Сказка, которой не было

Пролог. Дождь, который всё изменил

‎Дождь шёл уже третий день.

‎Не тот лёгкий, шуршащий дождик, от которого пахнет мокрой травой и хочется пить чай. А тяжёлый, унылый, безжалостный. Он бил по крыше так, будто кто-то сверху молотил её тяжёлыми кулаками. Вода стекала по стенам хижины тонкими упрямыми ручейками, находила каждую трещину в брёвнах и тихо, почти злорадно, капала внутрь.‎

‎Где-то под полом уже стояла лужа. Воздух был сырым, тяжёлым, пропитанным запахом старого дерева, дыма и чего-то ещё - будто сама тоска имела запах.‎

‎В центре комнаты едва тлел камин. Огонь давно сдался. Остались только красные угольки, которые вспыхивали и гасли, будто тяжело дышали. Дым стелился по полу серой лентой, не поднимаясь к потолку. На стенах дрожали тени - длинные, костлявые, словно кто-то невидимый ходил взад-вперёд.‎

‎А в углу, на низком скрипучем стуле, сидел человек.

‎Ему было трудно дать возраст. Лицо изрезано морщинами, но не от времени - скорее от постоянной усталости. Щёки впалые, глаза глубоко посажены, с тёмными кругами под ними. Волосы серые, длинные, слипшиеся от сырости, свисали прядями на лоб.‎

‎На нём был старый, почти истлевший плащ, когда-то, наверное, тёмно-зелёный, а теперь просто грязно-серый. Руки - тонкие, с длинными пальцами, в пятнах чернил и сажи - медленно, почти лениво перебирали книги.

‎Книг было много.

‎Они лежали повсюду: на полу, на столе, на подоконнике, даже в углу у самой двери. Толстые и тонкие, в кожаных переплётах и просто в бумажных обложках, с золотыми тиснениями и без них. Некоторые уже разбухли от сырости, страницы слиплись, чернила поплыли. Другие ещё держались. Но все они были одинаковы в одном.‎

‎Он брал книгу.

‎Не открывал с начала. Даже не смотрел на название.

‎Сразу листал в самый конец.

‎Глаза скользили по последним строкам.‎

‎- …и жили они долго и счастливо.‎

‎Тихий, почти беззвучный щелчок. Книга закрылась. Потом - короткий взмах руки. Она полетела в угол, где уже громоздилась целая гора отвергнутых сказок. Ударилась корешком, шлёпнулась, открылась на середине. Из неё вывалился сухой лист - когда-то, видимо, кто-то заложил им любимое место.‎

‎Следующая книга.

‎Снова в конец.‎

‎- …долго и счастливо.‎

‎Отбросил.

‎Ещё одна.‎

‎- …и были они счастливы до конца своих дней.‎

‎Ещё.‎

‎- …долго.‎

‎Ещё.‎

‎- …счастливо.‎

‎Ещё.‎

‎- …и с тех пор зло больше не тревожило их земли.‎

‎Он остановился.

‎Долго смотрел на последнюю книгу, которую всё ещё держал в руках. Пальцы сжались так, что побелели костяшки. Потом медленно, почти с ненавистью, он разжал хватку. Книга упала на пол рядом с его сапогами.‎

‎Дождь за окном стал ещё громче. Где-то снаружи треснула ветка и с глухим звуком рухнула в грязь.

‎Человек поднял голову. Глаза у него были тусклые, как выцветшие чернила.‎

‎- Как же это… скучно, - произнёс он тихо. Голос был хриплый, будто давно не использовался. - Как же это всё одинаково.‎

‎Он обвёл взглядом гору книг в углу, потом камин, потом дождливое окно, за которым не было видно ничего, кроме серой стены воды.‎

‎- Все ваши принцы. Все ваши прекрасные девы. Все ваши драконы, которых в итоге побеждают. Все ваши «долго и счастливо». Словно мир умеет только одно - заканчиваться хорошо. Словно боль, грязь, кровь и усталость… просто не имеют права на последнюю страницу.‎

‎Он наклонился вперёд. Плащ шуршал, сыпалась пыль. Достал из-под стула чистый лист бумаги - желтоватый, с неровными краями - и старое, почти высохшее перо. Обмакнул его в чернильницу. Чернила были густые, тёмные, почти чёрные.

‎- А я расскажу вам другую историю, - сказал он уже громче, будто обращался не к пустой хижине, а к кому-то, кто сидел напротив, в тени. - Историю, в которой нет места сладким речам. Где никто не обещает «всё будет хорошо». Где падение - это просто падение. А спасение… не всегда то, чем кажется.‎

‎Перо коснулось бумаги. Чернила растеклись тонкой линией.‎

‎- Историю про парня, который слишком часто помогал.

‎И про ту, кому уже очень, очень давно всё надоело.‎

‎Он сделал паузу. Дождь барабанил по крыше. Угольки в камине тихо треснули.‎

‎- Слушайте же. Ведь история эта началась не с чуда и не с пророчества - она началась с грязи, дыма и одного мальчишки, которому просто не умелось жить иначе.‎

‎Он остановился. Капля чернил упала на бумагу - тёмная, тяжёлая. Он посмотрел в окно, за которым стена дождя стояла сплошной серой завесой, и тихо, почти неслышно произнёс:‎

‎- И начну я, пожалуй, с дождя.‎

‎Ной жил в трущобах Нижнего Города.‎

‎Не в том, о котором писали в газетах с позолоченными буквами. Там паровые поезда мчались по эстакадам, дирижабли медленно ползли над крышами, будто тяжёлые серебристые рыбы, а по вечерам над верхними ярусами вспыхивали мягкие магические фонари - тёплые, золотистые, почти приличные. Там писали про прогресс, про союз пара и старых чар, про то, как город шагает в будущее.‎

