, мысленно прикинув, что странная пара должны была выдвинуться с места задолго до восхода солнца. – За грибами отправились?

Барышня чуть пожала плечами, что могло означать что угодно. Зато Афанасий сразу закивал:

– За ними… Только лукошко потеряли, – он почему-то ухмыльнулся.

– Так вам в такую даль теперь возвращаться!

– Ничего, дойдем, – произнесла Агафья Дмитриевна и снова улыбнулась.

Они двинулись в сторону дороги. Надо было что-то сказать, но почему-то Кудрявцеву в голову ничего не лезло.

– Погода хороша, – произнёс он на всякий случай.

– Люблю осень, – Агафья Дмитриевна обернулась в его сторону. – Особенно в бабье лето.

– А я как-то больше обычное лето люблю… Знаете, когда в начале июня целые поля одуванчиков цветут, и каждый, как маленькое солнышко в траве, – неожиданно для себя сказал Кудрявцев, а сам про себя подумал: «Что же я несу такое? Какие одуванчики? Барышня меня за идиота сейчас примет! На смех подымет: мол, Пушкин выискался!»

Они вышли на наезженную телегами дорогу и остановились друг напротив друга.

– Мне иногда кажется, что солнце в по лугам и полям с цветов краски собирает, а осенью той палитрой раскрашивает листья, – Агафья Дмитриевна произнесла это спокойно, без жеманства или кокетства, и поэтому фраза прозвучала просто, мило и естественно. Да и голосок у нее был певучий, бархатистый, любо-дорого слушать.

«Положительно не дурна! Положительно!» – с легким восторгом подумал Кудрявцев и взглянул на дорогу.

Как же не хотелось ему сейчас идти на прииск, где убили человека.

– Вот что я вам предложить хочу. Сам я сейчас без экипажа. У двуколки колесо слетело, вынужден до прииска пешком добираться, пока подручный мой ремонтом занят. До фабрики тут недалече, с версту осталось, а то и того меньше. Если вы будете столь любезны, что составите мне компанию до прииска, там я вам подводу до Владимирской прямо на месте организую. Все не ногами пыль собирать по дороге.

Спутники переглянулись. Пешком идти двенадцать верст, судя по всему, им не очень хотелось. Только выражение лица Агафьи Дмитриевны выражало сомнение. Воспользоваться предложением незнакомого человека ей было неловко.

– Мы можем дойти до Пышминской почтовой станции. Там уж наймём кого, – на всякий случай произнесла барышня.

– Так это вам еще версты две назад идти, – возразил Кудрявцев, не желая отпускать барышню одну с типом, у которого не всё в порядке с головой. – До прииска все равно ближе.

Неожиданно его поддержал Афанасий:

– Дело говорит Макар Игнатьевич. Чего нам пешком-то идти?

Агафья Дмитриевна немного помялась, а после, стрельнув на урядника серыми глазами, с милой улыбкой произнесла:

– Если вы так настаиваете…

От её просветлевшего личика на душе у Кудрявцева почему-то стало тепло и хорошо.

[1]Зипун – крестьянская верхняя одежда, представляет собой вид пальто или кафтана без воротника, с застежками в виде крючков или пуговиц.

[2] Околоток – подразделение полицейского городского участка.

[3] Реверс – подтверждение материальной обеспеченности армейского офицера для необходимости вступление в брак. Для простого офицера годовой доход должен был быть не менее 10000 рублей.

Глава 3. Дорога до озера

Они двигались по в направлении золотопромывной фабрики. Афанасий на ходу очищал от листьев и хвои пальто барышни, она заплетала волосы в косу, а Кудрявцев пытался придумать темы для того, чтобы поддержать беседу. Не большой он был мастак по части светских разговоров.

– Можно задать вам вопрос, Агафья Дмитриевна? – поинтересовался Макар Игнатьевич у своей спутницы. Дождавшись утвердительного ответа, продолжил: – Вы сказали, что учительствуете. Позвольте полюбопытствовать: в Епархиальном училище, в Первой гимназии или даете частные уроки?

– Не то, не другое, не третье, – улыбнулась она, – Я преподаю в женском частном пансионе госпожи Капустиной.

Кудрявцев с удивлением взглянул на её подсвеченное солнечными лучами личико. Об этом учебном заведении он слышал впервые.

В Екатеринбурге неплохо обстояло дело с образованием для мальчиков, но совсем не было школ для девочек. В Епархиальном женском училище обучались дочери духовенства, в Первой гимназии мест было мало, и попасть туда могло не больше сотни учениц. Что касается пансионов, эта практика в городе не приживалась.

– Впервые слышу о госпоже Капустиной и её пансионе. Просветите меня, Агафья Дмитриевна.

Та откинула косу за спину, и стала чем-то похожа на девицу из простонародья. Кудрявцев снова поймал себя на легком любовании барышней. И красавицей-то особой её нельзя было назвать, но было в ней что-то такое завораживающее, вызывающее живейшую симпатию. Ему нравилось идти в её компании по залитом солнечным светом дороге, и украдкой рассматривать профиль с маленькой «картофелинкой» на кончике носа. Он заприметил едва заметные крапинки веснушек на щеках, и это его почему-то порадовало. Ему всегда нравились девушки с веснушками.

Давно Макар Игнатьевич не испытывал такого светлого, позитивного чувства при общении с представительницей прекрасного пола. Возможно, дело было в тёплом осеннем утре с его золотистой палитрой, а, может, он просто истосковался от одиночества и неприкаянности своей судьбы, в которой давно уже не было места женщинам.

Агафья Дмитриевна, не подозревая о впечатлении, которое производила на холостяка, весело щебетала:

– У нас маленький пансион, всего одиннадцать учениц. Заправляет всем Валентина Андреевна Капустина. Заведение открыто при поддержке и на средства нашей попечительницы, графини Надежды Алексеевны Стенбок-Фермор. Открытие состоялось три года назад, во время её последнего визита в Екатеринбург. Об этом даже была маленькая заметка в газете.

– Заметку я, скорее всего читал, но просто не запомнил. Своих детей Бог не дал, так что образование девочек меня не особо волновало. Но у нас с вами, оказывается, есть кое-что общее! – неожиданно обрадовался Кудрявцев и, перехватив удивлённый взгляд серых глаз, продолжил: – Её покойный супруг, граф Александр Яковлевич, мой благодетель. Благодаря его протекции я в Горное училище поступил. Можно сказать, он помог мне в люди выбиться.

Агафья Дмитриевна замедлила движение, принимая на плечи поданное Афанасием пальто. Неожиданно она хитро улыбнулась и сообщила:

– Тогда, наверное, вам приятно будет узнать, что графиня, быть может, совсем скоро будет в Екатеринбурге.

Улыбка медленно сползла с лица урядника.

– Помилуйте, с чего вы взяли?

– Она из Москвы приехала на свои Ирбитские заводы. Я о том слышала уже более недели назад. Сами знаете, от Ирбита до наших мест рукой подать. Может, пока мы с вами тут говорим, Надежда Алексеевна уже в Екатеринбурге. Наш Верхне-Исетский завод – её владение.

«Вот только графини мне к прочим неприятностям не хватало!» – обеспокоенно подумал урядник.

Пышминско-Ключевской прииск, куда они направлялись, достался графине Стенбок-Фермор[1] по наследству от отца, известного уральского заводчика Саввы Яковлевича Яковлева. Сначала делами в этих местах заправлял он, а после его смерти – супруг графини. Ведал он не только прииском. В тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году местные старатели в одном из глубоких шурфов[2] нашли малахит и азурит – минералы, намекающие на присутствие меди. Таким образом и было обнаружено богатое рудой месторождение. В нескольких верстах от золотопромывной фабрики заложили Иваново-богословскую шахту, а после поставили медеплавильный завод.

Ещё семь лет назад в этом районе кипела жизнь, но толковый приказчик графини уехал в Санкт-Петербург, дело передали в руки человека из местных крестьян, и он полностью загубил дело. При нем поломались насосы, откачивающие воду из шахты, упала добыча руды, завод пришлось закрыть за безысходностью. Что касается прииска, он продолжал свою работу, но никогда не вызывал у хозяйки особого интереса во время её редких визитов на Урал. Всем заведовали её доверенные люди.

Графиня Стенбок-Фермор не любила пышных приездов, редко оповещала о своих визитах, поэтому об этом никогда не знали даже вездесущие газетчики. Слыла она женщиной с деловой хваткой, не даром носила звание купца первой гильдии. Всё бы ничего, но Кудрявцеву было неприятно, что возможный визит графини в Екатеринбург совпадает с убийством на прииске. Ведомство горной полиции итак грозили закрыть, а тут, получается, недогляд в Мостовской волости.

Обычная полиция может ухватиться за это дело, если такая женщина, как Надежда Яковлевна, им жалобу напишет. Раздуют шумиху, скажут, что горная полиция уголовные дела вести не умеет, и под этим предлогом может Макар Игнатьевич остаться без работы.

В целом дело, касаемое убийства, на руднике должен был вести его начальник – горный исправник Соколов, но он, очевидно, тоже не извещенный о предстоящем визите графини, отбыл в Сысерть, где были какие-то волнения в рабочей среде на заводах. Поэтому в его отсутствие на Макара Игнатьевича и свалилось уголовное дело.

