Шепот вереска

Пролог

— Простите, я вам не помешаю?

Меня всегда удивляло, как часто этот вопрос задают именно затем, чтобы помешать, и как мало задумываются о его смысле. В нём и извинение за уже совершённый вандализм над личным пространством, и обещание не навязывать своё общество, и готовность раствориться в забвении по первому требованию. Я давно сроднился с этим вопросом: задавал его автоматически и так же автоматически отмечал, что обращаюсь к человеку, которому, судя по всему, не помешаю.

Я собирался занять краешек лавочки на берегу пруда и полюбоваться последним, наверное, в этом году закатом. Он так удачно пришёлся на мою прогулку. Осень набирала обороты, солнечные дни случались всё реже, а наступающий октябрь, судя по прогнозам, обещал быть дождливым и холодным. Но можно ли верить прогнозам?

Лавочка, которую я заприметил издали, казалась пустой. Вблизи выяснилось, что на самом краю сидит незнакомая девушка. Это, впрочем, ничуть не делало лавочку менее привлекательной. Девушка любовалась природой, а там было на что полюбоваться. Не знаю уж, правда ли разбивка парков — искусство, но это место сейчас было шедевром. Небольшой склон вёл прямо к водной глади — и я не приукрашиваю: вода была совершенно гладкой. В ней отражалось кристально-голубое осеннее небо без единого облака, а на противоположном берегу, оттеняя его безмятежность, полыхала жёлто-оранжево-багровым огнём клёновая роща.

Я рассудил: будь девушка против соседей, она заняла бы середину лавочки. Поэтому подошёл к свободному краю, вежливо склонил голову в приветствии и задал свой привычный вопрос:

— Простите, я вам не помешаю?

Девушка так гармонично смотрелась в этом парке, в это время года, в это время дня, что казалась частью композиции — изваянием из редкого мрамора, которым человек решил дополнить шедевр природы. Ни одного яркого пятна: пепельно-серые волосы мягкой волной спадали на плечи и спину, лёгкий осенний плащ был сумеречно-фиолетовым. Косметики на лице не было. Впрочем, ей она и не требовалась: за всю жизнь я не видел настолько идеального лица.

Девушка сидела с прикрытыми глазами. Мой вопрос, похоже, её не удивил и не испугал: она лишь едва заметно склонила голову. Вероятно, полагала, что внимательному человеку и этого достаточно. Другого ответа не последовало. Я тихо, стараясь не нарушить её мыслей, присел и отставил зонт-трость в сторону.

Оглушительная тишина осеннего парка была прекрасным музыкальным фоном к этой картине.

Налюбовавшись природой, я уже собирался уходить, но не успел даже потянуться за зонтом — тишину нарушил мягкий голос, будто сотканный из шелеста опавшей листвы. Он так же гармонировал с окружением, как и его обладательница.

— Вы не могли бы подождать ещё пару минут?

Не знаю, что заставило меня остаться: удивление, воспитание, внезапная симпатия к незнакомке или всё это вместе. Я снова принялся любоваться красотой мира. Но уже через несколько мгновений понял: солнце, такой редкий осенний гость, давно должно было уйти за горизонт, а единственный клёновый лист, нарушавший идеальную гладь пруда, — уплыть по течению. Я обернулся в поисках других прохожих, обычно гуляющих здесь, и обнаружил, что девушка открыла глаза и смотрит прямо на меня.

Теперь я не обращал внимания ни на необычный цвет её волос, ни на идеальные черты лица, ни на то, что она была удивительно печальна. Всё в мире перестало быть важным.

У неё были фиолетовые глаза.

Я пытался объяснить этот цвет освещением, подобрать ему другое название, отыскать в нём знакомый оттенок. Не получалось. Глаза светились изнутри — теплом и умиротворением.

— Я надеялась, что вы не заметите мой маленький трюк и я смогу чуть дольше насладиться этим прекрасным видом.

Девушка и впрямь выглядела печальной, но эта печаль была гораздо глубже лёгкой досады, о которой она говорила.

С трудом оторвавшись от её взгляда, я огляделся. Мир поблёк. От былого безумства осенних красок не осталось и следа, небо уже не было кристально-голубым, а сорвавшийся с ветки лист неподвижно висел в воздухе и не думал подчиняться всемирному тяготению. Один лишь цвет ещё сохранялся в этом мире — цвет глаз моей собеседницы.

— Простите, я не хотел нарушать ваших планов.

Произносить слова было тяжело. Воздух не хотел двигаться, будто превратился в кисель. Мои слова, видимо, чем-то задели собеседницу: её удивительные глаза сузились и вспыхнули ярче.

— Ты уже не первый раз так делаешь. — она покачала головой и выглядела немного расстроенной или раздраженной. — Достаточно.

— Может, тогда выпьем по чашечке кофе и обсудим, чем я мог вас обидеть?

Каждое слово по-прежнему давалось с трудом. Выражение на лице девушки мгновенно сменился удивлением.

— Ты? По чашечке? Со мной?

Я продолжал смотреть на её удивительное лицо.

— Ты вообще понимаешь, с кем сейчас разговариваешь?

— Если вы не любите кофе, могу предложить чай или глинтвейн. В такую погоду они даже лучше подходят.

Пока я говорил, в голове начали складываться кусочки головоломки: незнакомка, вечер, исчезнувшие краски, застывший мир.

— Даже если вы пришли за моей душой — или как это у вас происходит, — это ещё не повод отказываться от угощения.

— Вы не понимаете… — попыталась возразить девушка.

— Я всё понимаю. Моё время истекло, да? Что же теперь? Я вроде уже не принадлежу этому миру, как, наверное, и вы. Но раз мы по-прежнему разговариваем, ничто не помешает нам выпить по чашечке чего-нибудь в знак примирения. Если вы, конечно, принимаете мои извинения.

— Извинения принимаю. Но…

— Но принять предложение не можете?

— Не могу.

— Значит, вы не против?

— Не против, но, увы.

— Тогда я буду ждать, когда сможете. Могу я узнать ваше имя?

Глаза девушки снова стали грустными, их свечение померкло. Теперь они были просто фиолетовыми.

— Лета.

Она протянула руку для рукопожатия. Прикасаясь к её ладони, я ожидал чего угодно: спадёт морок, и я окажусь в палате психбольницы — или просто исчезну. Но её ладонь оказалась удивительно тёплой и мягкой. Я хотел просто пожать её, однако, повинуясь внезапному порыву, поклонился и поцеловал руку. От неё пахло какими-то травами и мёдом. Когда я поднял глаза, Лета улыбнулась и, подойдя ближе, сказала:

— Прощайте и я запомню то, что вы пообещали.

Мир исчез окончательно.

Глава 1

В сознание я возвращался тяжело. Где-то на периферии ощущалось чужое присутствие, доносились обрывки слов. Они пробивались словно сквозь вату к тому, что ещё можно было назвать моим «я». Потом остались только тишина и холод.

Сколько прошло времени, я не знал. Хотелось пить и есть. Даже не есть — жрать! Такого голода я не испытывал со студенчества, когда после занятий приходилось бежать в госпиталь и ещё восемь часов драить бесконечные коридоры и палаты, выносить судна, а поесть… Что ж, поесть тоже иногда удавалось.

Добрая нянечка — так по традиции мы называли диетсестру отделения — замечала мою тощую фигуру и махала рукой. Цветом лица я сливался со стенами. Их выкрасили в мерзкий сине-зелёный: по мнению каких-то видных умов, он должен был вызывать спокойствие и умиротворение. У меня вызывал стойкое отвращение. Нянечка тайком выносила из столовой четверть буханки свежего хлеба, пахнущего дрожжами и молоком, и стакан киселя.

Где она сейчас, я не знал. Много лет спустя, уже став известным врачом, я пришёл работать в тот госпиталь. Проходил мимо столовой, заглядывал — там были совсем другие люди. Что ж, видно, не суждено мне отблагодарить тебя лично. Значит, буду благодарить своей совестью. И, завидев однажды в коридоре тощую фигурку молодого студента, я махнул ему рукой, позвал за собой и выдал шматок сала с буханкой ароматного хлеба.

Наверное, именно голод наконец заставил меня открыть глаза. Было темно, но очертания стен и обстановки различить удавалось. Я лежал на чём-то металлическом и шатком. Во всяком случае, такое впечатление возникло, когда я попытался пошевелиться.

Двигаться было очень тяжело. Вы когда-нибудь отлёживали руку? Или ногу? Похоже, я отлежал себя всего. Пытаясь размять затёкшие конечности, я что-то зацепил, и помещение наполнилось грохотом бьющегося стекла и звоном металла.

Спустя мгновение послышался топот. Яркий свет резанул по глазам, и я снова потерял способность видеть, а следом — и слышать. Потому что вслед за светом возник звук. Описать его ни одно приличное издательство не возьмётся: из печатных слов в этом описании останутся лишь предлоги. И то через один.

Когда зрение понемногу вернулось, я привстал и наконец смог осмотреться. Первым моим желанием было присоединиться к санитару, двухметровому детине лет двадцати, в его занятии. А именно — завизжать.

Да-да. Не закричать, не заплакать, не завыть, а именно завизжать. Потому что от ужаса связки парализует, и ничего другого из человека не выходит. Вы когда-нибудь видели визжащего двухметрового детину в одежде санитара? А напротив него — ещё одного, почти двухметрового, без одежды? А всё вышеперечисленное в подвале городского морга? Вот и я не видел. А кто видел — соврёт, что такого не было. Психическую травму подобное представление нанесёт кому угодно.

Наши вокальные этюды привели как минимум к трём последствиям. Во-первых, санитар, испустив последнюю ноту — «си», кажется, — комично всплеснул руками и как стоял рухнул в обморок. Во-вторых, это зрелище вырвало меня из персонального кошмара, но окончательно лишило сил. Я свалился обратно на металлическую каталку и, возможно, больно ударился затылком. Оценить не удалось: затылок тоже онемел. В-третьих, в коридоре послышался топот уже гораздо большего количества ног, и я приготовился ко второму отделению концерта. Явно хоровому.

Ой, мама!

Прибежавшие, впрочем, врываться не стали. Лишь приоткрыли дверь в помещение, где, по идее, не должно было находиться больше одного живого, и осторожно заглянули внутрь. Видимо, проверяли, не готовится ли источник психоактивного звукового излучения облучить новых жертв. Увидев бесчувственное тело коллеги, они на мгновение замерли, а затем разразились гомерическим хохотом:

— Ох, Васёк! Три года в морге работает, а трупа испугался!

За Васька стало обидно. Мало того что сам он ответить не мог по причине некстати случившегося обморока, так ещё и неизвестно, как повели бы себя на его месте шутники. Чувство справедливости одержало во мне убедительную победу над здравым смыслом, и я вступился за партнёра по вокальным упражнениям:

— Сами бы на его месте небось не лучше оказались.

Голос прозвучал неожиданно хрипло. Видно, к такому «сопрано» певцы не зря готовятся годами. Не предназначены мужские связки для подобных ударных нагрузок.

Хохот мгновенно прекратился. Дверь захлопнулась, а из коридора донеслось отчётливое «бум», возвестившее, что у Васька появилась компания. Хорошо им теперь вдвоём. Новых звуков падающих тел не последовало, а значит, оставался шанс на конструктивный диалог без перехода на частоты, близкие к ультразвуку.

— Мужики, может, всё-таки зайдёте и поговорим? Тут вообще-то холодно. Да и другу вашему помочь надо, он наверняка неплохо приложился.

За дверью стояла тишина. Уже хорошо. По крайней мере, никто не побежал за охраной, вызывать полицию или, что ещё хуже, искать что-нибудь тяжёлое.

— Ты что, живой, что ли?

Вопрос был не то чтобы риторический, но ответить оказалось непросто. По всему выходило, кто-то нашёл моё тело в парке, вызвал скорую, а дальше меня либо сразу признали мёртвым, либо сделали это уже в больнице. Как бы нехватка коек ни подталкивала персонал к необычным способам размещения пациентов, морг всё же оставался местом особым. Сюда отправляли тех, кому койка больше не требовалась. Так что называть себя живым было как-то неправильно, что ли.

— Разговаривать с мёртвыми, конечно, не предосудительно, но мне почему-то кажется, что отвечают они вам нечасто.

— Совсем нечасто. Ладно! Положи на пол всё, что у тебя там есть, и держи руки на виду. Я вооружён!

Видимо, собеседник счёл меня грабителем. Безобразие! Я, конечно, слышал о расхитителях гробниц и читал, что где-то в Мексике или на Гаити воровали трупы для обрядов вуду. Да и в девяностые местные братки частенько крышевали морги, ставили там своих людей, чтобы прикрывать тёмные делишки. Но вот так грабить городской морг?

Впрочем, в моём положении лучше было не спорить. Мысленно хихикнув при мысли о том, чем мог вооружиться дежурный санитар, я приподнял пустые ладони. Пусть вошедшим сразу станет ясно, с кем они разговаривают и насколько их собеседник гол как сокол.

— У меня ничего в руках нет. И драться я не собираюсь.

Дверь медленно открылась, и в помещение вбежали два крепких парня, чуть ниже своего отдыхающего друга, но заметно шире в плечах. Один держал пожарный топор, другой — лопату. Оба орудия самообороны были ярко-алыми и явно только что получили экстренное повышение из пожарных в боевые.

При виде меня на каталке одно орудие медленно опустилось, а второе с грохотом упало на пол, лишь слегка опередив владельца. Последний оставшийся на ногах санитар стремительно бледнел и явно завидовал товарищам. Я прикрыл глаза и дождался слитного «бдзынь-бум».

Вот и поговорили.

За спиной раздался заливистый девичий смех. Ситуация, конечно, была комичной, но смеяться в помещении, где все живые лежали в обмороке, а один условно живой рассматривал эту композицию с металлической каталки, было вроде бы некому.

Я медленно повернул голову. На письменном столе у стены, закинув ногу на ногу, сидела фигура девушки, похожая на тень. Описывать её наряд не имело смысла ввиду его отсутствия, а внешность — ввиду почти полной прозрачности. Что это девушка, выдавали лишь очертания фигуры и длинные, до пояса, волосы.

— Никогда не думала, что можно так падать в обморок при виде голого парня! Вот умора! Будто девицы!

Девушка хохотала от души. Интересно, может ли душа хохотать от души? Смех оказался таким заразительным, что я тоже расхохотался.

— А сама никогда в обморок не падала? — спросил я веселящуюся тень.

Она тут же осеклась и уставилась на меня:

— Ты… Ты меня видишь?