‎Ной жил не там.‎

‎Он жил ниже. Там, где эти же поезда оставляли после себя только чёрный дым, грохот и масляные лужи, в которых иногда поблёскивало что-то нехорошее. Остатки старых заклинаний. Город уже больше сотни лет жёг, перемалывал и переваривал магию вместе с углём и рудой, но до конца так и не научился. То, что не сгорало в топках и не оседало в фильтрах, просачивалось вниз - в трубы, в грунтовые воды, в сырые подвалы и сточные канавы. Местные называли это просто «осадком». Он бывал разный: иногда тягучий и тёмно-зелёный, иногда почти невидимый, сладковатый на запах. Иногда оставлял на коже тонкую серебристую плёнку, которая через пару дней начинала жечь изнутри. Дети в трущобах знали: если после дождя вода в лужах светится - лучше не босиком. Если из крана идёт вода с металлическим привкусом - кипятить бесполезно.‎

‎Нижний Город делился на ярусы. Верхние ещё пытались изображать порядок: настоящие стёкла в окнах, магические печати на дверях, которые пока не слезли от сырости. Средние гудели паровыми котлами и полудохлыми големами, которых уже не чинили, а просто заставляли работать до последнего скрежета. А совсем внизу город почти не притворялся. Здесь пар шёл из трещин в стенах, ржавые трубы пульсировали, как больные вены, а по ночам из канализации иногда выползало что-то, у чего было слишком много глаз или слишком мало кожи. Местные называли таких «остатками». Власти предпочитали делать вид, что их не существует.‎

‎Его дом - если это вообще можно было назвать домом - представлял собой крошечную комнатушку в подвале старого кирпичного здания. Стены постоянно сырели и местами покрывались тонкой светящейся плесенью - не обычной, а той, что осталась ещё с времён магических экспериментов, о которых быстро пожалели. По ночам из труб доносилось шипение пара и далёкий стук поршней, а иногда - совсем тихий звон, будто где-то глубоко под полом до сих пор звенели забытые чары. Окно было одно, узкое, затянутое грязной клеёнкой. Зимой через него тянуло холодом, летом - запахом гниющих отбросов, машинного масла и чего-то сладковато-гнилого, что появлялось только в самые жаркие ночи, когда осадок в трубах начинал «цвести».‎

‎Ной почти ничего не имел.

‎Старую куртку с залатанными локтями. Пару сапог, в которых уже давно ходила вода. И привычку.‎

‎Привычку помогать.‎

‎Он помогал всем, кому мог.

‎Старой миссис Элизабет чинил самодельный паровой чайник и смахивал с механизма тонкую серебристую плёнку осадка, которая иначе через неделю снова вывела бы его из строя. Слепого старика с нижнего яруса водил к лавке за хлебом, молча обходя лужи, что после дождя светились слишком ярко. Детей, которые боялись переходить по шатким мосткам над сточными канавами, переносил на руках. Иногда просто сидел рядом с теми, кому было совсем плохо, и молчал. Потому что иногда молчание - это тоже помощь. А иногда - единственное, что ещё можно сделать, когда осадок уже добрался слишком глубоко.‎

‎Денег почти не брал. Иногда ему давали кусок хлеба, иногда - старую перчатку, иногда - просто кивок. Этого хватало, чтобы не умереть с голоду. Большего он и не просил.‎

‎Однажды к нему пришла госпожа Оливия.‎

‎Она была одной из немногих, кто относился к нему по-человечески. Жила чуть выше, на среднем ярусе, в доме с настоящими стёклами. Когда-то, много лет назад, Ной спас её котёнка, который чуть не попал под колёса парового омнибуса. С тех пор она иногда подкармливала его, а иногда просила о небольших услугах.‎

‎В тот день она выглядела усталой. Глаза были красными, руки дрожали.

‎Ной на мгновение задержал взгляд. В её зрачках, за обычной тревогой, мелькнуло что-то тяжёлое и тёмное - не просто страх, а та особая липкая усталость, которую оставлял после себя осадок, когда добирался до ребёнка. Он успел это заметить и тут же отвёл глаза, будто нечаянно подсмотрел то, чего видеть не следовало.‎

‎- Ной… - сказала она тихо, стоя на пороге его подвала. - Мне нужно… лекарство. Для дочери. Врач сказал - только свежие травы с Верхнего Обрыва. Те, что растут у самого края. Она… случайно выпила воду. Из крана. После сильного дождя. Я сама не смогу… ноги уже не те.‎

‎Она протянула ему маленький холщовый мешочек и несколько монет - больше, чем он обычно получал за неделю.‎

‎Ной кивнул. Не стал отказываться. Не стал спрашивать, почему именно он.

‎Просто взял мешочек, поправил куртку и вышел.‎

‎Путь на Верхний Обрыв был долгим.‎

‎Сначала - через узкие переулки трущоб, где воздух густел от дыма и пара, а под ногами чавкала чёрная жижа. Потом - по скрипучим деревянным лестницам всё выше и выше, мимо ржавых труб, мимо гудящих котлов, мимо окон, из которых выглядывали бледные лица. Иногда кто-то кивал ему, иногда просто отводил глаза. Потом город остался позади. Мостовые сменились грязными тропами, грохот механизмов постепенно стих, уступая место ветру.‎

‎К тому моменту, когда Ной добрался до обрыва, солнце уже клонилось к закату.‎

‎Перед ним расстилалась огромная равнина, изрезанная старыми рельсами и заброшенными шахтами. А за ней, далеко-далеко, небо горело. Не просто краснело - горело. Багровые, оранжевые, почти фиолетовые полосы медленно расползались по горизонту, словно кто-то пролил по небу расплавленную медь. Облака были тяжёлыми, рваными, подсвеченными изнутри. Ветер приносил запах мокрой земли и далёкого дыма.‎

‎Он стоял на самом краю.‎

‎Здесь, у обрыва, росло одинокое дерево. Старое, скрюченное, с корнями, которые впивались в камень, будто пытались удержать землю от падения. Ветви были почти голыми, лишь кое-где ещё держались жёлтые листья.‎

‎Ной опустился на колени и начал собирать травы.

