Стихи, миниатюры и прочие дребезги

О чем плачут женщины на рассвете

Перед рассветом ночь хрупка, как весенний лед.

Шорох бумажных фонариков. Синь за высокими окнами. Букет хризантем в фарфоровой вазе на полированной крышке рояля. Лепестки медленно падают на черное зеркало.

Русоволосая девушка в кимоно. Никто не тревожит ее, не мешает ласкать черные клавиши. Звуки стеклянными шариками раскатываются по комнате.

А где-то в том же городе, но безмерно далеко от нее двое мужчин в маленьком ресторанчике пьют кофе и спорят о женщинах.

— Анна — не такая, как все, — говорит один, тот, который повыше.

Странный тип — кирпично-загорелый, с выгоревшими добела волосами и слишком светлыми глазами. Лицо — словно иссеченная картечью крепостная стена. Рубцы на скулах — такие остаются, если промороженная до костей плоть слезает рваными лохмотьями. Обнаженные предплечья блондина похожи на жгуты живой проволоки. Он вертит в пальцах крошечную кофейную чашечку, и под кожей, отзываясь на движение, нервно шевелятся змеи мышц.

— Все они одинаковы, — качает головой второй, изящный брюнет с манерами великосветского бездельника. Но что-то есть в этом втором такое, что понимаешь: если эти двое сцепятся, то исход схватки непредсказуем. Каменная мощь против острой гибкости клинка. Однако сейчас они сидят в полутьме ресторанчика и мирно разговаривают. Кроме них в маленьком зале никого нет, бармен зевает за стойкой, официантка исчезла на кухне.

— Да и многих ли ты знал, бродяга? Ты же с йетти встречаешься чаще, чем с женщинами, — добавляет щеголь.

— Ха! Джокер, для тебя всегда виноград зелен. Ты говоришь так потому, что получил от ворот поворот, — в тон собеседнику отвечает загорелый.

— Ошибаешься, Вик. Она была со мной. Правда, недолго. Я ей быстро наскучил. Она так и сказала: «Ты мне наскучил, дорогой».

Редкий мужчина способен признаться в таком даже лучшему другу. Но эти двое давно переросли тот уровень отношений, когда доставляет удовольствие лишь хвастаться победами, старательно скрывая неудачи.

— Жаль, — Вик с хрустом потягивается. — Вы были бы красивой парой. И все же она — особенная. Я знаю.

— Что ты знаешь? Ты вообще приехал на этот раз какой-то не такой... словно нашел свою Шамбалу, — Джокер насмешливо фыркает и отправляется к бару за очередной порцией кофе.

— Ты знал или догадался? — встречает его вопросом Вик, когда Джокер возвращается.

— О чем? — недоумение брюнета неподдельно.

— Я видел ее. Шамбалу.

Загорелый замолкает, повисает тишина. Сквозь открытые окна слышны звуки ночного города: музыка в соседнем кафе, вульгарный смех, шорох шин, короткие гудки клаксонов, на реке рявкнул сиреной буксир...

Бармен, ощутив внезапное беспокойство, соображает, что аудиосистема давно молчит. Тыкает кнопку, ставит новый диск — какой-то ненавязчивый «инструментал». Хороший, опытный бармен, он знает, какая музыка нужна именно этим клиентам — или любым другим.

— Я видел ее, — продолжает наконец Вик. — Это было перед рассветом. Я выглянул из палатки... Там метров двести вертикали. Пришлось крепить палатку к скале... спишь, как в гамаке. Под тобой — пропасть. Ты — божья коровка на ладони горы... Завершающий этап, с собой уже почти ничего не берешь, все остается в промежуточном лагере... Только чуть-чуть воды...

— Знаю, — кивнул брюнет, — я, может, и не снежный барс, но тоже не пальцем делан. Не пальцем и не палкой.

— Дурак. Непал — это не смешно, — Вик замолкает, но что-то заставляет его говорить дальше. — Солнце еще не взошло. Только ледники подсвечены розовым. И — она — над пиками на той стороне долины. Она...

