Скорая 1979. Том 1

Глава 1. Шесть часов

Мальчишку звали Денис, ему было шестнадцать, и сорок минут назад он лежал на столе в приёмном с таким давлением, при котором молодые ординаторы обычно начинают переглядываться, а старые молча закатывают рукава. Андрей Николаевич Громов, заведующий отделением реанимации, за тридцать лет в профессии давно разучился переглядываться и просто сделал всё, что нужно, без лишней суеты, и теперь Денис дышал сам, а его мать сидела в коридоре на пластиковом стуле и тихо плакала от облегчения, прижимая к груди телефон с разбитым экраном.

Громов сказал ей, что сын будет жить, и побрёл к ординаторской, на тридцатом часу смены мечтая только о кофе и о том, чтобы хотя бы полчаса никто не звал его по имени.

Боль пришла на середине коридора, и была она не острой, а тяжёлой, давящей, словно кто-то положил ему на грудь мешок с мокрым песком и уселся сверху. Левая рука онемела до локтя, на лбу выступил холодный пот, и Громов, прислонившись к стене, с досадой отметил, что симптомы у него хрестоматийные, хоть студентам показывай: передняя стенка, скорее всего обширный, а после такой смены и с его давлением шансы весьма скромные.

— Лена, — позвал он медсестру, которая шла навстречу с капельницей, и удивился тому, каким тихим вышел голос. — Лена, поставь это и зови Карпова, у меня, кажется, инфаркт, так что давай без паники, но очень быстро.

Она уронила штатив. Потом были каталка, свет ламп и собственный голос, подсказывавший дозы, пока его ещё слушались губы. Громов успел подумать, что сорок минут назад сам говорил Денису, что всё будет хорошо, и что для человека, который тридцать лет вытаскивал других с того света, это, пожалуй, самая глупая последняя мысль. А потом свет стал белым и заполнил собой всё.

* * *

Сначала вернулся запах, и запах этот был неправильным. Реанимация пахнет антисептиком и пластиком, а здесь пахло хлоркой, дешёвым табаком, мокрой шерстью и чем-то кислым, как в старой столовой, где с утра на плите томятся щи. Потом пришёл звук: кто-то говорил раздражённо и громко, с той особой начальственной интонацией, которую Громов безошибочно узнавал в любом учреждении.

— …и я вас спрашиваю, товарищ Малинин, до каких пор коллектив будет за вас краснеть? Два часа бригада сидела без фельдшера, а на Профсоюзной человек ждал, пока вы соизволите явиться! Вы вообще понимаете, где работаете, или вам напомнить на общем собрании?

Громов открыл глаза. Он сидел на жёстком стуле в маленьком кабинете с зелёными панелями до середины стены и побелкой выше. Напротив висел портрет Брежнева в орденах, рядом с ним календарь с олимпийским Мишкой и надписью «Москва-80», а за письменным столом, с графином и чёрным телефоном с диском, стоял грузный лысеющий мужчина в белом халате поверх коричневого костюма и смотрел на Громова так, как смотрят на пятно на новой скатерти.

«Это не реанимация, — подумал Громов с отстранённой ясностью, которая всегда приходила к нему в критические минуты. — И вообще не больница. И я, судя по всему, не лежу, а сижу, хотя пять минут назад умирал».

Он осторожно повернул голову. У окна сидела пожилая женщина в халате, с тонкими поджатыми губами, и вертела в пальцах сигарету, которую так и не закурила, а у двери, прислонившись плечом к косяку, стоял молодой парень с аккуратным пробором и холёными руками и откровенно наслаждался происходящим.

— Молчите, — констатировал заведующий, налил себе воды из графина и отпил, звякнув гранёным стаканом о зубы, а Громов тем временем разглядел на столе табличку «Кнышев Б. А.». — Правильно молчите, потому что сказать вам нечего. От вас, между прочим, коньяком несёт на весь кабинет, и не говорите мне, что это одеколон, я, слава богу, двадцать лет в медицине и отличать умею.

— Борис Аркадьевич, у нас вызовы копятся, а вы его уже по второму кругу, — не выдержала женщина у окна и постучала ногтем по стеклу наручных часов. Голос у неё оказался сухой и прокуренный. — Выговор вы ему дадите, это понятно, только мне хотелось бы, чтобы мой фельдшер сел в машину сегодня, а не к собранию коллектива.

— Ваш фельдшер, Тамара Ильинична, — Кнышев выделил слово «ваш» так, будто это она во всём виновата, — последний раз садится в машину по моей доброй воле. Ещё одно опоздание, ещё раз этот запах, и я напишу ему такую характеристику, что его в ветлечебницу не возьмут, пусть даже не надеется.

Парень у двери хмыкнул в кулак, и Громов, ещё не понимая, кто все эти люди, почувствовал к нему острую неприязнь, какую обычно испытывал к санитарам, которые хамят старикам.

— Да его, Борис Аркадьевич, и так никуда не возьмут, — пропел парень, покручивая на пальце ключи с брелоком от собственной машины, о которой здесь, похоже, полагалось помнить всем. — Кому он нужен, разве что в вытрезвитель, и то санитаром по знакомству.

— Серебряков, не паясничай, — поморщился Кнышев, но как-то неубедительно, и снова повернулся к Громову. — Вам есть что сказать, Малинин? Или будем, как обычно, «я больше не буду, Борис Аркадьевич, честное комсомольское»?

Громов понимал, что отвечать надо, и понимал, что не знает, что именно, поэтому ответил так, как ответил бы сам, если бы его вызвали к главврачу за опоздание, в котором он и правда виноват.

— Опоздание было, и оправдываться я не собираюсь, — сказал он и сам вздрогнул, потому что голос оказался чужим, моложе и выше, с неприятной хрипотцой. — Раз человек на Профсоюзной ждал из-за меня, значит, сейчас я поеду и отработаю смену, а объяснительную напишу утром, честно, как было.

В кабинете повисла пауза, и стало слышно, как за стеной бубнит радиоточка. Кнышев открыл рот, закрыл его, взял со стола карандаш и зачем-то положил обратно, а Тамара Ильинична впервые посмотрела на Громова внимательно, будто пыталась разглядеть на нём следы подмены.

— Ну… посмотрим, — выдавил наконец Кнышев. — Утром жду вас с объяснительной. И учтите, Малинин, это последнее предупреждение, я его запишу.

* * *

В коридоре было полутемно, под потолком гудела лампа дневного света, одна из трёх, на стене висел стенд «Лучшие бригады месяца», а из приоткрытой двери диспетчерской Пугачёва пела по радио про Арлекино. Громов сделал несколько шагов и остановился, потому что ноги шли неуверенно, будто он надел чужие ботинки на размер больше, а тело казалось тяжёлым, рыхлым и каким-то отсыревшим изнутри.

— Лёха, ты чего встал, как пыльным мешком ударенный? — На плечо ему опустилась широкая ладонь, и рядом возник невысокий крепкий мужик лет шестидесяти в синей куртке, с седым ёжиком волос, хитрыми морщинами у глаз и незажжённой беломориной в углу рта. — Слыхал я, как тебя Кнышев полоскал, через дверь было слышно, аж штукатурка сыпалась. Ну ничего, он у нас громкий, но отходчивый, как чайник: пошумит, посвистит и остынет, если его вовремя с огня снять.

— Спасибо, — осторожно отозвался Громов, лихорадочно соображая, кто перед ним. Водитель, судя по куртке и запаху бензина, и явно хорошо знакомый. — Мне бы сначала в уборную зайти, а то что-то нехорошо, и голова кружится.

— Ещё бы не кружилась, с коньяку-то, — без всякого осуждения заметил мужик, перекинул папиросу в другой угол рта и подмигнул. — Иди, я тебя в машине подожду, только ты это, рот прополощи как следует, а то Тамара наша учует, и опять полдороги лекцию будет читать, а у меня от её лекций изжога.

В умывальнике над раковиной, рядом с обмылком хозяйственного мыла на проволочной мыльнице, висело мутное зеркало с облезшей по краям амальгамой, и Громов долго смотрел в него, прежде чем поверил. Из зеркала на него глядел парень лет двадцати с небольшим, но с таким лицом, какое бывает у людей, которые давно не высыпаются и давно перестали из-за этого переживать: одутловатым, с мешками под глазами, с жидкими усиками, отпущенными, видимо, для солидности, и с серой нездоровой кожей. Он оттянул себе нижнее веко, посмотрел на склеру, высунул обложенный белым налётом язык, пощупал пульс на запястье, частый, около ста и слабоватый, и только после этого позволил себе признать очевидное: он осматривал сам себя как пациента, и пациент ему категорически не нравился.

«Спокойно, — сказал он себе тем тоном, каким говорил ординаторам над тяжёлыми больными. — Паниковать будем потом, когда станет понятно, из-за чего именно. А сейчас надо собрать анамнез».

И в эту секунду в правом верхнем углу зрения что-то мигнуло. Он решил было, что это блик от лампы, но блик не исчез, а развернулся в полупрозрачную панель, похожую на экран монитора в палате интенсивной терапии, и по ней побежали ровные строки.

«Носитель: Малинин Алексей Викторович, 23 года.

Диагностика носителя проведена.

Хроническое недосыпание, никотиновая зависимость, жировой гепатоз начальной стадии, дефицит мышечной массы.

ВНИМАНИЕ! В крови носителя обнаружен метиловый спирт в опасной концентрации.

Латентный период: завершается.

Время до необратимого поражения зрительного нерва и угрозы жизни: около 6 часов.

Функциональность Системы: 1%».

Громов перечитал текст дважды и, как ни странно, успокоился, потому что с этим он умел работать. Метанол коварен именно тем, что первые часы почти ничем себя не выдаёт: тошнота и тупая головная боль, которые легко списать на выпитое. Потом печень перерабатывает его в муравьиную кислоту, кровь закисляется, первым сдаётся зрительный нерв, и человек слепнет, а если ему не помочь, то вскоре и умирает. Громов видел десятки таких отравлений, и ни одно не было смешным, но сейчас он едва не рассмеялся.

Противоядием от метанола служит обычный этиловый спирт, потому что печень предпочитает именно его и занимается им, пока яд потихоньку выводится, не успевая превратиться в отраву. В его времени для этого давно были лекарства и аппараты, а здесь у него, похоже, была только собственная голова. Выходило, что Лёшке Малинину, которого грозились выгнать за пьянство, чтобы остаться в живых, предстояло напиться, причём по часам и строго дозированно, а ещё раздобыть соду и выпить много воды.

«Прекрасно, — подумал Громов, умываясь ледяной водой. — Просто замечательно. Никто в здравом уме в такое не поверит, так что рассказывать нельзя никому».

Он вытер лицо жёстким вафельным полотенцем, висевшим на гвозде, и вышел, стараясь держаться ровно.

* * *

Шкафчик Малинина нашёлся в раздевалке, где на крючках висели пальто и пахло гуталином, по фамилии, выведенной химическим карандашом на полоске лейкопластыря. Внутри царил бардак, достойный хозяина: скомканный свитер, пачка «Явы», растоптанные кеды и в глубине бутылка армянского коньяка с тремя звёздочками на этикетке, отпитая примерно на треть. Громов вытащил пробку и понюхал, но ничего особенного не почувствовал, коньяк как коньяк, разве что чуть резче обычного, только ведь метанол по запаху от обычного спирта не отличишь, на этом и держится вся его подлость.