— Не то чтобы чётко и внятно, но слышу прекрасно.

— Боже! Перед мужчиной — не одета, не накрашена! Кошмар!

Она засуетилась и упорхнула куда-то в стену.

— И этот собеседник сбежал, — пробормотал я и осмотрел помещение на предмет наличия отсутствия кого-нибудь ещё.

Отсутствие этих самых «кого-нибудь» было в наличии. Я вернулся к занятию, так неожиданно прерванному первым посетителем, — попыткам размять затёкшее тело. Когда чувствительность немного восстановилась и я начал хотя бы понимать, где находятся мои руки и ноги, попробовал подняться снова. Получилось значительно лучше.

Спустив ноги с каталки, я осторожно опёрся на одну ступню. Та ответила покалыванием. Хороший знак. Я перенёс на неё вес и поставил на пол вторую. Получилось. Я стоял. Опираясь руками на каталку, но стоял.

И тут заметил раковину в углу. Вернее, видел я её и раньше, но в темноте не разглядел, а последующие события заставили забыть о собственных потребностях. Теперь же это был источник воды, способной утолить мучившую меня жажду.

На ватных ногах я добрался до крана, открыл холодную воду и присосался к струе. Какая же она, оказывается, вкусная! Я пил, пока не понял, что больше не сделаю ни глотка. Тогда несколько раз прополоскал рот, зачерпнул воду ладонями и умылся. Холодные капли на коже немного прояснили мысли. Я поднял голову.

Из зеркала над раковиной на меня смотрел немолодой мужчина с проседью в грязных волосах и бороде, опухшим лицом и — самое страшное — огромным швом в виде буквы «игрек» через всё туловище.

Ватные ноги стали ещё немного ватнее, подкосились, и я сел на пол.

Теперь ужас бывалых санитаров стал понятен. Слухи об оживших в морге, конечно, ходили. Но, во-первых, то были слухи. А во-вторых, после вскрытия не оживал никто. Разве что в третьесортных ужастиках, но на то они и третьесортные.

— Что грустишь? — донёсся голос со стороны стола.

— Да вот, понимаешь, умер я, — сказал я и тут же понял, что сморозил глупость.

— Ну да, бывает, — прыснула она. — Не со всеми так, как с тобой, но рано или поздно с каждым.

— Тут не поспоришь. — Я наконец смог улыбнуться. — И часто у вас тут мертвецы оживают?

— Ты первый!

— В смысле первый?

— Думаешь, если бы тут каждую субботу оживали покойники, эти мальчики падали бы на пол?

— Да уж. И что мне делать?

— Если ожил, то жить, — выдала девушка мудрость и снова захихикала.

Я присмотрелся к нечёткой тени на краю стола. Очертания изменились. Она оделась!

— Тебе идёт! — выдал я дежурный комплимент.

— Что? А? А! Это так, домашнее.

— А до этого почему без одежды была?

— А кто видит? Ты первый, кто меня тут рассмотрел. Я и не думала.

— Как тебя хоть зовут?

— Машка я. А тебя?

Я открыл рот, чтобы назвать имя, и осёкся.

— Я… Я не помню.

— Бывает. Наверное. Я не в курсе.

Я не помнил своего имени. Эта мысль никак не укладывалась в голове. Я помнил всю свою жизнь: как учился, как любил, как работал. Но в тех местах, где кто-нибудь ко мне обращался или я представлялся сам, зияла пустота.

— Слушай, если не хочешь снова устраивать массовые обмороки или получить по кумполу одной из этих штуковин, — Машка мотнула головой в сторону алых орудий борьбы с грабителем-нежитью, — тебе бы лучше отсюда сматываться.

Я потряс головой, отгоняя воспоминания и тяжёлые мысли, и посмотрел на неё:

— В таком виде?

— Вид как вид. Разве что шов тебе сделали уродский, но я на него и не смотрю.

— Ну я вообще-то голый.

— А-а-а! — протянула она. — Это да, это проблема. Стащи.

— Что?

— Одежду стащи.

— Как это?

— Ну укради. Что непонятного-то?

— Я так не могу.

— Ну тогда иди голый.

Её простота поражала. Я несколько секунд перебирал варианты. Одежду здесь можно было либо попросить, либо украсть. Просить было не у кого: местные работники пребывали без сознания, а дожидаться пробуждения я не собирался. Оставалось только украсть.

Я осмотрел лежавшую на полу троицу. Даже если снять с них то, что надето, на осенней улице я замёрзну. К тому же парни были плотнее меня и шире в плечах: в их одежде я бы болтался как в мешке. Тут я вспомнил о четвёртом, оставшемся в коридоре.

— Можешь пока присмотреть за ними? — спросил я Машу.

— Без проблем! Крикну, если начнут приходить в себя. Меня они не услышат, а ты сразу поймёшь, что пора давать дёру.

— Спасибо.

Я искренне поблагодарил девушку и поковылял в коридор.

Сказать, что мне повезло, — ничего не сказать. Парень оказался моего роста и комплекции. Правда, одет он был в такой же лёгкий зелёный хлопчатобумажный костюм, не дававший шанса согреться осенью. Но ведь они как-то пришли на работу. Значит, где-то должны быть шкафчики.

В кармане нашёлся маленький ключ с номерком. Я огляделся. Длинный коридор с одной стороны заканчивался тупиком, с другой — уходил к лифту и лестнице. Вряд ли раздевалку устроили в самом дальнем конце морга. Я направился к лифту.

Последняя перед лифтовым холлом дверь была приоткрыта, из-за неё падал неяркий свет. Я заглянул внутрь. Дежурка персонала, она же раздевалка. Нужный шкафчик нашёлся в самом углу. Пришлось торопливо, насколько позволяли ватные конечности, натягивать чужую одежду.

Я уже застёгивал куртку и прикидывал, сколько ещё могут продлиться обмороки, когда появилась Маша:

— Они очнутся через минуту. Пошевеливайся.

— Ещё раз спасибо. Не покажешь дорогу наружу?

— Без проблем.

Она струйкой дыма потянулась в коридор и дальше, на лестницу.

— Я вообще-то собирался лифтом воспользоваться, — пробурчал я.

— Ничего. Разомнёшься. Я сквозь пол лифта проваливаюсь, — хихикнула ехидная девица.

Через пару пролётов мы вышли в лифтовый холл первого этажа. За одной дверью, судя по указателям, начинались больничные помещения. Значит, морг был при больнице. Другая вела к пандусу для машин. Всё верно: покойников привозят и увозят через отдельный вход.

Маша стояла тенью у выхода и заламывала пальцы.

— Ты меня будешь навещать? — спросила она тихо.

— А сама не хочешь со мной? Вместе всяко веселее.

— Я не могу. Ещё метр — и развоплощусь. Потом месяц обратно воплощаться. Больно.

— Почему?

Она лишь пожала плечами.

— Иди. У тебя нет времени.

Я подошёл и попытался её обнять. Тень сначала сжалась, потом расслабилась и потянулась ко мне в ответ.

Что произошло дальше, я так и не понял. Вместо бесплотной тени я обнимал девочку, не девушку. По-прежнему чуть прозрачную, но вполне ощутимую. Я чувствовал её прикосновение. Она замерла, кажется, не меньше меня поражённая случившимся.

— Бежим!

Я схватил её за запястье и потянул за собой.

На улице падал первый снег. В свете фонарей бежали, смеясь, двое, не понимавшие ничего из того, что только что произошло. Где-то вдали лаяла собака, и прохожим вполне могло послышаться: «Воры! Воры!» Странные они, эти уличные шавки.

Мне было безумно смешно и весело. Жизнь возвращалась в меня водопадом. Я ловил ртом снежинки и крепко сжимал Машкину руку.

На освещённом проспекте мы остановились.

— И куда ты меня утащил? — спросила она со смешком.

Я повернулся и наконец смог как следует её рассмотреть. Маша больше не была колышущейся тенью, в которой не разобрать даже черт лица. В свете фонарей и магазинных вывесок передо мной стояла маленькая рыжеволосая зеленоглазая девчонка лет четырнадцати-пятнадцати. В синей пижаме и тапочках-зайчиках. Мелкий снег тут же превращался на асфальте в лужи, ветер был несильным, но холодным.

— Прости, тебе не холодно?

Я с ужасом понял, что в таком наряде по осеннему городу не побегаешь.

— Нет. Чувствую, что холодно, и это неприятно, но не замерзаю. Я же не человек в конце концов.

— Надо найти, во что тебя переодеть.

— Зачем?

— Потому что мужчина осенней ночью с ребёнком в пижаме за руку — это слишком подозрительно.

— Я же призрак! Даже в зеркалах не отражаюсь, чего уж говорить…

Она показала на зеркальную витрину и сама повернулась к ней.

— У нас, кажется, проблема, — выдавила Маша.

— Ещё какая! А как ты до этого переодевалась?

— Никак!

— В смысле? Ты же надела эту пижаму!

— У меня больше ничего нет. Я либо в ней, либо без неё. Как погибла, так и существую.

Я порылся в карманах украденной куртки. Во внутреннем лежал кошелёк, а в нём — внушительная пачка валюты. Ох, непрост был тот санитар, ох непрост. Не иначе братки до сих пор прокручивают дела через морги: за наведение марафета почившим бабушкам таких денег не заработаешь.

Осталось дело за малым: найти обменник и магазин одежды. Только сможет ли призрак её носить?

— Маш, накинь. — Я снял куртку и протянул ей.

— Я же говорила, мне не холодно.

— Во-первых, надо узнать, можешь ли ты носить обычную одежду. Во-вторых, в куртке ты будешь похожа на дочку, которой пришлось с отцом срочно выбежать из дома. А без неё я похож на маньяка, похитившего ребёнка.

— Я не ребёнок!

— Повторяй это своему отражению. Может, сжалится и начнёшь выглядеть постарше. Кстати, а тебе сколько?

— Когда умерла, было пятнадцать. С тех пор двадцать лет прошло. Завтра как раз годовщина.

— Тебе тридцать пять?

— Тише! Незачем всем знать такие интимные подробности, — зашипела Маша, но куртку всё-таки надела. — Куда теперь? Я города не знаю. При жизни тут не была, а призраком из больницы выйти не могла.

Я лихорадочно прикидывал, как нам выбраться, не привлекая внимания.

— Значит, так. Ищем обменник, меняем валюту на рубли. Потом ловим такси и едем ко мне домой: пешком в таком виде не дойдём. Если по дороге будут вопросы, ты моя дочь. Я забрал тебя у матери-алкоголички и везу к твоей тётке на пару дней. А сам вернусь за вещами.

— И часто ты так похищаешь детей?

— Ты же вроде не ребёнок?

— Вот ты зануда! Ладно, пошли. Показывай дорогу.

Обменник нашёлся метров через пятьсот. Точнее, там были и обменник, и ломбард, и комиссионка. Идеальное место, чтобы сменять валюту и не светить документами, которых у меня не было.

— Маш, подожди здесь, в прихожей. Никому на глаза не показывайся.

— Хорошо, папочка, — сказала она, состроив умилительную мордашку щенка.

— Давай без шуток. Дочери с отцами так не разговаривают.

— Зануда!

— А вот так разговаривают. Молодец!

Маша показала мне язык и плотнее закуталась в куртку. Видимо, не замерзать ещё не означало получать удовольствие от холода. Я открыл тяжёлую железную дверь и замер на пороге.

— Здравствуйте. Чего вам?

За окошком кассы сидел чёрт.

— Маш, зайди. Кажется, здесь мы будем не самыми подозрительными, — бросил я через плечо и подошёл к окошку.

Чёрт за зеленоватым стеклом удивлённо посмотрел на меня, затем на вошедшую Машу. Та едва взглянула на него и выпалила:

— Чего уставился, козёл?

Захоти я сейчас провалиться под землю, наверное, достаточно было бы обратиться к сидящему напротив: это явно входило в сферу его компетенции. Однако я лишь помотал головой, кивком указал Маше на стул у стены и снова повернулся к кассиру. Тот поковырял в зубах длинным когтем и спросил, покосившись на неё:

— Продаёте?

— Только через мой труп. — Я угрожающе нахмурился.

Чёрт пару секунд переводил взгляд с меня на Машу, затем расхохотался:

— Как же я сразу не заметил! Тысячеградусное пекло! Через ваш труп! Это смешно! А ведь сразу и не разглядел: оторванная душа и мертвец. Вот так парочка! Что привело вас ко мне? Чем обязан?

— Знаете, мы по делам мирским, — сказал я, сам едва не заржав, когда до меня дошёл весь комизм ситуации. — Валюту обменять.

— Это всегда пожалуйста! Для своих — особая ставка!

Я выложил в лоток три купюры по пятьсот евро и пять стодолларовых.

— Если можно, то с разменом.

— Конечно, конечно! Всё будет в лучшем виде!

Чёрт ловко сгрёб валюту и, не считая и не проверяя, бросил в ящик. Затем зачерпнул купюры из нескольких рублёвых пачек, кажется, на глаз, и бережно выложил в лоток, провожая печальным взглядом. Почему-то я был совершенно уверен: деньги настоящие и их ровно столько, сколько нужно.

— Могу ещё чем-нибудь помочь?

— Нет.

Я уже собирался развернуться, но вмешалась Маша:

— Где нам узнать, как его зовут? — спросила она, не поднимая головы.

Чёрт замер и внимательно посмотрел на неё. Сама Маша, задав вопрос, тут же утратила к нему всякий интерес и принялась разглядывать ногти.

— Значит, ты не помнишь своего имени? Очень занятно, — протянул он спустя несколько секунд, поглаживая козлиную бородку. — У меня нет этой информации, а у вас нет средств, чтобы её оплатить. Хотя, если дама соизволит…

— Дама не соизволит! — выпалили мы одновременно.

— Конечно нет. Всего лишь предположение. — Чёрт извиняюще поклонился. — Прошу простить мою бестактность. Впрочем, продолжу. Поскольку я не располагаю предметом торга, а вы — средствами, лучше всего вам найти кого-то из властей и получить у него последние сведения. Возможно, задав правильный вопрос, вы получите ответ.

— Благодарю за совет!

Я снова собрался уйти и снова передумал.

— Вы не могли бы вызвать нам такси? На улице непогода, а у меня ребёнок в тапочках на босу ногу.

— Конечно. — Чёрт прикрыл глаза. — Когда выйдете, машина будет ждать. Удачной дороги. До свидания.

— Ага, пока, — бросила Маша, спрыгнула со стула и выбежала на улицу.