‎Пальцы двигались привычно, почти автоматически. Он знал эти растения - знал, какие лечат жар, какие успокаивают боль, какие помогают дышать, когда в лёгких скапливается угольная пыль. Мешочек постепенно наполнялся.‎

‎А небо продолжало гореть.‎

‎Потом - медленно, почти незаметно - цвет начал меняться.

‎Сначала багровый край горизонта потускнел, будто кто-то размазал по нему мокрую сажу. Потом из-за дальних холмов выползли тяжёлые низкие тучи. Они шли быстро, молча, без грома. Просто надвигались серой стеной, съедая оранжевые полосы одну за другой. Ветер стал холоднее. Запахи изменились: вместо тёплой пыли и дыма теперь тянуло сыростью, мокрым камнем и чем-то острым, металлическим.‎

Первая капля упала Ною на запястье.

‎Тяжёлая. Холодная.‎

‎Он поднял голову.‎

‎Вторая капля попала в лоб и медленно сползла к брови. Третья - на плечо. А потом небо словно решило больше не сдерживаться. Дождь обрушился сразу - не моросью, не лёгкой сетью, а тяжёлыми густыми нитями, которые били по земле, по камням, по его спине. Всё вокруг мгновенно потемнело. Горящий закат исчез за серой стеной воды. Воздух стал густым, тяжёлым, пропитанным запахом мокрой глины и ржавчины.‎

‎Ной моргнул, смахивая воду с ресниц.‎

‎И тогда он увидел её.‎

‎На самой дальней ветке дерева, почти над пропастью, сидела кошка.

‎Маленькая. Тёмная. Неподвижная.

‎Она смотрела прямо на него.‎

‎Ной замер.‎

‎Кошка сидела слишком близко к краю. Одна лапа уже скользнула по мокрой коре, когти царапнули камень, но не нашли опоры. Ветер, тяжёлый, пропитанный запахом гари и сырой земли, толкнул её в бок. Она даже не мяукнула. Просто смотрела на него глазами цвета глубокой ночи - тёмно-фиолетовыми, почти чёрными по краям, с холодным внутренним блеском, будто в них отразился кусок безоблачного ночного неба. Спокойными. Чуть усталыми. Будто давно всё это уже видела.‎

‎Он сделал шаг.

‎Потом ещё один.‎

‎Корни дерева были скользкими от дождевой воды. Ной вытянул руку. Пальцы почти коснулись тёмной шерсти, когда ветка под кошкой хрустнула - тихо, предательски - и треснула.

‎Она упала.‎

‎Он бросился следом без мысли.‎

‎Мир опрокинулся.‎

‎Воздух ударил в лицо холодной сырой ладонью. Камни, ветки, куски глины - всё пронеслось мимо в серо-бурой вспышке. Ной успел только одно: обхватить крошечное тёмное тело обеими руками и прижать к груди так сильно, будто от этого зависело нечто большее, чем просто чужая жизнь. Когти впились ему в ладони. Тёплая кровь смешалась с дождевой водой. Он чувствовал, как маленькое сердце колотится о его рёбра - быстро, испуганно, живо.‎

‎Они ударились о склон.

‎Сначала - плечом. Потом - спиной. Потом снова и снова. Каждый удар выбивал воздух из лёгких. Камни рвали куртку, впивались в кожу. Один особенно острый выступ прошёл по боку, оставляя длинную горящую полосу. Ной не выпустил кошку. Даже когда боль стала такой, что перед глазами вспыхнули белые пятна. Даже когда он понял, что они уже не падают, а катятся, а потом снова падают.‎

‎Потом - тишина.‎

‎Он лежал, привалившись спиной к тому самому дереву, которое, кажется, остановило их в самом конце. Корни впивались в поясницу. Дождь барабанил по лицу, смывая кровь и грязь. Дышать было трудно. Каждый вдох отдавался острой болью в рёбрах. Руки всё ещё держали что-то тёплое и живое.‎

‎Он медленно разжал пальцы.‎

‎И увидел её.‎

‎Не кошку.‎

‎Девушку.‎

‎Она сидела на корточках рядом, почти касаясь его коленей. Чёрные волосы - мокрые, тяжёлые - спадали на плечи и спину, скрывая половину лица. Кожа была бледной, почти фарфоровой, но под ней, будто глубоко внутри, пульсировала едва заметная тень. Глаза - те же, цвета глубокой ночи: тёмно-фиолетовые, с холодным блеском, будто в них застрял кусок безоблачного неба. Зрачки медленно расширялись и сужались, глядя на него. На ней было простое чёрное платье - странно сухое среди всей этой грязи и крови. Рукава длинные, до самых кистей. Ворот высокий. Никаких украшений. Только тонкая цепочка на шее, которая терялась в складках ткани.

‎Она смотрела на него так, будто взвешивала.‎

‎- Почему? - спросила она наконец. Голос был тихим, чуть хрипловатым, будто давно не использовался для слов. - Ты мог просто отойти. Мог смотреть. Зачем ты прыгнул?‎

‎Ной попытался сесть. Боль пронзила бок, и он только глухо выдохнул, облокачиваясь сильнее на ствол. Кровь с ладоней стекала на мокрые корни. Он смотрел на неё - на это странное, слишком красивое лицо, на фиолетовые глаза, на то, как дождь стекает с кончиков её волос, но не смачивает платье.‎

‎- Не знаю, - прохрипел он. Голос звучал чужим, сорванным. - Просто… нравится. Помогать. Это единственное, что ещё… - он сглотнул, чувствуя вкус крови, - …не пустое внутри.‎

‎Она склонила голову чуть набок. Волосы скользнули по плечу.‎

‎- Ты не удивлён, - сказала она. - Что я больше не кошка.‎

‎Ной слабо качнул головой. Капля дождя сползла с брови и попала в глаз, но он даже не моргнул.‎

‎- Нет.‎

‎Она чуть прищурилась. Фиолетовые зрачки стали тоньше.‎

‎- Даже немного?‎

‎Он молчал. Дышал тяжело, через рот. Где-то глубоко в боку что-то остро ныло при каждом вдохе.‎

