Старикашки ниндзя

Глава 1 - Здесь не бьют

Лавочку у тополя поставили в семьдесят девятом, когда дом номер семь по улице Мира был ещё новым и пах известью. С тех пор её перекрашивали трижды: в зелёный, в синий, потом опять в зелёный, потому что в Сосновку краску возили только двух цветов. Доски в середине просели и приняли форму седалищ всех, кто на них сидел, так что человеку новому было неудобно, а своему — в самый раз.

К половине двенадцатого на лавочке сидели четверо.

Аркадий Тихонов устраивался с краю, где можно было вытянуть ноги. Он был высокий, и на низкой лавке его колени оказывались почти на уровне груди. Тридцать лет он проработал слесарем-инструментальщиком и мог достать с верхней полки любую коробку, не слезая с табурета. На поясе у него висел разводной ключ, пристёгнутый старым карабином от собачьего поводка, а рядом стояла швабра: дворником в доме числился человек, которого никто не видел три года, и Аркадий подметал двор сам, потому что смотреть на окурки под окнами было выше его сил.

Никита Маслов занимал середину. Грузный, в вязаной жилетке поверх клетчатой рубашки, он ставил между колен термос и разливал чай в три пластмассовые крышки и один гранёный стакан, принесённый из дома, потому что из крышки пить неудобно, а из стакана — как у людей. Сорок лет он проработал поваром в школьной столовой, и за эти сорок лет через его руки прошло столько котлет, что он мог на глаз, без весов, отмерить порцию в сто двадцать граммов и с закрытыми глазами определить, на сколько соли ошиблась практикантка.

— Сердце вчера ночью, — сказал Маслов, разливая чай. — Просыпаюсь, а оно тук-тук, тук-тук, как будто изнутри по рёбрам стучит. Я лежу и считаю. До ста досчитал, потом сбился.

— До ста? — Пётр Кузнецов не сидел, а держал стойку: спина прямая, подбородок вверх, в кулаке резиновый эспандер, который он мял, не глядя. — У тебя пульс сбился от счёта, а не от сердца. Ты бы лучше зарядку делал.

— Я тебе не конь, — обиделся Маслов. — Мне семьдесят пять.

— Вот именно. В семьдесят пять человек обязан двигаться.

— Я двигаюсь. От плиты к холодильнику.

Пётр Иванович Кузнецов, Физрук, был на год старше Маслова и выглядел суше и моложе, чем полагалось его годам. Тридцать лет он вёл в школе физкультуру, в молодости боролся и до сих пор на улице ставил ноги в стойку, сам того не замечая. Колени у него были убиты ещё в девяносто восьмом, на районных соревнованиях, и по лестнице он поднимался медленно, зато по прямой ходил так, что обгонял внуков. Свисток на шнурке он носил в кармане куртки круглый год. Не для работы. Просто с ним было спокойнее.

Семён Лебедев, самый старший из четверых, сидел в углу лавки ровно и сутуло и читал газету на расстоянии вытянутой руки, потому что очки с толстыми линзами почти не помогали. Восемьдесят один год, бывший главный бухгалтер, он и сейчас считал лучше всех в городе: по чекам, по бумагам и по лицам. Газета «Сосновские вести» выходила дважды в неделю и стоила двенадцать рублей. Лебедев покупал её ежедневно, потому что продавщица в киоске отдавала вчерашние номера бесплатно, и он находил в них то, чего не было в сегодняшних.

— Восемьдесят рублей за молоко, — сказал он, не поднимая головы. — В августе было семьдесят шесть. Это не инфляция, это грабёж в открытую.

— Молоко в «Пятёрочке» восемьдесят? — переспросил Маслов.

— Молоко в «Пятёрочке» девяносто два. Восемьдесят — это у Раисы в ларьке. Она берёт дешевле, потому что сама ездит на оптовую базу, а тот, кто перевозит, ей, видимо, делает скидку. — Лебедев сложил газету вдвое. — А самый большой вор в Сосновке держит ларьки уже пять лет и торгует подделкой.

Про вора он сказал негромко, но все четверо тут же посмотрели в сторону крайнего подъезда, где у мусорных баков стояла чёрная машина с тонированными стёклами. Машина была чужая, слишком чистая для этого двора, и стояла она там с утра, никуда не торопясь.

— Стрижов, — сказал Аркадий. — Третий раз за неделю.

— Не третий, — поправил Лебедев. — В понедельник была «Гранта», серая. Это другая.