Я кивнул чёрту и вышел следом. Напротив двери и правда стоял чёрный блестящий «Гелендваген». Фары горели, мотор работал, но за рулём никого не было. Маша стояла рядом и нервно шлёпала тапком по луже.

— Маш, ты чего?

— Неважно. Не нравится мне этот чёрт. Просто поехали.

— Водителя же…

Дверь щёлкнула и распахнулась. Мы переглянулись и забрались на заднее сиденье. Стоило мне захлопнуть дверь, как город за окнами моргнул. Перед нами был подъезд моего дома.

— Кажется, приехали.

Следовало бы расплатиться, но водителя по-прежнему не было. Да и сколько стоит проезд на такой тачке, я не знал. Дверь снова щёлкнула, намекая, что пора покинуть салон. Мы вышли. Когда я обернулся, машины уже не было. Даже следов покрышек не осталось.

— Всё чудесатее и чудесатее, — вырвалось у меня. — Ну что, умертвие, зайдёшь обогреться?

Маша только кивнула. Я подошёл к домофону и набрал номер соседской квартиры.

— Кто там? Четыре утра! Вы на часы смотрели? — раздался взволнованный голос.

— Зинаида, это… твой сосед. Я ключи потерял, а у тебя запасной комплект у двери на крючке висит.

На том конце раздалось отчётливое «бум». Видимо, я уже числился погибшим и соседей успели известить.

— Ну что, обогреться не выйдет? — Маша смотрела снизу вверх, и мне стало совестно.

Я вырвал её из привычной нежизни, утащил куда-то, а теперь… А что теперь? Мне самому куда? Домой? Нет у меня больше дома. Соседи вызовут полицию — и доказывай, что ты тот, кто ты есть. Ещё узнают, что я оживший мертвец, и вернут в категорию покойников, чтобы статистику не нарушал. Да и с Машей надо что-то решать.

Я сел на скамейку у подъезда и подпёр голову руками. Маша устроилась рядом, прислонилась ко мне.

— Ну что ты раскис? Ты жив. Наверное. Это уже лучшее, что с тобой было за сегодня.

— Не уверен, что такая уж удача. Я числюсь мёртвым. Каждый, кто меня узнает, подумает, что я либо мошенник, либо… опять мошенник. И сразу вызовет полицию.

— Ты хочешь вернуть себе имя или прошлую жизнь?

— Я не знаю. Наверное.

— Тогда давай решать проблемы по мере поступления! Я с самого начала не верила, что ты сможешь вернуться домой. Никто тебе этого не позволит. Если забыл имя — это не просто так. Значит, прошлое для тебя закрыто. А дом — это твоё прошлое.

— Хорошо. Давай попробуем. Итак, у нас есть: мертвец оживший — одна штука, призрак малолетний — одна штука, некоторое количество наличности и подозрительный внешний вид. С активами всё? Или я что-то упускаю?

— Упускаешь! Я! Не! Малолетка!

— Зануда! — вернул я подколку.

Мы рассмеялись. Маша обняла меня за плечи и спросила:

— Как ты думаешь, если в обменниках работают черти, кто работает в гостиницах?

Мы переглянулись. Осталось только добраться до гостиницы. Но как?

Перед подъездом из воздуха возник чёрный «Гелендваген», недовольно урча мотором. Видимо, ему не нравилось, что мы наблюдаем за появлением. Дверь пригласительно щёлкнула и открылась. Мы уже привычно забрались внутрь.

Мир снова моргнул, и мы оказались у гостиницы «Интурист».

— Однако у вас вкусы, — пробурчал я, выбираясь из машины и подавая Маше руку.

— Спасибо! — сказала она и погладила автомобиль по двери.

Внедорожник довольно заурчал и растаял. Мы повернулись к гостинице. Двери нам открывал домовой.

Глава 2

— Добро пожаловать, дорогие гости!

Холл гостиницы был пуст. Нет, мебель там, конечно, была, пол покрывал дорогой ковёр, на стенах висели картины. Но отсутствие людей создавало ощущение пустоты гораздо сильнее, чем отсутствие предметов обстановки.

Домовой, впустивший нас, уже сидел за стойкой регистрации и улыбался. Ох и жутковатенькая у него была улыбочка! Даже улыбка чёрта казалась какой-то человеческой, а тут… Бр-р-р!

— Надолго к нам? — Похоже, это был единственный вопрос, действительно интересовавший домового.

— Надеюсь, что не очень. Нам бы перекусить чего.

На слове «перекусить» мой желудок разразился таким бурчанием, будто я уже перекусил парой тигров и теперь они дрались за честь быть переваренными первыми.

— Сию минуту организуем завтрак в номер. Ресторан, увы, уже закрыт.

Маша приблизилась к стойке, опустила глаза и, заламывая пальцы, попросила:

— А можно мне сладкого?

— Непременно. Сладкий завтрак для юной леди и сытный — для молодого человека. Особые пожелания к номеру? — С этими словами необычный портье протянул нам ключ.

Скорее всего, фокус заключался в том, что он задавал вопросы, уже зная ответы. Иначе сначала спросил бы о пожеланиях, а потом выдал ключ.

— Мы доверимся вашему профессионализму, — улыбнулся я, давая понять, что разгадал его маленький секрет и оценил мастерство.

Домовой заулыбался ещё шире, отчего его улыбка стала ещё жутче.

— Спасибо, дяденька! — Маша запрыгала на месте, выхватила ключ и пулей полетела вверх по лестнице.

Я поспешил за ней, не забыв поблагодарить домового.

Номер располагался в дальнем конце коридора. Я назвал бы его вполне обычным: две спальни выходили в просторную гостиную, откуда можно было попасть в ванную и гардеробную. Посреди гостиной уже стояли две тележки с едой.

Первым делом мы по очереди сходили в душ и сменили промокшую грязную одежду на гостиничные халаты. Когда я вышел из ванной, Маша, конечно, уже тянулась к очередному десертному шедевру, каких на её столике было в изобилии. Глаза девочки горели, по щекам текли слёзы. Заметив меня, она вскочила, бросилась мне на шею и, уткнувшись лицом в грудь, разрыдалась.

— Двадцать лет! Двадцать лет я была лишь тенью! Двадцать грёбаных лет взаперти среди трупов! Ни поговорить с кем-нибудь, ни прикоснуться к чему-то! — Она говорила сбивчиво, постоянно всхлипывая.

Я не мешал ей, только гладил по голове. Когда всхлипывания стали реже, усадил её к столику и налил большую кружку горячего чая.

Девочка почти мгновенно переключилась на сладости, а я наконец смог сосредоточиться на собственном голоде. Сначала просто набивал желудок всем, что попадалось на глаза, затем стал выбирать куски пожирнее и посытнее. Утолив первый голод, занялся вторым, третьим и далее по порядку.

Через час я окинул осоловевшим взглядом полупустую тележку. Жаль, больше ни кусочка не поместится. Буркнув Маше что-то отдалённо похожее на «спокойной ночи», я побрёл в одну из спален, упал на огромную мягкую кровать и провалился в сон.

Проснулся я в неопределённое время и долго раздумывал, стоит ли вообще открывать глаза. Может, забить на всё и не просыпаться? Однако при попытке пошевелиться ощутил, что рядом кто-то лежит. Приоткрыв глаз, обнаружил Машу, свернувшуюся калачиком и уткнувшуюся носом мне в плечо.

Будить её я не стал: осторожно встал и пошёл умываться. Когда вышел из ванной, Маша уже сидела в гостиной и пила чай.

— Прости, мне было страшно засыпать одной.

— Ничего страшного. Главное, что ты выспалась.

— Кушать будешь?

— Ты сомневаешься? Я снова голодный, будто неделю не ел!

Девчонка подбежала к тележке у двери, подхватила пару тарелок с ароматной едой и поставила одну передо мной, другую — перед собой. Потом немного подумала и принесла себе ещё пару воздушных корзиночек со взбитыми сливками и ягодами.

— Приятного аппетита! — пожелала Маша и с энтузиазмом приступила к еде.

Давать ей фору в этом занятии я не собирался.

Если бы проводились Олимпийские игры по чревоугодию, сегодня я мог бы претендовать как минимум на пьедестал, а то и на победу. Тележка, доверху наполненная снедью, опустела, а я всё ещё чувствовал лёгкий голод. Решив проверить, куда всё это во мне помещается, я опустил глаза к пузу и едва успел подхватить падающую челюсть. Огромный уродливый шов от вскрытия почти исчез. Точнее, нитки, которыми грубо прихватили края разреза, ещё были на месте, а сам след от раны почти не угадывался.

Я пулей метнулся в ванную и принялся аккуратно вытаскивать хирургические нити. Там, где они входили в кожу, после удаления должна была бы выступать хотя бы капелька крови. Но крови не было.

Избавившись от следов патологоанатомического вмешательства, я поискал что-нибудь острое. В ванной ничего не нашлось, зато в гостиной, на журнальном столике, обнаружился небольшой ножик для вскрытия конвертов. Достаточно острый, чтобы провести небольшой опыт.

Не отходя от столика, я полоснул себя по ладони. Пристально наблюдавшая за мной Маша взвизгнула, закрыла лицо руками, а потом метнулась ко мне и схватила за руку с ножом.

— Сдурел?! Жить надоело? Мне нет! А без тебя я быстро снова призраком стану, а то и вообще развоплощусь! Не смей!

Поначалу я опешил от такого напора. Разжал пальцы, и Маша тут же перехватила ножик и спрятала за спину. Потом я улыбнулся и показал ей ладонь. Рана быстро стягивалась и совсем не кровоточила.

— Маш, всё хорошо, я просто проверил. Да и, похоже, я всё-таки не живой.

Девочка со всей серьёзностью осмотрела рану — точнее, то, что от неё осталось, — и подняла на меня полный ярости взгляд.

— Да как ты мог?! Я уже подумала, ты у меня на глазах вены вскрыть собрался! Ты обо мне подумал, дурак?! Или ты свои мозги в морге забыл? Так сходи забери, пока их не выкинули! Я испугалась! Ты понял?! Я испугалась, что снова одна останусь! Никогда! Никогда так не делай! Понял?!

Маша разрыдалась и снова уткнулась мне лицом в грудь. Ревела так долго, что я наконец решил её отвлечь:

— Какой смысл одному мертвецу плакаться другому?

— Ты не мёртвый, — пробубнила она, отстраняясь и всхлипывая.

— Ну как не мёртвый, если у меня кровь не течёт и раны затягиваются? Ты видела такое у живых?

— А ты много видел мёртвых, у которых раны заживают?

— Немного.

— Вот именно. А ещё у мёртвых сердце не бьётся, а у тебя вон — колотится.

Я нащупал пульс на лучевой артерии и удивлённо замер. Живой! Но тогда откуда такая регенерация? Почему из ран не течёт кровь?

— Маш, а ты, случаем, не ожила?

Девочка вздохнула, подпрыгнула и зависла в воздухе. Медленно опустившись на пол, развела руками:

— Как видишь, я по-прежнему умертвие.

— Жаль.

— Угу.

В дверь постучали. Я поспешил открыть. На пороге стоял домовой.

— Гости довольны номером и питанием? — осведомился он.

— Благодарю, выше всяческих похвал!

Домовой расплылся в жутковатой улыбке, но тут же подобрался:

— К вам посетитель. Ожидает в холле.

Он поклонился и поспешил по своим делам. Закрыв дверь, я задумался. Спускаться в гостиничном халате казалось неприличным, а вещи, в которых мы сбежали из городского морга, я сразу бросил в корзину для грязного белья. Вздохнув, направился в ванную и обнаружил корзину пустой.

— Маш, а где наши вещи?

Маша на секунду задумалась, потом вскочила и подбежала к шкафу.

— Всё постирано, вычищено и поглажено, — пропела она.

В шкафу обнаружились две вешалки с нашими комплектами одежды. Я схватил свой, переоделся в ванной и, буркнув Маше, что она за старшую и чтобы из номера ни ногой, направился в холл.

Уже через несколько секунд мою руку ухватила маленькая ладошка. Я обернулся. Рядом стояла неугомонная Маша в пижаме.

— Ты обещал, что не оставишь меня, — выпалила она, прежде чем я успел что-нибудь сказать.

Спорить о том, что ничего подобного я ей не обещал, не стал. Только вздохнул, и вот такой странной компанией мы спустились в холл.

Там и правда нас ждал посетитель. Точнее, посетительница. На диванчике сидела женщина в белоснежном платье, со светло-русыми волосами, кристально-голубыми глазами и аристократичным выражением лица. За спиной белели крылья, точно свежевыпавший снег в горах. Ангел.

Она высокомерно не замечала нашего приближения, что очень меня веселило. Про себя я тихонько хихикал, но чувствовал, как сжимается ладонь моей спутницы. Видно, Маша нервничала и рефлекторно вцеплялась в меня всё крепче.

— Нас ждёте? — спросил я, усаживаясь на диванчик напротив и усаживая Машу рядом.

— Вас. — Женщина улыбнулась, и столько тепла и доброты сразу полилось из её улыбки и взгляда, что хотелось упасть на колени и просить прощения за все грехи. Маша же отвела взгляд и зашипела. — Мы потеряли вас обоих. Потребовалось какое-то время, чтобы снова отыскать пропажу.

— Польщён таким вниманием. А можно поподробнее?

— Тогда, пожалуй, следует заказать кофе. Рассказ будет долгим.

Ангел подняла руку, щёлкнула пальцами, и на журнальном столике перед нами тут же появились три чашечки кофе. Чёрного.

— Не скажете, зачем вы нас искали? — спросил я, взяв чашечку и вдохнув терпкий аромат.

— Ну, скажем, искала я не вас, а тебя. Точнее, твою душу, которая должна была стать одним из ангелов. Но, как оказалось, ни твоей туши, ни души твоей знакомой на месте не было. С ней-то ещё можно было понять: может, в очередной раз за периметр вылетела да развоплотилась. А вот куда ты пропал, я так сразу и не поняла. Ладно бы просто сбежал, но вот так, в своём же теле… О таком мне ещё слышать не приходилось.

— Что-то я совсем ничего не понимаю.

— Хорошо, давай поясню.

Из рассказа ангела — её, кстати, звали Алисой — мы с Машей узнали, как обстоят дела на самом деле. Когда человек умирает, его душа выбирает, кем или чем из потусторонних сущностей станет. Не то чтобы выбор был велик: всё сильно зависит от того, как человек жил. Много хороших дел — добро пожаловать в ангелы. Много обманывал — в черти. А если за жизнь ничего не совершил — быть тебе мелким духом или какой-нибудь феей. В общем, всё очень сложно и в то же время очень просто.