Он постоял с бутылкой в руках, пытаясь сообразить, откуда у фельдшера, который, судя по всему, едва сводил концы с концами, дефицитный армянский коньяк, и почему отравленным оказался именно он. Выкидывать бутылку он не стал, а завернул её в свитер и засунул поглубже, потому что это была улика.

Медицинский спирт должен был храниться на аптечном складе, и Громов решительно постучал в дверь с табличкой. Открыла полная приятная женщина лет пятидесяти в накрахмаленном халате, с аккуратной химической завивкой и очками на цепочке, за спиной которой виднелись стеллажи, массивный сейф и стол с деревянными счётами.

— Лёшенька, — всплеснула она руками так, будто он пришёл к ней на именины. — А я слышала, как тебя Борис Аркадьевич песочил, ну зачем ты опаздываешь, знаешь же, какой он сейчас нервный из-за проверки. Тебе чего, милый?

— Зинаида Марковна, — Громов прочёл имя на нагрудной табличке, — мне бы спирта немного, граммов сто, для обработки, а то у нас в укладке закончился.

Она поправила очки, посмотрела на него поверх стёкол и, не глядя, щёлкнула костяшкой на счётах, словно заодно списала куда-то и его.

— Лёшенька, ну ты же знаешь, что без требования от Тамары Ильиничны я ни грамма не выдам, у меня всё по журналу, каждую каплю списываю, а то потом с меня же и спросят. — Она помолчала и вдруг спросила совсем другим, участливым голосом: — А сам-то ты как себя чувствуешь? Бледный какой-то, и глаза нехорошие. Голова, случаем, не болит?

— Немного побаливает, но это, наверное, от Кнышева, — пробормотал Громов и почему-то не смог отвести взгляда от её рук, которые аккуратно, по сантиметру, выравнивали журнал на краю стола.

— Ну иди, милый, иди работай, — вздохнула она и прикрыла дверь.

Круглые часы в коридоре показывали без тринадцати семь, и из чужой памяти тут же всплыл очень неприятный факт: спиртное в магазинах продаётся только до семи вечера, и ни минутой позже. Шесть часов на жизнь и тринадцать минут на магазин, отсчёт шёл сразу по двум циферблатам, и обе стрелки неслись вперёд.

— Четырнадцатая бригада, на выезд, — ожил под потолком динамик девичьим голосом, в котором сквозь хрип слышалась усталость. — Четырнадцатая, Ленинский проспект, девяносто один, квартира сорок три, женщина без сознания, повод к вызову — плохо с сердцем.

* * *

Машиной оказался белый РАФ с красной полосой и синей мигалкой на крыше, в салоне пахло карболкой и остывшим табаком, а по лобовому стеклу со скрипом ходили дворники, разгоняя октябрьскую морось. Тамара Ильинична села впереди, а водитель, дядя Коля, как подсказала откуда-то чужая память, вывел машину со двора и включил сирену.

— Дядь Коль, — позвал Громов, пересев поближе к перегородке и понизив голос, — останови у гастронома на углу буквально на две минуты, мне очень надо, а потом я всё объясню, честное слово.

Дядя Коля глянул на него в зеркало, и в глазах у него мелькнуло что-то похожее на жалость пополам с осуждением.

— Лёха, ну ты даёшь, только от Кнышева вышел, а уже опять туда же, — проворчал он, но скорость сбавил. — Ладно, две минуты, и то если Тамара не видит, а она всё видит, у неё глаза на затылке, как у ястреба.

— Я всё прекрасно слышу, Николай Степанович, — сообщила Тамара Ильинична, не отрываясь от карты вызова, которую заполняла на колене, и ручка в её пальцах на секунду замерла. — И если он сейчас пойдёт за бутылкой, на вызов я поеду одна, а про него напишу Кнышеву рапорт, и на этот раз не пожалею.

— Тамара Ильинична, мне нужна не бутылка, а лекарство, — сказал Громов, прекрасно понимая, насколько жалко это звучит. — Вы потом поймёте, я обещаю, а сейчас просто поверьте, что мне это правда надо, иначе мне станет очень плохо, и вам со мной тоже.

Она ничего не ответила, но дядя Коля крякнул и притормозил у гастронома, и Громов выскочил из машины, и в кармане брюк, по счастью, нашлась мятая трёшка. В винно-водочном отделе стояли трое мужиков, у одного из авоськи торчал батон за тринадцать копеек, а продавщица с высокой причёской и в синем халате уже тянулась к табличке «Закрыто».

— Девушка, милая, одну «Столичную», очень вас прошу, я на вызове, меня там человек ждёт, — выдохнул он, протягивая трёшку поверх голов, и мужики обернулись с одинаковым весёлым изумлением.

— Ишь ты, доктор, на вызове он, — хохотнул кто-то в очереди, но без всякой злобы. — Давай уж, Валюша, отпусти медицине, а то помрёт у него там кто-нибудь, и грех на нас будет.

Продавщица фыркнула, но бутылку дала, и Громов, сунув её во внутренний карман халата, вернулся в машину, где Тамара Ильинична смотрела прямо перед собой с таким лицом, будто ехала на похороны собственной веры в человечество.

Квартира сорок три оказалась на четвёртом этаже пятиэтажки без лифта, и к третьему пролёту Громов понял, что сердце Лёшки Малинина к таким нагрузкам не готово: оно колотилось где-то в горле, а перед глазами поплыли светлые мушки. Дверь открыла девочка лет двенадцати в школьной форме, с пионерским галстуком, съехавшим набок, и с огромными заплаканными глазами, а из комнаты доносился голос забытого телевизора.

— Мама упала на кухне, прямо когда суп наливала, я её зову, а она не отвечает и дышит как-то странно, — затараторила она, теребя концы галстука и пятясь в коридор. — Вы же ей поможете, правда?

Женщина лежала на полу между газовой плитой и столом, накрытым клеёнкой в клетку, над кастрюлей ещё поднимался пар, а сама она, бледная и мокрая от пота, дышала часто и поверхностно. Тамара Ильинична опустилась рядом на колени, привычно нащупала пульс, оттянула веко, а Громов, стоя над ними, увидел, как в углу зрения снова развернулась панель.

«Пациент: женщина, 38 лет.

Гипогликемическая кома. Сахарный диабет 1-го типа.

Рекомендация: глюкоза 40% внутривенно, немедленно».

— Тамара Ильинична, это не сердце, это сахар, — быстро сказал он, наклоняясь к ней. — Посмотрите, она вся мокрая и кожа холодная, а на подоконнике стеклянный шприц в железной коробке и флакон инсулина, значит, диабет: укололась и не успела поесть.

— Малинин, я тебя очень прошу, помолчи, пока я работаю, и не учи меня, — отрезала она, затягивая резиновый жгут у женщины на плече, но на подоконник всё-таки взглянула и, увидев флакон, на секунду замерла, а потом резко повернулась к нему: — Глюкозу, сорок процентов, двадцать кубиков, живо!

Громов распахнул чемоданчик. Ампулы лежали в гнёздах ровными рядами, как патроны в подсумке, он протянул руку к нужному ряду — и буквы на них поплыли. Надписи расползались и уходили в серый туман, он поднёс одну ампулу к самым глазам, потом другую, третью, но не смог прочесть ни одной. А в углу зрения, где только что стояли спокойные белые строки, теперь мигала красная:

«ВНИМАНИЕ! Началось поражение зрительного нерва».

— Малинин, ну что ты там копаешься? — крикнула Тамара Ильинична, и женщина на полу захрипела. — Глюкозу, я сказала!

Глава 2. Лекарство из гастронома

Руки знали укладку лучше глаз. Громов перестал вглядываться в расплывшиеся буквы и повёл пальцами по гнёздам, как слепой по строчкам шрифта Брайля, потому что тридцать лет работы приучили его к простой вещи: глюкозу сорок процентов выпускают в самых крупных ампулах, по двадцать кубиков, и спутать их с чем-то другим в стандартной укладке почти невозможно. Пальцы нащупали длинное стекло с узкой шейкой, потом ещё одно такое же, и он вытащил обе, но рисковать всё-таки не стал.

— Как тебя зовут, красавица? — спросил он девочку, которая стояла в дверях кухни, вцепившись в косяк.

— Света… Светлана Кравцова, из пятого «Б», — прошептала она по школьной привычке и шмыгнула носом.

— Светочка, прочитай мне, пожалуйста, что тут написано, только медленно и вслух, а то у меня что-то в глазах рябит, — сказал он и протянул ей ампулу на раскрытой ладони.

Девочка подошла, наклонилась и, шевеля губами, прочла по слогам, как на уроке: «Глю-ко-за, сорок про-цен-тов». Громов отломил шейку, набрал шприц и подал Тамаре Ильиничне, а она, ни слова не говоря, нашла вену и стала вводить раствор медленно, не сводя глаз с лица женщины. Прошла минута, потом другая, и на третьей хозяйка вздохнула глубоко и со всхлипом, ресницы у неё задрожали, и она открыла глаза, мутные и непонимающие.

— Почему я на полу? — пробормотала она, пытаясь приподняться на локте, и тут же вспомнила главное: — Ой, а суп-то, суп же выкипит, Света, выключи газ, я тебя прошу!

Света бросилась к плите и вдруг, выключив конфорку, разревелась в голос, громко и облегчённо, как ревут дети, когда страшное уже позади. Громов отвернулся к окну. Он спасал людей тысячи раз, но в этот раз почему-то запершило в горле, и он сделал вид, что изучает флакон инсулина на подоконнике.

Тамара Ильинична тем временем усадила хозяйку на табуретку, выслушала сбивчивые объяснения про укол перед ужином и про то, что поесть она собиралась вот-вот, и прочитала короткую, злую и очень толковую лекцию о том, что бывает с диабетиками, которые экономят на ужине. Потом она раскрыла на колене карту вызова и, не поднимая головы, спросила:

— Малинин, а что у тебя с глазами? Я видела, как ты ампулы к самому носу подносил, будто старик с газетой.

— Да это от лампы у нас в коридоре на подстанции, Тамара Ильинична, там свет такой, что глаза режет, а потом ещё полчаса мушки прыгают, — отозвался Громов, стараясь, чтобы голос звучал как можно беспечнее.

Она ничего не сказала, только ручка на мгновение перестала скрипеть по бумаге.

Пока Тамара заполняла карту, он подошёл к хозяйке и попросил, если не жалко, немного пищевой соды. Женщина закивала, достала из шкафчика почти полную пачку и сунула ему в руки, а потом, решив, видимо, что у фельдшера изжога от нервной работы, полезла ещё и на антресоль и вернулась с банкой вишнёвого варенья, прикрытой бумажкой и перетянутой аптечной резинкой.

— Возьмите, доктор, я вас прошу, от чистого сердца, — сказала она, прижимая банку к его халату. — Вы ведь мне жизнь спасли, а я даже не знаю, как вас зовут.

— Алексей, — ответил он и только тут понял, что назвался чужим именем без всякой запинки.