– Давайте, я вашу визитку почищу, – внезапно подал голос Афанасий, поворачиваясь к Кудрявцеву. – Эвон как я вам её уделал.

Кудрявцев, захваченный врасплох мыслями о приезде Надежды Алексеевны, даже не расслышал.

– Вас, я вижу, что-то обеспокоило? – спросила Агафья Дмитриевна, глядя, как между бровей урядника пролегла глубокая складка.

– Нет, что вы… Просто очень… неожиданное известие, – Макар Игнатьевич постарался согнать с лица напряжение.

Агафья Дмитриевна почему-то тоже нахмурилась. Она взглянула куда-то за спину Кудрявцева, снова перевела взгляд на его лицо и вдруг спросила с легкой тревожностью в голосе:

– Там.. убили кого-то?

Урядник, начавший было стягивать с себя визитку, чтобы передать её Афанасию для чистки, замер и бросил на барышню быстрый, внимательный взгляд.

«Откуда она знает? Я же, кажется, вслух этого не произносил!» – подумал он обеспокоенно, а вслух произнёс:

– Положительно не понимаю, с чего вы это взяли.

По губам барышни скользнула нервная, едва уловимая улыбка.

– У каждого из нас есть свои догадки по поводу того, на что обращаем внимание. Глаза – видят, уши – слышат

– Что же послужило поводом для сделанного вами вывода? – в голосе Макара Игнатьевича звенел напряжённый сарказм.

Он сам не понял, что его напрягло. Возможно, сработало профессиональное чутьё, привыкшее во всем видеть четкую, понятную и логическую картину. Догадка барышни не была ни на чём основана, и в какой-то момент Кудрявцеву показалось, что та знает немного больше о делах на прииске, чем говорит.

– Это трудно объяснить, – Агафья Дмитриевна смутилась, заметив острый, нацеленный на неё взгляд полицейского чиновника.

– Сделайте милость, объясните хотя бы как-то.

Она снова чуть пожала плечами в свойственной ей манере лёгкой неловкости.

– Знаки нехорошие на пути попадаются… Мышь раздавленная… птица растерзанная… За вами тени от деревьев крестами легли…

Макар Игнатьевич обернулся.

Тени разлапистых сосен, падающие на пыльную дорогу, действительно, слегка напоминали кладбищенские кресты.

– Да тут вся дорога в таких «рисунках»! – усмехнулся он. – Ветки параллельно земле растут, вот и выходят крестообразные тени. Они тут в любой солнечный день такие.

Барышня нахмурилась. Словно бы понимая, что урядник ей не верит, попыталась доказать свою правоту:

– Говорю же, что это трудно объяснить. В какие-то дни я бы на эти тени внимания не обратила. Или увидела бы в их узоре что-то другое. Но иду с вами, а по дороге словно читаю знаки смерти… Чем дальше, тем их больше. Вон, коряга старая справа… Она же как гроб с приоткрытой крышкой.

Кудрявцев проследил, куда она указывала. Чуть в стороне от дороги огромный пень. Когда-то давно его выворотило с корнями из земли, он наполовину сгнил и даже в некоторых местах порос травой и мхом. Раньше, когда случалось проезжать мимо, Макар Игнатьевич всегда его видел, но никогда не задумывался об его очертаниях. Оказалось, что с того места, где они стояли, коряга, в самом, деле чем-то напоминала трапециевидный гроб с приподнятой крышкой.

«Может, не только Афанасий, но и барышня у нас душевнобольная? – мысленно предположил урядник, бросив ещё один взгляд на свою спутницу. – Даже жаль, если это так. Положительно, несёт настоящий бред…»

– Знаете, птицу ту дохлую я и сам видел. Мышь, правда, не заметил, а вот птица была. Только объясните мне, Бога ради, при чём тут тот комок перьев и эта самая коряга. Какая меж ними связь? – с этими словами Макар Игнатьевич все же передал визитку в руки Афанасия.

Тот безропотно принял её, зачем-то взглянул на пень, перевёл на Агафью Дмитриевну и вдруг сказал:

– Да не поймёт он вас.

Перехватив ехидный взгляд урядника, Афанасий занялся чисткой визитки.

Агафья Дмитриевна снова пожала плечами и спокойно продолжила тоном, как будто бы вела урок:

– Нам всегда свыше посылаются тайные знаки. Так мир говорит с каждым на его собственном языке, приоткрывая сокровенные тайны прошлого, настоящего и даже будущего. Мы так часто заняты своими мыслями, что не всегда умеем прочесть те подсказки, что нам адресованы. Спросите, зачем это происходит? Не знаю. Может быть так сам Бог хочет нам что-то сказать, от чего-то уберечь, что-то посоветовать. Душа все знает наперед, потому взгляд наш падает лишь на то, что важно знать не только ей, но и уму.

«Точно – блаженная!» – Кудрявцев принял очищенную от мусора визитку, застегнул пуговицы и чуть её одёрнул, чтобы она села точно по фигуре. Обернувшись к барышне, он спросил:

– Что же, вы никогда не ошибаетесь в чтении своих… знаков?

– Ошибаюсь, конечно, – с полуулыбкой ответила она. – Это не так просто, уметь читать на языке, с которым тобой говорит природа. Я была бы рада, если бы знаки, увиденные мной, не намекали о странных вещах. Скажете, что я ошиблась?

Они снова медленно двинулись по дороге.

Макар Игнатьевич не был удовлетворён странными объяснениями. Тема разговора завязалась между ними странная, но интересная.

– Барышня, уж простите мне за прямоту, но, ей богу, в связь придорожного пня со случившейся на фабрике трагедией я не верю.

– Значит, я права? – девушка почему-то бросила быстрый взгляд на Афанасия. – Кто-то умер?

– Агафья Дмитриевна, беда, действительно, произошла, иначе бы меня здесь не было. И день воскресный, и на прииске конец гулебной недели… Если бы не надобность, меня здесь не было бы сегодня. Только вы, наверное, про душегубство на постоялом дворе услышали? Пусть и раннее утро, а новость, поди уже по всей округе разнеслась… Так что всё можно просто объяснить, без дохлых птиц.

Она тихо засмеялась:

– Конечно, можно. Давайте мы больше не будем об этом спорить. Долго нам ещё идти?

Макар Игнатьевич внезапно понял, что сожалеет о том, что скоро с милой барышней придется расстаться. Так бы шёл бы и шёл с ней по усыпанной листьями дороге.

– Почти пришли. Скоро уже озеро покажется.

– Большое оно?

– Нет. Да и не озеро то, а пруд. Здесь, на берегу речки Ключи, ещё в двадцатые годы нашли рассыпное золото. В те времена как раз указ царский вышел, разрешавший частную золотодобычу. Лесные угодья этих мест числились за Верхне-Исетским заводом графа Яковлева, дача[3] у него тут была. Раз про богатство местной земли разведали, граф решил фабрику оборудовать. Для этого речку плотиной перекрыли, получилась большая запруда. На берегу стоят промывальные устройства, работают вододействующие молоты для дробления пород. Так эта местность и по сей день старательством живёт.

– Золото, это так… удивительно, – Агафья Дмитриевна снова улыбнулась.

Её наивность немного позабавила Кудрявцева. Он ухмыльнулся в усы и пояснил:

– Ох, барышня. То, что вам кажется романтикой – каторжный, грязный труд. Чтобы добыть золотник[4], надо сто пудов породы перелопатить. Это раньше тут верховое золото было, а сейчас всё выбрали, приходится глубокие шурфы копать. Только вам, наверное, не интересно про это.

– Нет-нет, рассказывайте.

– Я уж всё рассказал. К чести этих мест, прииск стабильно даёт золото. Сейчас, после того, как завод и шахту закрыли, а железная дорога у ямщиков их кусок хлеба отобрала, прииск – единственное место, где местные мужики могут себя заработком обеспечить. Вот, кстати, и озеро наше.

Кудрявцев указал вперед, где в просвет между деревьями блеснула голубая от отраженного в ней небо гладь Ключей. В свете золотистой листвы, картинка была ясной и сочной.

– Как красиво! – охнула барышня.

– Это пока. За поворотом уже вид на саму фабрику откроется. Там горы нарытой земли и породы, да куча старых строений, не просыхающие лужи. Нам повезло, что сушь стоит… Иначе тут все по колено было бы в грязи.

Агафья Дмитриевна внезапно остановилась.

– Подождите немного, – она, развернувшись, подошла к Афанасию. Без тени улыбки взглянула в его лицо и произнесла с легким нажимом: – Вот что, Афанасий Захарович… Тебя с собой дальше опасаюсь брать. Раз там покойник, лучше будет, если ты окажешься как можно дальше от того места.

– Да я в полном порядке! – горячо заговорил тот. – Что может произойти?

– В порядке? Так ли это? – глаза барышни были серьезными. – А если бес не вышел из тебя? Если затаился? Ни ты, ни я этого не знаем. Нет, Афанасий. Пока мы с тобой в церковь не сходим, не надо тебе к мёртвому телу приближаться. Сам знаешь, опасно это. Ты лучше, меня здесь, у дороги, обожди.