— Сомову опять приехали, — сказал Маслов тише. — Я утром видел, он с машины чехлы снимал. Летняя резина, зимняя. Он их не надевает, а снимает.

Валерий Сомов жил в первом подъезде, шестой этаж, и был обычным бывшим водителем: двадцать восемь лет крутил баранку на автобазе, три года назад вышел на пенсию, на свои деньги поставил металлическую дверь, а в марте одолжил у людей деньги на лечение тестя. Тесть умер в апреле. Деньги с процентами остались. Теперь Сомов работал сторожем в магазине «Строймастер», получал двадцать две тысячи и каждый месяц слышал от человека со словами «по-хорошему» одну и ту же фразу про уважение и сроки.

— Сколько будет, если тянуть? — спросил Физрук.

— Тридцать процентов в месяц, — ответил Лебедев, не задумываясь. — Потом четыре, потом пересчёт по документам. Проценты на проценты. Так считают не банки, так считают люди, которые ждут, что ты поплывёшь.

— Андрей Иванович, — сказал Маслов. — Давление у меня. Ты же слышал, что давление.

— Я тебе не Андрей Иванович.

— Слушаю вас и думаю, вылитый Андрей Иванович с третьего этажа. Так прямо всё говорит.

Лебедев вздохнул и поставил чашку.

Из-за угла вышел Сомов. Вышел и остановился, будто в воздушную стену упёрся: пожилой, в спортивном костюме, в котором он ходил в магазин, с пачкой сигарет в руке. Посмотрел на чёрную машину, потом на подъезд, потом опять на машину. Было видно, как он прикидывает, дойдёт до двери раньше, чем дверь откроется, или нет.

Дверь открылась.

Из машины первым вышел парень в узком пальто, с аккуратной стрижкой и белыми кроссовками, чистыми настолько, что они казались чужими в этом дворе. Следом вылезли двое в спортивных куртках и ещё один, с сжатыми плечами, который сразу закурил.

Парень в пальто поправил воротник и посмотрел по двору тем лёгким взглядом, которым хозяин смотрит на свою мебель. Потом улыбнулся и пошёл к Сомову, не повышая голоса, не спеша, так, как ходят по собственному коридору.

— Добрый день, — сказал он.

На лавочке стало тихо. Маслов поставил крышку с чаем на доску, Аркадий медленно опустил ноги на асфальт, а Лебедев закрыл газету и аккуратно сложил её вчетверо.

— Здравствуйте, Артём Андреевич, — сказал Сомов.

— Здравствуй, Валера. — Стриж остановился шагах в трёх, руки в карманах пальто. — Ты не поверишь, я к тебе. Второй раз за неделю. Я, знаешь, начал чувствовать себя курьером.

Сомов сжал пачку сигарет так, что она хрустнула.

— Артём Андреевич, я в понедельник получил, — быстро сказал он. — Я в понедельник тридцать отдал, вы же помните. И в следующую пятницу ещё тридцать соберу, я договорился, мне на работе выпишут.

— Он помнит, — сказал Стриж. — Он всё помнит. Он даже помнит, что в марте было не тридцать, Валера.

Один из парней в спортивной куртке отошёл к баку и сел на бордюр, как в зрительном зале. Второй встал у Сомова за спиной, не ближе, чем на метр, и это было хуже, чем если бы он стоял вплотную.

— Триста двадцать тысяч четыреста, — сказал Стриж. — Я не жадный, я просто по бумажке считаю, а бумажка не я.

Сомов сглотнул.

— Там сто двадцать было.

— Там сто двадцать и было. — Стриж кивнул. — А теперь триста двадцать. Это не я, Валера, это время. Ты бы за это время лучше деньги искал, а ты искал тестя лечить. Ну как, вылечил?

Сомов молчал.

— Я тебе не изверг, — сказал Стриж. — Я тебе предлагаю варианты. Первый: ты отдаёшь деньги. Второй: я забираю твою машину, продаю, и остаток ты отдаёшь с процентом. — Он посмотрел на машину Сомова, старую белую «Ладу», стоящую под окнами. — Но я же вижу, что машина твоя стоит сто пятьдесят, а нам надо триста двадцать. Значит, не хватает. И я думаю, может, ты хочешь третий вариант.

— Какой? — спросил Сомов. Голос у него сел.

— Ты снимаешь чехлы, — сказал Стриж. — Показываешь, как ты живёшь. Дверь железную поставил. В квартире, говорят, ремонт.