‎Она наклонилась ближе. Холодное дыхание коснулось его лица.‎

‎- И что же тобой двигало? - тихо спросила она. - Когда ты прыгнул.‎

‎Ной медленно провёл языком по потрескавшимся губам, почувствовав вкус крови, перемешанной с грязью.‎

‎- Наверное… доброта. К тебе.‎

‎Она замерла. Несколько секунд просто смотрела на него, будто услышала что-то совсем чуждое.‎

‎- Доброта?.. - повторила она почти шёпотом. - Ко мне? К неизвестному тебе доселе существу?‎

‎Он слабо кивнул. Потом снова посмотрел ей прямо в глаза.‎

‎- А какая разница? - спросил он хрипло. - Ты была кошкой. Теперь ты… вот. Но когда ты падала, ты всё равно была чем-то живым, кем-то, кому была нужна помощь. Я не умею делить живое на «достойное» и «недостойное». У меня просто… не получается. Ведь доброта не спрашивает, кого держит в ладонях.

‎‎Дождь на мгновение стал тише. Или ему так показалось.

‎‎Девушка медленно выпрямилась. Чёрное платье почти сливалось с наступающими сумерками. Она протянула руку - бледную, с тонкими пальцами - и коснулась его лба, смахивая мокрые волосы с глаз. Прикосновение было странно тёплым.‎

‎- Ты странный, Ной, - прошептала она. - Очень странный.‎

‎Он не спросил, откуда она знает его имя.‎

‎Просто закрыл глаза на секунду, чувствуя, как боль и усталость накрывают его тяжёлой мокрой волной. А когда снова открыл - она всё ещё была рядом. Сидела на корточках у его ног, словно ждала.‎

‎Она молчала. Просто смотрела. Дождь стекал по её волосам, но платье оставалось сухим. Ной чувствовал, как кровь из ладоней медленно ползёт между пальцами и капает на мокрые корни.‎

‎- Ты всё ещё не ответил, - сказала она наконец. Голос был ровным, почти скучающим. - Почему. Не «нравится помогать». Настоящую причину.‎

‎Он попытался сглотнуть. Кровь и грязь смешались на губах. Потом посмотрел на свои ладони. Кровь уже не капала - она запеклась тонкой коркой, смешалась с грязью и стала похожа на ржавчину.‎

‎- Я, наверное, уже не встану, - сказал он спокойно, будто сообщал погоду. - Так что могу и рассказать. Всё равно слушателей больше нет.‎

‎Она не ответила. Только чуть наклонила голову.‎

‎- Потому что… - начал он и тут же закашлялся. Боль в боку вспыхнула остро. - Потому что иначе внутри совсем пусто. Как… дыра.‎

‎- Это не причина, - сказала она. - Это отговорка.‎

‎Ной выдержал её взгляд несколько секунд. Потом не выдержал.‎

‎Он посмотрел прямо в её фиолетовые глаза.‎

‎На долю мгновения его собственные глаза вспыхнули тусклым серебристым светом - холодным, резким.‎

‎Девушка дёрнулась. Не отшатнулась - именно дёрнулась, как от внезапного шума. Её зрачки сузились в две тонкие щели, плечи напряглись, а по коже - Ной успел увидеть - прошла тонкая, едва заметная рябь, будто по воде. На секунду в её лице мелькнуло что-то живое, почти человеческое: не страх, а узнавание. Будто она увидела знакомое лицо там, где не ждала.‎

‎Потом она снова взяла себя в руки. Но взгляд уже изменился. Стал внимательнее - и осторожнее.‎

‎- Не смотри на меня так, - сказала она резко. - Ещё раз - и я не буду такой вежливой.

‎А Ноя в ту же секунду накрыло.‎

‎Сначала - как удар в затылок. Голову проткнуло раскалённым прутом, в глазах потемнело. Потом накрыло запахом - чужим, старым, будто он стоял в чужом доме, где давно не открывали окна. А следом пришло то, что было хуже боли: злость. Старая, слежавшаяся, как ржавчина. И одиночество - тяжёлое, вязкое, такое, от которого ломает кости. Ещё что-то очень древнее и усталое, чего он даже назвать не успел.‎

‎Из носа горячей струйкой побежала кровь, смешалась с дождём и потекла к губам. Он захлебнулся воздухом, дёрнулся, и только ствол дерева за спиной не дал ему сползти.

‎‎- Чёрт… - хрипло выдохнул он, зажмуриваясь.‎

‎Она не подошла. Не протянула руку. Только смотрела - уже иначе.‎

‎- Что ты сделал?‎

‎Ной сплюнул кровь и дождевую воду. Голос дрожал от боли.‎

‎- Посмотрел. Слишком глубоко.

‎Он тяжело дышал, каждый вдох отзывался в рёбрах.‎

‎- Я вижу цвета. В глазах. Не мысли. Не слова. Просто… цвет того, что человека держит изнутри. И когда смотрю - чувствую это на себе. Кусками. Или сразу всем, если не удержусь.‎

‎Кровь продолжала течь из носа. Он не вытирал.‎

‎- В тебе сейчас много злости. И одиночество… очень старое. Такое, от которого уже даже не кричат.‎

‎Она молчала долго. Дождь барабанил по листьям.‎

‎- И что? - сказала она тихо. - Ты думаешь, это что-то объясняет?