– Да что мне тут делать-то? – набычился мужик. – Да и как вы, Агафья Дмитриевна, одна, в обществе незнакомого мужчины на прииск пойдете? Слыхано ли дело! Что о вас люди подумают? А ежели госпожа директриса узнает?

– Не узнает. Сам понимаешь, хуже будет, если ведьмин бес в тебе остался, да из тебя в покойника перейдет. Так и быть, проводишь меня до фабрики, но внутрь не пойдешь. В лесочке дождись. Вдоль дороги пройди, опята пособирай. Только далеко не углубляйся, чтобы не заплутать. Как мне подводу Макар Дмитриевич организует, и я обратно поеду, тут тебя прихвачу.

До Кудрявцева долетала часть их слов, но он ничего не понимал из того, что они имеют ввиду. Странные оба были.

Тем временем Агафье Дмитриевне удалось договориться с Афанасием. Тот ещё немного поворчал, но согласился с её доводами.

[1]Графиня Надежда Алексеевна Стенбок-Фермор, урождённая Яковлева – владелица горных заводов на Урале, правнучка и наследница С. Я. Яковлева, одна из богатейших женщин России XIX века

[2] Шурф – вертикальная горная выработка квадратного, круглого или прямоугольного сечения, небольшой глубины (редко более 20—30 м) для поиска полезных ископаемых.

[3] Лесной дачей назывались большие лесные угодья, разделенные просеками. Территория закреплялась за частным лицом для лесозаготовок и производства угля.

[4] Золотник – старинная мера веса, равная 4,266 грамм

Глава 4. Место убийства

Когда они вышли к фабрике, зрелище оказалось далеко не таким романтичным, каким представлялось издали.

Территория была огорожена дощатым забором. Всю дорогу на подступах изъездили, виднелись лужи, не просохшие в глубоких колеях. Земля кругом была изрыта, со следами старых шурфов. Передвигаться, кроме как по настилам, по территории было сложно. Дробилки, мостки, сараи, огромная рубленная конструкция промывальной машины – всё это занимало значительную часть побережья пруда, вплоть до окраины вырублено кругом леса.

Самым «приличным» зданием фабрики можно было назвать контору. Это была просторная почерневшая от времени изба-пятистенка[1] с крыльцом посередине и резными наличниками на окнах. За ней, чуть в стороне, высилась отвалы отработанной земли и горной породы. Сюда шло все то, что прошло через промывальную машину после того, как оттуда отбирали золотины[2]. Так как золотодобыча на Ключах велась уже полвека, на части отвалов проросли березки и молодые сосенки.

Перед конторой толпились и что-то горячо обсуждали местные мужики. Было их человек семь. Почти всех из них Кудрявцев неплохо знал, так как старательским делом, за редким исключением, занимались в основном жители трех ближайших поселков – Балтымского, Пышмы и Медного Рудника. Если не считать баб и ребятишек, мужиков в этих населенных пунктах было не так много. Многие из них к старательскому промыслу отношения никакого не имели. Кудрявцев, может, и не знал всех собравшихся по именам, но лица казались знакомыми.

Фигуру приказчика[3] Кондрата Васильевича Антипова, управляющего прииском, он приметил сразу. Это был человек среднего роста, одетый значительно лучше остальных в одежду из хорошего зеленого сукна. На голове его был неизменный картуз, из-под которого торчали частично поседевшие, стриженные «в кружок», но уже отросшие волосы.

Несмотря на невысокий рост и не самую приметную внешность, норов у Антипова был суровый и жёсткий. Старателей он держал в кулаке, а друзей почти не имел. Его побаивались, некоторые даже ненавидели, но все равно большинство местных его уважало, при встрече низко кланяясь. Кондрат Васильевич был единственным грамотным на все три поселения округи. При прочих качествах приказчику была присуща и некоторая доля ушлости, а в отношении с начальством – лёгкой угодливости. Кудрявцев как-то слышал, что старатели между собой называют Антипова – Дятлом, но за что тот получил такое прозвище, не знал.

Кто-то из мужиков первым заметил фигуру урядника и идущую с ним рядом барышню и указал на них приказчику. Тот обернулся, всплеснул руками.

– Макар Игнатьевич! – радостно выдохнул он и поспешил навстречу.

Приблизившись, бросил удивленный и подозрительный взгляд на одетую в городское незнакомку. За годы, что он командовал делами в этих местах, на прииск иногда захаживали местные бабы и девки, но по большой надобности. Вход на территорию золотопромывной фабрики был строгим, и без предъявления паспорта пройти сюда было невозможно. Приисковые надзиратели старались пресечь все попытки хищения золотин. В те годы целые артели до работы не допускались, если у кого с собой паспорта при себе не оказывалось или тот оказывался просроченным.

– Моё почтение, сударыня! – приказчик неловко кивнул. – Здрасьте вам наше!

Его недоуменный взгляд перемещался с Агафьи Дмитриевны на Кудрявцева и обратно. Антипов никак не мог сообразить, требовать ему с барышни документ или нет. Если она с урядником, то, наверное, тот уже сам проверил у неё паспорт. С другой стороны если не проверить совсем, Макар Игнатьевич может подумать, что приказчик плохо выполняет свои обязанности.

Желая замять неловкую паузу, Кудрявцев произнёс:

– Агафья Дмитриевна, позвольте вам представить Кондрата Васильевича Антипова, он здесь приказчиком назначен, – предупреждая вопросы, добавил уже для Кондрата Васильевича: – Агафья Дмитриевна и её сопровождающий, оставшийся за воротами, не местные. Пошли за грибами и заблудились в нашем лесу. Я пешком добирался, встретил их.

– Пешком? – брови приказчика прыгнули вверх.

– У меня за Пышмой, после поворота на прииск, колесо слетело. Помощник мой чинить его остался. Будьте любезны, Кондрат Васильевич, организуйте Агафье Дмитриевне подводу, чтобы она и её спутник добрались до Владимирской.

Объяснение показалось убедительным, и Антипов сразу проникся сочувствием.

– Я бы рад подводу дать, токмо обождать придется… Я сам верхом примчал, а подводу ещё до рассвета за батюшкой в Мостовскую отправили. Сами понимаете, дело такое… – он покосился на Агафью Дмитриевну, но не стал пояснять вслух, зачем на прииск позвали священника.

– Так у вас не одна же подвода, – напомнил Кудрявцев.

– Знамо дело, не одна… Дак на тех землю да камни подвозим… – приказчик удрученно развёл руками. – Телеги грязью уделаны, не сажать же барышню в такую. Теперича обождать придётся. Я сейчас распоряжусь вас, барышня, обустроить, в конторе посидите. Сеньке скажу, он самовар раздует на крылечке, – он обернулся к Агафье Дмитриевне и извиняющимся тоном добавил: – Только не обессудьте, хозяин я сегодня не самый приветливый. Дела нонеча сурьезные . Токмо… если позволите…

Внезапно он замялся и мотнул головой в сторону, приглашая Кудрявцева отойти с ним. Тот понял намек, и извинившись перед спутницей, отошёл с приказчиком.

Антипов быстро и суетливо заговорил:

– Я думаю: как её к конторе подвести? Фома, покойничек, конечно, не в ней, на улице и чуть в стороне, как раз за углом, где навес для лошадей. Мы его туда отнесли, да рогожкой[4] прикрыли. Даже отсель, если глянете, его сапоги виднеются. Думаю, что ежели барышню к крыльцу подвести, она покойника заметит… – он глубоко вздохнул и добавил: – Да и окошко одно аккурат на то место смотрит. Визгу ж, поди, будет…

– Агафья Дмитриевна знает про трагедию… Не смотрите на меня так, не я ей об этом сказал. Кто-то из деревенских, наверное, ляпнул, если новость спозаранку по округе разлетелась. Прикажи-ка Сеньке окошко завесить, то, которое в сторону навеса выходит. Или пусть ставни закроет. Что теперь поделать? Не мог же я заблудившихся в лесу бросить, – он немного помолчал, раздумывая. – Думаю, ваша подвода с Мостовской доберётся скоро. Возможно, Ванька мой, с двуколкой, даже быстрее справится, колесо на место поставит… А про самовар ты, Кондрат Васильевич, хорошо придумал. Я бы тоже от завтрака не отказался.

– Дак я это мигом…

– Не отвлекайся. Мы с тобой идём на осмотр тела. Фельдшер тут?

– Мы за ним ещё с ночи послали в посёлок, а он, пёс, тоже в Мостовском. У его кума сына крестят, он туда зван был. Думаю, вместе с батюшкой приедет.

Кудрявцев вернулся к Агафье Дмитриевне. Та стояла, хмуро глядя в сторону конторы. С того места, где она находилась, отлично было видно накрытое рогожкой тело. Так как прикрыли плохо, из-под ткани торчали сапоги, и не трудно было догадаться, что там лежит труп.

– Уж простите великодушно, что приходится вас задерживать, – произнёс Кудрявцев, заметив ее взгляд. – На часок-другой придется вам здесь посидеть. Не думал, что так выйдет. Хотите, Афанасия вашего позовём? Чуть позже отзавтракаем вместе, Кондрат Васильевич соорудит нам чего-нибудь к столу.