Вик опять замолкает. Он видит плывущий над горами город. Всем телом ощущает струящийся от него свет. И еще — ощущение бесконечного покоя. Наверное, для того, чтобы ощутить такой покой на земле, надо умереть.

— Шамбала?

— Да. Я высунул голову через клапан, посмотрел на небо. Думаю «еще час до света есть подремать». И увидел ее...

— Это солнце играло с облаками...

— Нет. Облака — ниже.

Вик снова чувствует, как он, оставаясь в шатком гамаке палатки, одновременно взлетел над горами. Воспарил. Видел сверху оставшиеся внизу группы, заходящий фронт циклона и тот маршрут, который еще предстояло пройти.

— Не веришь, — огорченно вздыхает Вик. — Но с того дня я вижу. Хотя нигде не учился... Всегда этих ’просветленных’ гуру считал шарлатанами.

— Что видишь? — еще недоверчивее хмыкает Джокер.

— Ну, у тебя, например, барахлит правая почка.

— Верно. Не зажила еще... Работа у меня такая, сам знаешь. Порой не удается уберечься, — по-детски смущается брюнет.

— Тебе продырявили почку два месяца назад. Удар шел, как ни странно, слева. Почти вскользь. Если бы угол удара был чуть больше, ты бы сейчас со мной не пил.

— Ну, ты даешь! Экстрасенс! Но причем здесь Анна? Женщины и Шамбала? Это смешно.

— Она тоже рвется туда. По-своему, конечно, через музыку. Но каждый идет своим путем. Если идет...

— Я пока боюсь, — брюнет опускает глаза. — Я боюсь — в пропасть. Я же сигану всерьез... Вместе с телом.

Альпинист поднимается и, постояв несколько секунд в задумчивости, идет к бару, берет еще бутылку вина.

До того, как начать пить кофе, они с приятелем пили вино, много вина, потому что так принято — пить, когда встречаешь человека, которого долго не видел. Теперь мужчине снова нужно вино. Опасно быть слишком трезвым в рассветные часы, когда хочется говорить о самом главном...

Лощеный щеголь, каким казался Джокер еще десять минут назад, теперь походит на взъерошенную птицу. Он сидит, не двигаясь, уставившись в одну точку. Не обращает внимания на то, что блондин разливает вино по бокалам.

— Пей, — говорит Вик.

— Угу, — отвечает брюнет.

Молчит. Потом добавляет:

— Скажи Анне про Шамбалу.

— Скажу, — кивает высокий.

— В постели она чудо как хороша. Так что не изображай монаха, — Джокер все-таки не удерживается от циничной ухмылки.

— Когда-нибудь я тебя убью, шут, — устало говорит Вик. В его словах нет злости, только равнодушная констатация факта.

— Не ты — так кто-нибудь другой, — хохочет брюнет, залпом выпив вино из бокала. — Или я научусь летать!

Ночь сменилась ранним утром. Женщина в кимоно не думала о мужчинах. Она слушала музыку рассветного ветра, струящегося в безмерной вышине, там, куда не поднимаются даже самые легкие облака, и пыталась повторить эти звуки, перебирая клавиши рояля. Но земная музыка была лишь жалким подобием, она отличалась от песни ветра так же, как картинка в анатомическом атласе отличается от живого человека.

Лепестки хризантем, стоящих на рояле, осыпались на клавиши, но женщина не замечала этого. Она играла, снова играла, и снова, все яростнее и злее.

А потом она разрыдалась от бессилия рассказать о том, что знает.

Про дворничиху

Историю эту мне рассказал Витька Еремеев из кружка граффити в детском Доме творчества.

Как-то нашему редактору пришло в голову сделать материал про этих самых граффитистов. Или граффитчиков... (Бог его знает, как правильно пацанов с баллончиками называть). Что самое забавное, в городе нашлись не только «дикие» творцы настенной росписи, но и вполне организованные, которых Дом творчества под крылышко взял. Руководитель у них — парнишка, который сам лет семь по заборам лазил, а заодно успел закончить педунивер. Получил диплом — и решил опытом делиться. Свое увлечение, за которое с десяток приводов в милицию заработал, сделать официальным детским творчеством. Но это так, присказка.