* * *

Обратно ехали по мокрому Ленинскому, мимо витрин универмага и тёмных остановок, и Громов понимал, что откладывать больше нельзя. Первую дозу нужно было принять сейчас, до того как зрение уйдёт окончательно, и он пересел в дальний угол салона, за носилки, где его не было видно в зеркало. Он вытащил бутылку, свинтил пробку и отпил, отмеряя глотки, как отмерял бы лекарство, а потом ещё раз, морщась от сивушного запаха и думая о том, что за всю прошлую жизнь не пил водку из горлышка ни разу, даже в студенческие годы.

— Николай Степанович, остановите машину, — раздался спереди голос Тамары Ильиничны, и голос этот был таким тихим, что дядя Коля сразу ударил по тормозам.

Она повернулась к окошку в перегородке. Громов так и сидел с бутылкой в руке, и оправдываться было бессмысленно. Сказать правду он тоже не мог, потому что правда звучала бы ещё хуже: фельдшер, которого вчера ловили с коньяком, сегодня заявляет, что его отравили метиловым спиртом и что водка ему прописана как противоядие, а узнал он это от светящейся таблички в углу глаза. После такого его повезли бы не к Кнышеву, а прямиком в Кащенко, и Громов, при всём уважении к советской психиатрии, проверять её на себе не собирался.

— Всё, Малинин, — выговорила она, и видно было, как у неё побелели пальцы, сжимавшие карту вызова. — Я тебя покрывала, когда ты опаздывал, я молчала, когда от тебя несло, но пить на вызове, в машине, при мне, это уже край. Сейчас мы едем на подстанцию, и я лично веду тебя к Кнышеву, пусть он при мне звонит в отдел кадров, мне уже всё равно.

— Тамара Ильинична, ты погоди его к Кнышеву тащить, — вдруг вмешался дядя Коля, развернувшись на сиденье всем корпусом. — Ты глянь на него, он же трясётся весь, я ещё в коридоре видел, как у него руки ходуном ходили. Парню плохо, это ж любому видно, а Кнышев его сейчас выгонит на ночь глядя, и куда он пойдёт, к матери, у которой сердце больное? Пусть лучше у меня в машине отлежится до утра, а утром уж решай, что хочешь.

— Николай Степанович, вы мне ещё скажите, что это он от простуды лечится, — огрызнулась Тамара, но уже без прежней силы.

— А может, и лечится, я почём знаю, — пожал плечами дядя Коля. — Я в войну видал, как фельдшер наш спиртом раненых отпаивал, и ничего, выжили.

Тамара Ильинична долго смотрела на Громова через окошко, и он выдержал этот взгляд, хотя лицо её расплывалось перед ним серым пятном. Потом она отвернулась и сказала, глядя в лобовое стекло:

— До утра ты на вызовы не ездишь, я возьму другого фельдшера. А утром я решу, писать на тебя рапорт или нет, и это, Малинин, не обещание, а отсрочка.

* * *

У дверей диспетчерской его перехватила девушка лет двадцати, с тяжёлой русой косой через плечо и в вязаной кофте поверх халата, и Громов, прежде чем она заговорила, по голосу из динамика понял, что это она объявляла вызов.

— Лёша, тебе мама звонила, уже два раза, — сказала она, оглядываясь на старшего диспетчера, который дремал над журналом. — Говорит, ты вчера домой не пришёл и сегодня не позвонил, и голос у неё такой, что я сама испугалась. Позвони ей отсюда, только быстро, пока Пал Семёныч спит. — Она помолчала, поморщилась, но не зло, а скорее по-сестрински, и добавила тише: — И халат ты бы сменил, от тебя на весь коридор как из пивной, а Пал Семёныч хоть и дремлет, но нос у него, как у служебной собаки.

Она пододвинула к нему телефон, и Громов, поднимая тяжёлую трубку, понял, что не знает номера. Чужая память, как выяснилось, подсказывала только обрывками и не по заказу, а сейчас молчала намертво. Девушка, которую, судя по листочку на пульте, звали Катей, заметила его заминку, без слов набрала номер сама, крутя диск тонким пальцем, и отдала ему трубку.

— Спасибо, Катя, выручила, — пробормотал он, прикрывая микрофон ладонью.

— Лёшенька, это ты? — Голос на другом конце был немолодой, мягкий и такой испуганный, что у Громова сжалось что-то внутри. — Ты где пропадаешь, сыночек, я уж думала, случилось что-нибудь, всю ночь не спала, и сегодня весь день места не нахожу.

— Мам, всё в порядке, я на смене, просто закрутился, — сказал он, и слово «мам» далось ему с трудом, потому что его собственная мать умерла двадцать лет назад. — Утром приду, честное слово, ты только не волнуйся и ложись спать.

— Да я-то лягу, — вздохнула она. — Что-то давит опять в груди, но это пустяки, это от погоды, ты не думай.

Громов замер с трубкой у уха. Реаниматолог внутри него сразу насторожился, но выспрашивать сейчас было нельзя, и он лишь попросил её не вставать резко и, если станет хуже, звонить сюда. Когда он положил трубку, Катя смотрела на него с каким-то странным выражением.

— Ты чего так на меня смотришь, Кать? — не выдержал он.

— Да ничего особенного, — пожала она плечами и снова уткнулась в журнал. — Просто ты мне за полгода впервые «спасибо» сказал, Лёша, я даже растерялась.

* * *

Гараж подстанции был длинным и холодным, пахло в нём бензином, солидолом и мокрым бетоном, а под потолком висели две тусклые лампочки в проволочных колпаках. Дядя Коля загнал РАФ в дальний угол, постелил на носилки старое байковое одеяло и вытащил из-под сиденья термос с отбитым колпачком.

— Ложись и не рыпайся, — распорядился он, наливая в эмалированную кружку дымящийся чай. — Сахар вприкуску, как в армии, заварку я ещё днём свежую сделал. Если кто спросит, ты у меня укладку проверяешь, понял? Хотя кто ночью в гараж попрётся, разве что крысы.

Громов попросил у него на ночь часы, и дядя Коля, хмыкнув, снял с запястья тяжёлую «Победу» на потёртом ремешке.

— Держи, только не потеряй, это мне ещё отец подарил, когда я с фронта пришёл, — сказал он. — А зачем тебе часы-то, если ты спать будешь?

— Мне по часам лекарство надо принимать, дядь Коль, строго каждый час, а иначе толку не будет, — ответил Громов и понял, что сказал чистую правду, хотя прозвучала она как самая наглая ложь.

Дядя Коля покосился на бутылку, но промолчал.

Каждый час Громов садился на носилках, отпивал отмеренную порцию, запивал водой с содой, которую разводил в той же кружке, и смотрел в угол зрения, где висела панель Системы. Цифры менялись медленно, будто нехотя: концентрация яда падала, а зрение то расплывалось, то ненадолго прояснялось, и в эти минуты он с облегчением различал заклёпки на потолке кабины. Где-то за стеной в диспетчерской пропищали сигналы точного времени, и далёкий голос сообщил, что в Москве полночь.

Около часа ночи случилось то, чего он боялся больше всего. Он отпил очередную порцию, лёг и открыл глаза, а потолка не было, вместо него висела ровная серая муть, в которой не проступало ни заклёпок, ни лампочки, ни собственной руки, поднесённой к самому лицу. Сердце ухнуло, и Громов заставил себя лежать неподвижно и считать вдохи, как учил когда-то студентов считать при панической атаке: четыре на вдох, четыре на задержку, шесть на выдох. На седьмом круге в тумане проступило жёлтое пятно лампочки, на десятом — её проволочный колпак, и только тогда он позволил себе выдохнуть по-настоящему, мокрый от пота, как после долгой операции.

Дядя Коля не уходил. Он сидел на ящике с инструментами, курил наконец свою беломорину в приоткрытую дверь и рассказывал про подстанцию: про Кнышева, который мечтает перебраться в горздрав и потому боится любой проверки, про Серебрякова, которого папаша пристроил сюда фельдшером «набраться стажа», чтобы потом без труда поступить в мединститут, про Тамару, лучшего врача на всю станцию, у которой муж когда-то спился и которой поэтому каждый пьющий фельдшер как нож по сердцу. Громов слушал, запоминал и думал, что этот человек за одну ночь рассказал ему о новой жизни больше, чем рассказал бы любой справочник.

— Дядь Коль, а мама моя как, ты её давно видел? — спросил он осторожно, потому что понятия не имел, знаком ли водитель с Лёшкиной матерью.

— Нину Павловну-то? — Дядя Коля удивлённо поднял брови и загасил окурок о подошву сапога. — Так в сентябре я вас на дачу возил, забыл, что ли? Она мне ещё пирожков с капустой в дорогу напекла, таких, что я до сих пор вспоминаю. Бледная она была, Лёха, и задыхалась, когда на второй этаж поднималась, я тебе ещё тогда сказал, чтобы к врачу её отвёл, а ты рукой махнул. Эх ты, медицина, сапожник без сапог.

Громов промолчал, потому что возразить было нечего, и дядя Коля, по-видимому, принял это молчание за раскаяние, потому что крякнул и налил ему ещё чаю.

Часа в три дядя Коля помолчал, стряхнул пепел и спросил, не глядя на него:

— Лёха, а ты мне скажи, с кем ты связался? Я ведь не слепой. В субботу к тебе у ворот чёрная «Волга» подкатывала, и хлыщ какой-то в дублёнке с тобой минут двадцать разговаривал, а ты перед ним стоял, как школьник перед директором. Я таких хлыщей навидался, от них добра не жди.

Громов не знал, что ответить, и поэтому ответил честно, что сам пока не понимает, но разберётся. Дядя Коля кивнул так, будто другого ответа и не ждал.

В начале пятого в гараже скрипнула дверь, и под лампой показалась грузная фигура Кнышева в пальто, накинутом на плечи. Громов, который как раз поднёс бутылку ко рту, застыл, и дядя Коля оказался у машины раньше, чем заведующий успел подойти.

— Борис Аркадьевич, вот хорошо, что зашли, а то я уж хотел к вам идти, — зачастил он, загораживая собой заднюю дверь. — У четырнадцатой карбюратор опять барахлит, на холостых глохнет, я Малинина попросил посветить, пока прокладку меняю, а то одному никак. Мне бы новую прокладку выписать, старая совсем прогорела, а завхоз говорит, только через вас.

— Какую ещё прокладку, Николай Степанович, четыре утра, у меня комиссия в понедельник, — поморщился Кнышев, заглядывая через его плечо, но разглядел, судя по всему, только темноту и одеяло. — Пишите заявку, завтра посмотрю. И пусть Малинин не забудет про объяснительную.

Дверь за ним закрылась, и дядя Коля вытер лоб рукавом.

— В моторах он у нас как свинья в апельсинах, — пробормотал он. — Спасибо товарищу Кнышеву, а то я уж думал, всё, пропали мы с тобой, Лёха.

* * *

Под утро Система выдала короткую строку, которую Громов перечитал трижды: концентрация яда ниже опасной, угроза зрительному нерву снята. Он поднял глаза к потолку кабины и отчётливо увидел каждую заклёпку. Голова гудела, во рту было так гадко, будто он всю ночь жевал солидол, но он был жив и видел, и это было куда больше, чем он мог рассчитывать вечером.