Я был врачом, помогал людям, спасал жизни, так что дорога мне была в ангелы. С моей смертью в их… ну, скажем, «отдел кадров» пришла «телеграмма»: идите, встречайте сотрудника. Но сотрудник мало того что по месту ожидания не находился, так ещё и, прихватив своё тело, каким-то образом ожил. Или не ожил — с этим ещё предстояло разобраться. Живые ведь ни призраков, ни чертей, ни домовых, ни ангелов не видят. Разве что в исключительных случаях, с кучей странных и не всегда логичных условий.

А вот с Машей вообще ничего не понятно. Она была просто призраком — ни плохим, ни хорошим. Видно, её душа так и не решила, кем стать, и осталась как есть. Бывает, редко, но всё-таки. Теперь же она обрела не то чтобы тело, но какое-то его подобие, поддерживаемое мною и моими силами.

— И что мне теперь с вами делать, я понятия не имею.

— А зачем с нами вообще что-то делать? — спросила Маша. — Мне, к примеру, и так прекрасно. Всё устраивает.

— Это решать, увы, не вам и не мне.

— А кому? — поинтересовался я.

— Верховному Совету, наверное.

Алиса барабанила пальцами по подлокотнику и думала. Или делала вид, что думала.

— Для начала вернём твою подругу в морг, — наконец сказала она. — А с тобой ещё предстоит разобраться. Что ты такое, откуда взялся и почему ожил. Если согласны, я сейчас же вызову машину.

Маша зашипела и вцепилась в мою руку.

— Нет! Я туда не вернусь!

— Маш, подожди. Давай сначала…

— Не вернусь! Хватит с меня!

Я осторожно высвободил руку, обнял девочку за плечи и повернулся к Алисе.

— А нельзя пока оставить её со мной? Вы сами сказали, что она существует за счёт моих сил. Мы ведь даже не знаем, что с ней будет, если нас разлучить. Разберётесь со мной — заодно поймёте, что с ней произошло.

Улыбка на лице Алисы погасла. Она перестала барабанить пальцами и выпрямилась.

— Я к вам в няньки не нанималась! — вспыхнула она. — Ещё торговаться с вами не хватало. Проще сразу восстановить статус-кво.

Спросить, что именно она собралась восстанавливать, я не успел: в её руках блеснула сталь.

Всё дальнейшее происходило для меня как в замедленной съёмке. Я отчётливо видел, как от ужаса расширяются Машины зрачки, как домовой за стойкой регистрации ныряет вниз. Расправив крылья, ангел Алиса пикировала на меня, выставив вперёд длинное узкое лезвие меча-полуторника. Лицо у неё снова стало спокойным, будто она каждый день толпами вырезала народ.

Вот я и добегался. Второй раз мне уже вряд ли так повезёт. Но больше всего было жалко Машу, которая после долгих лет одиночества наконец нашла друга.

Остриё больно ткнулось в грудь, точно напротив сердца, и остановилось. Я чувствовал: силы удара хватило бы не просто убить меня, а проткнуть ещё десяток людей за моей спиной, будь клинок достаточно длинным.

На лице Алисы мелькнуло удивление. Ненадолго: она уже заносила меч для повторного удара, а мне совсем не хотелось давать ей вторую попытку.

Рука ангела двигалась медленно, и я вспомнил ощущение, возникшее на берегу озера в парке. Либо я так сильно ускорился, либо время замедлилось.

Я потянулся вперёд, чтобы перехватить руку с мечом. Сначала мои движения тоже были медленными, но уже через пару мгновений я двигался как обычно. Мгновений субъективных, естественно: сколько времени прошло на самом деле, понятия не имел.

Левой рукой я перехватил запястье Алисы и вывернул его, заставив её разжать пальцы. Правой подхватил медленно падающий меч, а её руку продолжил заводить за спину. Затем подбил ей колено и вжал лицом в то место на диване, где только что сидел сам. Придавил коленом, удерживая заломленную руку. Получилась классическая поза «мордой в землю», только в данном случае — «ангельской мордой в диван».

Для пущей убедительности своей позиции на предстоящих переговорах я прижал меч к ангельской шее. Убедился, что легко вырваться из захвата она не сможет, и выдохнул.

Похоже, это отпустило тормоз событий: с той стороны, где сидела Маша, раздался визг.

Я перевёл взгляд на подругу. Она сидела с широко открытыми от ужаса глазами, зажав рот ладонями. И как ей удавалось при этом так громко визжать? Вот не везёт моим ушам на вокальные таланты окружающих.

— Маша, всё хорошо, успокойся. Я цел и невредим.

Под моим коленом завозилась Алиса, пытаясь оценить всю глубину своего положения. Возня продлилась секунду — пока она не прижалась шеей к лезвию. Положение, похоже, было признано крайне незавидным: пленница мгновенно замерла.

— Похоже, ты всё-таки можешь что-то решать. Или уже получила указания от начальства на наш счёт. Скажу сразу: я против, если ты ещё не поняла. А теперь, независимо от того, говорила ты правду или нет, вопросы буду задавать я.

В ответ я услышал, куда могу идти вместе со своими вопросами, прихватив подругу, не отличающуюся разборчивостью в выборе партнёров.

Маша зашипела и попросила запрокинуть Алисе голову, чтобы расцарапать столь прекрасное ангельское лицо, годное только для работы в подобных гостиницах грелкой постелей для постояльцев.

— Маша, закрой, пожалуйста, глазки. В твоём нежном возрасте не стоит видеть, как ангелам отрубают их болтливые головы, — зло прорычал я, усиливая нажим.

По кромке лезвия забегали голубоватые искорки. Мечу очень понравилась моя идея: я кожей ладони чувствовал, как клинок предвкушает кровь. Алиса задрожала подо мной, похоже ощутив наш общий настрой.

Краем глаза я заметил движение за стойкой регистрации. О! А вот и консультант!

— Уважаемый! — обратился я к домовому. — Не подскажете, как заставить ангела говорить правду?

— Ангелы не умеют врать, олух! — возмутилась подо мной Алиса.

Пришлось сильнее заломить ей руку.

— Дама, к сожалению, права. Ангелы абсолютно лишены возможности говорить неправду. Однако это не гарантирует, что она скажет вам всю правду в ответ на вопрос.

— Мелкий выродок, — снова послышалось снизу.

Я сильнее надавил коленом на пленницу.

— Вот, значит, как… Ну, тогда мне придётся сделать то, что я обещал.

— Тебя уничтожат! — с дрожью в голосе прошипела Алиса.

— Ты и так собиралась это сделать!

— Твою подругу тоже. За соучастие. И этого выродка — за то, что не вмешался. Отпусти, и я обещаю: тогда их не будут судить вместе с тобой!

Я задумался. Обещание ангела, если они не могут врать, — это, конечно, убедительно. Только она сказала, что их будут судить не со мной. Значит, отдельно. Ну уже не-е-ет! Так дело не пойдёт!

— Не играй со мной в игры! Я не стану тебе верить, даже зная, что ты говоришь чистую правду!

— Давай ты её тихонечко прибьёшь, а мы всем скажем, что она сама на ножик упала, а? — с невинным видом спросила Маша.

— Боюсь, юная леди, убийство ангела не скрыть, — задумчиво сообщил домовой.

Похоже, ему очень по душе пришлось то, что я дал ангелу отпор, и он искренне хотел нам помочь.

— В любом случае она вас в покое не оставит. Если всё равно придётся бежать, то разница для вас невелика: убить её, отпустить или сделать рабыней.

— Заткнись, урод! — крикнула Алиса.

— Рабыней? Это как? — удивился я.

— Среди высших светлых рабов и правда почти нет. Но мы, мелкие духи и нечисть, вообще-то все рабы. — Домовой поднял руку, и на тыльной стороне ладони загорелась печать. — Я принадлежу Малому совету города как тёмный, воплотившийся на его территории, согласно Договору.

— Как интересно… Но очень печально. Простите великодушно, если вас это беспокоит, — смутился я.

— О, не стоит! Я думал, вы в курсе. Ну а раз вы оказались сильнее и она сейчас в вашей власти, просто поработите её. Тогда она не сможет ослушаться и не выполнить ваш приказ.

— Просто прибей её, — прошипела Маша.

— Убей меня! — Алиса затряслась подо мной.

А я задумался. Убивать её, конечно, не хотелось. Но отпустить — значит поставить под удар Машу и домового. Не она убьёт, так кто-нибудь другой. Меня ей убить не удалось, но, может, у другого получится. Мало ли тут мастеров по этой профессии. Правда, и рабовладельцем становиться не очень-то хотелось. Но, похоже, выбора не было.

Пока я размышлял, Алиса билась подо мной, пытаясь вырваться из захвата. Я даже не чувствовал её усилий и держал крепко. Стоило окончательно решить, что ничего другого не остаётся, как слова подчинения сами сложились в голове:

«Мой Приказ станет для тебя Законом, моя Воля — твоей Судьбой, твоё Существование — в моей Власти. Ты подчинишься мне и будешь служить мне».

С каждым произнесённым словом Алиса рвалась всё сильнее, буквально вытягивая жилы в попытке освободиться. Но прозвучало последнее слово — и она замерла.

Я отпустил её руку, отвёл меч от шеи и поднялся. На тыльной стороне ладони Алисы горело клеймо. Я чувствовал его, будто оно было частью меня. Мог мысленно потянуться к нему и сделать ей больно. Или убить. Или приказать что угодно, и она бы выполнила приказ. А ещё я чувствовал, что она сейчас собирается сделать.

— Алиса, не двигайся.

Первый приказ пришлось отдать сразу: она собиралась голыми руками убить Машу.

— Зачем тебе эта кукла белобрысая? — спросила Маша. — Нет, я, конечно, не против, если ты воспользуешься ей по прямому назначению. Только, пожалуйста, потом прибей её, а то я сама это сделаю.

— Тихо, Чапай думает.

— О чём?

— Понимаешь ли, то, что она не может навредить мне, ещё не значит, что она не может навредить тебе.

Через клеймо я почувствовал жгучую ненависть.

— Ой!

Маша отпрыгнула от Алисы и подбежала к домовому, а я продолжил думать. Точнее, уже придумал, только подбирал формулировки.

— Приказ первый: с этого момента ты своими действиями или бездействием не можешь причинить вред мне, моим друзьям или тем, на кого я укажу. Приказ второй: ты должна подчиняться их приказам, если это не противоречит первому приказу. Приказ третий: ты должна обеспечивать собственную безопасность и не вредить себе, если это не противоречит первым двум приказам. Теперь можешь двигаться.

Алиса упала на пол и зарыдала. Я мог её понять: через клеймо чувствовал всё её бессилие и отчаяние. Забавная функция обратной связи. Надо бы учесть на будущее.

— Плагиатчик! — Маша пригрозила мне пальцем.

— Ну а что делать? Не могу же я оставить такую бомбу замедленного действия без предохранителя. — Я пожал плечами и плюхнулся на диванчик. — Ну что, Алиса, теперь ты готова отвечать на мои вопросы?

— Да, мой повелитель, — всхлипывая, ответила она с пола. — Я в вашей власти.

— Чудненько! Тогда давай с самого начала: кто ты и зачем мы тебе нужны?

Рассказ Алисы дополнился подробностями, которые она прежде пропустила, но понятнее ситуация не становилась.

Итак, по порядку. Высшим функционером Совета, на что я втайне надеялся, Алиса не была. Всего лишь следователь по особо важным делам. Милый обычай ангелов скрывать большую часть правды распространялся на всех без исключения, так что и от неё вся действительно важная информация была закрыта.

Размазывая слёзы по ангельскому лицу, она поведала, что сообщение о пропаже двух душ — одной свежей, другой застрявшей — получила из того самого «отдела кадров», явившегося за мной. На наш след вышла, опросив районную нечисть. Как удобно: под действием печати несчастные не могли ни уклониться от вопросов следователя, ни соврать.

А вот где мы находимся, ей выложил тот самый чёрт из обменника. Причём сам явился пред ясны очи, узнав, что нас разыскивают, и сдал с потрохами. Не забыл сообщить, что души уже не совсем души. Собственно, на встречу с нами Алиса спешила с инструкциями сначала осмотреть, потом устранить. Ну или наоборот. Я от этой ангельской добродетели только зубами скрежетал, а Маша не стеснялась в выражениях.

— Как нам скрыться от Совета? — задал я наконец самый важный вопрос.

— Это почти невозможно. Везде есть духи той или иной силы. Начнёте с ними контактировать — быстро сдадут стражам. А те к тому времени наверняка уже получат указания насчёт вас.

— Насчёт тебя тоже. Хотя ты и так вряд ли переживёшь меня или Машу с учётом твоих приказов.

Алиса невесело кивнула. Вся её аристократичность испарилась. Она сидела на полу, обняв колени, и говорила, не поднимая головы. Я чувствовал: если бы не приказ, она взлетела бы в небо и со всего размаха разбилась о землю. Отнять у меня свой меч она считала невозможным.

— Скажи, а за людей нас могут принять?

— Вас — да, а меня — нет. Так что, повелитель, лучше всего вам избавиться от ангела в своём обществе.

Я почувствовал, что она недоговаривает.

— Как сделать тебя похожей на человека?

Слёзы хлынули ручьями. Алиса затряслась и упала передо мной на колени. Даже без клейма было видно, как она боится отвечать. Но вопрос прозвучал слишком конкретно.

— Отрезать мне крылья… Пожалуйста, повелитель, лучше убейте! Это ещё больший позор, чем рабство!

Она попыталась схватить меня за ноги, но я приказал ей этого не делать.

Маша покосилась на меч у меня на коленях и хищно улыбнулась:

— Можно я?

— И думать не смей! Это слишком жестоко!

Отрезать Алисе такие красивые крылья мне совсем не хотелось. И дело было даже не столько в жалости, которую я, конечно, испытывал, сколько в абсолютной уверенности, что делать этого не обязательно.

Я задумался и даже не заметил, как домовой принёс нам с Машей по чашке ароматного чая, полностью проигнорировав Алису. Из раздумий меня вывела Маша. Подсела, обняла за плечи и спросила:

— Тебе её жалко?

— Конечно. Она такая же заложница ситуации, как и мы с тобой. Ей просто не повезло оказаться слабее. Только зла в ней нет, я чувствую через печать.

— Ну, тогда поступай как знаешь, раз убивать не хочешь. Да и как ангел она нам не нужна. Я бы её просто оставила тут сидеть до конца времён, но ты, похоже, в человека её превращать собрался.