‎‎- Нет. - Он слабо кашлянул. - Просто я всегда так делал. Смотрел. Пытался понять, кому сколько плохо. Чтобы знать, чем помочь.‎

‎- И давно?‎

‎Ной закрыл глаза. Несколько секунд просто слушал дождь и свою боль.‎

‎- С пяти лет. Тогда ещё не понимал, что означают цвета. Просто чувствовал… тепло. Холод. Жжение. Тяжесть.‎

‎Голос стал ниже, хриплее.‎

‎- Однажды посмотрел на мать. Увидел грязный, мутный цвет. Тёплый и одновременно очень тяжёлый. Решил, что она меня ненавидит. Что я ей в тягость. Испугался. Убежал.‎

‎Он сглотнул. Горло сжалось.‎

‎- Я пропал почти на две недели. А когда вернулся… она уже лежала во дворе. Искала меня. Не ела. Не спала. Подхватила что-то. Или осадок. Не знаю. Она почти не могла говорить. Только успела сказать, что любит. И чтобы я… не бросал тех, кому плохо.‎

‎Дождь стекал по его лицу вместе с кровью. Он не вытирал.‎

‎- Я тогда не понял. Думал - просто слова перед смертью. А годы спустя… уже здесь, в городе… начал разбираться в цветах. И понял. То, что я принял за ненависть… было любовью. Просто очень усталой. И тревожной. И полной боли за меня. Мне было пять. Я просто не умел это читать.‎

‎Он замолчал. Дышал ртом, коротко.‎

‎- С тех пор прошло десять лет. И я до сих пор каждый раз, когда вижу, как кому-то тяжело… будто снова стою над ней. И уже ничего не могу сделать. Только вот это. Чужое.‎

‎Тишина повисла тяжёлая, мокрая.‎

‎Она смотрела на него долго. Не с жалостью. Скорее с чем-то новым - осторожным, почти исследовательским интересом. Будто впервые за долгое время увидела перед собой не просто ещё одного человека, а что-то… не совсем обычное.‎

‎- Красивая история, - сказала она наконец тихо. - Почти как те, что ты так ненавидишь.‎

‎Ной слабо хмыкнул. Горько.‎

‎- Знаю.‎

‎Она не отошла. Просто стояла над ним под дождём, и в её фиолетовых глазах теперь было чуть больше внимания, чем раньше. Но не тепла. Тепла там не было.‎

‎- Значит, ты помогаешь, чтобы не чувствовать себя виноватым, - сказала она ровно. - Это не доброта. Это долг. Долг перед мёртвой, который ты сам себе придумал.‎

‎Ной не нашёл, что ответить.‎

‎Она чуть наклонила голову - почти как тогда, когда была кошкой. В этом жесте было что-то похожее на одобрение, но холодное, как у врача, который поставил верный диагноз.‎

‎- А теперь, - произнесла она, - ты хочешь, чтобы я рассказала тебе что-то взамен?‎

‎Ной покачал головой. Слабо. Честно.‎

‎- Нет. Не сейчас.‎

‎- Умно.‎

‎И больше ничего не сказала. Но не ушла. Осталась рядом, под дождём, глядя на него уже не только с усталостью, но и с тихим, ещё не оформленным интересом.‎

‎И где-то далеко, за стеной дождя, город продолжал дышать дымом и паровыми трубами, даже не подозревая, что на обрыве только что закончилась одна история и началась совсем другая.‎

‎Сказочник отложил перо. Посмотрел на исписанный лист - мокрый от капель, с расплывшимися чернилами. Потом на гору отвергнутых книг в углу.‎

‎- Ну что ж, - сказал он тихо. - Посмотрим, чем закончится эта.‎

‎И впервые за долгое время усмехнулся.

Глава 1. Живи. Пока.

>

‎Она всё ещё сидела на корточках рядом.

‎Дождь стекал по её чёрным волосам, собирался на кончиках и падал на уже мокрую землю. Платье по-прежнему оставалось сухим. Ной смотрел на неё уже плохо. Мир то обострялся, то плыл серыми пятнами. Боль в боку перестала быть острой - стала тяжёлой, тупой, будто внутрь положили раскалённый камень и он медленно остывал, забирая с собой силы.‎

‎Он пытался дышать реже. Каждый вдох всё равно отдавался глубоко внутри.‎

‎Она молчала.

‎Просто смотрела. Фиолетовые глаза казались ещё темнее на фоне гаснущего неба. В них не было жалости. Только внимание - холодное, сосредоточенное, будто она решала уравнение, в котором он был одной из переменных.‎

‎Прошло ещё немного времени. Или много. Ной уже не различал.‎

‎Потом она заговорила. Тихо, почти без выражения:

‎- Ты умираешь.

‎Не вопрос. Не предупреждение. Просто факт, положенный между ними.‎

‎Ной хотел ответить, но горло сжалось. Из уголка рта снова поползла кровь, смешалась с дождевой водой и сползла по подбородку.

‎Она наклонила голову чуть в сторону. Волосы скользнули вперёд.

‎- До города ты не дойдёшь. До подножия обрыва - тоже. Даже если поползёшь. Тебе осталось недолго.

‎Она замолчала снова. Дождь барабанил по листьям над ними. Где-то далеко громыхнуло - глухо, без вспышки.

‎Ной чувствовал, как тело становится тяжёлым. Пальцы на ногах почти не слушались. Холод поднимался от земли, хотя кровь всё ещё была тёплой.

‎Она смотрела на него ещё несколько долгих секунд. Потом будто бы приняла решение.

‎- Я могу тебя вытащить.

‎Голос оставался ровным, но в нём появилась новая нота - не мягкость, а что-то вроде осторожного расчёта.

‎- Но это будет не дар. И не милость. Однажды я приду и попрошу вернуть. И ты вернёшь. Что бы я ни попросила. Без вопросов. Без торга. Без попыток отказаться. Ты согласен?

‎Ной почти не слышал уже. Слова доходили обрывками, будто через толщу воды. Но последние фразы зацепились. Особенно «что бы я ни попросила».

‎Он пытался понять, кивать ли. Получилось только слабо дрогнуть веками.

‎Она приняла это.

‎Медленно протянула руку. Сначала коснулась его лба - пальцы были холодными, почти ледяными. Потом ладонь спустилась ниже, к раненому боку, туда, где куртка пропиталась кровью и дождём. Она положила руку прямо на рану.

‎Сначала Ной почувствовал только холод.

‎- Потом - давление. Глубокое, странное, будто пальцы прошли сквозь кожу и коснулись чего-то внутри. Боль вспыхнула заново, но уже по-другому: не рваная, а тянущая, будто её аккуратно, но сильно вытягивали наружу. Он захлебнулся воздухом. Перед глазами вспыхнули белые точки.