— Сын делал, — сказал Сомов. — В прошлом году. Приезжал сын, помогал, своими руками.

— Вот сын и поможет. — Стриж поправил воротник. — Я не прошу ничего. Я прошу, чтобы ты сам понял.

На лавочке Маслов поставил термос на доску и поднял руку, как школьник на уроке.

— Мальчики, — сказал он. — Чаю никто не хочет? У меня хороший, с чабрецом.

Парень на бордюре засмеялся. Стриж не обернулся, только чуть склонил голову набок.

— Никита Петрович, — сказал он. — Чай у вас действительно хороший. Мы сейчас закончим и пойдём, я вам обещаю.

— Я не спешу, — сказал Маслов. — Я на пенсии.

— Мы все на пенсии, — сказал Лебедев. — Кроме вас, молодые люди. У вас, я смотрю, сплошные трудовые свершения.

Парень, который закурил, стряхнул пепел в траву.

— Дед, — сказал он. — Иди домой. Пока идёшь.

— «Иди домой, — повторил Лебедев, будто диктовал. — Пока идёшь. — Он вздохнул. — Молодой человек, у меня в кармане железная линейка. Я сейчас буду ею вас измерять.

Стриж наконец посмотрел на лавочку. Посмотрел внимательно, по очереди, как смотрят на счёт в ресторане.

— Хорошие люди, — сказал он. — Я к вам всем хорошо отношусь. Я к вам даже лучше, чем вы думаете.

— Артём Андреевич, — сказал Сомов, и в голосе у него появилась злость, которой не было раньше. — Я вам ещё в прошлый раз говорил: продайте вы мою машину, я сам её вам продам, только не трогайте сына.

— Сын? — Стриж покачал головой. — Валера, сын в Новосибирске. Мне что, ехать в Новосибирск?

Он сказал это мягко. И добавил тише, другим голосом, без улыбки:

— Учить тебя?

Парень за спиной Сомова взял его за рукав, развернул и ударил под ребра. Не размахиваясь, коротко, локтем. Сомов охнул и сложился пополам, пачка сигарет выпала у него из рук и рассыпалась по асфальту. Второй парень, тот, что сидел на бордюре, встал.

Аркадий Тихонов поднялся с лавочки медленно, потому что спина у него, как и у всех в этом дворе, шла в комплекте с годами, и ещё потому, что медленно — это и есть худшее, что можно показать человеку, который заметил тебя боковым зрением.

— В этом дворе не бьют, — сказал он.

— Аркадий Петрович, — сказал Стриж, не поворачиваясь. — Вы понимаете, что я вам вот это всё говорю из уважения?

— Понимаю. — Аркадий переложил швабру из руки в руку. — А я вам говорю не из уважения.

Парень в спортивной куртке пошёл к нему, не торопясь, широко, как ходят люди, которые никогда в жизни не получали сдачи.

Аркадий выставил швабру вперёд, упёрся черенком в асфальт и толкнул щётку в живот. Парень успел удивиться, а потом согнулся, потому что черенок вошёл ему под грудину и выбил воздух. Второй удар, торцом, пришёлся по плечу. Парень сел на асфальт и попробовал вдохнуть, но у него не получалось: он открывал рот, как рыба на берегу.

— Я тебе говорил, что не бьют, — сказал Аркадий. — Ты не слушал.

Тот, что курил, бросил окурок и пошёл на него сбоку. Маслов крякнул, поставил термос на лавку и снял с бака крышку. Крышка была железная, тяжёлая, с двумя ручками, и, когда он дёрнул её, по всему двору пошёл звук, будто уронили лист железа с шестого этажа. Парень обернулся на звук.

— Извини, сынок, — сказал Маслов и ударил его крышкой по спине. — Тебе больно, а мне нельзя волноваться.

Парень охнул и побежал, но на полдороге его встретил Сомов, который к этому времени уже встал и держался за бок. Сомов не умел бить. Он просто упал на него всем телом, как мешок с картошкой, и оба повалились в траву.

Физрук поднёс свисток ко рту.

Свисток был обычный, школьный, никелированный, на шнурке с двумя узелками. Пётр Иванович свистнул в него коротко и с наслаждением, как свистел тридцать лет на школьном дворе, где от этого звука у детей подгибались колени. В Сосновке эффект был тот же. Третий парень, который до сих пор стоял у машины и держал руки в карманах, вздрогнул, повернулся на звук и получил линейкой по костяшкам пальцев.