Я посмотрел Маше в глаза и улыбнулся:

— Ты сама тоже не злая. А за идею — спасибо.

— Какую идею?

— Превратить её в человека, конечно!

Алиса впервые подняла голову и посмотрела на нас заплаканными глазами. Видно, она даже не думала о таком и не считала это возможным.

— Алиса, встань.

Она покорно поднялась.

— С этого момента и пока я не прикажу иного ты будешь выглядеть как человек.

Ангельские крылья растаяли, будто их и не было. Передо мной стояла высокая светловолосая женщина лет двадцати пяти. На спине белого платья, там, где раньше были крылья, остались аккуратные, странные для такого покроя разрезы.

— Сейчас ты возьмёшь деньги и пойдёшь в самый обычный магазин одежды. Купишь одежду по сезону для девочки пятнадцати лет, мужчины моего возраста и комплекции и для себя. Неброскую, как у семьи среднего достатка. Всё понятно?

— Да, повелитель.

Я поморщился. С таким обращением мы точно будем привлекать внимание.

— Маш, какое имя мне больше всего подойдёт?

Маша задумалась.

— Виктор! Ты же победитель.

Я прислушался к себе: не отзывается ли имя чем-нибудь знакомым? Увы.

— Хорошо, пусть будет так, — согласился я и повернулся к Алисе. — С этого момента ты называешь меня Виктором и представляешься моей женой.

— Слушаюсь, Виктор.

Я вздохнул.

— Веди себя как моя жена, с которой мы уже лет семнадцать в браке. Будь любящей и заботливой.

Ох… Зря я это сказал.

Печать на её руке ярко вспыхнула, и меня залило потоком чувств Алисы. Она упала на пол, её выгнуло дугой. В ней боролись сотни чувств: отвращение и неприязнь сражались с болью и яростью, а все вместе — с любовью и нежностью. Снова и снова.

Я даже не успел ничего подумать, как всё закончилось. Меня обдало волной нежности, любви и преданности. О как!

— Дорогой, я даже не знаю, что тебе сказать! Ты просто чудо! Никто никогда не мог заставить раба полюбить, а ты такой умница!

Маша захохотала:

— Вот ведь, теперь точно она годится только для одних целей!

— Уймись, ребёнок! Я попробую сейчас это всё исправить.

— Зачем? Такая любящая жена тебе и нужна. Будет и по хозяйству, и для услады, — не унималась вредная девчонка.

Я потратил ещё десять минут на разные варианты приказов. В конце концов Алиса перестала заглядывать мне в глаза с исступлённым восторгом и порываться обнять при каждом удобном случае. Теперь она разговаривала со мной спокойно, и со стороны её вполне можно было принять за обычную любящую жену.

Только через печать на меня по-прежнему лилось то же фанатичное обожание. Видно, что-то в голове Алисы я всё-таки сломал. Вот же, блин!

Смирившись с тем, что сходу проблему не решить, я всё-таки отправил влюблённую по магазинам. Сам же вернулся с Машей в номер, попросив домового зайти через полчаса.

Надо было готовить план побега, и домовой был мне в нём очень нужен.

Глава 3

Когда мы с Машей вошли в номер, на меня обрушился водопад вопросов о случившемся в холле гостиницы, а заодно небольшой тайфун эмоций: ахов, вздохов, попыток заплакать, восторга и шипения. Да, всё сразу. Да, я тоже не знаю, как это так. Я отмахнулся и отправился в ванную — принять душ и подумать.

У зеркала задержался. Волосы, посеребрённые годами, снова были черны, как в молодости, а морщины на лице разгладились. Но первым делом я осмотрел грудь, в которую упирался меч Алисы. Ни раны, ни синяка, хотя удар был весьма чувствительным. Что ж, ещё одна загадка. Или сразу несколько, и ни на одну в ближайшее время я вряд ли получу ответ.

Вода смывала напряжение, и я принялся разбирать произошедшее. Итак, что мы имеем, товарищ упырь?

А имеем мы то, что житья мне не дадут и постараются устранить как можно быстрее. Если уже одно воскрешение подтолкнуло их к этому, то после порабощения одного из их функционеров на меня устроят настоящую облаву. Времени — кот наплакал.

Доверять нечисти нельзя: всё выложат не за страх, так за совесть. И как бы ни был любезен гостиничный домовой, стоит прийти к нему с вопросами — расскажет всё, что знает. Как этому противодействовать?

Вариант первый — убить. Нет свидетеля — некому нас сдавать. Полагаю, домовой и сам прекрасно понимает, насколько это просто. Если не сбежит за те полчаса, что я ему дал, значит, либо доверяет мне и понимает, что я не готов убивать, либо проинструктирован сверху и рискует сознательно. Как проверить? Инсценировать нападение? Ничего не даст. Я не знаю, на что он готов ради своей жизни или чужого приказа. О чём-то определённом скажет только его бегство.

Второе — подкупить. Бред? Бред. Но рассмотреть можно. Если согласится — точно ведёт игру: «чистому» такой подкуп ни к чему.

Третье — похитить. Как похитить домового? Угрожать? Ему важен его дом, в данном случае — гостиница. Пригрозить пожаром? Если верить сказкам и легендам, домовой способен противостоять бедствиям в своих владениях. Тоже запишем в разряд неосуществимого своими силами. О силах, впрочем, подумаем потом.

Четвёртое — оставить всё как есть. Просто в исполнении: пожелать всего хорошего и свалить в закат. Зато преследователи пройдут по следу и узнают, кто, кому и что сказал, а главное — куда двинулся дальше.

А если ещё подумать?

Пятое — закинуть дезу. Правда, тут начнутся игры разума. Если домовой — агент, он учтёт, что я могу его подозревать. Скажу, что еду на север, — решит, что на юг. Или решит, что я на это и рассчитываю, а сам всё-таки собрался на север. Ох уж эти шпионские игры. Даже если он не агент, тот, кто будет его допрашивать, вполне способен всё это просчитать.

Так какой смысл в дезинформации, если противник знает, что это дезинформация? Хорошо, давай подумаем, что вообще известно противнику, сиречь Совету, и на чём можно сыграть.

Первое — я живой или почти живой. Второе — ни хрена не знаю и в обстановке не ориентируюсь, зато уже понимаю, что на меня открыли охоту. Третье — мы будем маскироваться под людей. Четвёртое — нас трое. Пятое — у меня появился достаточно осведомлённый консультант, так что скоро я начну разбираться в местных порядках. Шестое — я могу обезвредить и подчинить ангела.

Немало я наследил, как оказалось. А ведь ещё и суток не прошло.

Сначала надо запутать след и скрыться. Стирать его будем потом, когда успеем оторваться, а противник решит, что вот-вот нас поймает. Значит, закидываю дезу и линяю с Машей и Алисой. Дальше разберёмся по ходу.

На том я вылез из душа, надел халат и вышел из ванной.

— Я уже хотела спасателей вызывать.

— Всё хорошо. Мне надо было подумать, что делать дальше.

— Что надумал?

— Думаю, рванём в Европу.

— Куда? — глаза Маши из больших стали просто громадными.

— Туда! В Европе проще затеряться. Много стран, сложнее с оформлением всяких бумажек. А где есть проблемы, найдутся и те, кто их решает. Понимаешь?

— Ага, — задумчиво протянула она, хотя по глазам было видно, что ничего она не понимает.

— Сейчас дождёмся Алису, переоденемся и поедем.

— А документы?

В дверь постучали.

— Если не ошибаюсь, нам их уже принесли.

Конечно, за дверью стоял домовой с широкой улыбкой, стопкой паспортов и тремя авиабилетами. По его лицу было видно, какое удовольствие ему доставляет то, что я разгадываю его фокусы без подсказок.

— Ваши паспорта и билеты до Мадрида, уважаемые гости. Ваша прислуга ожидает в фойе. Я попросил её подождать там: полагаю, вы захотите сменить гардероб по дороге в аэропорт. Увы, трансфер сейчас недоступен, но, думаю, вы ориентируетесь в городе.

Всё просчитал. Тёртый калач, разобрался в ситуации не хуже меня и уже сделал всё, что могло потребоваться. Я взял документы, билеты и пожал ему руку. В его глазах появилась грустинка, что-то блеснуло. Но мне, похоже, показалось, потому что профессионалы на службе не плачут.

Мы спустились в фойе, подхватили Алису под руки и вышли из гостиницы.

— Мир твоему дому, — сказал я, не оборачиваясь, и потянул девушек в ближайшую подворотню.

* * *

Из протокола допроса

Субъект — низшая нечисть, домовой. Согласно Договору принадлежит территориальному Совету города N. Печать присутствует.

Допрошен по месту службы оперативным дознавателем в ходе расследования инцидента первого класса.

Ввиду отказа от добровольного сотрудничества со следствием применено силовое воздействие на печать.

Факт наложения печати на сотрудника следственного отдела подтверждён.

Установлено, что подозреваемый запросил комплект человеческих документов на троих для пересечения государственной границы, а также авиабилеты, после чего немедленно отбыл.

Силового либо иного воздействия на допрашиваемого подозреваемый не оказывал. В ходе схватки с сотрудником следственного отдела «не оставил этой белобрысой сучке никаких шансов».

Цитата включена в протокол по требованию допрашиваемого.

Служебная записка

Установить наблюдение за гостиницей «Интурист» города N.

Производство по делу об оскорблении сотрудника следственного отдела прекратить ввиду исключения сотрудника из списков отдела по причине профнепригодности.

Передать ориентировки на подозреваемого в следственные отделы и стражам окрестных поселений, а также в отделы города Мадрида и его окрестностей.

Задержание подозреваемого в одиночку запрещается.

Приказ об устранении подозреваемого отменить.

Приказ отдела кадров следственного отдела Совета города N

Исключить Алису из списков следователей по особо важным делам по причине профнепригодности.

Личное дело Алисы передать в отдел устранения.

Совершенно секретно

Приказ Службы безопасности Верховного Совета

Активировать наблюдателя по протоколу «Зета-3».

* * *

В подворотне переоделись быстро. Ни Маше, ни тем более Алисе объяснять сложность нашего положения не пришлось. Старую одежду выбросили тут же в мусорку. Незачем таскать с собой улики, а здесь они сообщат преследователям разве что о смене гардероба. Об этом те и так наверняка узнают.

— Пока не окажемся наедине — никаких вопросов. И ничему не удивляться, — предупредил я девушек и тормознул машину. Повальное засилье онлайн-заказов такси, к счастью, ещё не отбило у отдельных водителей желания заработать лишнюю копеечку.

— Шеф, мы очень опаздываем. Докинешь до автовокзала? — спросил я водителя старого «Опеля» неопределённого цвета и ещё более неопределённого возраста.

— Отчего же не докинуть, если торопитесь? Запрыгивайте, — мужичок явно обрадовался халтурке.

— Девочки, живо!

До автовокзала добрались без происшествий. Всю дорогу я прикидывал, куда отправиться. Понятно, что ни в Европу, ни вообще за рубеж я не собирался. Мало быть под прицелом у духов, нечисти и прочей паранормальщины, так ещё и выделяться среди людей тем, что ты иностранец. Нет уж!

Выбор был проще: большой город или маленький? Дальше от столицы или ближе? Где нас станут искать с меньшей вероятностью и где меньше шансов наткнуться на бывших коллег Алисы?

Маленькие городки для беглецов привлекательны: их много, все не проверишь. Только там все друг друга знают, а влиться в такое общество с парой шкафов со скелетами будет непросто. В крупном городе затеряться легче, зато там и нелюдей побольше. За этими мыслями мы и приехали.

Щедро расплатившись с водителем, я подошёл к кассам и изучил расписание. Ближайшие рейсы не годились — их проверят в первую очередь. Но и торчать на вокзале пару суток нельзя. Через несколько минут я определился и купил три билета. Чем я люблю автовокзалы — документы для покупки билетов не нужны.

До отправления оставалось четыре часа, и мы направились в ближайший торговый центр. Путешественники без багажа вызывают подозрения. Я отправил Алису за парой чемоданов и одеждой: переодеться предстояло ещё раз, да и запас карман не тянет. Мы с Машей занялись косметикой, продуктами в дорогу и всякими мелочами, без которых путешествие — не путешествие.

Ещё я хотел обзавестись мобильником, но тут меня ждал облом. Капризные китайские предатели ни в какую не работали ни в моих, ни в Машиных руках. Проверять Алису, полагаю, тоже не имело смысла. Для развлечения в дороге пришлось купить книжки и журналы.

С Алисой встретились на фуд-корте. Оккупировали столик в углу, подальше от прочих посетителей, и, старательно изображая счастливую семью, принялись обсуждать план.

— Алиса, а почему так мало духов и нечисти? Людей ведь умирает не меньше, чем рождается, а вокруг почти одни живые. Я пока встретил только Машу, тебя, чёрта и домового.

— Их немало. Но не все могут воплотиться после смерти. У кого-то получается лишь через сотни лет, а многие теряют надежду и бросают попытки. Кто-то уходит на изнанку мира, если позволяют. Но в основном сами развоплощаются. Или их развоплощают.

— Что за изнанка мира?

— Лимбо, изнанка, потусторонний мир — называют по-разному. Мир духов. Там странно и гораздо менее уютно, чем здесь, зато через изнанку можно быстро перемещаться, разговаривать, воплощать предметы и артефакты, а потом переносить их сюда. — Она кивнула на стопку документов на столе. — Я там редко бывала, но говорят, туда уходят отшельники, те, кому надоел этот мир, и те, кто уклоняется от печати Совета. Найти духа там гораздо труднее. Я думала, ты сбежишь именно туда.

— А я вообще-то уже мечтала об испанском побережье! — влезла Маша и надула губы. — Вот зачем меня обманывать?

— Не тебя я обманывал, а тех, кто будет допрашивать домового. Или ты думала, он не слышит всего, что происходит в его владениях?

— Ничего я не думала! Обрадовалась, что увижу море, а тут такой облом. Теперь меня ждёт только море скуки.

— Вредина! У тебя в морге со скуки можно было помереть, а тут за день событий больше, чем за все тридцать лет. Мы прятаться едем.

— Зачем тебе прятаться? Ты же её завалил, даже не моргнув. — Маша кивнула на Алису, и та виновато опустила голову.

— Прости меня, пожалуйста! Я была такая дура. Не понимала, какой ты замечательный и хороший, — пробубнила Алиса.

Я понимал, что сам во всём виноват, что и слова, и чувства навязаны печатью. Но говорила-то она искренне!