Объяснительную он писал в комнате отдыха на тетрадном листе в клетку, одолженном у Кати, выводя слова медленно и старательно, как в молодости писал истории болезни. Писал коротко: опоздал по неуважительной причине, вину признаю, обязуюсь впредь не допускать, число, подпись. Подпись Малинина он скопировал с какой-то квитанции из шкафчика и остался доволен.

Кнышев прочитал листок, пожевал губами, поднял на Громова недоверчивый взгляд исподлобья и снова опустил его на бумагу, будто искал подвох в каждой клеточке.

— Коротко пишете, Малинин, — наконец изрёк он и сунул листок в папку. — Раньше у вас на три страницы выходило, и всё про больную мать и про трамвай, который не пришёл. Посмотрим, надолго ли вас хватит.

В коридоре, прислонившись к подоконнику, курил Серебряков, свежий, выбритый и пахнущий одеколоном «Консул», и при виде Громова он усмехнулся с таким видом, будто знал про него что-то забавное.

— Что, Малинин, всю ночь карбюратор чинил? — протянул он, выпуская дым в форточку. — Говорят, ты у нас теперь по моторам специалист, а не только по коньяку.

Громов остановился. О карбюраторе знали трое, и ни он, ни дядя Коля Серебрякову ничего не рассказывали, а Кнышев вряд ли стал бы делиться с ним ночными разговорами. Он посмотрел на холёное лицо, на ухмылку и на пальцы, которые стряхивали пепел с подчёркнутой небрежностью, и ничего не ответил, только запомнил. А когда он пошёл дальше, мимо прошла Тамара Ильинична в пальто и берете, уже после смены. Она не остановилась, только на ходу, не поворачивая головы, бросила:

— Рапорт я не написала. Пока.

* * *

Смена кончилась, за окнами серело, по двору, шаркая метлой по мокрому асфальту, ходил дворник в ватнике, у ворот фырчал молоковоз, а с улицы доносился звон первого трамвая. В раздевалке уже гремели шкафчиками сменщики, кто-то громко пересказывал вчерашний футбол, где «Спартак» опять кого-то обыграл и уверенно шёл к чемпионству, и вся эта обычная утренняя суета казалась Громову после бессонной ночи почти праздничной, потому что он видел её своими глазами. Он первым делом открыл шкафчик Малинина и сунул руку поглубже, туда, где с вечера лежал свитер с завёрнутой в него бутылкой. Свитер был на месте, скомканный точно так же, как он его оставил, но внутри было пусто. Он перерыл весь шкафчик, выгреб кеды и квитанции, заглянул за полку, но армянского коньяка с тремя звёздочками не было нигде. Кто-то за эту ночь залез в шкафчик, аккуратно размотал свитер, забрал бутылку и так же аккуратно замотал его обратно.

Громов медленно выпрямился. Выходило, что человек, который его отравил, был здесь, на подстанции, этой ночью, возможно, в двадцати шагах от гаража, и знал, где искать.

Он снял с крючка Лёшкину куртку, потёртую, с вытертыми локтями, надел её и машинально сунул руки в карманы. Пальцы правой руки наткнулись на сложенный вчетверо листок бумаги. Громов развернул его. На листке крупными печатными буквами, чтобы не узнали почерк, было выведено:

«МОЛЧИ, И ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО».

Глава 3. Дом, где ждут

Записку Громов перечитал ещё раз уже на улице, остановившись у забора подстанции, и сложил её обратно так же аккуратно, вчетверо, как её сложил неизвестный автор. Печатные буквы были выведены ровно, без нажима и без помарок, шариковой ручкой с синей пастой, какой на подстанции писал каждый второй, и ничего не говорили ни о возрасте, ни о поле того, кто их писал. Зато кое-что говорило само появление записки. Её положил человек, который знал, где висит Лёшкина куртка, был этой ночью на подстанции и почему-то считал, что Малинину есть о чём молчать. А значит, прежний хозяин тела влез во что-то такое, за что травят, и пока Громов не поймёт, во что именно, самым разумным было сделать вид, что предупреждение дошло и он послушно молчит.

Адреса он не помнил, чужая память на эту тему упрямо отмалчивалась, но во внутреннем кармане куртки нашёлся паспорт в потёртой коричневой обложке, и на странице с пропиской лиловым штампом значилось: улица Гарибальди, дом, корпус, квартира на четвёртом этаже. Черёмушки, стало быть, и не так уж далеко отсюда.

Москва встретила его холодным солнцем после ночного дождя, и Громов, который помнил этот город совсем другим, с пробками, стеклянными башнями и самокатами, шёл по нему, как турист по музею, где экспонаты почему-то живые. У метро толпились люди в одинаковых серых и коричневых пальто, из репродуктора на столбе бодро рассказывали о досрочном выполнении плана, на стене дома висел плакат, призывавший встретить Олимпиаду ударным трудом, а у газетного киоска очередь выстроилась за «Вечерней Москвой», которую ещё не привезли. Он спустился в метро, бросил в прорезь турникета пятак, найденный в кармане, и поймал себя на детском удовольствии от того, как турникет гостеприимно промолчал вместо того, чтобы щёлкнуть створками.

Жажда настигла его на выходе из метро и оказалась такой, какой бывает только после ночи на водке: язык прилипал к нёбу, в висках стучало. У стены стоял автомат с газированной водой, выкрашенный в красный цвет, и в его нише на решётке блестел мокрый гранёный стакан, один на всех. Громов остановился перед ним в искреннем замешательстве. Тридцать лет медицины кричали ему про палочки, кокки и всю прочую живность, которая, без сомнения, обитала на стенках этого стакана, но тело кричало громче, и в конце концов врач уступил. Он сполоснул стакан в фонтанчике, как делали все, бросил три копейки, дождался, пока в стакан с шипением ударит вода с вишнёвым сиропом, и выпил залпом, а потом ещё раз, без сиропа, за копейку, и мысленно пообещал себе, если всё-таки заболеет, диагноз поставить быстро.

У табачного киоска тело дёрнуло его так, будто кто-то потянул за поводок. Рот наполнился слюной, пальцы сами полезли в карман за мелочью, и Громов с минуту стоял перед витриной с «Явой», «Космосом» и «Беломором», пока не заставил себя развернуться и пойти прочь, ругаясь про себя словами, которых в прошлой жизни не употреблял лет двадцать.

* * *

Пятиэтажка оказалась такой, какими в его детстве были все пятиэтажки: серый кирпич, балконы с бельём и лыжами, лавочка у подъезда и лифта, разумеется, нет. На четвёртом этаже, когда Громов, отдуваясь, одолел последний пролёт, дверь напротив нужной квартиры распахнулась, и на площадку вышла пухлая женщина лет семидесяти в цветастом байковом халате и бигуди под косынкой, с мусорным ведром в руке.

— Явился, голубчик, — объявила она так, будто ждала его на этом самом месте с рассвета, и поставила ведро на пол. — Ну-ка стой, дай на тебя посмотреть. Батюшки, да ты зелёный весь, как крыжовник, и несёт от тебя, Лёшка, как от бочки, стыд какой. Ты хоть знаешь, что мать твоя позавчера у меня в прихожей до двух часов ночи на табуретке просидела, а вчера опять весь вечер, пока ты не соизволил позвонить? Я ей и чаю, и корвалолу, а она сидит, трубку гипнотизирует, я уж думала, придётся «скорую» вызывать, а ты сам на «скорой» работаешь, вот ведь смех и грех.

— Простите, тётя Валя, так вышло, я на смене задержался, — сказал Громов, которому чужая память в последний момент подсказала имя, и очень надеялся, что она не ошиблась.

Память не ошиблась, потому что соседка только махнула рукой и продолжила, не сбавляя темпа.

— Задержался он, — фыркнула она. — Вон Петровы с третьего тоже вечно задерживаются, а потом у них то милиция, то слёзы. И ты туда же. А я тебе вот что скажу, Лёшка, и ты меня послушай, пока мать не слышит. — Она понизила голос и оглянулась на Лёшкину дверь. — Вчера днём опять этот приходил, в дублёнке, морда холёная, сам вежливый такой, аж противно. Тебя спрашивал. Тебя не было, так он с Ниной на площадке минут десять стоял, я через глазок видела, всё что-то ей тихо говорил, а она потом к себе ушла и, я слышала, плакала. Ты с кем связался, горе ты луковое?

Громов почувствовал, как внутри поднимается холодная злость, та самая, которая в прошлой жизни помогала ему спокойно разговаривать с родственниками пациентов, приехавшими выяснять отношения с кулаками.

— Разберусь, тётя Валя, обещаю, — ответил он. — Больше он к ней ходить не будет.

Соседка посмотрела на него долгим недоверчивым взглядом, покачала головой так, что бигуди под косынкой звякнули друг о друга, подхватила ведро и пошла вниз, бормоча на ходу, что раньше, при покойном Викторе Андреевиче, в этой семье такого не водилось.

* * *

Дверь открылась прежде, чем он успел позвонить. На пороге стояла невысокая полноватая женщина лет пятидесяти пяти, в шерстяной кофте поверх домашнего платья, с седыми волосами, собранными в пучок, и лицом, которое было бы очень добрым, если бы не тревога, въевшаяся в каждую морщинку. Она посмотрела на сына, и Громов увидел, как она едва заметно, почти виновато, втянула носом воздух, проверяя, пьян ли он. Он сделал вид, что не заметил, и протянул ей банку с вареньем.

— Это тебе, мам, — сказал он. — Мне её вчера на вызове подарили, так что считай, что заработал.

— На вызове? — Нина Павловна взяла банку обеими руками, растерянно, словно ей вручили что-то хрупкое и очень дорогое. — Кто же тебе такое подарил, Лёшенька, и за что?

Он рассказывал в прихожей, снимая ботинки, и потом на кухне, пока она ставила чайник: про женщину на полу между плитой и столом, про девочку в пионерском галстуке, которая читала по слогам надпись на ампуле, про суп, о котором хозяйка вспомнила первым делом, едва открыв глаза. Рассказывал коротко и без хвастовства, но Нина Павловна слушала так, будто он читал ей вслух письмо с фронта, и когда он закончил, она опустилась на табуретку, прижала банку к груди, и губы у неё задрожали.

— Лёшенька, ты правда её спас? — спросила она тихо. — Сам, своими руками, а не Тамара Ильинична?

— Вместе спасали, мам, — ответил Громов, и ему стало одновременно тепло и неловко, потому что гордилась она не им, а сыном, которого больше не было.

Квартира была маленькой, двухкомнатной, но в ней было удивительно много книг. Они стояли на полках вдоль стен коридора, теснились в серванте рядом с хрусталём, который, видимо, доставали только по праздникам, лежали стопками на подоконнике, и корешки подписных изданий — Чехов, Толстой, собрание Паустовского в серых обложках — тянулись ровными рядами, как на библиотечном стеллаже. На стене в комнате висел ковёр с красно-бурым узором, на кухне бормотала радиоточка, а над холодильником «ЗИЛ» висел отрывной календарь, и на верхнем листке крупно чернела пятница, двадцать шестое октября.