‎А небо над ними темнело слишком быстро.

‎Ещё совсем недавно сквозь рваные тучи пробивался грязный багровый свет заката. Теперь его почти не осталось. Темнота шла не сверху - она будто поднималась от земли, от обрыва, от самой девушки. Сумерки сгущались густо, вязко, неестественно. Деревья теряли очертания. Дождь становился хуже виден. Мир сужался.

‎Она держала ладонь на его боку. Лицо оставалось спокойным, только глаза чуть сощурились, будто она тоже на что-то опиралась изнутри. Ной чувствовал, как тяжесть раны медленно уходит - не исчезает, а будто её забирают, уносят куда-то вглубь её руки. Вместо острой боли оставалась глубокая, ноющая пустота.

‎Он дрожал. Не от холода.

‎Когда она убрала руку, на её ладони не было крови. Вообще ничего.

‎Ной смог вдохнуть глубже. Получилось почти без вспышки боли. Силы не вернулись - их почти не было, - но смерть отступила на шаг.

‎Она выпрямилась. На фоне уже почти настоящей ночи её силуэт казался вырезанным из чёрной бумаги. Только глаза ещё немного светились холодным фиолетовым.

‎- Живи, - сказала она. - Пока.

‎Голос доносился уже будто издалека.

‎Тяжесть накрыла его целиком - огромная, мокрая, окончательная. Веки стали неподъёмными. Он ещё раз попытался их поднять.

‎Глаза удалось приоткрыть лишь на мгновение.

‎Сквозь ресницы он увидел её силуэт. Луна уже пробивалась сквозь тучи - бледная, холодная - и обрисовывала её тонким серебристым контуром. Фиолетовые глаза смотрели на него сверху. Спокойно. Почти без выражения.

‎Веки снова опустились.

‎Темнота накрыла плотно. Не как сон - как вода. Тяжёлая, глухая. Он ещё чувствовал дождь на лице, но уже где-то далеко. Боль почти ушла. Осталась только огромная усталость, которая тянула вниз, глубже. Мысли расползались. Казалось, ещё немного - и он просто перестанет существовать.

‎Прошло несколько секунд. Или минут. Он уже не понимал.

‎Где-то на самом краю сознания шевельнулось упрямство. Слабое, почти без сил. Он снова попытался поднять веки.

‎На этот раз вышло ещё хуже. Глаза открылись совсем немного, и сразу начали закрываться обратно.

‎Он успел увидеть только спину.

‎Чёрное платье уже растворялось в ночи между деревьями. Через мгновение её не стало видно совсем.

‎А потом тьма сомкнулась окончательно...

‎Сначала вернулся дождь.

‎Он стучал по листьям над головой, стекал по коре и собирался в холодные капли, которые падали Ною на лицо. Одна попала в уголок рта. Он поморщился. Вода была горькой, с привкусом земли и ржавчины.

‎Ной попытался отвернуться.

‎Не получилось.

‎Тело словно придавило чем-то тяжёлым. Даже простое движение головы требовало усилий, на которые у него не было сил. Он лежал, уткнувшись щекой в мокрую землю, и некоторое время просто слушал дождь.

‎Где-то рядом капала вода. Ветер шевелил ветви. С обрыва доносился низкий, протяжный гул — то ли ветер гулял в расщелинах, то ли наверху снова просыпались старые механизмы города.

‎Обычные звуки.

‎Значит, он ещё жив.

‎Эта мысль появилась неожиданно и не принесла облегчения.

‎Ной попробовал вдохнуть глубже. Бок тут же отозвался тупой болью, и он закашлялся. Грудь сдавило так, что на несколько секунд мир снова стал узким и тёмным. Он вцепился пальцами в землю, пережидая приступ.

‎Когда дыхание наконец выровнялось, Ной осторожно приподнял голову.

‎Перед глазами расплывались мокрые корни, тёмные камни и спутанные травы. Чуть дальше склон уходил вверх, теряясь в тумане и дождевой завесе. Дерево, с которого они сорвались, отсюда казалось искорёженным чёрным пятном на краю обрыва.

‎Он не сразу вспомнил, что произошло.

‎Сначала была трава. Мешочек. Закат, похожий на разлитую по небу кровь.

‎Потом дождь.

‎Кошка.

‎Ной замер.

‎Память вернулась разом — слишком резко, почти болезненно. Ветка под лапами. Сорвавшаяся земля. Маленькое тёплое тело у него на груди. А потом девушка с фиолетовыми глазами, сидевшая рядом так спокойно, словно они встретились не после падения с обрыва, а в какой-нибудь дешёвой чайной.

‎Ты умираешь.

‎Он невольно коснулся бока.

‎Куртка промокла насквозь. Ткань прилипла к коже, а под ней тянулось что-то жёсткое и неприятное. Когда пальцы нащупали разорванный край одежды, Ной едва не отдёрнул руку.

‎Боль вспыхнула.

‎Он стиснул зубы и осторожно отвёл ткань.

‎Рана никуда не делась.

‎Длинный рваный порез пересекал бок, уходя под рёбра. Кровь уже не лилась, как прежде, но края раны оставались красными и воспалёнными. В некоторых местах кожа стянулась тонкими неровными полосами, будто её пытались сшить невидимой нитью. Чуть глубже ткань всё ещё была тёмной от крови.

‎Ной смотрел на это, не понимая.

‎Он помнил, как боль разрывала его изнутри. Помнил, что не мог нормально дышать. Помнил, как девушка сказала, что до подножия обрыва он не доберётся.

‎И всё же добрался.

‎Точнее, его сюда привезла собственная смерть, которая почему-то передумала.‎

‎Ной медленно убрал руку от раны. Пальцы дрожали. На ладонях темнели засохшая кровь и грязь, а царапины от кошачьих когтей всё ещё саднили. Ничего необычного. Обычные раны, обычная боль.

‎Кроме той, которая должна была убить его.