А сказку Витька Еремеев рассказал. Дернуло меня попросить мальчишек вспомнить, как они первую свою «настенную живопись» делали. Что заставило? Большинство — за компанию рисовать начали, да и модно... А Витька вдруг говорит:

— А меня дворничиха на слабо взяла.

— Это как?

Пацан пожал плечами:

— Так получилось. Подарила краски.

— Какая дворничиха?

— А фиг ее знает... я ее пару раз видел только — у мусорных баков убиралась...

Чем дальше — тем страньше... Что за дворничихи у нас такие, у которых есть деньги, чтобы не самые дешевые краски незнакомым пацанам дарить?

Витька — из тех мальчишек, которые говорить нормально не умеют. Все — «чо», «клево», «а фиг ее знает»... Слова из него клещами тянуть надо. Но все-таки вытащила я из него историю.

Было это прошлой весной. Тогда случилось у Витьки странное настроение. Он и раньше за собой замечал, что бывает такое: накатит тоска не пойми с чего. И тут — так же. Стоял он как-то во дворе и смотрел на трансформаторную будку. И мысли в голову приходили всякие. О том, например, что город — серый. Все серое — асфальт, дома, люди... Даже рекламы какие-то серые. Что, пока листья на деревьях не распустятся, в городе ничего цветного не будет. Небо сверху — голубое, птицы носятся-чирикают, а снизу — все серое. И еще о том, что очень хочется пива, и деньги есть, но из-за этого дурацкого закона Витьке пива не продадут. Слишком маленьким выглядит. Мелкий. Вон Борька из пятого подъезда еще младше, чем Витька, ему еще пятнадцать не исполнилось, но тому продают, потому что здоровый и борода пробивается. А Витьке не продают. Поэтому надо искать ребят постарше и просить их купить. Но с ними делиться придется. А делиться не хочется. Не потому, что жалко, а потому что вместе пить надо будет, а за пивом всегда разговоры. А вот болтать с кем-то — вообще не хочется. Потому что настроение странное...

Вот так стоял Витька и не знал, что делать. И тут вдруг подошла к нему дворничиха. Кстати, эта дворничиха тоже странная. Обычно бабки работают, а эта — тетка лет тридцати. Витька ее первый раз увидел, так думал, что пацан у мусорки копается. Худая, маленькая. И вообще на мальчишку похожа.

Дворничиха, как всегда, тащила за собой тележку со всякими полезными в хозяйстве штуками, которые на помойке находятся. Ну, там — бутылки, чтобы сдать, доски какие-то на дачу... А в руке несла заляпанный краской пакет. Остановилась около Витьки и говорит:

— На, это тебе пригодится.

И пакет протягивает.

Витька сначала шугнулся, но потом спросил:

— Чо за дрянь?

— Краски. Дорогая вещь, кстати. Бери, не пожалеешь.

Дворничиха буквально всунула Витьке в руки пакет и потопала дальше. А он еще минут пять стоял, как дурак. Потом заглянул в пакет — а там десяток баллончиков. Пользованные, но почти полные все, белый — тот вообще еще не начатый. Ну, Витька — не дурак, знал, для чего такие баллончики. Пошел на зады дома. Долго думал, чего бы нарисовать. Сначала изобразил звезду. Потом написал RED. Почему — не знает. Так захотелось.

— А что дворничиха, встречались потом?

— Не-а, я ее больше не видел. Видать, с другого участка на подмену присылали.

Ну, а потом... Кто ищет — тот находит. Со временем Витька познакомился с другими ребятами, которые занимаются граффити, вместе с ними записался в кружок в Доме творчества... А время в детстве спрессовано в тугую пружину, так что это «со временем» уложилось в пару месяцев...

Статью про кружок я, конечно, написала. И, конечно, ни словом не упомянула про странную дворничиху. Не для газеты тема. Рано еще людям про городских друидов знать.

Город, с которым они договариваться научились, о них знает. И этого достаточно.