Мама жарила сырники на чугунной сковороде, и Громов, сидя за столом, покрытым клеёнкой, смотрел на неё и чем дальше, тем меньше ему нравилось то, что он видел. У неё был характерный румянец на скулах с синеватым оттенком, будто щёки чуть подморозило, хотя на кухне было тепло. Она задыхалась, стоило ей просто наклониться к духовке, и незаметно, по давней привычке, прижимала ладонь к груди, а щиколотки над войлочными тапками были отёчными. Лёшка всего этого, видимо, не замечал или не хотел замечать, а реаниматолог замечал сразу, и в голове у него уже выстраивался короткий список диагнозов, ни один из которых не был безобидным.

— Мам, а ты у врача давно была? — спросил он, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как бы между прочим.

— Да ну что ты, Лёшенька, чего мне там делать, это возраст и погода, у нас в библиотеке все так, — отмахнулась она и поставила перед ним тарелку, на которой громоздились румяные сырники, а рядом блюдечко со сметаной. — Ты ешь лучше, пока горячие, а то совсем отощал на своей работе, одни глаза остались. И варенье бери, варенье-то твоё.

Он ел, и сырники были такими, каких он не ел с детства, а мама, подперев щёку рукой, смотрела на него и понемногу говорила — о соседях, о библиотеке, где заведующая опять придирается, о том, что в «Иллюзионе» идёт хороший фильм, а потом, почти незаметно, о прошлом. Из её слов складывалась история, которую Громов слушал с растущим тяжёлым чувством. Лёшка был лучшим в классе по биологии и химии, с восьмого класса собирался стать хирургом, как отец, который был заведующим хирургией в районной больнице. Отец умер пять лет назад, прямо на работе, от инфаркта, а через месяц Лёшка провалил вступительные в мединститут, потом провалил ещё раз и пошёл в медучилище, «чтобы хоть рядом с медициной, Лёшенька, ты же сам тогда так сказал». И понемногу сломался — сначала выпивал с однокурсниками по выходным, потом не только по выходным, потом появились какие-то новые друзья, которые Нине Павловне не нравились.

— А последний год ты совсем другой стал, — сказала она и сразу испугалась своих слов. — Ой, да что это я, ты не слушай меня, старую, я от бессонницы болтаю.

Громов промолчал, потому что ответить ему было нечего. Он узнавал эту историю: в ней было слишком много сходства с его собственным отцом-хирургом и с его собственной судьбой, только его судьба повернула в другую сторону, а Лёшкина нет.

* * *

В Лёшкиной комнате, узкой, как пенал, с кроватью, письменным столом и переснятой с чьей-то карточки фотографией Высоцкого с гитарой на стене, Громов переоделся в чистую рубашку и машинально выдвинул ящик стола. Там, под старыми конспектами из медучилища и отцовским учебником оперативной хирургии с пометками на полях, лежала тонкая школьная тетрадка в клетку. Почти все её страницы были пусты, но на последней, торопливым Лёшкиным почерком, шли столбиком какие-то буквы и цифры: «З. М. — 40», «В. С. — 25», «К. — 60», «З. М. — 35», и дальше ещё с десяток строк, без дат и без пояснений. Громов долго смотрел на эти строчки, пытаясь понять, долги это, деньги, которые должны Лёшке, или что-то совсем другое, и в конце концов сунул тетрадку во внутренний карман куртки, рядом с запиской. Выходя, он заглянул в соседнюю комнату, мамину. На трюмо стояла открытая шкатулка, обитая изнутри вытертым бархатом, и в ней было пусто, только на дне белела квитанция с лиловой печатью.

— Мам, а что это у тебя за квитанция? — спросил он, взяв листок в руки и уже догадываясь, что увидит. На квитанции было написано: «Ломбард № 3. Серьги золотые с гранатом, одна пара».

Нина Павловна, вытиравшая руки о передник, замерла на пороге, и лицо у неё стало таким, будто её поймали на чём-то постыдном.

— Лёшенька, ты только не сердись, — заговорила она быстро, глядя куда-то мимо него, на ковёр. — Этот человек, он ведь очень вежливо со мной говорил, он сказал, что ты ему должен, и если не отдашь, то у тебя будут большие неприятности на работе, и что он не хочет тебе зла, он только хочет, чтобы всё решилось по-хорошему. Я ведь не могла, чтобы тебя с работы выгнали, ну что ж, серьги и серьги, их папа мне на двадцатилетие свадьбы подарил, а папы нет, так зачем они мне, куда я в них пойду?

Громов стоял с квитанцией в руке и чувствовал, как та холодная злость, что поднялась в нём на лестнице, становится тяжёлой и твёрдой, как камень. Он не знал этого человека в дублёнке, не знал, сколько был ему должен Лёшка и за что, но одно понимал совершенно ясно: этот человек пришёл к больной женщине, напугал её и забрал у неё последнее, что осталось от мужа.

— Я их выкуплю, мам, — сказал он. — Слышишь? Выкуплю и принесу, а этот человек к тебе больше не придёт, это я тебе обещаю.

Она подняла на него глаза, и он увидел, что она ему не верит, но очень хочет поверить, и от этого ему стало ещё хуже.

* * *

Беда случилась ближе к вечеру и из-за самой обыкновенной кастрюли. Нина Павловна решила, что сыну нужен настоящий борщ, «а то сырники — это разве еда», и полезла за большой эмалированной кастрюлей на верхнюю полку, встав на табуретку, пока он был в комнате. Громов услышал грохот, выбежал на кухню и увидел, что мама стоит, вцепившись в край стола, кастрюля валяется на полу, а сама она хватает ртом воздух и не может вдохнуть. Губы у неё посинели, на лбу выступила испарина, из груди доносилось сухое клокотание, а пульс, который он нащупал на запястье, скакал так неровно, будто сердце спотыкалось на каждом шагу.

Руки сделали всё раньше, чем он успел подумать. Он усадил её на стул так, чтобы она сидела прямо, спустил её ноги вниз, распахнул форточку, впуская холодный октябрьский воздух, расстегнул ворот кофты и заговорил ровно и негромко, тем голосом, которым говорил с сотнями больных в сотнях таких же минут: сейчас пройдёт, дыши вместе со мной, медленно, вот так, ещё раз. Он знал, что лёгкие у неё сейчас заливает застоявшаяся кровь, потому что сердце не успевает её перекачивать, и что сидя, с опущенными ногами, она даст ему передышку. Через несколько минут дыхание стало глубже, синева на губах начала бледнеть, а сердце, хоть и продолжало частить, постепенно выровнялось.

Тогда он опустился рядом на колени и приложил ухо к её груди, прямо через тонкую кофту, как делали врачи задолго до изобретения стетоскопа. Мама растерянно засмеялась, сказала, что он совсем как папа, тот тоже так делал, но Громов не слушал, он слушал сердце. Первый тон был громким и хлопающим, а следом, после второго, слышался короткий щелчок, и этот ритм он узнал бы из тысячи — в институте его называли ритмом перепела.

Система развернулась сама, не дожидаясь, пока он её позовёт.

«Пациент: Малинина Нина Павловна, 54 года.

Митральный стеноз тяжёлой степени, ревматического происхождения.

Пароксизмы мерцательной аритмии. Застой в малом круге кровообращения».

Громов дочитывал уже без удивления, потому что понял всё сам ещё до последней строки. Когда-то, видимо, ещё в молодости, мама переболела ревматизмом, и с тех пор клапан между камерами её сердца медленно, год за годом, срастался и сужался, пока не превратился в узкую щель. Лечить такое таблетками бесполезно, а операцию в Советском Союзе делали уже больше двадцати лет, в институте Бакулева и в нескольких других клиниках, только вот попасть туда обычной библиотекарше без связей было примерно так же просто, как купить без очереди «Жигули».

* * *

Мама уснула к девяти, полусидя, на трёх подушках, которые он ей подложил, и Громов сидел рядом на табуретке в полутёмной комнате, держа её запястье и считая пульс. На кухне тихо бормотала радиоточка, за окном горели жёлтые окна соседнего дома, где кто-то смотрел телевизор, и с улицы доносился шум последних троллейбусов. Он чувствовал себя так, будто за эти сутки прожил неделю, и больше всего ему хотелось лечь прямо здесь, на ковре, и проспать до утра.

В углу зрения всё ещё висела панель, и последние её строки он перечитал несколько раз, надеясь, что ошибся.

«Прогноз без хирургического лечения: менее 12 месяцев.

Риск острого отёка лёгких в ближайшие 30 дней: высокий».

Громов закрыл глаза. Вчера он умер, сегодня едва не ослеп, а теперь выяснилось, что у него, у человека, который двадцать лет назад похоронил свою мать, вдруг снова появилась мать, и жить этой матери осталось меньше года.

Он открыл глаза и заставил себя думать так, как думал у постели тяжёлого больного, когда эмоции только мешают. У него не было ни денег, ни связей, ни доброго имени, зато у него была голова, в которой лежали почти полвека медицины, которой здесь ещё не существовало, и странная Система, которая видела людей насквозь. Операцию маме можно сделать, значит, нужно найти того, кто откроет дверь в институт Бакулева, и найти быстро, потому что тридцать дней — это не срок, а один вдох. С этой мыслью ему стало немного легче, как всегда бывало, когда у задачи появлялся первый шаг.

И в эту секунду в прихожей раздался стук в дверь. Стучали не звонком, а костяшками пальцев, негромко и отчётливо, три раза, с короткими паузами между ударами, будто стучавший точно знал, что его здесь поймут.

Глава 4. Свои люди

Громов открыл не сразу. Он постоял в тёмной прихожей, прислушиваясь, и услышал за дверью торопливое сопение и шарканье, будто кто-то переминался с ноги на ногу на холодной лестнице, а потом стук повторился, те же три удара с паузами, только чуть настойчивее. Убийца, решил он, стучать бы не стал, во всяком случае так, словно пришёл за солью, и повернул ключ.

На площадке стоял парень лет девятнадцати, худой и остроносый, в болоньевой куртке нараспашку и в кепке, сдвинутой на затылок, и глаза у него бегали так, будто он одновременно следил за лестницей вниз, за лестницей вверх и за самим Громовым.

— Ну наконец-то, Лёх, я уж думал, ты помер, — зашептал он, протискиваясь в прихожую и сразу прикрывая за собой дверь. — Мать спит? Ну и хорошо, я тихо. Я тебе на подстанцию два раза звонил, так там какая-то девка трубку берёт и говорит, что ты на вызове, а сама, видать, врёт. Давай быстро, что у тебя есть, а то мне ещё через весь город пилить, Эдик ждать не любит.

Громов прислонился к вешалке, где висело мамино пальто, и позволил себе поморщиться и потереть виски, как человек, у которого после вчерашнего гудит голова. Кто этот парень, он не знал, но в Лёшкиной тетрадке была буква «К», и шестьдесят рядом с ней, самое крупное число на странице.

— Погоди, не тарахти, — пробормотал он, прикрывая глаза ладонью. — У меня после вчерашнего башка как чугунная, я половину не помню, честное слово. Ты мне по порядку скажи, чего Эдик хочет, а то я опять что-нибудь напутаю.

— Да чего он хочет, того же, что всегда. — Парень нетерпеливо шмыгнул носом и стрельнул глазами на дверь в комнату. — Ампулы твои, венгерские и югославские, какие есть. Ты на неделе ни одной не принёс, а у него люди ждут, он уже деньги взял. Ты ж сам говорил, что у вас на подстанции этого добра навалом, только в карту вызова записать, что вколол больному, и всё, списано. Я вожу, ты списываешь, Эдик платит, все довольны. Лёх, ты чего, правда не помнишь, что ли?

