Шёпот Короны

Пролог

Трактир «Лисья нора» стоял на углу рыночной площади — сразу за каменным колодцем, напротив ратуши. Его дверь сегодня распахнули настежь: внутри было душно от жареного лука, кислого эля и двадцати тел, которые давно не видели бани. Сквозь открытый проём тянуло свежестью с реки и навозом с конного ряда. Внутри, за длинными столами, сидели свои: возчики с мозолистыми пальцами, двое обнищавших рыцарей в потёртых плащах, старый лудильщик с женой да трое солдат из городского гарнизона. У очага полудохлый шпильман перебирал струны виелы, но не играл — настраивался. Трактирщик по имени Жак Дюваль, коренастый бритоголовый человек с сединой в рыжей бороде, протирал глиняную кружку и поглядывал в окно. На площади уже собирался народ.

— Слыхали, что в замке говорят? — тихо спросил возчик, наклоняясь к соседу. — Король-то… нездоров вовсе. Говорят, вчера служанку выпороли до полусмерти за то, что подала вино не вовремя.

— А ты не кричи, — одёрнул его старый солдат с пустым рукавом. — У стен уши есть.

— Какие уши? Монфор со своей сестрицей только и ждут, чтобы старый король дух испустил. Тогда они девчонкой завладеют.

— Девчонке двенадцать, — вздохнул лудильщик. — Что она понимает? А отец её… — он оглянулся и понизил голос до шёпота, — отец её руки по локоть в крови. Я ещё помню, как на рыночной площади головы рубили по его приказу. За кусок хлеба, украденный с лотка.

Жена лудильщика перекрестилась и пробормотала молитву.

— Не поминайте лихом, — сказал Жак, ставя кружку на стойку. — Король — помазанник Божий. Бог ему судья.

— Бог — да, — усмехнулся солдат. — А людям — жить. Налоги поднял втрое, крестьяне бегут в леса, деревни пустеют. А он всё требует золота на свои охоты да пиры. Я сам видел, как два года назад на базарной площади пытали человека за то, что он назвал налог грабительским.

— Тише, — сказал второй солдат, коренастый чернобородый. — Такие разговоры до добра не доводят. У Монфора длинные руки.

— А что Монфор? — вступился возчик. — Монфор такой же, только моложе и жаднее. Вон, говорят, он уже поместья покойной королевской любовницы прибрал к рукам. Пока король болел, он там всё переписал на себя.

Разговор стих, потому что за окном прозвучал рог. Коротко. Один раз. Так трубят только королевские глашатаи. Движение в «Лисьей норе» замерло. Шпильман зажал струну ладонью. Жак выпрямился, кружка повисла в руке. Снаружи, в двадцати шагах от порога, на дощатом помосте стоял гонец в синем плаще с вышитым серебряным львом — гербом дома Аврелиус. Рядом застыли два сержанта с алебардами, лица каменные. Глашатай поднёс к губам медный рупор, и его голос прокатился над площадью, врываясь в открытую дверь трактира:

— Именем регентского совета! Его Величество король Эймон Аврелиус отошёл ко Господу минувшей ночью, после долгой и тяжкой болезни!

В трактире кто-то перекрестился. Жена лудильщика охнула и прижала ладонь ко рту. Но это был единственный звук сочувствия.

— Королю было шестьдесят три года. Двадцать семь лет он правил королевством. Да упокоит Господь его душу!

— Упокоит, — тихо, одними губами, повторил один из солдат, не поднимая глаз от кружки. — Если захочет.

— Согласно законам королевства, престол переходит к его единственной законной дочери — принцессе Элиссе Аврелиус!

Толпа на площади зашумела. В «Лисьей норе» стало тихо, как в склепе.

— Её Королевскому Высочеству двенадцать лет. До совершеннолетия страной будет управлять регентский совет в составе лордов-хранителей!

Глашатай свернул пергамент. Сержанты синхронно ударили древками о помост — знак, что объявление окончено.

И тут же из толпы, откуда-то из задних рядов, донёсся одинокий, неуверенный голос:

— Да здравствует королева Элисса!

Никто не поддержал. Крик повис в воздухе и угас, как свечка на ветру.

В «Лисьей норе» заговорили не сразу. Первый солдат — тот, что с нашивками графа Монфор, жилистый бледный мужчина с родимым пятном на щеке — отодвинул пустую кружку и произнёс негромко, но так, чтобы было слышно всем:

— Долгая и тяжкая болезнь, говорите? Я помню его ещё год назад: он на охоте зайца верхом догонял. А потом вдруг — хворь. Удобная хворь, вовремя пришла.

— Не твоё дело, — оборвал его чернобородый. — Скажешь не то — и сам заболеешь. В подземелье сыро и крысы голодные.

— А что тут говорить? — вставил третий, самый молодой солдат. — Все знают, что король был… крут. Но девчонка — не он. Может, Господь послал нам испытание, а может, и шанс.

Старый лудильщик зашевелился на лавке, опершись на клюку.

— Я слыхал от племянника — тот служит в замке поварёнком, — слыхал, что в последний год король сам не свой был. Кричал по ночам. Боялся. И слуги шептались, что он… того… не все дома. С голодухи ли, с жестокости ли — а только Бог шельму метит. Помню, пять лет назад он приказал отрубить руки булочнику за то, что тот подал чёрствый хлеб к королевскому столу.