— Когда приедем, расскажешь мне всё, что знаешь. Я очень не хочу, чтобы за мной охотились и подвергали опасности наши… хм… жизни.

— Как скажешь, дорогой! Я буду рада выполнить любой твой приказ.

— А печать можно снять?

— Её может снять только тот, кто наложил. Но я не хочу, чтобы ты её снимал! Я теперь принадлежу тебе, и для меня это настоящее счастье.

— Дура влюблённая, — прокомментировала Маша.

— Не ссорьтесь. Алиса, уничтожь, пожалуйста, все эти документы.

Я уже знал, что, помимо владения мечом, ангелам доступна магия Света. Алиса была достаточно сильна, чтобы без труда испепелить груду бумаги. На мгновение мне стали видны её крылья, а в следующий миг всё исчезло. На подносе вместо паспортов и билетов остался только пепел. Я ссыпал его в стакан с колой и выбросил в мусор.

— Пошли, девочки. Нас ждёт тихая провинция.

— Ты хотел сказать — скучная?

Я потрепал Машу по голове и приобнял за плечи.

— Всё будет хорошо. Нам просто нужна передышка и время, чтобы во всём разобраться.

Интерлюдия: Скала

Волна разбилась о скалу. Уже тысячи лет море штурмовало её, но скала по-прежнему стояла на своём месте и не собиралась сдаваться яростному напору стихии. В этом море штормы были обычным явлением, и корабли не рисковали прокладывать маршруты вблизи маленького холодного острова. Из интересного на нём были только камни, тысячелетиями обтачиваемые ветром, морем и дождями. Даже растительность была не в восторге от такого места обитания и старательно игнорировала этот негостеприимный участок суши.

Солнце тоже не жаловало скалу своим вниманием. Если над ней не шёл дождь, то шёл снег, если не снег — то остров укутывал туман, а если погода всё-таки расщедривалась на чистое небо, то ночью. Впрочем, скала не обижалась. Ей, по большому счёту, было совершенно наплевать на погоду, море и ветер, как и на то, что непригодной для жизни её считали и животные, и растения. Ей было хорошо и так.

Люди, наверное, когда-то пытались причалить к острову. Если так, их наверняка было кому помянуть: такую попытку вполне можно было приравнять к самоубийству.

Одинокая человеческая фигура стояла на вершине скалы и казалась её продолжением. Скалу и её гостя роднило полное безразличие к происходящему. Может, кого-то и удивило бы присутствие человека в таком месте, если бы нашлось кому за ним наблюдать. Однако желающих тут не водилось, именно поэтому оно и было выбрано для встречи.

— Прости, за мной следили. Как обычно, пришлось сбрасывать хвост.

Подобного столпотворения народа на острове не случалось уже очень давно. Вторая фигура относилась к окружению с тем же безразличием. Её гораздо больше беспокоило, что добираться сюда пришлось дольше, чем планировалось и хотелось.

— Всё в порядке?

— Да. Но я по-прежнему не понимаю: почему он?

— Он не проигрывал.

— Тебя же это всегда раздражало.

— Конечно. Но за всё время он был такой один.

— Тогда не жалуйся.

— Не жалуюсь. Что с Советом?

— Проглотили наживку и уже попытались его убить.

— Они, как всегда, не видят дальше своего носа.

— Теперь хотят знать, с чем имеют дело. Внедряют Наблюдателя.

— И как ему удастся войти в доверие?

— Ему не придется притворяться.

— То есть?

— Сам Наблюдатель не знает, что работает на Совет.

— Тогда надо с ним встретиться.

— С наблюдателем?

— Нет. С ним. Имя он выбрал, но ещё не принял.

— Я его найду.

— Скоро нам не придется его искать. Пойдем, сестра уже переживает.

Обе фигуры растаяли в воздухе, и скала снова осталась наедине со своим главным собеседником и противником — морем. Может, сегодня в их противостоянии что-нибудь изменится?

Глава 4

Пахнущий соляркой автобус стоял на перроне автовокзала и урчал двигателем. Невозможная солянка из самых разных пассажиров мерно втягивалась в его чрево. Я усмехнулся: такие автобусы по всей стране были одинаковыми. И пассажиры, при всей своей пестроте, — тоже. Впереди нас ждали увлекательные тридцать шесть часов дороги. И, надеюсь, спокойствия.

Ещё перед посадкой я почувствовал через печать, как Алису буквально выворачивает от отвращения к контингенту, садившемуся в автобус. На всякий случай я настрого запретил ей причинять кому-либо вред без моего разрешения.

Правда, с уединением не сложилось. Это в самолёте можно взять три места рядом, а в междугороднем автобусе кресла стоят по два с каждой стороны прохода. Нам достались два соседних места и одно напротив, через проход. Лучший вариант, чтобы продолжать прикидываться семьёй и переговариваться в дороге.

Маша наотрез отказалась сидеть с кем-либо, кроме меня, забралась к окну и с удовольствием принялась рассматривать пейзаж, каким бы унылым он ни был в эту позднеосеннюю пору. Алиса без видимых эмоций села через проход. Её соседом оказался гоповатого вида молодой человек, время от времени прикладывавшийся к двухлитровой бутылке пойла, по какому-то недоразумению называемого пивом. Я устроился в кресле и наконец прикрыл глаза.

Через пару часов меня разбудила нарастающая паника, которую я почувствовал через печать Алисы.

Сначала я подумал, что она почуяла засаду или узнала кого-то из пассажиров. Но, скосив на неё взгляд, обнаружил куда более прозаическую причину. Сосед, видимо решив, что муж такой красотки мирно спит, положил ей руку на колено и медленно двигал выше. Алиса с обречённым видом пыталась удержать его руку. Почему только удержать, я понял, когда в другой руке ухажёра блеснул нож.

Начать драку ей не позволял мой приказ, а сопротивляться активнее мешало лезвие.

Я снова прикрыл глаза и послал через печать единственный импульс: «Можно».

Паника мгновенно исчезла. В ответ пришла волна облегчения и благодарности. Послышались негромкая возня и хруст кости. Кажется, Алиса сломала незадачливому ухажёру руку, предварительно вырубив его с целью анестезии.

Что делать, когда он очнётся, я решу утром.

Утро встретило меня толчками в бок. Проблема была стара как мир: Маше требовалась остановка по сверхъестественной естественной нужде.

Я взглянул на довольную Алису. Её сосед был аккуратно связан ремнём, во рту торчал кляп. Под глазом наливался синяк, скула была разбита, ухо распухло. Парень уже пришёл в сознание и смотрел зло, но вырваться не пытался.

Я подошёл к водителю и узнал, что через десять минут мы остановимся у придорожного кафе «Незабудка». Стоянка — не меньше часа. Времени хватит и справить нужду, и перекусить. С этими замечательными новостями я вернулся к своим.

— Алиса, ты провела разъяснительную беседу? — спросил я, усаживаясь на место.

— Да, дорогой. Он больше не станет кричать, звать на помощь или как-либо выражать своё отношение ко мне и к кому-нибудь из нас.

Она заглядывала мне в глаза в поисках одобрения. Судя по всему, ещё немного — и пошла бы с поднятым мечом против любого войска, прославляя моё имя.

Я протянул руку, и Алиса охотно подставила голову под неожиданную ласку. В спину тут же впился всепрожигающий взгляд Маши. Однако сейчас меня больше волновало, как бы у нас не начались проблемы с мирскими властями.

— Тебя сейчас развяжут и вытащат кляп, — сказал я парню. — На остановке тихонечко слиняешь, и больше я тебя никогда не увижу. Иначе сделаю так, что тебя больше никто не найдёт. Моя жена уработала тебя, даже не вставая с места. Я уработаю, даже не открывая глаз. Но ты этого не знал, потому я тебя прощаю и отпускаю. Всё понял — кивни.

Он кивнул. Взгляд, впрочем, особого раскаяния не выражал. Скорее уж обещал месть. Ну, главное, чтобы ты сейчас молча свалил. С остальным разберёмся потом.

Я кивнул Алисе, и та с явным нежеланием начала распаковывать свой трофей.

Когда автобус свернул на стоянку перед несколькими придорожными строениями, парень уже сидел, баюкая повреждённую руку и скрипя зубами. Маша пулей выскочила наружу и понеслась к туалетам. Мы с Алисой под руку направились в кафе — заказать завтрак и найти место, где можно поговорить без чужих ушей.

Место досталось почти идеальное: тихий уголок, отгороженный фикусами. В ожидании завтрака я давился обжигающим растворимым кофе, а Алиса пила яблочный сок и жалостливо смотрела на мои мучения. Меня это очень умиляло.

Когда принесли еду, я наконец забеспокоился. Маши всё ещё не было. Алиса тут же уловила мою тревогу. Мы переглянулись, встали и направились к туалетам за зданием кафе.

Конечно, Маша была там. И, конечно же, у её горла держали нож.

Наш гоповатый попутчик стоял чуть в стороне. Заметив нас, он кивнул двум бугаям, державшим девочку, и лезвие плотнее прижалось к её шее. Сзади дорогу нам заступили ещё двое. К переговорам господа подошли со всей тщательностью.

По щекам Маши бежали слёзы. Она смотрела на меня, и я видел, как ей страшно.

Я поднял пустые руки и медленно пошёл вперёд. Алиса двинулась чуть наискосок, уходя в сторону. Я мысленно приказал ей ждать команды и остановился посреди площадки.

— Отпустите ребёнка, и мы с вами поговорим.

Один из бугаёв оставил Машу на попечении коллеги и подошёл ко мне.

— Ты, терпила, закрой рот и слушай. Сейчас выложишь всё из карманов на лечение нашего друга, которого вы обидели. Потом мы у тебя на глазах пустим твоих девок по кругу, чтобы в следующий раз думал, на кого руку поднимать. А вякнешь — прямо тут прирежем и вон в том леске прикопаем.

Он чуть повернулся, показывая, в каком именно леске собирается меня прикопать. Его друзья почти синхронно посмотрели туда же. Я всё это время смотрел вроде бы на него, но следил только за тем, кто держал Машу. Едва тот отвёл взгляд, я мысленно скомандовал Алисе начинать и прыгнул вперёд.

Воздух снова сделался плотным, как кисель. Звуки пропали. Время замедлилось для всех, кроме меня.

Двух больших прыжков хватило, чтобы оказаться рядом с Машей. В глазах её мучителя только начинало проступать понимание: что-то пошло не так. Ещё столько же ему потребовалось бы, чтобы решить, как этому противостоять. Вряд ли он успел бы что-нибудь придумать.

Не прошло и половины секунды. Я отвёл лезвие от Машиной шеи — максимально бережно, как мне казалось, — и направил его к горлу самого бандита.

Пригнувшись, подобрал с земли три камешка. Первый полетел в нашего попутчика, ещё два — в тех, кто отрезал нам путь к отступлению.

Алиса двигалась медленно по моим меркам, но всё равно куда быстрее любого человека. Она уже оказалась рядом с тем, кто обещал меня прикопать, и занесла руку, собираясь одним ударом вырвать ему сердце.

Я приказал ей не убивать. Пока.

Алиса послушно ослабила удар. Кулак достиг цели, и сердце громилы сбилось с ритма. Я подхватил Машу, отнёс в сторону, и только тогда мир вернулся к обычной скорости.

Камешки, брошенные быстрее звука, вошли в тела не хуже пуль. Трое бандитов стали покойниками. Четвёртый, со вскрытым собственной рукой горлом, повалился ничком. Последнего Алиса прижала к земле и, заломив ему за спину, кажется, уже сломанные руки, била по почкам.

Я приказал ей взять Машу, умыть, отвести за столик и напоить сладким чаем. Сам подошёл к бандиту. Он смотрел на меня с ужасом и обречённостью.

— Вообще-то разговаривать нам не о чем. Ты напал на меня и мою семью. Теперь умрёшь. Я хочу знать только одно: кто ещё в курсе того, что вы здесь делали?

— Все, кто в курсе, — тут, — прохрипел он.

— Что вы тут делали?

— Нашего ждали. Он «рыжьё» в городе продавал. Встречаем тут, чтоб проблем не было, и все вместе на хату.

На этом разговор я счёл законченным. Достал из его кармана нож и воткнул под лопатку, в область сердца.

Собрав с покойников документы и деньги, я задумался, как тут прибраться. В любой момент кому-нибудь могло приспичить в туалет, и тогда эту бойню обнаружат.

Вот бы они сами встали и пошли закапываться в лес. Как и предлагал их главарь.

А что? Ангела я подчинить могу, а каких-то трупов — нет?

Я произнёс формулу подчинения и почти не удивился, когда бандиты поднялись и замерли в ожидании приказа. Его они получили незамедлительно.

Я направился в кафе и по дороге отметил, что никаких мук совести не испытываю. Может, нахлынут потом. Сейчас я сделал всё, чтобы защитить единственных, кто был мне близок. С совестью потом договорюсь. Или нет. Это уже проблема будущего меня.

— Я в восторге!

Голос раздался сзади — там, где только что не осталось никого живого.

— Это же надо — камнями стрелять, как пулями! Такого я не припомню…

Последовала театральная пауза, позволявшая по достоинству оценить предполагаемые объёмы памяти собеседника.

— Да нет. Такого точно ещё не встречалось.

Я обернулся. По голосу было совершенно непонятно, мужчина это или женщина. На ржавом заборчике сидела фигура. Вся её поза выражала удовольствие собой. Прикасаться к заборчику я бы не рискнул: даже взгляд на него, казалось, мог оставить на одежде плохо отстирываемые пятна.

Впрочем, на то, что передо мной именно человек, я после последних событий не поставил бы и ломаного гроша.

Встреча не сулила ничего хорошего. Я напрягся, и от моего собеседника это не ускользнуло.

— Прошу прощения. Мне следовало представиться и заверить вас, что ни вам, ни вашим прелестным спутницам я вреда не причиню. Лишь хотел выразить своё восхищение. Так искусно отнимать жизнь — дорогого стоит. Впрочем, давайте знакомиться. Моё имя — Стикс. Вашего не спрашиваю. Вижу, вы его ещё не приняли.

— Кто ты такой? И откуда знаешь, что я не знаю своего имени?

Я не выпускал его из поля зрения и прикидывал расстояние между нами. По всему выходило, что мгновенно напасть он не мог. Но, возможно, это была лишь игра, а настоящая опасность скрывалась совсем в другом месте.

— Я же сказал: Стикс. А знаю потому, что не чувствую у тебя имени. Такая вот особенность.

— Как ты меня нашёл?

— Так ты убил тут кучу народу! А смерть может почуять другую смерть откуда угодно.