— Помню, Костя, помню, просто тяжело мне сейчас, — сказал Громов, наугад назвав имя, которое должно было начинаться на «К», и по тому, как парень даже не моргнул, понял, что снова попал.

Схема складывалась сама, и была она простой до гениальности. Фельдшер на вызове пишет в карте, что ввёл больному импортный препарат, которого в аптеке днём с огнём не сыщешь, а сам препарат прячет в карман. Карта уходит в архив, где её никто не проверит, ампула уходит к Косте, Костя везёт её Эдику, а Эдик продаёт людям, готовым за спасение родственника отдать месячную зарплату. Не хватало одного звена, и Громов спросил о нём так, будто просто вспоминал вслух:

— А кто мне ампулы-то выдавал, Костя, я что-то совсем запутался, это ведь тоже через Эдика шло?

Костя посмотрел на него с искренним удивлением и даже отступил на шаг.

— Да ты чего, Лёх, я-то откуда знаю? Это твоя кухня, на подстанции ты сам всё решал, я только вожу, мне лишнего знать не надо, Эдик так и сказал, меньше знаешь — дольше живёшь. — Он понизил голос ещё сильнее. — Слушай, я тебе по дружбе скажу, раз ты сам не помнишь. Эдик злой, как собака. Ты ему неделю назад ляпнул, что хочешь соскочить, что больше не будешь, а так не бывает, Лёх, он такие вещи не прощает. Он велел передать, чтобы ты не дурил, и сказал, что в понедельник сам к тебе придёт, лично.

— В понедельник у нас на подстанции комиссия из горздрава, — медленно ответил Громов, и это была чистая правда. — Все карты перетряхнут, каждую ампулу пересчитают. Если я сейчас хоть что-то спишу, меня возьмут за руку, а потом и тебя, и Эдика. Так ему и передай, пусть подождёт, пока шум уляжется.

Костя открыл рот, закрыл его и почесал затылок под кепкой, соображая.

— А ведь верно, про комиссию-то, — протянул он с явным облегчением, потому что теперь ему было что сказать Эдику, и полез во внутренний карман куртки. — Ладно, передам. Да, чуть не забыл, вот твоя доля за позапрошлую неделю, Эдик велел отдать, чтобы ты не думал, что он жмётся. — Он сунул Громову в руку мятый конверт, в котором прощупывались купюры. — Только ты это, Лёх, ты не дури правда, я ж не хочу, чтобы тебя…

— Лёшенька, кто там? — донёсся из комнаты слабый голос, и Костя дёрнулся, будто его ударили током.

— Никто, мам, это с работы, спи, — отозвался Громов, и когда он обернулся, Костя уже сбегал вниз по лестнице, перескакивая через ступеньки.

Громов запер дверь, заглянул в конверт и насчитал сорок рублей, почти половину фельдшерской зарплаты, аккуратными трёшками и пятёрками. Первым желанием было порвать эти деньги в клочья, вторым, более трезвым, — сохранить их как улику, потому что каждая купюра в этом конверте была чьей-то непроданной надеждой на лекарство. Заодно стало понятно, как Эдик держал Лёшку на крючке: платил ему понемногу, чтобы тот был замаран и боялся, и одновременно держал над ним долг, чтобы не мог уйти, а когда Лёшка всё-таки дёрнулся, пошёл выжимать этот долг из его матери. Громов спрятал конверт в тетрадку с Лёшкиными записями, а тетрадку за подкладку куртки и постоял в темноте, прижавшись лбом к холодной обивке. Теперь он понимал, почему его отравили. Лёшка Малинин, растяпа, пьяница и должник, в какой-то момент решил выйти из этой истории, может быть, испугался, а может быть, в нём проснулось что-то от отца-хирурга, и кто-то очень быстро решил, что мёртвый фельдшер надёжнее, чем живой и совестливый. А записка «Молчи» означала, что этот кто-то пока не уверен, что Лёшка действительно ничего не расскажет.

* * *

Утром он встал раньше мамы, нашёл в шкафчике над плитой овсянку, сварил её на молоке, как варил когда-то в студенческом общежитии, и поставил чайник со свистком. Нина Павловна вышла на кухню в халате, увидела накрытый стол и растерянно остановилась на пороге, будто зашла в чужую квартиру.

— Садись, мам, и слушай внимательно, — сказал он, наливая ей чай. — Теперь у нас в доме новые правила, и они не обсуждаются. На табуретки ты не лазишь, на верхние полки тоже, сумки тяжелее батона не носишь. Спишь полусидя, на трёх подушках, как сегодня. Если начнёт задыхаться, садишься, опускаешь ноги вниз, открываешь форточку и зовёшь тётю Валю, а она звонит мне на подстанцию или сразу в «скорую».

— Лёшенька, да ты командуешь прямо как папа, — засмеялась она, но смех вышел дрожащим, и глаза у неё заблестели. — Он тоже, бывало, как начнёт: «Нина, это не обсуждается», а я ему — есть, товарищ заведующий.

— Мам, а в поликлинике тебе что говорят про сердце? — спросил он, когда она, отсмеявшись, взялась за ложку.

— Да я к ней и хожу-то раз в полгода, за рецептом, — призналась она. — Участковая наша, Людмила Сергеевна, послушает, скажет, что ревмокардит, выпишет таблетки и велит не волноваться, — пожала плечами Нина Павловна. — Я один раз заикнулась про кардиолога, так она сказала, что к кардиологу очередь на три месяца, а в институт на обследование направление дают только по особым показаниям, а у меня, говорит, возраст, это естественно.

Громов ничего не ответил, но запомнил всё, и имя участковой, и три месяца очереди, и слова про особые показания, потому что теперь знал, с какой двери начинать.

Правила он написал крупными печатными буквами на листке из тетради, и перед уходом позвонил в дверь напротив и вручил листок тёте Вале, которая выслушала его, сняв с головы косынку, и впервые за два дня ни разу не перебила. Мама проводила его до двери, поцеловала в щёку, а когда он уже спускался по лестнице, Громов краем глаза увидел, как она мелко, украдкой перекрестила его в спину, уверенная, что он не видит.

* * *

На доске объявлений в коридоре подстанции, между графиком дежурств и призывом сдавать кровь, висел свежий приказ, отпечатанный на машинке: «За опоздание на дежурство и нарушение трудовой дисциплины фельдшеру Малинину А. В. объявить выговор». Возле доски стояли две медсестры, и когда Громов проходил мимо, одна из них прыснула в ладонь, а другая громко, чтобы он слышал, сказала, что некоторых пора не выговором, а сразу в ЛТП.

— О, Малинин пришёл! — обрадовался Серебряков, выглядывая из комнаты отдыха с чашкой в руке. — Ну что, товарищи, починил он карбюратор или опять всю ночь проверял, как там коньяк поживает?

Громов прошёл мимо, не ответив, потому что давно усвоил, что с такими людьми самый громкий ответ — это отсутствие ответа, и спиной почувствовал, как Серебряков разочарованно хмыкнул.

У аптечного склада его перехватила Зинаида Марковна. Она шла навстречу с журналом под мышкой, в том же накрахмаленном халате и с тем же аккуратным перманентом, и лицо у неё осветилось такой искренней радостью, что Громову на секунду стало совестно за собственную подозрительность.

— Лёшенька, живой, слава богу, а то я вчера всё переживала, что ты какой-то бледный уходил, — заворковала она и потянулась поправить ему загнувшийся воротник рубашки, по-матерински, двумя пальцами. — Как голова-то, не болит больше? А глаза как, видишь хорошо?

Её пальцы были тёплыми и мягкими, а у Громова от этого прикосновения почему-то пробежал холодок по шее, и он не сразу понял почему. Про глаза он не говорил ей ни слова, и о том, что вчера он не мог прочесть надписи на ампулах, знала только Тамара. Впрочем, тут же одёрнул он себя, Зинаида Марковна вчера сама заметила, что глаза у него нехорошие, так что ничего странного в её вопросе, может быть, и не было.

— Спасибо, Зинаида Марковна, всё прошло, вижу отлично, — ответил он и улыбнулся так же тепло, как она.

Из окошка диспетчерской ему помахала Катя, и он подошёл поблагодарить её за вчерашний звонок.

— Да ладно тебе, Лёша, подумаешь, номер набрала, — отмахнулась она, но щёки у неё порозовели, и она зачем-то принялась перекладывать карандаши в стакане. — Как мама-то твоя, лучше ей? А то она вчера по телефону таким голосом говорила, что я потом весь вечер думала, не случилось ли чего.

— Приступ был вечером, но я рядом оказался, так что обошлось, — ответил он. — Если вдруг позвонит соседка, тётя Валя, и скажет, что маме плохо, ты меня сразу с любого вызова дёргай, ладно, Кать? Я тебя очень прошу.

Катя серьёзно кивнула и записала что-то на листочке, приклеенном к пульту, а в гараже дядя Коля, получив назад свою «Победу», застегнул ремешок, послушал, как тикает, и довольно крякнул, будто проверял старого друга, вернувшегося из долгой командировки.

Тамара Ильинична сидела в комнате врачей над картами вызовов и подняла на него глаза, только когда он встал рядом.

— Сегодня ты опять со мной, других фельдшеров нет, Серебряков дежурит с Кириленко, а больше Кнышев никого не дал, — сообщила она ровно и отложила ручку. — Но учти, Малинин, одно лишнее слово, одна рюмка, один запах, и рапорт ляжет Кнышеву на стол в ту же минуту, я его, кстати, уже написала, он у меня в сумке лежит.

— Понял, Тамара Ильинична, — сказал Громов. — Лишних слов не будет, только нужные.

Она посмотрела на него долгим взглядом, пытаясь понять, дерзит он или нет, и, так и не решив, снова взялась за ручку.

* * *

Вызов пришёл в седьмом часу: «Арбат, пожилой женщине плохо с сердцем». Дядя Коля всю дорогу рассуждал о том, что ЦСКА в этом сезоне опять всех порвёт, потому что у них Третьяк, а против Третьяка никакая заграница не устоит, и спрашивал, помнит ли Лёха, как они с ним прошлой зимой ходили в Лужники. Тамара Ильинична молча смотрела в окно на огни Садового кольца, а Громов сидел сзади, держался за поручень и думал о том, что в прошлой жизни видел Третьяка только в старой хронике, а здесь Третьяк был живой, молодой и, возможно, как раз сейчас выходил на лёд где-нибудь в нескольких километрах отсюда. Дом оказался старым, дореволюционным, с лепниной над подъездом и широкой лестницей с чугунными перилами, а квартира на третьем этаже была огромной коммуналкой, где длинный коридор тонул в полумраке и был заставлен сундуками, велосипедами и тазами на гвоздях. Пахло жареной картошкой, хозяйственным мылом и нафталином, из-за одной двери доносилась ругань, из-за другой — хоккейный матч по телевизору, а у самой дальней, распахнутой настежь, уже толпились соседи.

— Сюда, сюда, доктор, вот она, Ариадна Львовна наша! — засуетилась полная женщина в фартуке, расталкивая остальных локтями. — Я как услышала, что она хрипит, так сразу к ней, а она лежит и синеет, я уж и кислородную подушку из своей аптечки притащила, у меня от покойного мужа осталась, может, пригодится?