– Я понимаю ситуацию, – серьезные глаза глянули в лицо урядника. – Я обожду, но Афанасия звать сюда не надо. Коль кто ему краюху вынесет, да предупредит о задержке, и на том спасибо будет.

Кудрявцев бросил на неё ещё один пытливый взгляд. Все-таки Агафья Дмитриевна была немного странной.

Фома, пожилой приисковый надзиратель, лежал на принесённых из дома досках, под которые кто-то заботливо подложил чурочки, чтобы повыше было. Глаза его были закрыты, а редкие седые волосы слегка спеклись от подсохшей крови. Руки ему уже уложили на груди и перевязали верёвицей.

Кудрявцев перевёл взгляд на окошко, чтобы убедиться, что задергушки[5] закрыли обзор из горницы. Сенька сделал как надо, беспокоиться не следовало. Урядник снова перевел взгляд на лицо убитого. Он присел над телом, чтобы как следует все разглядеть.

Внешний осмотр одежды не носил признаков борьбы – и пуговицы, и крючки были на месте, видимых прорех тоже не было.

– Чего у него ладони-то в земле перепачканы? – поинтересовался он. – Сухо же!

– Чего ж непонятного? Сзади долбанули по башке-то. Видать, на руки упал, – тут же подсказал Антипов. – Может, подняться хотел. Фому когда нашли, он лежал лицом в землю. А вокруг головы – кровушка. Помер, судя по всему быстро.

– Фельдшер приедет, осмотрим тело еще раз. Теперь покажите мне, Кондрат Васильевич, где его нашли.

– Дак тут рядышком, у угла конторы, – Антипов подвел урядника к бревенчатой стене, и они оказались под тем самым окошком, что смотрело в сторону навеса.

Ничего, кроме перепачканных потемневшей кровью березовых листьев на месте не виднелось, к тому же кругом было много следов. Мужики натоптали, когда труп обнаружили, и стали перетаскивать тело.

– Орудие убийства нашли? Может, инструмент какой со следами крови был, или камень? Думаю, чем-то подручным его ударили.

Антипов вытянул лицо. Он был мужик не глупый, но из-за всех волнений утра подобная мысль не пришла ему в голову:

– Сейчас мужиков пошлю все осмотреть.

– Дело говоришь. Кто тело нашёл?

– Яшка Корявый. Сейчас его кликну! – приказчик, приложив ладонь ко рту, гаркнул на весь двор: – Эй, Корявый, подь-ка сюда!

Из толпы отделился молодой мужичишка со короткой бородёнкой. Шел он, слегка подволакивая ногу. Внешне Яшка был какой-то несуразный – одно плечо чуть выше другого, горбатый, с кривыми ногами. Мальчонкой он упал с дерева, переломал кости, а срослись они неправильно. За то и звали его чаще не именем, а прозвищем – Корявый. На прииске Яшку ценили, работал он исправно. Но уважали его больше за то, что балалаечником был знатным. Сам плясать не мог, зато ни одна свадьба в Мостовской волости без него не обходилась.

Яшка подошёл, остановился чуть позади приказчика.

– Давай, Яков Михалыч, рассказывай господину уряднику, как дело было! – Антипов сурово сдвинул брови, а в голосе его звучали обвинительные нотки, словно бы сам Яшка подозревался в случившемся на прииске.

– Так чё рассказывать? Вечеряли[6] мы вчера допоздна. Гулебная неделя, никто не робит, вот и расслабились. Прииск-то пустой. Барачных не было, в посёлок на гулянку ушли.

– А ты что не пошёл на гулянку? Истосковались там, поди, без балалайки твоей? – усмехнулся Кудрявцев.

Яшка шевельнул неловко плечом, криво ухмыльнулся.

– Да так…

– Таська его отшила, – подсказал всезнающий Антипов. – Он теперь на гулянки не ходит.

Яшка бросил на Антипова хмурый взгляд, и ничего не ответил. Кудрявцев понял, что мужичку неприятна тема, и спросил по делу:

– Сколько вас тут было?

– Я, Фома Кузьмич, Сенька да Митроха. Мы в надзирательской сидели.

– Пили? – ещё суровее сдвинул брови приказчик.

– Не-е-е, – снова ухмыльнулся Яшка. – Чё у нас там было, чтобы пить? Так, горло промочили.

То, что выпили они изрядно, было понятно по запаху перегара, исходящего от мужичка.

– Ссорились? – словно бы между делом спросил урядник.

– Мы дурни чё ли? – пожал кривым плечом Корявый. – Душевно сидели.

– Зачем Фома вышел? – продолжал допрашивать Кудрявцев.

– Дак он всё елозил, места себе не находил. Животом маялся. Встанет, выйдет на крылечко, постоит, да обратно зайдет… Только он ещё днём все время до будки бегал. Бурчал у него живот-то. Мы потому и не заприметили, когда он надолго отлучился. Сидели, балакали о своём. Как спать укладываться стали, я до ветру решил выйти. Как раз облачка уж почти развеялись, луна выглянула. Светло как днем. Тут я и увидел, что кто-то лежит у конторы. Сначала-то не понял, что человек. Опосля пригляделся… Батюшки святы! Фома Кузьмич! Я к нему, а он уж не дышит, и башка пробита на затылке. Я мужиков и кликнул…

– Никого поблизости не было?

– Не… Наши-то с гулянки возвращаться стали, мы гуртом всё, что сумели прочесали. Нас человек восемь было. Дак в ночном-то лесу попробуй найди убивцу. Мы вернулись и Сеньку, как самого молодого, за Кондратом Васильевичем отправили.

Кудрявцев задумчиво кивнул, оглядел двор. Всё на самом деле могло оказаться довольно прозаичным. В темноте крепко выпивший Фома мог налететь на что угодно, пробить голову, пройти ещё немного и рухнуть замертво. Возможен был и другой исход событий, такой, как пьяная ссора последующим с убийством. Мужики могли сговориться между собой, как дело правдоподобно обставить.

– Поищите камни, балки, бревна со следами крови, – сказал урядник, обернувшись к приисковым. – Если что подозрительное увидите, руками не берите, а сразу ко мне с докладом.

Приисковые покивали и стали разбредаться по территории.

Яшка проводил их взглядом, откинул со лба светлый вихор и продолжил:

– Мы уж после заметили, что дверь-то в контору отперта.

Макар Игнатьевич удивленно прищурился:

– Погодите. Отпертая дверь? Что об этом не доложили сразу? Только про тело и сказали, а про контору – ни слова.

Яшка остался таким же невозмутимым:

– Господин урядник, так мы не сразу заметили. У нас тут Фома Кузьмич богу душу отдал, до конторы ли нам было? Говорю же, башка пробита, кровь хлещет. Сенька тут же конягу седлал, да в посёлок – будить Кондрата Васильевича.

– Так и было, – вставил приказчик. – Сенька сначала меня разбудил, а уж я сообразил утра не дожидаться, велел ему сразу к вам в город гнать. Про то, что контору расковыряли, я и сам не знал. Я же её самолично всегда запираю, и ключ при себе держу.

– Ключ сейчас при вас?

– Знамо дело, при мне. Неужели бы я на прииск поехал, и его с собой не взял?

Кудрявцев снова взглянул на Яшку. Тот дёрнул плечом и продолжил:

– Мы с покойным сначала возились, а те, кто свободен, что могли прочесали. Это уж как светать стало, Митроха заметил, что будто бы и не заперта контора. Он на крылечко поднялся, а там – там раскурочено всё в месте, где замок.

Кудрявцев нахмурился. Дело приобретало новые подробности, о которых он не подозревал.

– Украли чего? – его взгляд переместился на Антипова.

– Украли, – горько вздохнул приказчик, но тут же быстро пояснил: – Банку с золотом я в город увёз ещё перед гулебной неделей, чтобы с мужиками расплатиться. Пять рублей рублей с полтиной, да ещё копейки три оставались припрятанными. Их и стащили. Всё остальное на месте. И посуда цела, и книги учетные, и утварь. Хитник[7] если и был поблизости, то Корявый его спугнул. А может, он и Фомы Кузьмича испужался. Дверь-то, похоже ломом поддели. Замок у нас немецкий, дорогой, но против лома ему не выстоять.

– Неужели никто не слышал, если двери ломали?

– Так ночью же шумело сильно. Ветрище какой был! Это сейчас все стихло, а около полуночи, ежели кто с дверью возился, да стучал, мужики могли не слышать. Они же у себя, в караулке у ворот находились, – приказчик почесал нос продолжил. – Не то странно, Макар Игнатьевич. Никто у нас по посёлкам не воровал давненько, но всякое ж может быть. По тракту много людей в город едет, мог кто чужой к нам наведаться. Мы как в контору зашли, я к сундуку сразу. Тут пропажу и обнаружил. Опечалился, но пошёл смотреть, что ещё могли стибрить. Тут глянул, у печки-то камни мелкие лежат, и глина побеленная отвалилась. Что, думаю, за напасть? Глаза-то поднял, а печку расковыркали в одном месте. Там выемка давишная, вроде тайничка вскрылась.

– Тайник в печи? – Кудрявцев и насторожился, и удивился одновременно. – Что в нём хранили?