‎Он попытался сесть.

‎Первый раз не получилось. Во второй раз он сумел перевернуться на спину, но движение отдалось в боку такой болью, что из горла вырвался короткий хрип. Несколько секунд Ной лежал, глядя в серое небо, и пытался убедить себя, что не собирается снова терять сознание.

‎Облака двигались низко, почти цепляясь за вершины деревьев. Закат давно исчез. Между тучами проступала бледная луна — размытая, тусклая, похожая на пятно старого серебра.‎

‎Сколько он пролежал?‎

‎Минуту? Час?

‎Ной не знал. Время распалось вместе с памятью о падении.‎

‎Он повернул голову и посмотрел туда, где в последний раз видел девушку.

‎Никого.‎

‎Только дождь, мокрые корни и чёрные промежутки между деревьями.‎

‎— Эй… — позвал он.‎

‎Голос оказался едва слышным. Горло саднило, словно он проглотил горсть песка.‎

‎Он подождал.‎

‎Ответа не было.‎

‎Ной сглотнул и попробовал ещё раз:‎

‎— Ты здесь?‎

‎Ветер прошёлся по ветвям. С них посыпались крупные капли, одна за другой ударив по земле.‎

‎Больше ничего.‎

‎Он не знал, чего ожидал. Наверное, что она появится из темноты и снова посмотрит на него своим странным, оценивающим взглядом. Скажет что-нибудь неприятное. Объяснит, почему платье оставалось сухим под дождём. Или хотя бы назовёт своё имя.‎

‎Вместо этого он получил тишину.

‎И только теперь вспомнил её слова.‎

‎Однажды я приду и попрошу вернуть. И ты вернёшь. Что бы я ни попросила.

‎Ной закрыл глаза.

‎Он согласился?

‎Память подсовывала обрывки: её лицо, холодные пальцы на лбу, ладонь на ране. Он помнил, что слышал условия. Помнил, что пытался понять их, пока сознание утекало куда-то сквозь него. Но не мог вспомнить, произнёс ли хоть слово. Кивнул ли. Дал ли ей хоть какой-то ответ.

‎Может, она приняла за согласие движение его век.‎

‎Может, ей было всё равно.

‎Ной медленно выдохнул.‎

‎Прекрасно.

‎Он только что едва не погиб, позволил незнакомой девушке прикоснуться к себе непонятно каким образом, а теперь, возможно, оказался должен ей что-то, о чём даже не мог спросить.

‎Если это вообще был долг.

‎Он не знал, как работают подобные сделки. В Нижнем Городе хватало людей, которые обещали исцеление за монету, защиту за услугу или удачу за несколько капель крови. Большинство из них были мошенниками. Некоторые — гораздо хуже.‎

‎Но ни один из тех, кого Ной встречал, не мог заставить ночь наступить посреди дождя.‎

‎Он снова открыл глаза.‎

‎Вокруг постепенно темнело. Или темнота просто становилась заметнее теперь, когда он начал обращать на неё внимание. Тени между деревьями сливались, стволы теряли очертания, а мокрая земля поглощала последние остатки света.

‎Ной не любил темноту.

‎Не потому, что боялся того, что могло в ней скрываться. В Нижнем Городе страх перед неизвестным был роскошью, которую мало кто мог себе позволить. Здесь куда чаще приходилось бояться того, что ты уже знал.

‎Он не любил темноту потому, что в ней было труднее различать цвета.‎

‎Глупая мысль.‎

‎Он едва не умер, а думает о цветах.‎

‎Ной осторожно поднял руку перед лицом. Кожа казалась серой в сумерках. Кровь на ладони почти почернела. Он попытался сосредоточиться, как делал сотни раз прежде, — посмотреть чуть глубже, за обычное выражение лица, за движения, за слова.

‎Но рядом никого не было.‎

‎Только пустота.

‎Он опустил руку.

‎— Ладно, — прошептал Ной. — Ладно. Значит, сам.‎

‎Слова прозвучали нелепо даже для него самого.

‎Сам — это было привычно. Самому добывать еду, самому чинить одежду, самому разбираться с неприятностями, которые возникали всякий раз, когда он решал кому-нибудь помочь.

‎Только сейчас он не был уверен, что способен даже встать.‎

‎Он подтянул колено, упёрся ладонью в землю и медленно приподнялся. Мир качнулся. В животе неприятно потянуло, перед глазами поплыли тёмные пятна. Ной замер, пережидая головокружение.‎

‎Не падать.

‎По крайней мере, не сейчас.

‎Он опёрся плечом о дерево и кое-как сел. Каждый вдох был осторожным, неглубоким. Рана тянула при малейшем движении, но боль уже не была такой, какой он её помнил. Она словно осталась где-то далеко, за толстым стеклом, и лишь изредка напоминала о себе резкими уколами.‎

‎Это пугало сильнее, чем если бы всё продолжало болеть.

‎Ной привык к своему телу. Знал, сколько может пробежать, прежде чем начнёт колоть в боку. Знал, как болят сломанные пальцы и как долго заживают порезы от ржавого металла. Знал, когда нужно остановиться, а когда можно перетерпеть.

‎Но такого он не знал.

‎Он осторожно приложил ладонь к груди. Сердце билось — неровно, но упрямо. Дыхание постепенно становилось спокойнее. Он не чувствовал того ледяного оцепенения, которое охватывало его перед самым концом.‎

‎Девушка действительно спасла его.

‎От этой мысли не стало легче.

‎— Кто же ты такая?.. — прошептал он.

‎Дождь ответил ему тысячей мелких ударов по листьям.

‎Ной откинулся затылком на ствол и на несколько секунд позволил себе закрыть глаза. Не спать. Просто отдохнуть. Совсем немного.

‎Перед внутренним взглядом снова возникли фиолетовые глаза. В них не было ни жалости, ни торжества. Только холодное внимание, будто она увидела в нём что-то, чего сама не ожидала.‎

‎А потом — серебристый свет.‎

‎Ной нахмурился.‎

‎Он помнил, как девушка дёрнулась, когда его глаза вспыхнули. Помнил, как изменилось её лицо. На одно короткое мгновение она перестала быть скучающей незнакомкой, которую ничто не могло удивить.