В комнате было тесно от мебели, которая помнила лучшие времена: пианино с раскрытыми нотами, этажерка с фарфоровыми слониками, тяжёлые портьеры и фотографии в рамках по всем стенам. На высокой кровати, полусидя, лежала маленькая седая старушка с аккуратной причёской, которую она, видимо, не забывала делать даже больная, и дышала часто и тяжело, со свистом. Губы и мочки ушей у неё были синюшными, лоб блестел от пота, а тонкие пальцы, вцепившиеся в край одеяла, мелко дрожали.

— Давит, доктор, вот здесь давит, — прошептала она, прикоснувшись к груди, когда Тамара Ильинична присела рядом. — И дышать нечем, будто камень положили. Я ведь никогда на сердце не жаловалась, сорок лет за роялем, и ничего.

Тамара нащупала пульс, частый и слабый, обмотала манжету тонометра вокруг худой руки, накачала грушей и прислушалась, глядя на стрелку. «Сто на шестьдесят, пониженное, но терпимо», — пробормотала она, послушала сердце, посмотрела на губы, и Громов увидел по её лицу, что диагноз она поставила: давящая боль за грудиной, одышка, возраст, значит, стенокардия, а может, и инфаркт. Она уже потянулась к чемоданчику, и он знал, за чем она тянется.

Но он смотрел не на грудь, а на ноги. Одеяло сбилось, и из-под него торчали две ступни, и правая была заметно толще левой, отёчная до самой голени, а когда он будто невзначай коснулся её тыльной стороной ладони, кожа оказалась горячей и натянутой.

— Давно она лежит, не встаёт? — тихо спросил он у соседки.

— Так три недели уже, милок, с тех пор как в ванной поскользнулась и шейку бедра сломала, — зачастила та. — В больнице её подержали и домой выписали, сказали, в её годы оперировать нельзя, пусть лежит, само срастётся, вот она и лежит.

Громов почувствовал, как у него холодеет внутри. Старушка три недели почти без движения, отёк и жар в одной ноге, значит, в глубокой вене голени давно сидит тромб, а внезапная одышка, синие губы и частый слабый пульс означают, что кусок этого тромба сорвался и улетел в лёгкое. Это была не стенокардия, это была тромбоэмболия, и лечить её надо было совсем иначе.

Система вспыхнула в углу зрения почти одновременно с его мыслью:

«Пациент: Ариадна Львовна, 72 года.

Тромбоэмболия лёгочной артерии. Тромбоз глубоких вен правой голени.

Давление низкое и продолжает падать.

Внимание! Нитраты противопоказаны».

— Тамара Ильинична, погодите, — сказал он, наклоняясь к ней и стараясь говорить спокойно. — Посмотрите на правую ногу, она отёкшая и горячая, а лежит больная уже три недели. Это не сердце, это тромб из ноги ушёл в лёгкое. Ей нужен гепарин, кислород и срочно в больницу, а нитроглицерин ей сейчас давать нельзя, у неё и так давление на грани и падает.

Тамара даже не повернула головы. Она вытряхнула из стеклянной трубочки крохотную белую таблетку на ладонь, и в дверях кто-то из соседей громко, на весь коридор, прошептал, что фельдшер-то, видать, опять пьяный, вон как глаза горят.

— Малинин, я, кажется, предупреждала тебя насчёт лишних слов, — выговорила она, не поднимая глаз, и голос у неё был тихий и очень злой. — Иди лучше подушку кислородную разверни, раз уж тебе так хочется быть полезным.

— Тамара Ильинична, я вас очень прошу, посмотрите на ногу, всего одну секунду, — настаивал он, и сам слышал, как в голосе прорывается отчаяние, которого он не позволял себе тридцать лет. — Если я неправ, пусть рапорт, пусть что хотите, но если я прав, она умрёт от этой таблетки у нас на глазах.

Тамара наконец подняла голову, и в её взгляде он прочёл не только злость, но и что-то похожее на сомнение, которое она давила изо всех сил, потому что сомневаться в себе из-за пьющего фельдшера было для неё хуже любой ошибки.

— Ещё одно слово, Малинин, и ты выйдешь из этой квартиры и будешь ждать в машине, — отчеканила она. — Ариадна Львовна, милая, откройте рот, положим таблеточку под язык, и сейчас станет легче.

Старушка послушно приоткрыла рот, и белая таблетка легла ей под язык.

Красная строка в углу зрения замигала так часто, что у Громова зарябило в глазах: «Давление падает. До остановки сердца: минуты». Он рванулся к кровати, не думая ни о рапорте, ни о Кнышеве, ни о соседях в дверях, и в ту же секунду маленькая сухая рука вцепилась в его запястье с неожиданной силой, холодная, как у покойника. Ариадна Львовна смотрела прямо на него, и в её расширенных глазах был не страх, а какой-то странный, удивлённый вопрос, будто она хотела спросить, почему он не успел. Она попыталась вдохнуть, из груди вырвался короткий хрип, пальцы на его запястье разжались, и она перестала дышать.

Глава 5. Против правил

Пульса на сонной артерии не было. Громов понял это за две секунды, как понимал сотни раз в прошлой жизни, и за эти же две секунды понял ещё одно: на высокой мягкой кровати, в перине, массаж сердца бесполезен, грудная клетка будет просто проваливаться в пух вместе со всеми его усилиями. Он подхватил Ариадну Львовну под плечи и колени, лёгкую, как ребёнка, и опустил на пол, на вытертый ковёр между кроватью и пианино, а соседка в фартуке у двери тонко вскрикнула, будто он её уронил.

— Малинин, ты что делаешь?! — выдохнула Тамара Ильинична, вскакивая.

— Остановка, Тамара Ильинична, пульса нет, — ответил он, уже стоя на коленях и укладывая ладони одну на другую на середину маленькой сухой груди. — Мешок для дыхания из укладки, гепарин в вену, и ноги ей поднимите повыше, на табуретку, быстрее, пожалуйста.

Он надавил, и под ладонями хрустнуло, как всегда хрустит у стариков, у которых рёбра хрупкие, как печенье. Громов не остановился, потому что знал, что сломанное ребро заживёт, а остановившееся сердце нет, и начал качать в том ритме, к которому привыкли его руки, частом и глубоком, отсчитывая про себя. Тамара Ильинична стояла над ним, и он кожей чувствовал её колебание, долгое, как вечность, хотя длилось оно, наверное, секунду. Потом она опустилась на колени рядом, раскрыла чемоданчик, вытащила резиновый дыхательный мешок с маской и молча прижала маску к лицу старушки.

— Ты слишком часто качаешь, по инструкции шестьдесят в минуту, — сказала она, не поднимая глаз и сжимая мешок.

— Знаю, Тамара Ильинична, но так кровь лучше идёт, поверьте мне, я потом объясню, — ответил он, не сбиваясь со счёта. — Вдох после каждых тридцати, я скажу когда. Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, давайте.

Она сжала мешок, и грудь старушки приподнялась. Потом Тамара набрала гепарин, нашла вену на тонкой руке, в которой вены выступали, как у всех стариков, синими жгутами, и ввела, пока он качал.

— Адреналин внутрисердечно, я набираю, — бросила она, уже ломая ампулу, и достала длинную иглу, которой в те годы кололи прямо в сердце через грудную стенку.

— Не надо в сердце, Тамара Ильинична, давайте лучше в вену, туда же, где гепарин, — попросил Громов, не прерывая счёта. — При массаже он из вены дойдёт куда нужно, а длинной иглой мы ей и так побитые рёбра проткнём, и лёгкое можно задеть.

Тамара на мгновение застыла со шприцем, и он видел, как в ней борются двадцать лет привычки и то, что она видела за последние минуты. Потом она молча сменила иглу на короткую и ввела адреналин в ту же вену.

Соседка в фартуке, опомнившись, сама подсунула под ноги Ариадне Львовне табуретку с вышитой подушкой, и Громов коротко кивнул ей, не прерываясь. В дверях никто больше не шептался. Коммуналка, в которой минуту назад звенела ругань и бубнил хоккей, стояла тихо, как в церкви, и было слышно только, как он считает вслух и как шипит воздух в резиновом мешке.

Громов знал то, чего здесь пока не писали в инструкциях: при массивной тромбоэмболии сильный и долгий массаж иногда сам разбивает тромб, закупоривший лёгочную артерию, и тогда кровь снова находит дорогу. Шанс был маленький, но другого у Ариадны Львовны не было, и он качал, и качал, и качал, пока руки не налились свинцом, а по спине под рубашкой не потёк пот, и тело Лёшки Малинина, не привыкшее ни к какой работе тяжелее подъёма рюмки, не начало ныть в каждой мышце.

— Малинин, уже семь минут, — тихо сказала Тамара, и он понял, что она имеет в виду.

— Ещё две, Тамара Ильинична, дайте мне ещё две минуты, — выдохнул он. — Если за две ничего не будет, я остановлюсь, честное слово.

На третьей минуте из этих двух, когда он уже чувствовал, что руки вот-вот откажут, под его пальцами на сонной артерии что-то слабо дёрнулось. Громов замер, прижал пальцы сильнее, и дёрнулось снова, редко и неуверенно, но само, без его помощи. А потом Ариадна Львовна сделала вдох, короткий, сиплый и некрасивый, самый прекрасный вдох, какой он слышал за последние два дня.

— Есть пульс, — сказал он и сел на пятки, потому что ноги его больше не держали. — Есть, Тамара Ильинична, есть.

В углу зрения, где всё это время горела красная строка, вспыхнуло и развернулось новое окно:

«Жизнь пациента сохранена.

Функциональность Системы: 2%.

Открыт модуль: контроль жизненных показателей».

И прямо над лицом старушки, как на мониторе в реанимации, проступили бледные цифры: пульс, давление, частота дыхания. Давление было низким, но оно росло. Громов смотрел на эти цифры, как смотрят на письмо из дома, и едва удержался, чтобы не рассмеяться от облегчения, потому что это было первое, чего ему по-настоящему не хватало с того момента, как он очнулся в кабинете Кнышева.

Ариадна Львовна открыла глаза минуты через три, мутные и непонимающие, и долго смотрела на склонившееся над ней потное лицо Громова, словно пыталась вспомнить, где видела его раньше. Губы её шевельнулись, и он наклонился ниже.

— Вы успели, молодой человек, — прошептала она едва слышно, с той старомодной учительской интонацией, с какой, наверное, сорок лет хвалила учеников за чисто сыгранный этюд. — А я уж думала, не успеете.

У Громова перехватило горло, и он смог только кивнуть.

В дверях шумно выдохнули, и кто-то неуверенно захлопал, а соседка в фартуке расплакалась в голос. Только у самой двери, скрестив руки на груди, стоял пожилой мужчина в полосатой пижаме, с газетой «Правда», сложенной трубкой, и смотрел на Громова так, как смотрят на жулика, пойманного за руку.

— Я всё видел, молодой человек, — отчеканил он. — Как вы пожилую женщину с кровати на пол бросили и по рёбрам её колотили, и как на доктора голос повышали, и запах от вас я тоже учуял. Моя фамилия Пыжов, я член домового комитета, и так этого не оставлю, будьте уверены.