– Отколь мне знать. Десять лет здесь служу, не ведал, что в нашей в печки что-то могло быть спрятано. Уж и красили её не на раз, но никто про тайник тот не подозревал.

– Раз печь расковыряли, значит, кто-то знал больше, чем ты?

– Знамо дело!

Макар Игнатьевич, почувствовав, как мгновенно усложнилось дело с убийством, еще раз бросил взгляд на мертвое тело.

– Прикройте его. Мы с вами, Кондрат Васильевич, идём в контору. Осмотрим взломанную дверь и вашу таинственную дыру в печи.

[1] Пятистенка – деревенская изба, разгороженная внутри рубленой бревенчатой стеной.

[2] Золотина – крупица, маленький кусочек самородного золота

[3] Приказчик —доверенное лицо владельца золотого прииска, служащий, исполнявший хозяйственные поручения.

[4] Рогожка – грубая ткань, изготавливаемая из рогоза

[5]Задергушки – короткая занавеска, передвигаемая на шнурке

[6]Вечерять – ужинать

[7]Хитник – 1) злой дух; 2) – вор, похититель

Глава 5. Тайник в печи

Дверной косяк оказался развороченным. Замок в дверях был врезной, и, судя по всему, его пытались выбить чем-то острым, тяжелым. Глядя на следы ударов по древесине, это напоминало кайлу. Осмотрев двери, урядник и приказчик прошли внутрь.

Приисковая контора мало чем отличалась от убранства избы какого-нибудь зажиточного крестьянина. Она была чистой, с вышитыми шторами-задергушками на окнах, большим столом, лавками и большим сундуком. Центром была белая печь с красно-оранжевыми узорами. Тем же орнаментом, был расписан и красный угол, где располагалась божница с потемневшим ликом Спаса.

Агафья Дмитриевна, сидевшая на лавочке, спешно поднялась навстречу вошедшим.

— Простите великодушно, потревожим мы вас, — извинился Кудрявцев и, дождавшись утвердительного кивка светло-русой головки, повернулся к приказчику: — Кондрат Васильевич, показывайте, что у вас тут.

— Так вот, — кивнул тот, направляясь к печи. — Как есть — тайничок-с с бабьего угла. Судя по всему, совсем давешний.

Справа от печи место было скрыто занавеской. В любой избе такой закуток считался — женским, и выполнял функцию кухни. Именно там готовилась еда, хранилась посуда и другая необходимая по бабьему хозяйству утварь.

Почти на уровне груди урядника сбоку, почти у самой стены, виднелся проём с неровными краями. Урядник оглядел внешние повреждения. Печь была глиняная, поэтому, судя по всему, стенку в этом месте ломали все тем же ломиком или кайлой — в глине остались характерные для ударов углубления.

Пробитая стенка открывала не очень глубокую, пустую нишу. Подобные мастера-печники делали для хозяек, чтобы те могли использовать это как отдельные полки. Характерно, что покраска внутри отличалась от покраски остальной печи. Кистью орудовали небрежно, словно бы на один раз, не сильно стараясь. Видать, дыру заделали почти сразу, как печь была готова. Снаружи дыра была заделана деревянной доской, ее после ровно замазали глиной, и уже все следующие слои краски ложились на неё

— Печь когда клали? — Кудрявцев развернулся к Антипову.

— Про то не ведаю. При мне такого не припомню. Я уж тут, поди, девять лет как служу, — быстро заговорил приказчик. — Я же в первые годы тут, при конторе и жил, пока не оженился. Ужо после свадьбы в Медном Руднике избу поставил. Негоже, чтобы ребятишки тут, на прииске жили. Того и гляди в шурф упадут. Тут же изрыто всё, куда ни глянь. Взрослые и те, бывало калечатся.

Макар Игнатьевич задумчиво почесал ус и кивнул в сторону бока печи:

— Перекладка была?

Он знал, что выложенные печи иногда были не очень удачными, дымили и чадили, а потому их приходилось иногда работы переделывать, нанимая другого мастера.

— Чистить — чистили, но не ломали и не разбирали. Все справно работало.

— Ты сам за занавеску-то хаживал?

— Я? — Антипов удивился. — Почто мне это? Не мужицкое дело щи да кашу варить. Тут раньше Марья моя управлялась, да недосуг ей теперь, — он жестом показал большой живот, показывающий, что жена его на сносях.

Он и Макар Игнатьевич почему-то одновременно обернулись в сторону гостьи и перехватили её внимательный взгляд. Заметив, что за ней наблюдают, Агафья Дмитриевна опустила глаза.

— Кто сейчас с печкой управляется? Мужики тебе обед готовят или ты обедать домой едешь?

— Да чего я мотаться туда-сюда я буду? Тут хоть пара верст до посёлка, но все же трястись ни в телеге, ни верхом без надобности не хочется. Сейчас у меня Захаровна тут всем заправляет, бабка Сенькина. Токмо сейчас гулебная неделя, потому домой её отпустил. Так она на прииске живет. Контору в чистоте содержит, щи-кашу варит и мне, и мужикам. Свою копейку за то имеет.

Кудрявцев ткнул пальцем на нарисованное дерево на боку печи. Рисунок был сделан не очень умелой рукой. В Екатеринбурге свих мастеров росписи не было, обычно приглашали либо вятских, либо тюменских. На прииске, видать, старался какой-то доморощенный умелец.

— Красильщик кто? Местный, или с города привозили?

— Да побойтесь бога, Макар Игнатьевич. Городские-то красильщики знаете какую деньгу берут? Это Савва, бондарь из Владимирской. Они с братом Петрухой не только бадьи да посуду мастерить горазды, но и наличники покрасят, и красный угол размалюют.

— Печи кто кладет?

— Наши, рудничные. Печником у нас Агафонов Серёга. Точнее, жена его — Дашка, — перехватив удивлённый взгляд, Антипов пояснил. — Кладет-то глину лучше всего сама Дашка, она от отца своего научилась, царствие ему небесного. Серега — пропойца, но он ей пособляет. Не бабье дело, но ежели кому в округе печь нужна, зовут Агафонова. Токмо знают, что делать-то всё равно баба его будет. Лучше мужика любого глину выберет и утрамбует. Ещё у нас в самой в Мостовской мастер есть — Еремеич, но он уж старый совсем. Дашкин отец у него по молодости подмастерьях ходил.

— Кто из них печь клал? Еремеич или Агафоновы?

— Это я не ведаю. Но Дашка-то баба молодая. Когда меня сюда назначили, она в девках ходила. Может, отец её клал, когда избу рубили, а может и сам Еремеич. Больше в округе некому.

В приоткрытую дверь потянуло дымком с улицы — это Сенька раздувал на крыльце большой, пузатый самовар.

Макар Игнатьевич ещё раз взглянул на нишу в печи. Зачем понадобилось ночью взломать замок конторы и открыть замурованный тайник? Что там могло храниться? Что можно прятать в местах, где на всю волость, включая село Мостовское и тысячи человек не наберётся? Если предположить, что тайник замуровали до назначения Антипова приказчиком, народу в этих краях и того меньше начитывалось. Дело со смертью Фомы Кузьмича становилось всё запутаннее.

Надо было все выяснить и по поводу кражи денег, но при барышне, совершенно случайно ставшей свидетельницей происходящего на прииске, говорить о таких вещах не следовало. Негоже сор из избы выносить. Кудрявцев обернулся к Агафье Дмитриевне:

— Мы, с вашего позволения, вас оставим ненадолго. С мужиками надо переговорить.

— Как закончим, вернёмся. Как раз самовар поспеет, чаёвничать будет, — угодливо добавил приказчик.

Опрос приисковых ничего не дал. Те, кто сидели в надзирательской, почти слово в слово повторили слова Яшки Кривого. Те несколько старателей, кто проживали в рабочем бараке, но с вечера ушли на гулянку, добавить ничего особенного не могли.

Орудие убийства тоже было не найдено.

Остановившись недалеко от собачьей будки, что была рядом с конторой, Макар Игнатьевич остановился. Серая дворняжка, всегда облаивающая его при встрече, лежала на солнышке и не шевелилась.

Нехорошее предчувствие закралось в душу Макара Игнатьевича.

— Антипов, что с собакой? Не сдохла она?

Приказчик подошёл к конуре, наклонился над животным.

— Мушка! Мушка!

Та лениво приоткрыла глаза и снова закрыла.

— Ишь, разлеглась! Зря я тебя что ли кормлю? — рявкнул на неё Кондрат Васильевич. — Ты ночью чего не гавкала? Специально тебя на привязи держу у конторы.

Мушка приоткрыла глаза, снова пару раз вильнула хвостом, и снова замерла. Кудрявцев нахмурился. Насколько он помнил, этой шавке такое «сонное» поведение было не очень свойственно. Собака была молодой, бойкой.

Макар Игнатьевич подошёл ближе, ожидая, что дворняга вскочит, но та покосилась на него и осталась лежать.

От колодца двигался Сенька с полными ведрами.

— Иди-ка сюда, — окликнул его урядник.

Сенька свернул в их сторону. Это был крепкий парнишка лет шестнадцати с волосами цвета отбелённого льна.

— Сенька, ты же ночью тут был?