— Не размахивайте, — сказал Лебедев, отступая на шаг. — И не надо считать меня слабым. Я тридцать лет просидел на собраниях, где всё решается голосованием.

— Дед, ты мне палец сломал, — сказал парень, разглядывая руку с таким видом, будто ему показали что-то невероятное.

— Значит, будете помнить, — сказал Лебедев.

Стриж всё это время стоял у машины, руки в карманах, и лицо у него было как у человека, который ждёт, пока официант принесёт счёт.

— Хватит, — сказал он.

Его люди не остановились сразу, потому что первый уже поднялся и шёл на Аркадия снова, злой и красный. Аркадий шагнул ему навстречу, ушёл вбок и ударил разводным ключом по предплечью. Ключ был старый, тяжёлый, с длинной ручкой, и удар получился такой, что парень вскрикнул и схватился за руку. Аркадий не стал добивать. Он опустил ключ и стоял, тяжело дыша, с рассечённой бровью: парень всё-таки успел зацепить его локтем, и кровь шла по лицу, попадая в глаз.

— Хватит, — повторил Стриж громче.

Стало тихо. Даже свисток Физрука не свистел.

Стриж обошёл своих, посмотрел на первого, который сидел на асфальте, на второго, который поднимался с газона, на третьего, который держал руку. Потом посмотрел на стариков.

— Вы понимаете, что вы сейчас сделали? — спросил он.

— Понимаем, — сказал Аркадий. — Долг мы тебе не отдадим.

— Не отдадите, — согласился Стриж. — И трое моих ребят пойдут в травмпункт. И вы будете платить за их лечение. — Он достал телефон. — Я вызову скорую. И полицию. И оформлю всё как надо.

— Скорую, — сказал Лебедев. — Обязательно. У Никиты Петровича давление. У Петра Ивановича колено. У Аркадия бровь. Если вы оформите всё как надо, у вас в протоколе будет четыре пенсионера и один вред здоровью. Хорошая арифметика.

Стриж опустил телефон.

Наверху, на балконе второго этажа, хлопнула дверь. Экран блеснул на солнце. Пацан лет тринадцати, в наушниках на шее, стоял у перил и держал телефон двумя руками, как держат что-то очень ценное.

— Ты чего? — спросил Стриж.

— Ничего, — сказал пацан.

Телефон у него пикнул: кончилась запись. Он убрал его за спину.

Стриж посмотрел на него, потом на стариков, потом на своих людей. Потом улыбнулся, коротко, одними губами, и пошёл к машине.

— Валера, — сказал он, открывая дверь. — Я завтра заеду. Ты подумай пока.

Машина выехала со двора, не торопясь, аккуратно объехав бордюр. Во дворе остался запах жжёной резины и рассыпанные сигареты.

Маслов сел на лавочку и достал термос.

— Ну вот, — сказал он. — А ты говорил, давление.

Лебедев поднял очки, которые упали у него с носа в траву, и посмотрел сквозь треснувшую правую линзу.

— Я всё слышал, — сказал он. — Я запомнил, сколько он назвал.

Физрук присел на корточки, вытянул ногу и с хрустом разогнул колено.

— Ты чего? — спросил Аркадий.

— Ничего, — сказал Пётр Иванович. — Слушай, а когда они побегут, я тебе свистну. В следующий раз. Свистну на сбор.

— Я тебе не футбольный мяч, — сказал Аркадий.

Через час в «Сосновке онлайн» появилось видео. Снято было сверху, как снимают всё важное в этом городе — с балкона второго этажа. Первые двадцать секунд никто ничего не понимал: двор, тополь, лавочка, четверо в спортивных куртках, один в пальто. Потом один из них летел на асфальт от черенка швабры, и его было видно так ясно, что даже звук не требовался.

К трём часам у видео было восемьсот просмотров. К шести — четыре тысячи. В комментариях спорили, реальные это старики или актёры из Новокузнецка. Кто-то написал: «Нашёл их, это дом семь по Мира, там такая лавочка ещё с совка». Внизу был ответ: «Старикашки ниндзя».

К вечеру так называл их весь райцентр.

Дома Аркадий сидел на кухне, прижимал к брови полотенце со льдом и слушал, как в телевизоре показывают новости. На телефоне у него было одно сообщение, от внука. Аркадий долго смотрел на него, прежде чем открыть.

«Дед, это ты что ли на видео?»

Он поставил телефон на стол и поправил лёд.