— Ты — смерть?

— Я — Стикс. Смерть — что-то вроде должности. Хотя скорее способ существования. Или внутренняя суть. Неважно! Важно, что ты сделал всю работу за меня. Казалось бы, простое умертвие, а как качественно отсекло души от тел! И с каким искусством! Как я уже сказал, я в восторге.

— Я ничего не понимаю.

— Поймёшь. И не беспокойся: никому я о тебе рассказывать не стану. Такие кадры надо беречь! Но один совет дам: не заигрывайся в человека. Запрещать тебе, конечно, никто не запрещает, только ты уже другой. Жить человеком тебе будет слишком скучно.

Я хотел задать ещё пару вопросов, но Стикс просто исчез.

Я поспешил к девочкам. За столиком меня ждала невозможная картина: Алиса крепко прижимала к себе зарёванную Машу и гладила её по голове. Девочка грела руки о пластиковый стаканчик с чаем.

Я остановился. Несколько секунд просто смотрел на них.

Заметив меня, Алиса смутилась, но Машу не отпустила. Стоило мне сесть рядом, как та кинулась ко мне и крепко обняла.

— Всё хорошо. Я тебя ни в чём не виню. Ты попала в опасную ситуацию, но виновата в ней не ты. Это мне надо перед тобой извиняться.

— Я… Я знала, что ты придёшь, но очень-очень боялась, что снова окажусь в том морге. Снова одна! Я не хочу!

— Маша, ты же знаешь, что я тебя не оставлю. Сделал бы крюк, вернулся за тобой. Не бойся.

Я гладил её по макушке и понимал, что за этот короткий срок она стала мне ближе, чем кто-либо. Ни до, ни после смерти я ни к кому такого не чувствовал. Оставить её я бы действительно не смог.

Немного подождав, я посмотрел на Алису:

— Ты знаешь Стикса?

Она задумалась. Ответила не сразу.

— Имя встречала. В сводках. Это один из аспектов.

— Кого?

— Аспектов. Только не спрашивай, что это такое. Ничего конкретного я о них не знаю.

— А неконкретного?

— Ни с кем не общаются. Никого не признают авторитетом. Не отчитываются ни перед кем, даже перед Верховным Советом.

— А в сводки тогда как попадают?

— Мелькают иногда. Кто-то видел, кто-то оказался рядом. По ним отдельная инструкция: не связываться, не приближаться, не касаться.

— Мы с ним только что мило побеседовали. Ты знала, что он — смерть?

Алиса уставилась на меня.

— Смерть? Ты видел смерть?

Да и, кажется, не в первый раз.

— И он с тобой разговаривал?

— Не поверишь. Похвалил за работу и посоветовал не заигрываться в человека.

— Что будем делать?

— Ничего. Он сказал, что никому обо мне не расскажет. Если захочет навредить, смена маршрута вряд ли поможет. А пока менять из-за него наши планы я не собираюсь.

До отправления автобуса оставалось пять минут. Мы вернулись на свои места. Маша намертво вцепилась в мою руку, не оставляя даже надежды на освобождение. Всё-таки испуганный ребёнок. Пусть ей и куча лет, но взрослеть-то было просто негде.

Остаток пути прошёл до одури спокойно. Пассажиры всю дорогу боролись с гаджетами, которые в нашем присутствии хоть и работали, но глючили все без исключения. Мне даже стало интересно прикинуть радиус этой зоны.

Выяснилось, что в двух метрах от меня технику можно было даже не пытаться включать. В пределах пяти с ней творилась «чертовщина» — я не вру, народ именно так и определял суть проблемы. До десяти метров просто не работала связь. Последнее радовало несказанно: хотя бы водитель не станет отвлекаться на телефон.

* * *

Из протокола допроса по делу № [вымарано]Я обход территории лесопосадки делал с собакой, как по должностной инструкции положено. Вдруг она (собака — прим. следователя) сорвалась и понеслась вглубь леса. Смотрю — копает что-то. Присмотрелся — рука чья-то. Ну, я её (собаку — прим. следователя) оттащил, в милицию (полицию — прим. следователя) позвонил. Сообщил, что труп в лесу. Дождался, проводил, показал. Всё.

Из объяснения следователя [вымарано] по делу № [вымарано]Сообщение об обнаружении трупов в лесопосадке поступило в следственный отдел из дежурной части. Я как дежурный следователь известил судебно-медицинских экспертов и вместе с ними выехал на место.

В яме обнаружены пять трупов. Положение тел такое, будто погибшие пытались выбраться наружу. Вот только убиты они были до захоронения. Под ногтями — земля и корни из той же ямы. К месту захоронения ведут следы от придорожного кафе. Там обнаружены следы крови, однако камеры ничего не зафиксировали: будто их специально отключили на время происшествия.

Опрос работников кафе результатов не дал. Погибших видели почти с самого утра, затем они куда-то делись. Никто за ними не наблюдал: местные бандиты, лишний раз нарываться никто не хотел. У одного из пятерых — перелом руки, полученный незадолго до смерти. Других зацепок нет. Отпечатков не обнаружено. Деньги и ценности похищены.

Считаю целесообразным проверить причастность местных преступных группировок. Возможные мотивы — раздел денег, территорий либо борьба за влияние.

Служебная записка особого отдела ФСБ РоссииИнформацию по делу № [вымарано] изъять. Лиц, ознакомившихся с ней и не имеющих соответствующего допуска, опросить, взять подписки о неразглашении. Установить наружное наблюдение.

В случае нарушения режима секретности разрешается ликвидация по схеме 3.

Глава 5

Городок, в который нас привёз рейсовый автобус, ничем не отличался от десятков таких же провинциальных городов. Когда-то его построили вокруг целого промышленного кластера. Теперь от заводов остались руины, из которых за три десятилетия растащили всё, что можно было унести. Уезжать отсюда было некуда и не на что. Молодёжь, сумевшая поступить в других городах, там и оставалась. Родители потихоньку доживали свой век среди развалин города, который сами строили. Вместо молодых парочек с колясками по улицам гуляло уныние. Над всем этим гордо восседало запустение.

Нужная мне доска объявлений нашлась прямо на остановке. Высадив нас, автобус пыхнул непроглядно-чёрным выхлопом и умчался подальше от этой безнадёги. Я подошёл к древнему аналогу социальных сетей и маркетплейсов. Объявлений было немного, а свежее и вовсе одно: «Сдам квартиру. Недорого». Главное — на нём указали адрес, а не телефон.

Оставалось найти улицу… Ну конечно. Конечно же, Ленина.

Я поднял голову. На ближайшем доме обнаружилась табличка с нужным названием. Закономерности продолжали работать.

Дом оказался вполне приличным: несколько подъездов, чистый, ухоженный двор. Натянув приветливые улыбки, мы отправились искать нужную квартиру.

— Вот только умертвиям я квартиру ещё не сдавала!

Дверь открыла бабушка лет семидесяти пяти и вместо «кто там» или хотя бы «здравствуйте» огорошила нас именно этой фразой.

Мы стояли с отвисшими челюстями. Я лихорадочно соображал, чем мы себя выдали и как человек вообще понял, что мы не люди.

— Что стоите, рты пораскрывали? Проходите, раз нелёгкая вас принесла. Только сразу скажу: пакостничать в городе не позволю. Иначе можете сразу свои вещички собирать и валить куда подальше.

Старушка провела нас на кухню, усадила за стол, а сама остановилась у подоконника. В тусклом свете предзимнего дня её приглаженные маслом седые волосы казались совсем белыми. Морщины складывались в причудливые узоры, тонкие губы были плотно сжаты. Она рассматривала нас выцветшими глазами и хмурилась.

На стене висела старая фотография молодого мужчины.

— Ну, рассказывайте. Откуда взялись и зачем в мой город приехали?

— Из морга, — ответила Маша.

— Это я вижу. Здесь-то что забыли?

— Нас разыскивают, — сказал я. — Город выбрал почти наугад. Просто рейс подвернулся подходящий: ехать долго, место тихое, поезда сюда не ходят, аэропорта нет.

— Тихое место, значит…

Старушка перевела взгляд на Алису. Губы её сжались ещё плотнее.

— С тобой у меня разговор короткий. Шавок Совета я здесь терпеть не намерена. Так своим и передай.

— Мы бежим от Совета, — ответила Алиса.

— Мы? Ты-то с каких пор? Пчёлы против мёда?

— Я больше не подчиняюсь Совету. Теперь я его.

Старушка недоверчиво прищурилась. Алиса подняла руку, сдвинула рукав и показала рабскую печать. Мою.

Хозяйка подалась вперёд. Несколько секунд молча разглядывала клеймо.

— Это не Совета.

— Нет, — подтвердила Алиса.

Старушка посмотрела на меня, потом снова на неё. Недоверие на её лице сменилось удивлением.

— Так вы беглецы? Вот почему мне гадание вас спрятать велело… Вы уж простите, что я на вас накинулась. Я и не помню, когда видела, чтобы кто из вас без клейма Совета ходил. Давайте теперь по порядку: что у вас случилось?

Мы рассказали свою историю. Только Маша наотрез отказалась сообщать, сколько лет провела призраком.

Выслушав нас, старушка взяла с подоконника старую пожелтевшую трубку, набила табаком и закурила. Дым окутал её, а когда рассеялся, перед нами стояла женщина лет тридцати, с огненно-рыжими кудрями и изумрудными глазами. От морщин не осталось и следа.

Вот так я и узнал, что сказки про ведьм — тоже никакие не сказки.

— Алая, — представилась хозяйка. — Можно Аля.

Аля внимательно осмотрела печать на руке Алисы, потом её крылья. Затем взялась за Машу. Та смущалась и поглядывала на меня: то ли стеснялась самой ведьмы, то ли не хотела, чтобы её осматривали при мне. Напоследок Аля добралась и до меня.

— Чудеса, — заключила она. — С этой-то всё понятно. — Она махнула в сторону Алисы. — А вот вас двоих просто не бывает. Сколько я на своём веку умертвий повидала, сколько нечисти всякой… Но чтобы обратно к жизни возвращались — впервые.

— Я ему то же самое сказала, — подтвердила Алиса. — В доступных мне архивах ничего подобного не упоминалось.

— И ты что же, внушил ей, чтобы она в тебя влюбилась?

Мы с Алисой одновременно кивнули. Алиса тут же залилась краской, а ведьма расхохоталась.

— Вот ты мне скажи, откуда ты такой взялся? — спросила Аля, отсмеявшись. — Ангелы не могут ни врать, ни любить. А ты просто взял и приказал!

Тут до меня дошло, почему Алису так корёжило, когда я отдал тот приказ. А я-то, дурак, думал, что она просто сопротивлялась.

Влип.

Пока я сидел, ошарашенный открытием, Маша уже хихикала на пару с ведьмой. На городок опускался вечер.

Аля угостила нас чаем с вареньем и бутербродами, сообщив, что полноценный ужин полагается готовить жене, а не арендодателю. При этом они с Машей снова захихикали. Неугомонный подросток к тому времени намертво оккупировал мои колени.

Потом ведьма проводила нас в квартиру напротив своей.

— Мне её старая подруга завещала. Тоже ни детей, ни родственников за свои годы не нажила. Живите пока. А завтра уже решим, что и как.

Квартира оказалась не слишком просторной, но всё-таки трёхкомнатной, с маленькой кухней и совмещённым санузлом. Мебель была старой, но ухоженной. Дверцы шкафов не перекашивались, тумбочки не зияли провалами утраченных ящиков. Кругом чистота и порядок, хотя чувствовалось, что здесь давно никто не жил. Каким волшебством ведьма поддерживала эту чистоту, оставалось только гадать.

После дороги мы по очереди сходили в душ и переоделись. Домашних вещей ни у кого не оказалось, зато чистые нашлись.

Я уступил очередь обеим дамам и пошёл мыться последним. Помощь Алисы в растирании спины отверг сразу, а на всякий случай ещё и стратегически запер дверь на щеколду. Рассмотрел в зеркале помолодевшее тело, быстро ополоснулся и вышел прямиком в скандал.

При виде меня он мгновенно затих. Его участницы разбежались по разным спальням и теперь буравили друг друга взглядами из дверных проёмов.

Я мысленно обматерил всё на свете, нашёл в шкафу шерстяной плед и демонстративно завалился на диван. Спиной ощутил немое недоумение обеих и провалился в спасительное беспамятство.

Утро иногда бывает добрым. А ещё оно бывает совсем не таким, как ты ожидаешь.

Я недооценил упрямство женского пола. Проснулся оттого, что лицо мне щекотали… Перья? Повернуться мешал кто-то, крепко прижавшийся к спине. Почувствовав, что я проснулся, заговорщицы даже дышать перестали.

Меня перенесли в одну из спален и устроились по обе стороны. Как им удалось при этом меня не разбудить, так никто впоследствии и не признался. Очень хотелось отчитать обеих нарушительниц уединения, но выяснять отношения с утра я был не готов. Тем более имелись вопросы поважнее. Их я собирался задать ведьме.

Мы умылись, состроили голодные и жалостливые лица и позвонили хозяйке. Та нашему приходу не удивилась. На кухне уже ждал нехитрый завтрак: овсяная каша, бутерброды с маслом и чай.

За завтраком я наконец рассмотрел вчерашнюю фотографию. Мужчине на ней было лет тридцать. Девушки на такого должны были пачками вешаться.

— Аля, а кто это у тебя на стене?

— Пётр. С первыми строителями сюда приехал.

— Ты здесь уже жила?

Ведьма отошла к подоконнику, взяла трубку и, не закуривая, заговорила.

— Я тут столько живу, что уже и сама не помню, как очутилась. Всю местную нечисть давно под корень вывела. Когда сюда советы пришли свои заводы строить, уйти хотела, да земля не пустила. Привязана я к ней. А людям вредить ведьмам не дозволено. Не работает наша магия на людей, разве что морок навести, чтобы не узнавали. Можно, конечно, яду сварить или зверью нашептать… Да только влюбилась я в этого самого Петра. И не поднялась рука ни его прогнать, ни друзей его.

— Вы поженились? — спросила Маша.

— Нет. По нему все девчонки сохли. И я сохла. А он уже женат был. И ни в какую не хотел брачный обет нарушать. А потом война. Дом у него в Бресте был, и семья там осталась. Я знала, что они в первый же день погибли, да сказать не решилась. Он сразу поехал, даже ждать не стал, когда бумага придёт. На прощание я ему оберег дала. Тот его всю войну хранил.

— Он вернулся?