Паренёк кивнул.

— Собаки ночью брехали?

— Так всегда брешут по ночам... Каждый раз на них внимание обращать чё ли? — паренёк пожал плечами

— Нет, не так как они лают, когда им скучно, а так, как лают на посторонних.

— Не знаю. Не помню даже... Надо у мужиков спросить, — Сенька ещё раз пожал плечами.

Кудрявцев все так же внимательно смотрел на собаку.

— А ну-ка, дружок, сбегай до ворот. Там у вас еще будка есть. Проверь, не потравил ли кто пса?

Парнишка быстро кивнул, поставил вёдра на землю и убежал, сверкая лаптями.

Антипов присел перед собакой, потрепал её по загривку:

— Ты чего, Мушка? Приболела?

Собака приподняла голову и снова её опустила. Кондрат Васильевич ещё раз попытался потормошить собаку, но та поднималась. От ворот вернулся Сенька.

— Шарика проведал... По мне, так будто не здоров. Вдругорядь мне на грудь лапы ставит, норовит в нос лизнуть, а тут... Встал, обнюхал, и лёг... Не уж потравили, Кондрат Васильевич? Такой пёс хороший! — паренёк перевёл взгляд на Мушку. — Да и Мушку жаль.

— Фельдшер сейчас приедет, точнее скажет, — произнёс Макар Игнатьевич, всё больше хмурясь. — Но сдается мне, Кондрат Васильевич, неспроста собаки квёлые.

— Да уж вижу, — откликнулся приказчик, почесал в затылке. — Сенька, воду в рукомойник залей, да кликни кого-нибудь. Надо собак отпоить. Если пить не будут, насильно воду в пасть вливайте, да по горлышку слегка поглаживайте, они от того сглатывать будут. Авось, отпоим. Только смотрите, не колодезной водой. Из бочки берите, она теплее.

— Не так надо, — добавил урядник, глядя на Мушку. — Ты Сенька, поить водой другим поручи, а сам лошадь седлай, да в посёлок за парным молоком. Молоко лучше всего яды выводит.

— К Марье моей загляни, — добавил Антипов. — Она с вечера квашню поставила ставила. Кланяйся ей, скажи, что задержусь. Пусть с тебе в корзинку шанег побольше положит. Скажешь, гости у меня тут.

Парнишка кивнул и отправился выполнять поручения.

— Что делать будем? — поинтересовался приказчик.

— Подумать надо. Положительно непростое дело, — Кудрявцев промокнул платком вспотевший на солнце лоб. — Чувствую, как Иван мой вернётся, помотаться мне сегодня придется между вашими посёлками.

Завтракали втроём — Кудрявцев, Антипов и Агафья Дмитриевна. Во главе накрытого скатертью стола стоял пузатый самовар, сверху которого примостился расписной чайничек с заваркой. Рядом с ножками самовара расположилась миска пышных картофельных шанег, вареные яйца и туесок с засахаренным мёдом.

— Вы уж простите, Агафья Дмитриевна, чай у нас только китаешный, но кирпичный[1], — суетился Кондрат Васильевич, взявший на себя роль хозяина застолья. — Зато уж густой, тёмный.

— И на том благодарствую, — тактично ответила гостья.

Разговор не клеился. Приказчик с урядником не хотели при Агафье Дмитриевне лишнего болтать, да и она сама понимала, что оказалась на прииске в то время, когда им совсем не до неё.

— Кондрат Васильевич, — после очередной длительной паузы внезапно сказала Агафья Дмитриевна: — Скажите, а что вы знаете о пропавшей девочке?

Кудрявцев с удивлением поднял глаза на Агафью Дмитриевну, и перевёл взгляд на приказчика.

— Про Нюрку Кузнецову спрашиваете?

— Да. Слышала, что девочка с Медного Рудника пропала неделю назад.

— Так и есть. Как раз перед гулебной неделей...

— Перед чем? Простите, я не очень понимаю.

Приказчик усмехнулся в бороду, налил чая в блюдце, прихлебнул.

— Тут, Агафья Дмитриевн, не как у вас в городе жизнь устроена. Строго у нас. Старатели две недели робят без выходных, им запрещено покидать прииск без особой надобности. Они в бараках живут. Чтобы не изробились совсем, неделя полагается на отдых. Людям к семьям надо, с домашними делами управиться. Опять же, сентябрь, на огороде надо всё убрать, сани к зиме проверить. Мало кто на прииске остается... А вы шаньги-то ешьте, пока не остыли... Марья моя спозаранку напекла.

Барышня улыбнулась:

— Мастерица она у вас. Так что про девочку скажете?

— А-а-а. Известный сказ. Побила её Ляпачиха, да из дома прогнала телёнка искать. Нюрка-то корову с телёнком выпасала, да не углядела. Теленок заплутал. Мачеха Нюрку отколошматила, да в лес отправила пропажу искать. Ни телёнка, ни девки.

— Неужели не хватились девчоночки? — поинтересовался Макар Дмитриевич.

— Как нет? И наши рыскали по округе, и в Мостовском, и в Коптяках. Ежели жива девка, то может, и сыщется. Сейчас опята идут, по грибы много кто ходит. Нет-нет, да покличут Нюрку.

— А родные? — продолжала допытываться барышня.

— У неё одна мачеха и осталась. Кузнецов-то не местный был. Он у Николая Никифоровича в помощниках ходил.

— Ты Новокрещённых имеешь ввиду? — переспросил урядник.

— Его самого, — приказчик кивнул Макару Игнатьевичу и повернулся к гостье. — Был у нас, сударыня, в нескольких местах отсюда хороший медный рудник.

— Почему был? Он же и сейчас есть.

— А вы не путайте название посёлка и сам рудник. Рудник-то при покойном графе Стенбок-Ферморе основали, а завод медеплавильный уже позже появился, чтобы руду сразу на месте плавить. Графиня Надежда Алексеевна в ту пору назначил приказчиком Верхне-Исетского Завода Новокрещенных Николая Никифоровича[2]. А за одним в его ведомство и наш медный рудник вместе с заводом попал. При Николае Никифоровиче всё кипело, а рудник прибыли давал до трехсот тысяч рублей в год! — Кондрат Васильевич стрельнул глазами в сторону Кудрявцева, словно бы опасаясь, что сболтнул лишнее.

Макар Игнатьевич не возражал. Какой толк хвастать прошлыми успехами? К большому сожалению местных жителей, восемь лет назад Новокрещенных свои дела оставил, переехал жить в северную столицу. Без него все дело встало, шахты и завод закрыли как не перспективные.

— Николай Никифорович не только Визовским заводом управлял, но и у нас всем заведовал, — продолжал рассказ Антипов. — Прииск этот, где вы сейчас находитесь, тоже в его ведомстве был. Он меня сюда, на место это, назначил. Контору, где мы сейчас сидим, при нём ставили. Самая первая-то, что с самого основания фабрики, сгорела давно, — продолжал Кондрат Васильевич.

— Погоди, — Кудрявцев бросил задумчивый взгляд на печь. — Когда, говоришь, пятистенку эту возвели?

Приказчик и урядник переглянулись.

— Говорю же, до меня было. Но я в книгах учетных гляну. У меня все в сохранности.

— А девочка? — снова напомнила Агафья Дмитриевна. — Вы про отца её рассказать хотели.

— Про Кузнецова-то? Так он помощником был у Новокрещенных. Грамоте был обучен маленько, чинить машины помогал. Там насосы в шахтах были, чтобы воду откачивать. Много её в забои шло, у нас же болота кругом. Без Николая Никифоровича всё ломаться стало, знающих людей-то не было Кузнецов с очередной поломкой спустился, чтобы понять, почему не работает, промок до нитки. Дело-то под зиму было. Застудился от ледяной воды прямо в шахте, так и помер, не нашел сил подняться. Царствия ему небесного, — Кондрат Васильевич перекрестился. — Нюрка с мачехой и осталась, а Ляпочиха баба неласковая. А вы, почто, Агафья Дмитриевна, сироткой интересуетесь?

— Жалко девочку, — немного сбивчиво ответила барышня. — Ночи холодные.

— Бог ей в помощь. Вы не переживайте так сильно. Она девка местная, девять годков миновало, окрестности сколь-нибудь знает. Может, и не заплутала. Может, в город в работницы подалась.

— А у бабки Фимки не спрашивали про Нюрку?

Кудрявцев заметил, как округлились глаза приказчика и удивленно вытянулось лицо, словно бы барышня сказала что-то совсем уже неприличное.

— Да кто же к ведьминой заимке[3]пойдет? Да, говорят, померла уже бабка Фимка. Живой-то ее давно никто не видывал.

Макар Игнатьевич удивлённо переводил взгляд с учительницы на приказчика. Про бабку Фимку он слышал впервые.

— Давайте не будем старуху поминать. У самих покойник на дворе, — неожиданно сказал приказчик. — Смотрю, у вас чашка пустая, Агафья Дмитриевна, давайте-ка я вам лучше чаю подолью. Да и у вас, Макар Дмитриевич, смотрю, тоже на донышке.

Так как мода на длинные чаепития из города пришла и в деревню, никто возражать не стал. Антипов взял обе кружки, по обычаю, пошёл к рукомойнику, чтобы их сполоснуть. Не полагалось доливать чай в грязную посуду.