— Товарищ Пыжов, он же её спас, вы что, не видите? — ахнула соседка в фартуке, но Пыжов только поджал губы и удалился по коридору, шаркая тапками.

* * *

Нести Ариадну Львовну пришлось на носилках по широкой лестнице с чугунными перилами, и лифта в этом старом доме, конечно, не было. Дядя Коля держал носилки спереди, Громов сзади, а двое мужиков из коммуналки поддерживали по бокам на поворотах, и дядя Коля на каждом пролёте вполголоса поминал архитектора, строителей и всех царей, при которых этот дом был построен. Пыжов, накинув поверх пижамы пальто, спустился следом за ними до самого подъезда и всю дорогу громко диктовал сам себе, что запишет номер машины, фамилию фельдшера и время, и что завтра же напишет куда следует. У РАФа он действительно достал из кармана огрызок карандаша и старательно переписал номер на край своей «Правды», а дядя Коля, захлопывая задние двери, посоветовал ему заодно записать и прогноз погоды, раз уж всё равно пишет.

До Склифосовского было недалеко, и РАФ летел по вечерней Москве с сиреной, распугивая «Москвичи» и троллейбусы, а Громов сидел рядом с носилками и следил за цифрами в углу зрения, которые понемногу ползли вверх.

В приёмном отделении Склифа пахло хлоркой и мокрой одеждой, и дежурный врач, высокий усталый мужчина с залысинами и в халате, застёгнутом не на те пуговицы, выслушал Громова с выражением человека, которому в конце долгой смены рассказывают анекдот.

— Тромбоэмболия, говорите? — переспросил он, глядя почему-то не на больную, а на фельдшера. — А вы, простите, кто по образованию, молодой человек, чтобы мне диагнозы диктовать? Стенокардия у бабушки, по всему видать, возраст, давление, откачали — и спасибо, а дальше уж мы как-нибудь сами разберёмся.

Громов открыл было рот, но Тамара Ильинична шагнула вперёд и встала между ними.

— Это не он вам диктует, коллега, это я вам говорю, — сказала она ровно и твёрдо, и в её голосе вдруг прорезалось что-то такое, от чего дежурный врач выпрямился. — Тромбоэмболия лёгочной артерии на фоне тромбоза глубоких вен правой голени. Больная три недели лежит после перелома шейки бедра, нога отёчная, горячая, одышка внезапная, остановка была. Снимите ЭКГ, там будет перегрузка правых отделов, я вам ручаюсь. Гепарин мы ввели.

Дежурный врач посмотрел на неё, потом на Громова, потом снова на неё, хмыкнул и велел санитарке звать кардиографистку. Через десять минут он вернулся с лентой в руке, и лицо у него было уже совсем другим.

— Правые отделы, — буркнул он, ни на кого не глядя. — Вы правы, коллега. Забираем в реанимацию.

Когда каталку с Ариадной Львовной увезли по длинному коридору, Громов на минуту задержался у окна приёмного. В прошлой жизни он бывал в Склифе десятки раз, на конференциях и консилиумах, и помнил его новые корпуса из стекла и бетона, томографы и вертолётную площадку на крыше. А здесь были тусклые лампы, облупленные стены, санитарки в застиранных халатах и старые каталки со скрипучими колёсами, и всё равно это был тот же Склиф, где так же, как и через полвека, вытаскивали людей с того света. От этой мысли ему стало спокойнее, будто он встретил в чужом городе старого знакомого.

* * *

Обратно ехали молча. Дядя Коля насвистывал что-то себе под нос, Тамара Ильинична сидела вполоборота к окошку в перегородке, и Громов видел в полутьме её профиль, резкий и неподвижный, как на старой фотографии. Она заговорила, только когда машина выехала на Садовое.

— Малинин, я тебя знаю два года. — Голос у неё был тихий и очень усталый. — Два года ты опаздывал, путал ампулы, спал на вызовах, и я каждый месяц собиралась писать на тебя рапорт, но жалела твою мать. А за две последние смены ты угадал гипогликемию, которую я пропустила бы, увидел тромбоэмболию, которую я точно пропустила, и качал так, как я не видела, чтобы качали даже в институте на кафедре. Откуда ты это знаешь?

Громов ждал этого вопроса с первой минуты в коммуналке и уже знал ответ, который звучал бы правдоподобно.

— У меня от отца учебник остался, Тамара Ильинична, по оперативной хирургии, и записи его на полях, — сказал он. — Он всю жизнь писал заметки, что где увидел, какие ошибки у кого были. Я раньше их не читал, а после того как… после всего, что со мной было, стал читать по ночам. Там много такого, чего в инструкциях нет. Про тромбы после переломов он как раз писал, что их прозевывают чаще всего.

Тамара долго смотрела на него через окошко, и он не мог понять, верит она или нет.

— Хороший, видно, был хирург, твой отец, — наконец сказала она. — Ладно, пусть так. Только в карте я напишу правду, Малинин. Что давала нитроглицерин, что это была моя ошибка и что больная из-за неё чуть не умерла.

— Не надо так писать, Тамара Ильинична, — возразил Громов, подаваясь вперёд. — Нитроглицерин не вызывает тромбоэмболию, остановка случилась бы в любом случае, тромб уже сидел в лёгком. Напишите как было: диагностирована стенокардия, при ухудшении пересмотрен диагноз, проведена реанимация, введён гепарин. Это правда, и никакого вранья в ней нет, а себя казнить на бумаге незачем.

— Двадцать лет назад я один раз написала в карте не как было, а как надо, чтобы меня не тронули, — вдруг сказала она, глядя в лобовое стекло, и голос у неё дрогнул так, что дядя Коля перестал насвистывать. — И того больного с тех пор каждую ночь помню. Так что не учи меня, Малинин, как карты писать.

Она больше ничего не объяснила, а Громов не стал спрашивать, хотя теперь понимал, почему она так боится ошибок и так беспощадна к чужим. Вместо этого Тамара открыла свою потёртую сумку, достала оттуда сложенный вдвое лист, исписанный её мелким почерком, посмотрела на него, будто видела впервые, и медленно, аккуратно разорвала пополам, потом ещё раз, и сунула клочки в карман пальто.

— Это был рапорт, — пояснила она, хотя он и так понял. — Выбрасывать в машине не буду, а то Николай Степанович потом скажет, что я мусорю.

Дядя Коля кашлянул, помолчал и сообщил, ни к кому не обращаясь, что у него от таких разговоров опять изжога, и что лучшее средство от изжоги, как известно, это молоко с содой, а у Лёхи, кстати, соды полкармана, он сам видел, так что можно считать, что бригада укомплектована. Тамара Ильинична фыркнула, и это было первое подобие улыбки, которое Громов у неё видел.

* * *

После Склифа их ещё дважды гоняли по вызовам, к пьяному с разбитой головой и к ребёнку с температурой, и на подстанцию они вернулись далеко за полночь. В кабинете заведующего горел свет, и Громов понял, что это не к добру, ещё до того, как из дверей высунулась голова Кнышева.

— Малинин, ко мне, — скомандовал он, и в его голосе звучало плохо скрытое торжество. — И вы, Тамара Ильинична, тоже, раз уж вы там были.

В кабинете всё было как в первый день: графин, телефон, Брежнев на стене и Мишка на календаре, только Кнышев на этот раз не стоял, а сидел, развалившись в кресле, и перед ним лежал лист бумаги, исписанный размашистым почерком.

— Мне тут звонили, — начал он, постукивая пальцем по листку. — Не кто-нибудь, а член домового комитета, товарищ Пыжов, уважаемый человек, ветеран. Рассказал много интересного. Что фельдшер скорой помощи Малинин, от которого, я цитирую, «разило спиртным», сбросил семидесятидвухлетнюю больную с кровати на пол, избивал её по грудной клетке, повышал голос на врача и командовал ею, будто это он врач, а не она. Что скажете, Малинин?

— Скажу, что больная жива, Борис Аркадьевич, и сейчас лежит в реанимации Склифосовского, — ответил Громов. — А по грудной клетке я её не избивал, а делал непрямой массаж сердца, её с кровати сняли потому, что на мягком массаж не работает. Это в любом учебнике написано.

— Больная жива благодаря Малинину, Борис Аркадьевич, — вмешалась Тамара Ильинична, и Громов с удивлением услышал в её голосе ту же твёрдость, что и в приёмном Склифа. — Я поставила неверный диагноз, а он поставил верный. Если бы не он, мы бы сейчас везли её не в реанимацию, а в морг. Я готова это подтвердить где угодно, в том числе письменно.

Кнышев поморщился, как от кислого, и откинулся в кресле.

— Спас или не спас, Тамара Ильинична, это решит разбор, — протянул он. — А вот то, что фельдшер при враче командует и при свидетелях повышает голос, это факт, и никакие спасения нарушение субординации не отменяют. У нас не самодеятельность, у нас медицинское учреждение. И запах, заметьте, товарищ Пыжов тоже учуял.

— Борис Аркадьевич, простите, что вмешиваюсь, — Серебряков возник в дверях с видом человека, который случайно проходил мимо, и сделал скорбное лицо. — Но раз уж речь о запахе, я тоже должен сказать, из чувства долга. В четверг вечером Малинин прямо на смене в гастроном за водкой бегал, это вся подстанция видела, а ночью, извините, в гараже с бутылкой сидел. Я не хотел говорить, мы ведь коллеги, но раз такое дело.

— Ночью в гараже, говоришь? — Громов повернулся к нему, и Серебряков чуть заметно отступил. — А ты-то сам что делал ночью на подстанции, Вадим? Я по графику смотрел, в четверг ты до восьми вечера работал, а в гараж, говоришь, ночью заглядывал.

Серебряков на долю секунды замешкался, и Громов увидел, как в его холёном лице что-то дрогнуло, а потом он пожал плечами и сказал, что забегал за забытым учебником, и ушёл, не дожидаясь ответа. Кнышев ничего не заметил или не захотел заметить.

Заведующий взял ручку, придвинул к себе бланк и медленно, с удовольствием, вывел на нём несколько строк, а потом поставил подпись с таким росчерком, будто подписывал мирный договор.

— Приказ о служебном разборе, — объявил он. — В понедельник в десять утра, у меня в кабинете, при представителе профкома. Явка обязательна. — Он помолчал, глядя на Громова поверх бланка, и добавил уже почти небрежно, будто вспомнил мелочь: — И ещё одно, Малинин, раз уж вы здесь. В понедельник у нас комиссия из горздрава, они будут проверять списание импортных препаратов по картам вызовов за последние полгода. Так вот, я лично распорядился, чтобы начали с ваших карт. С каждой. Раз уж вы у нас такой грамотный, вам, я думаю, бояться нечего.

Громов вышел в коридор и остановился у стенда «Лучшие бригады месяца», глядя на фотографии незнакомых улыбающихся людей и не видя их. В понедельник разбор, на котором Пыжов и Кнышев сделают из спасения избиение. В понедельник комиссия, которая откроет Лёшкины карты вызовов и найдёт в них десятки импортных ампул, якобы введённых больным, которых никто не видел, и повесит всё это на него, потому что подпись в картах его. И в понедельник Эдик придёт за товаром лично.

Часы над стендом показывали без десяти час. До понедельника оставалось полтора дня.