— После войны приехал сюда. Посмотрел на меня и спрашивает: «Ты знала, что мои все погибли?» А я ему соврать не могу. Только киваю. Он и говорит: «Зачем тогда мне жизнь спасла, а им нет?» Ну, я всё и рассказала. Кто я, что я. Что полюбила, а семью его не спасла. Сначала не хотела, а потом поздно было. Я ведь не злая. Тоже своего счастья хотела. Как опомнилась, так решила хоть его сохранить. Чтобы было перед кем покаяться.

Аля замолчала, стиснув трубку в ладонях. В зелёных глазах горели изумрудные искры.

— Если бы не та война, которую Совет развязал, сколько хороших людей осталось бы жить!

— Что Пётр тебе ответил?

— Подозревал Пётр кое-что и раньше, да только покаяния моего не принял. В то, что я ведьма, поверил далеко не сразу. Люди тогда всё меньше в невидимый мир верили. Лешие да колдуньи у них только в детских сказках остались. И про войну не поверил. Что это потусторонние силы её развязали: нашёптывали, разум туманили тем, кто потом всю эту беду с поводка спустил. Зачем? Рабов себе набрать, вот зачем.

Аля повертела в пальцах трубку.

— Только рабы-то хилые вышли. Бледные тени вместо сильных душ. Народ до конца стоял, и с той, и с другой стороны труса не праздновали. Были, конечно, единицы. А рассчитывали-то на миллионы. Вот и вышел пшик. Кто всё это устроил, те, конечно, попировали. Да только одно дело — плотно поужинать, другое — свой ресторан завести. Масштаб не тот. И как мне было это объяснить человеку, которому в чертовщину даже верить не положено?

Она замолчала, глядя на фотографию.

— Домой он так и не поехал. Как туда ехать? Дом пустой, никого не осталось. Всю войну по окопам, под пулями — и возвращаться не к кому. Поселился на другом конце города. Меня обходил. А что тут обходить-то? Город маленький. Сегодня мимо прошёл, завтра кивнул, послезавтра рукой махнул. Через пять лет сам пришёл. Говорит: «Не собирался. Ноги привели». Я одна его ещё прежним помнила. Не убитым горем, не потерявшим всё. Знала, что у него на душе. Так и зажили. О свадьбе речи не было. Я Петра любила. А он… Я ему про довоенную жизнь напоминала. Мне и того хватало.

Маша изо всех сил пыталась не заплакать, глаза блестели от подступавших слёз. Алиса молчала, опустив голову. А у меня появился ещё один вопрос, который я задам Совету, когда представится возможность.

— Ты не пробовала найти его семью среди умерших?

— Пробовала. Поздно спохватилась, их души уже истаяли. Даже последнего «прости» сказать не вышло.

— Откуда ты знаешь, что именно Совет развязал войну?

— В нашем мире ничего не делается без его ведома. Формально в дела людей вмешиваться нельзя. Но Совет вмешивается.

— Как?

Вот тут я действительно удивился. По идее, живые даже духов не видят.

— Про тайные ордены слышал? Тамплиеры, иллюминаты, масоны… У немцев ещё «Аненербе» была.

— Кто о них не слышал? Только я всегда считал, что это клубы для зажравшихся богатеев.

— Клубами для богатеев они стали, когда во все властные структуры пролезли. А изначально это был круг посвящённых. Знали, как мир устроен и как с потусторонним связаться. Люди сами на связь выходили, значит, законов никто не нарушал. А уж потом Совет то ложью, то полуправдой — это ему лучше всего удаётся — влиял на людей.

— Тайные ордены давно неактуальны, — сказала Алиса. — Мы напрямую работаем с государственными спецслужбами.

— То есть наши спецслужбы теперь агенты Совета?

— Не все, конечно. Рядовым сотрудникам такое не сообщают. Они ни про Совет не знают, ни про то, что во всех государствах давно с нами сотрудничают. Продолжают свою «Большую игру» в полной уверенности, что противник ничего не знает.

— Вот ведь как я от жизни отстала, — всплеснула руками Аля. — Правда, вряд ли от этого кому-то стало лучше.

На кухне замолчали. Ведьма смотрела в окно и держала так и не зажжённую трубку. Маша ковыряла ложкой остатки каши. Я пытался осознать, куда всё-таки умудрился вляпаться.

Алиса встала, подошла ко мне и взяла за руку. Я поднял голову. Её глаза были полны преданности и обожания.

— Я никогда не делала людям ничего плохого. Понимаю, от ангела это странно слышать, но святой я не была. Ты не сделал меня своей рабыней. Ты меня освободил. И я готова тебе служить не из-за клейма, а потому, что благодарна. Ты мне веришь?

— Я не искал себе слуг. И сейчас говоришь не ты, а моя печать. Тот приказ, который я тебе дал. Я не хотел. Прости. Постараюсь всё исправить.

Алиса прикрыла мне рот ладонью.

— Я впервые за много лет просто счастлива. Ничего не меняй.

Аля сделала вид, что кусты за окном внезапно стали необыкновенно интересными. Маша — что каша у неё не только во рту, но и в ушах. Покрасневшие кончики этих самых ушей выдавали её с головой.

— Хочешь узнать, правду она говорит? — внезапно спросила ведьма.

— Ангелы не умеют врать, — сказал я, не отводя взгляда от Алисы.

— Говорить только часть правды они прекрасно умеют. Я не о том. Хочешь узнать, настоящие ли у неё чувства?

— Наверное, — ответил я после паузы.

— Так сними с неё печать, — хмыкнула Аля, всё ещё глядя в окно.

— Нет! — одновременно крикнули Алиса и Маша.

Маша вскочила со стула и сжимала нож для масла. Выглядело нелепо: таким даже порезаться трудно. Вот только она по-настоящему испугалась и пыталась меня защитить.

Я перевёл взгляд на Алису. В её глазах тоже был страх.

— Пожалуйста, не снимай. Лучше убей. Я хотя бы умру свободной от всей той лжи. Печать не только подчиняет. Она защищает меня: пока стоит твоя, другой свою наложить не сможет.

Она опустилась на колени, не выпуская моей руки.

— Если ты забыл, эта сука нас убить хотела! — выкрикнула Маша. — Я ей этого никогда не прощу! Хоть тысячу лет пусть тебе служит. Она хотела тебя у меня отнять!

— Ну, или давай я погадаю, — сказала Аля и закатилась смехом.

— Вот ведьма! — прошипела Маша.

— Самая настоящая, — подтвердила та, оборачиваясь. — Ну так что, гадать?

— Гадай! — Алиса поднялась и посмотрела ей прямо в глаза. — Что тебе нужно? Кровь? Перья? Волосы? Что?

Аля взяла со стола ложку, которой ангел, наверное, впервые в жизни ела кашу, и, не отводя взгляда от Алисы, выбросила её в окно.

Со двора раздалось «бдзынь-мяу-кар». Кажется, столовый прибор только что прервал чью-то охоту. И, возможно, завтрак.

— Абракадабра! — произнесла ведьма с каменным лицом.

Мы уставились на неё.

— Если вы думаете, что для гадания ведьмам нужны какие-то вещи, почему бы не такая чепуха?

Она продолжала играть с Алисой в гляделки. И тут я заметил: в зелёных глазах ведьмы плясали искры настоящего огня. Взгляд Алисы застыл.

Я всмотрелся в глаза Али и очутился на вершине огромного холма.

Вокруг стояла непроглядная ночь. В небе не было ни звёзд, ни луны. Холм окружал такой густой лес, что даже зверю не пробраться. А на самой вершине — ни дерева, ни куста, ни травинки.

Лысая гора. Место ведьмовских шабашей и обрядов тоже существовало на самом деле.

Посреди голой вершины горел костёр. Вокруг него танцевала Алая ведьма. Она двигалась так, будто сама была языком огня, оторвавшимся от пламени. По другую сторону костра на коленях стояла Алиса и смотрела в огонь.

Я замер, заворожённый, и кожей ощутил льющуюся из костра силу.

Нет, не так. Силу.

Она шла волнами, и ведьма танцевала в её потоках. Мне вдруг захотелось попробовать самому. Я мысленно потянулся к огню.

Волны стали осторожнее. Сила словно испугалась незваного гостя. Но я уже не таясь подошёл к костру и, повинуясь внезапному наитию, погладил ладонью языки пламени.

Обжечься я не боялся. Этот огонь и был Силой. Костёр видели лишь непосвящённые.

Ещё мгновение — и вместо пламени передо мной билось ярко-алое сердце ведьмы.

Всё здесь было ненастоящим. Кроме этого сердца.

Я улыбнулся своей догадке и вновь очутился на маленькой кухне.

Секундная стрелка на настенных часах подумала, судорожно дёрнулась и дальше побежала в привычном ритме. Конечно. Всё, что произошло на Лысой горе, было за пределами мира, а время подождало, пока я соизволю вернуться.

Одновременно с вернувшимся временем охнула Алиса. Аля побледнела и начала оседать. Я успел подхватить её прежде, чем она упала.

Маша испуганно зажала рот ладошкой. Из второй руки бутерброд с маслом так и не выпустила.

Через несколько секунд ведьма пришла в себя. Я посмотрел на неё.

— Если хотел пообниматься, мог просто попросить. Зачем сразу в душу лезть?

Выбираться из моих рук она не торопилась. Только обворожительно улыбнулась.

Алиса всё ещё стояла посреди кухни с отсутствующим взглядом и ни на что не реагировала.

— Ты мне её там не сломала своими обрядами? — спросил я, отпуская Алю.

— Если она так и останется стоять, я не против, — сообщила Маша с набитым ртом.

— Нет, конечно. Сейчас досмотрит свои сны и будет как раньше.

— Это надолго?

— Пара минут. А ты мне вот что скажи, нежить ненормальная: как ты смог коснуться истинного пламени?

— А что произошло? — влезла Маша.

Судя по тому, с какой скоростью она поглощала завтрак, уши у неё должны были ходить ходуном от жевания. Но я подозревал, что двигались они от любопытства. Жевала она для прикрытия.

— Как будто я сам понимаю, — пожал плечами я, отвечая сразу обеим.

— Что ты знаешь о ведьмах? — спросила Аля, немного подумав.

— Вы не люди и не духи. Долго живёте, пользуетесь своей магией. Гадаете, проклинаете. Селитесь в избушках посреди дремучего леса.

— Добрых молодцев в печках готовите, — хихикнул из-за стола неугомонный ребёнок.

— И с Кощеем Бессмертным дружим. Все сказки вспомнили?

Возмущение было настолько наигранным, что сомнений не оставалось: ведьма не обиделась.

— Вы появились раньше людей. И источник вашей магии — не сила духа и не вера, — неожиданно вступила в разговор Алиса. — Спасибо, Аля. Я увидела всё, что мне было важно знать.

Ведьма кивнула и задумалась, будто решая, продолжать ли рассказ.

— Да, мы не люди. Да мы и сами не знаем толком, кто такие. Только люди появились гораздо позже. Тысячелетиями каждая жила в своём лесу. Никто не помнил, откуда взялся. Просто в какой-то миг осознали себя. Стали искать друг друга, а вместе жить не могли: своя земля надолго не отпускала.

— Ты про шабаши?

— Да. Иногда собираемся. Как раз в конце осени.

— На День всех святых?

— Бывает, что и на него. На самом деле — когда земля засыпает. Она, кстати, уже почти уснула. Пока земля спит, мы её зова не чувствуем. Можно и отлучиться. Всем удобно.

— А где собираетесь?

— Когда как. Сейчас всё чаще в тёплые страны слетаемся. Был период, когда в тундре собирались. Представляете веселуху?

Аля едва сдерживала улыбку.

— А я смогу стать ведьмой? — спросила Маша.

— Никто не может. Мы даже не знаем, как появились. Да и осталось нас немного. Кого инквизиция сожгла, кого люди камнями забили, кого войны унесли. Сами мы не умираем. В лесах зверья бояться не приходится. Смерть нам только люди и принесли.

— Сколько вас сейчас?

— Тридцать семь. Из сотен тысяч, что жили в лесах до появления людей.

— И вы ничего людям не сделали?

— Не можем. Ты себе руку отрезать можешь? Вот и я не могу. Человек для меня — всё равно что рука. Приворожить, отворожить, морок наслать — вот и всё, что нам дано. Даже человеческую судьбу читать нельзя.

— Почему?

— Потому что это тайна. Это вот её судьбу я прочитать могу. — Аля кивнула на Алису. — Хотя и это всё чушь. Останетесь наедине, она сама всё расскажет. Ну или покажет.

Ведьма подмигнула Алисе. Та так залилась краской, что даже Маша поперхнулась чаем.

— Я этой курице ничего показывать не позволю!

Я щёлкнул Машу по носу и велел перестать обижать Алису. Она, конечно, нехотя согласилась. Я, конечно, ни капли ей не поверил.

— Аля, мы очень благодарны, что ты позволила нам пожить здесь. Нам сейчас важно отсидеться и во всём разобраться.

Ведьма махнула рукой.

— С меня не убудет. Живите. И ещё: завтра сходите в городскую администрацию, спросите Ирину Витальевну Гусеву. Скажете, что от меня. Она вам документы сделает. Я сказала, что вы мои дальние родственники. Приехали, потому что дом сгорел со всеми вещами и бумагами. Вам же надо внимания не привлекать. Ребёнок в школу не ходит — сразу люди шептаться начнут. А в школу без документов никак.

— А нельзя им глаза отвести? — с надеждой спросила Маша.

— Можно. Но я не стану из-за капризной девочки морок на весь город наводить.

— Стоило оживать, чтобы опять пойти в скуку смертную…

Бурчание раздалось из чайной кружки. Громкость была рассчитана так, чтобы его расслышал каждый на кухне.

— Я могу помочь тебе стать самой красивой девочкой в классе, — неожиданно предложила Алиса.

Она присела рядом и обняла Машу за плечи. Та рассеянно кивнула, поблагодарила всех, особенно Алю, за завтрак и, опустив голову, вышла из кухни.

Ведьма набила трубку какой-то травой и закурила. Алиса принюхалась и удивлённо посмотрела на неё.

— Что? Если хочешь сделать её самой красивой, я тоже свою лепту внесу.

Я ничего не понял и счёл за лучшее тоже поблагодарить хозяйку и отправиться в отведённую нам квартиру.

Теперь предстояло обжиться на новом месте и придумать, что делать дальше. А ещё узнать наверняка, кто объявил на нас охоту и почему. Когда узнаем, решим, как её прекратить.

Итак, пункт первый — легализация в качестве людей.