Проходя мимо открытой двери, он увидел, как со стороны ворот к конторе едет телега.

— O! Митроха с Мостовской вернулся!

[1] Кирпичным называли брикеты спрессованного китайского чая среднего качества

[2] Новокрещенных Н. И — российский горный инженер, краевед, археолог. Был управляющим уральскими заводами графини Н. А. Стенборк-Фермор

[3] Заимка — отдельно стоящая в лесу избушка.

Глава 6. Странности

Кудрявцев, извинившись перед Агафьей Дмитриевной, вышел на крыльцо, чтобы поприветствовать приехавших. Солнце было уже почти в зените и жарило так, как в погожий летний день.

Отец Феодосий был человеком среднего роста с добродушным флегматичным выражением лица, длинной окладистой бородой и слегка выпирающим животиком. Он, кряхтя, выбрался из телеги, одернул рясу и первым направился в сторону урядника и Антипова.

Рядом с ним семенил щуплый, сутулый фельдшер Филимонов, держа в руках потертый почти до обветшалости саквояж с инструментами. Филимонов числился при Визовском заводе, но так уж произошло, что, если возникала какая-либо нужда в деревнях, всегда посылали за ним. То, что Филимонов оказался в Мостовском на крестинах, оказалось большой удачей.

Последним с телеги спрыгнул высокий, крепкий мужик с заметной проседью в волосах, известный на прииске как надзиратель Митрофан Палыч. Митрохой, по-простому, звали его только те, кто был с ним хорошо знаком. Этот мужик был колоритен во всех отношениях: богатырского сложения, за словом в карман никогда не лез, но взгляд его темно-серых глаз из-под нависающих век всегда казался тяжелым.

Митрофан хмуро осмотрел двор и развернулся к мерину, размышляя, распрягать ли телегу или она еще понадобится для дальнейших дел.

— Отец Феодосий! Наконец-то! Не растрясло ли вас по дороге? — хлопнул себя по колену Антипов, появившись на крыльце рядом с Кудрявцевым.

— С Божьей милостью доехали, — ответил батюшка и, почему-то взглянув в небо, добавил, — Погодка нынче — благодать, да дело, слышал, у вас тут совсем печальное.

— Да, не веселые у нас тут новости, — покачал головой Макар Игнатьевич. — Вот и я тут по долгу службы. Слышали уже, что убили надзирателя?

— Царствия ему небесного, — на лице батюшки отразилась глубокая печаль. Он снова посмотрел на небо и перекрестился. — Все мы под Богом ходим.

— Нам всё М-митрофан рассказал, — вмешался Филимонов, который, как всегда, немного заикался в минуты волнения.

— Стало быть, вам на тело взглянуть надо, — кивнул урядник, обращаясь к Филимонову.

Они, не сговариваясь, направилась под навес, где лежал покойник. Пока фельдшер проводил осмотр, отец Феодосий обернулся к Макару Игнатьевичу.

— В нашей волости давно не слышал о душегубстве. Даже на тракте сейчас проезд спокойнее стал, не то что в давишниее времена.

Макар Игнатьевич кивнул, соглашаясь с батюшкой. Он сам это знал. Случаи убийств были крайне редкими даже в городе. А тут и кража со вскрытием конторы, и тайник, и человека убили… Дело казалось очень запутанным.

Тем временем Филимонов закончил осмотр, подошёл к уряднику и произнес:

— Что я м-могу сказать-с. Смерть наступила в результате кровоизлияния при ударе тяжелым предметом по голове. Удар был сильный, череп пробит. Никаких других видимых повреждений тела я не обнаружил.

Ничего нового из того, что Макар Игнатьевич и сам знал, фельдшер ему не сообщил.

— Теперь, видимо, моя очередь, — сказал отец Феодосий, бросив взгляд на покойного. — Как с покойным поступим? В телегу погрузим и к родне повезём?

Он кивнул на Митрофана, но в этот момент во двор прибыла еще одна подвода. Это приехали за телом родственники убитого.

Во дворе возникла суета: покойника стали укладывать на подъехавшую телегу, где-то заголосила жена покойного, которую кто-то пустил на территорию фабрики. Батюшка и Антипов взяли дело в свои руки, и Кудрявцев только наблюдал со стороны, как мужички переносят тело убитого в телегу.

Довольно скоро это печальное действие закончилось, покойника увезли, а с ним уехал и отец Феодосий. На прииске воцарилась тишина. Мужички стали расходиться.

— Я больше не нужен? — угрюмо спросил Митрофан. — Распрягать?

— Погоди немного, Митрофан Палыч, — остановил его Кудрявцев. — Надо доставить одну барышню, что в лесу заплутала, вместе с её спутником до Владимирской. Моя двуколка до сих пор где-то на починке, и пока другого способа отправить девицу на станцию я не вижу.

— Барышню? — в голосе Митрофана послышалось недоверие, и он удивленно огляделся.

Его удивление легко было понять, так как с момента, как он приехал, Агафья Дмитриевна из избы не выходила.

— В конторе она сидит, сейчас позову.

— Если надо довезти, довезу, — пожал плечами мужик и взял мерина за узду, чтобы развернуть телегу.

По его сжатым губам было видно, что он не сильно рад этой затее.

— А заодно и м-меня до почтовой станции довезете, — обрадовался Филимонов. — М-мне в город вернуться надо. Авось, кто в ту сторону поедет.

Кудрявцев поспешил в дом, чтобы извиниться за задержку с телегой и сообщить Агафье Дмитриевне, что та может собираться.

Он еще не успел переступить порог, как барышня сама поднялась из-за стола и направилась к выходу. Возможно, она просто услышала его разговор через открытую дверь.

Агафья Дмитриевна вышла на освещённое солнцем крыльцо. На её лице было легкое выражение тревоги, когда она бросила взгляд в сторону навеса, где еще недавно лежал покойник.

— Не хотел вас так долго задерживать. Уж простите великодушно, что так получилось, — произнес Кудрявцев, ощущая смутное сожаление перед моментом расставания.

Она повернулась к нему, улыбнулась, но неожиданно на лбу её появилась складка тревожной озабоченности. Её взгляд метнулся куда-то за его спину, на землю. Барышня вздрогнула, словно бы увидела нечто, что её напугало. Эта странная, быстрая перемена в её поведении встревожила урядника.

Он быстро обернулся, словно пытался понять, что так привлекло её внимание. Ничего особенного в том месте, куда был устремлён взгляд Агафьи Дмитриевны, не было. Куда ни глянь — вытоптанная земля с островками жухлой травы, пожелтевшая листва берёз… Ничего необычного! Но взгляд барышни был полон тревоги, и он почувствовал, как её обеспокоенность передалась ему.

— Сударыня, что-то случилось? — спросил крядник, стараясь звучать спокойно.

Агафья Дмитриевна подняла на него глаза, и он заметил нечто странное. Она смотрела вроде бы ему в лицо, но на самом деле словно бы сквозь него. Взор был туманный, слегка рассеянный.

— Макар Игнатьевич, вам нужно остерегаться железа. Не ложитесь спать там, где вам постелют, — произнесла она странным, отстранённым тоном, как будто её мысли блуждали где-то вдали, вне этого момента.

Кудрявцев замер, скептически кашлянул, пытаясь осознать смысл произнесённого ею. О чём она говорит? Да и уместно ли незамужней барышне говорить с полузнакомым мужчиной о том, где он ляжет спать?

— С чего это вы так обо мне беспокоитесь? — осторожно спросил он.

Барышня ещё некоторое время смотрела через него, но в какой-то миг с её лица словно бы спало странное наваждение. Она смутилась, быстро заморгала, словно бы ей соринка в глаз попала, и выражение глаз стало неуверенным.

— Я что-то только что сказала?

Макар Игнатьевич чуть оторопел, увидев её растерянность. Как это понимать?

— Да, сударыня.

Щёки Агафьи Дмитриевны заполыхали румяными яблочками, и она тихо попросила:

— Если вам не сложно, повторите, пожалуйста, мою фразу.

Кудрявцев пожал плечами, но выполнил ее просьбу:

— Вы сказали, что мне нужно остерегаться железа и не ложиться спать там, где мне постелют. И ещё сказали, что «он рядом».

В этот момент он внимательно смотрел на неё, пытаясь понять, что же она имела в виду и почему в её выражении лица проскользнул страх.

Агафья Дмитриевна глубоко вздохнула, словно цитата ее собственной фразы была ей самой удивительна. Она вновь опустила взгляд куда-то за спину урядника и на мгновение замерла, пытаясь собраться с мыслями.

— Я… — начала она, но слова словно бы застревали у неё в горле. — Я не знаю, как объяснить. Это… это просто чувство. Я понимаю, что… он где-то рядом.

— Кто «он»? — уточнил урядник, оглядываясь.

Во дворе Антипов что-то объяснял Филимонову, а Митрофан терпеливо ждал в стороне, когда барышня решится сесть в телегу. Яшка и Сенька возились у конуры Мушки, видимо, пытаясь влить в горло собаке молоко.