‎Она узнала что-то.‎

‎Или кого-то.‎

‎Но кого?‎

‎Ной попытался удержать эту мысль, однако она рассыпалась, стоило ему снова ощутить боль в боку. Он тихо выругался и открыл глаза.‎

‎Сейчас ему следовало думать о другом.‎

‎Оливия.‎

‎Её дочь.‎

‎Травы.

‎Ной резко выпрямился, тут же пожалев об этом. Боль прострелила бок, и он зажмурился, стиснув зубы. Несколько секунд ушло на то, чтобы снова начать дышать.

‎Мешочек.‎

‎Он оставил мешочек у дерева наверху. Там, где собирал травы. Там, где увидел кошку и бросился к краю, не подумав ни о чём другом.

‎Возможно, он всё ещё лежал там, среди мокрых корней. Возможно, его уже смыло дождём. А может, он упал вместе с ними и теперь затерялся где-то на склоне.‎

‎Ной оглядел землю вокруг себя, но в темноте не увидел ничего похожего на холщовую ткань.

‎‎Он представил Оливию у себя на пороге. Её дрожащие руки. Красные глаза. То, как она произнесла слово «дочь», словно боялась, что оно может не пережить ещё один вдох.‎

‎Он обещал помочь.‎

‎Нет. Он даже не обещал. Просто взял мешочек и вышел.‎

‎Иногда этого было достаточно, чтобы человек начал надеяться.‎

‎Ной медленно провёл ладонью по лицу, стирая дождевую воду. Пальцы остановились у носа, где ещё оставались тёмные следы крови. Он вспомнил мать — её голос, слабый и почти неразличимый, и слова, которые понял слишком поздно.

‎Не бросай тех, кому плохо.

‎Он не знал, что именно заставляло его снова и снова возвращаться к этим словам. Любовь? Вина? Привычка? Может быть, девушка была права и всё это время он просто пытался расплатиться с мёртвой за то, чего уже нельзя было исправить.

‎Но разве это меняло хоть что-нибудь?

‎Дочь Оливии всё ещё была больна.

‎А он всё ещё был жив.

‎Ной с трудом повернулся, подыскивая место, за которое можно ухватиться. Пальцы сомкнулись на выступающем корне. Он попробовал подняться, но ноги тут же подогнулись.

‎Он рухнул на колени, едва удержавшись от падения лицом в грязь.

‎— Чёрт.

‎На этот раз слово прозвучало почти сердито.

‎Он посидел так, опустив голову, пока дыхание не перестало рваться на короткие болезненные вдохи. Сил не было. В ногах дрожала слабость, руки скользили по мокрой коре, а тело настойчиво требовало лечь обратно и больше не двигаться.

‎Разумно было бы послушаться.

‎Ной никогда не считал себя разумным человеком.‎

‎Он поднял голову и посмотрел вверх, туда, где за дождём и туманом скрывался край обрыва.‎

‎До него было далеко.‎

‎Слишком далеко для человека, который ещё недавно не мог дышать.‎

‎Он не полезет наверх сейчас. Даже если мешочек всё ещё там, даже если травы уцелели, он не доберётся до них в таком состоянии. А если попробует — вполне может закончить там же, где начал.

‎На этот раз уже без незнакомки, которая решит, что он заслуживает ещё одного шанса.‎

‎Ной сжал зубы.

‎Ладно. Сначала нужно выбраться отсюда. Найти тропу. Добраться до города. А потом уже решать, что делать дальше.

‎Он медленно поднялся, держась за дерево. На этот раз не пытался выпрямиться полностью. Просто встал — шатко, сгорбившись, прижимая руку к боку.

‎Земля под ногами качнулась, но устояла.

‎Он сделал шаг.

‎Потом второй.

‎Каждый давался с трудом. Мокрая одежда тянула вниз, сапоги скользили по глине, а рана отзывалась тупой болью при каждом движении. Но Ной продолжал идти, выбирая между деревьями те участки, где земля казалась твёрже.

‎Через несколько шагов он остановился и оглянулся.

‎Ему вдруг показалось, что кто-то смотрит на него из темноты.

‎Не девушка. Не кошка.

‎Что-то другое — едва уловимое, на границе зрения. Обычная тень между стволами, которую дождь искажает до неузнаваемости.‎

‎Ной прищурился.‎

‎Ничего.‎

‎Он подождал ещё немного, чувствуя, как холодная вода стекает за воротник. Потом заставил себя отвернуться.‎

‎Не хватало ещё начать видеть то, чего нет.‎

‎Тропа уходила вниз, петляя между мокрыми камнями и корнями. Где-то далеко, за деревьями, мерцали огни Нижнего Города. Они казались крошечными и тусклыми, будто кто-то рассыпал по земле горсть угольков.‎

‎Ной смотрел на них и думал о том, что утром, возможно, проснётся с жаром. Что рана может загноиться. Что он потерял лекарственные травы, а вместе с ними — драгоценное время.‎

‎И о том, что однажды незнакомая девушка придёт за своим долгом.‎

‎Что бы я ни попросила.‎

‎Он не знал, когда это случится. Не знал, что она захочет. Не знал даже, можно ли считать его согласие настоящим.‎

‎Но впервые за долгое время Ной поймал себя на мысли, что боится не того, что с ним произойдёт.‎

‎Он боялся того, что однажды ему придётся сделать ради неё.‎

‎Ветер ударил сильнее. Ветки заскрипели, и с дерева сорвался целый поток воды. Ной вздрогнул, прижал руку к боку и продолжил спуск.‎

‎Впереди ждал город.‎

‎Грязь, дым, паровые трубы и люди, которым всё ещё нужна была помощь.‎

‎Он не мог позволить себе умереть сегодня.‎

‎По крайней мере, не раньше, чем попытается вернуться.

<