Агафья Дмитриевна покачала головой и тоже оглядела двор. На этот раз в её взгляде читалась растерянность, словно она сама не верила в то, что только что произнесла.

Кудрявцев не понимал её, но ощутил, что после ее слов напряжение в воздухе чуть возросло. Это осознание коснулось его подобно лёгкой тени от облака. У него словно бы обострилось ощущение чего-то незавершённого, таинственного и потенциально опасного.

Барышня снова посмотрела на землю, как будто искала что-то взглядом. Но там по-прежнему не было ничего, кроме теней, отбрасываемых крыльцом, столбами, козырьком навеса и их телами. Вспомнив, что Агафья Дмитриевна любит рассматривать рисунки теней, Кудрявцев пригляделся. Странное падение тени почему-то напомнило ему кровать, над которой висел топор. В центре всей этой жуткой композиции неровно располагалась тень самого урядника. Рисунок был такой четкий, что в какой-то момент Кудрявцеву захотелось перекреститься, чтобы отвадить беду.

— Это, право, смешно, — произнёс он бодро, стараясь разрядить неуютную атмосферу.

Внутри снова промелькнула мысль о том, что Агафья Дмитриевна могла бы быть душевнобольной, раз обращает внимание на такие моменты.

Он вновь бросил взгляд на зловещий рисунок, но тут заметил, что между тенью «топора» и его собственным контуром идёт тощая трёхцветная кошка. Вся картина сразу же стала обыденной и простой. Агафья Дмитриевна тоже заметила появление зверька, замерла на миг и неожиданно улыбнулась:

— Какая милая, трёхцветная… Такие приносят счастье, — обернувшись к Антипову, она громко спросила: — Ваша кошка, местная?

— Вроде как наша. Прибилась откуда-то из деревень, тут и живёт, — охотно откликнулся приказчик. — Пузей зовут.

— Пузя?

— Да… Пузька, Пузенька… Уж кто так прозвал, и не помню. Хорошая кошка, и мышей неплохо ловит.

«Что же вы, госпожа учительша, скачете с темы на тему? — с лёгкой досадой подумал Кудрявцев. — Положительно ведете себя странно! Положительно!»

Тут его окликнул Митрофан:

— Господин урядник, скоро вы там? Я уже готов ехать!

Макар Игнатьевич обернулся к спутнице и сделал приглашающий жест в сторону телеги. Агафья Дмитриевна кивнула, спустилась с крылечка, но вместо того чтобы направиться к телеге, подошла к кошке.

Та, заметив её, замерла, словно колеблясь между решением убежать от незнакомого человека или продолжить идти туда, куда ей было нужно. Некоторое время барышня и кошка смотрели друг на друга.

— Пузя, — тихий голосок Агафьи Дмитриевны едва долетал до Кудрявцева. — Очень тебя прошу, присмотри за ним. Охрани его, если сможешь. Он в беде.

Барышня едва кивнула в сторону урядника, и тот, услышав её слова, чуть нахмурился от легкого беспокойства. Странное поведение Агафьи Дмитриевны вызывало у него всё больше вопросов. Следующая фраза повергла его в ещё больший ступор:

— Если знаешь, где Дядька ходит, покажи мне во сне это место.

Хвост кошки недовольно задергался, словно её нервировали слова барышни. Та потянулась ладонью, чтобы погладить пушистую шерстку, но кошка демонстративно отвернулась и пошла в противоположную сторону, словно бы её это вообще не касалось.

Макар Игнатьевич наблюдал за этой сценой и не мог избавиться от чувства недоумения и растерянности. Что за новые странности в поведении у этой девушки? Это же ни в какие ворота не лезет!

Агафья Дмитриевна, поднявшись с земли, слегка отряхнула пыль с юбки и, бросив прощальный взгляд на кошку, направилась к телеге. Кудрявцев поспешил за ней и подал руку, помогая взобраться. В этот момент он мысленно сетовал на то, что рядом не оказалось Ивана и удобной двуколки. В ней барышне было бы гораздо удобнее.

— Митрофан Палыч, — произнёс он, обращаясь к вознице, который уже нетерпеливо мял в руках вожжи, — за барышню головой мне ответишь.

Митрофан небрежно бросил через плечо:

— Доставлю её со всем старанием, как положено. Чай, по юности сам в ямщиках малёшка хаживал.

Макар Игнатьевич кивнул и продолжил давать наставления:

— Вот ещё что. Там, у въезда на фабрику, в лесочке, надо подобрать ещё одного мужичка — Афанасия. Он с барышней по грибы шёл, но за воротами остался.

Митрофан бросил на Агафью Дмитриевну странный, подозрительный взгляд, но в этот момент Филимонов запрыгнул в телегу.

— А не про того ли вы м-мужика говорите, Макар Игнатьевич, что от нас, как ошпаренный, в лес удрал?

— Это ты о чём? — нахмурился Кудрявцев.

— Так случай с нами презабавный вышел. М-мы, когда с отцом Феодосием сюда ехали, на дороге мужика встретили, а тот в подоле рубахи нёс целую гору опят. В тот самый м-момент, как из-за поворота выехали. Увидел телегу, застыл как вкопанный, а потом как сиганёт в кусты — только пятки сверкают. Все опята, похоже, растерял.

Агафья Дмитриевна всплеснула руками:

— Вот бедовый!

Макар Игнатьевич подозрительно посмотрел на неё. Оба они казались ему немного странными — и барышня, и её спутник Афанасий.

— Митрофан Палыч, — решительно произнёс он, — остановитесь за воротами, покликайте мужика. Надо его найти, а уж потом доставить его и Агафью Дмитриевну до места.

Митрофан пробурчал что-то недовольное себе под нос, но спорить не стал. Кудрявцев отлично его понимал: кому же хочется в воскресный день выполнять чужие поручения? Но что поделать, если невесёлое событие сегодня всех переполошило?

Телега медленно покатила в сторону ворот, и Кудрявцев некоторое время смотрел ей вслед. Ему было почему-то немного грустно от того, что милая барышня уезжает, но в то же время тревожно от того, что её непонятное поведение вызывало в нем все больше недоумения.

«Положительно, я как-нибудь должен заехать в пансион госпожи Капустиной. Возможно, его учредительница ещё не знает, что одна из её учительниц ведёт себя... гм... странно, — думал он. — Ягся такой доверять воспитанниц!»

В этот момент к нему подошёл Антипов:

— Вот всех, наконец, и спровадили, — сказал он. — Пойдёмте, что ли, в контору, Макар Игнатьевич?

— И то верно. Жарко тут на солнышке.

Они вошли под прохладную сень избы. Кудрявцев снова зашёл в «бабий угол», чтобы ещё раз осмотреть тайник.

— Кондрат Васильевич, скажи мне, может, сам подозреваешь кого-нибудь?

— Да вроде и не кого, — приказчик подошёл и встал рядом. — Столько лет эта печь тут стояла, никто в неё не лез.

— Стало быть, не ваши это, не приисковые?

— Не наши, да и на деревенских не думаю. Если бы кто из местных знал, давно бы тут всё расковыркали.

Кудрявцев заглянул в тайник ещё раз, словно пытаясь понять загадку, что именно тот скрывал в своих недрах много лет. Какая-то странная мысль крутилась в голове, но пока не было времени, чтобы сесть и как следует это всё обдумать.

— Похоже, что гость и вправду залётный был…

— Тоже так думаю. Фома Кузьмич, покойничек, наверное, просто его спугнул, вот и получил чем-то тяжёлым по башке.

Кудрявцев покачал головой. Антипов был мужик умным и думал примерно так же, как и сам урядник.

— Знаешь, Кондрат Васильевич… Всё мне ясно, кроме одного… Собак кто-то потравил. Знать бы чем? Может, ядом крысиным.

Антипов усмехнулся, рассудительно сказал:

— Эка вы замахнулись! Крысиный яд? Да откуда! Народ у нас, Макар Дмитриевич, бедно живёт. Как железную дорогу проложили, так тут и ямщицкий извоз почти весь встал. Теперь руду, чугун и железо возят не подводами, а паровозами. Отбили они, проклятые, у нашего брата кусок хлеба. Кто какую копейку заработает, на лишнее тратить не будет, да за крысиным ядом в город не поедет. Так что у нас всё по-простому. Думаю, белены собакам дали, да немного совсем… Боятся наши люди с Дядькой связываться.

— С каким таким Дядькой? Что-то я весь день слышу, как его поминают, но понять не могу, о ком речь.

— Ой, да не берите вы, Макар Игнатьевич, это в голову.

— Так, может, скажешь, что за Дядька?

Антипов слегка замялся, потом выдал:

— Ну, это как поверье… Говорят, что в нашем лесу Дядька. Никто его не видел, но все знают, что он есть. Вроде как он зверье всякое защищает. Вот и не хотели его гневить… Дали белены немного собакам, чтобы не до смерти потравить.

Кудрявцев удивился. Про Дядьку он впервые слышал. Видимо, это был какой-то местный сказ. Правдоподобным он не выглядел, но, возможно, для вора это народное поверье имело значение.

— Ох, Кондрат Васильевич, от всего, что ты говоришь, голова кругом идёт…

— Да от того, что тут твориться, в самом деле, умом тронуться можно, — согласился приказчик.