— А теперь этот булочник мёртв, — жёстко сказал первый солдат. — А у власти те, кто помог королю стать таким. Ты посмотри на Монфора — он уже регентом себя чует. И сестрица его, Изабелла, мать королевская, — она из-под венца на трон метила.

— Замолчите! — оборвал их трактирщик Жак, выходя из-за стойки. — На площади полно ушей. И некоторые из них платят серебром тому, кто принесёт лишнюю сплетню.

Он прошёлся между столами, подливая эль из кувшина. Когда наклонился к столу солдат, добавил тихо, почти в ухо чернобородому:

— Что было — то было. Король правил как умел. Теперь у нас королева-девчонка. И будет у неё муж, и будет война, и будет ещё много чего. Ваше дело — пить и помалкивать.

— А твоё, хозяин? — усмехнулся бледный солдат.

— Моё — держать дверь открытой, — ответил Жак, выпрямляясь. — И слушать.

За окном площадь понемногу расходилась. Люди расходились неохотно, оглядываясь, перешёптываясь. В воздухе висело то особое напряжение, которое бывает перед грозой, когда небо ещё ясное, но птицы уже замолкли. Женщины крестились. Мужчины хмуро смотрели в землю. Никто не плакал. Никто не славил нового правителя. Старая нищенка, торговавшая у колодца, перекрестилась трижды и сказала вслух, ни к кому не обращаясь:

— Царствие ему небесное. Тяжёлый был человек, тяжёлый. Может, теперь легче станет.

— Не станет, — буркнул возчик, запрыгивая на телегу. — Монфор и Изабелла — те ещё змеи. Девчонку сожрут.

— А герцог д'Ортанс? — спросил кто-то. — Говорят, он верный пёс покойного.

— Верный, да больной. Кашляет кровью, говорят. Недолго ему осталось.

Шпильман наконец тронул струны — медленно, печальный напев, который никто не заказывал. Возчики переглянулись. Жена лудильщика заплакала — не от горя по королю, а от тяжёлого предчувствия.

Жак подошёл к окну, посмотрел на пустеющую площадь. На дощатом помосте уже разбирали королевский герб. Сержанты ушли. Остался только ветер, который гонял солому и обрывки пергамента.

— Эй, хозяин, — позвал чернобородый солдат. — Ещё кружку.

— Денег нет, — ответил Жак, не оборачиваясь.

— Запиши.

— Записываю уже три года. Хватит.

Солдат выругался, но смолчал.

А шёпот уже полз из города в город, из трактира в трактир, обгоняя королевских гонцов. Он перекатывался по торговым путям, оседал на постоялых дворах, вплетался в молитвы и проклятия. Люди говорили о старом короле такое, что при его жизни привело бы на плаху. Теперь же они не боялись. Теперь они только шептались.

Но шепот иногда бывает громче крика.

Короны падают не от удара меча.

Они падают от шёпота.

Никто не знал, что принц Гастон окажется жестоким тираном.

Глава 1

Она проснулась от того, что кто-то бежал по коридору. Не прошёл — бежал. В замке Аврелиус никогда не бегали. Только по тревоге или если случилось что-то страшное. Элисса села на кровати, прислушалась. За окном только начинало сереть — то предрассветное время, когда петухи ещё не откричали, но птицы уже проснулись. В замке царила та особенная тишина, которая бывает перед бурей, когда даже мыши замирают. Топот стих. Потом через минуту раздался снова, ближе, и за её дверью кто-то остановился, тяжело дыша.

— Ваше Высочество, — голос кормилицы Элины дрожал. — Вы проснулись?

— Войдите.

Дверь отворилась. Элина стояла на пороге в тёмном платье, без обычной белой накидки, лицо бледное, глаза красные. Она вошла, прикрыла дверь и опустилась на колени перед двенадцатилетней принцессой. Этого Элисса не видела никогда — Элина не кланялась ей, потому что растила её с пелёнок и была ей почти матерью.

— Ваше Высочество… король… ваш отец… отошёл ко Господу нынешней ночью.

Элисса не заплакала. Она смотрела на морщинки вокруг глаз кормилицы, на седые волоски, выбившиеся из-под чепца, и чувствовала, как внутри всё сжимается в холодный комок. Но слёз не было. Странно — она любила отца. Или думала, что любила.

— Как? — спросила она. — Он же вчера ужинал со мной. Он смеялся. Он сказал, что завтра мы поедем на охоту.

— Лекарь говорит — сердце, — ответила Элина, не поднимая глаз. — Пришло внезапно. Король заснул и не проснулся.

Элисса высвободила руку, которую кормилица пыталась сжать. Губы её дрожали, но она закусила нижнюю губу и заставила себя не разреветься. Она — принцесса. Принцессы не плачут при слугах.

— Я хочу его видеть.

— Нельзя, — Элина взяла её за руку снова, настойчивее. — Ваша мать приказала никого не впускать. Тело уже омывают и готовят к погребению.

— Почему? — Элисса посмотрела на неё в упор. — Я его дочь. Я имею право проститься.

— Ваше Высочество, прошу вас, — Элина зашептала, оглядываясь на дверь. — Не сейчас. Потом. После того, как…

Она не договорила. Элисса заметила, что кормилица избегает её взгляда. Так она делала всегда, когда хотела что-то скрыть.

— Элина, — сказала Элисса, вставая с кровати. Босые ноги коснулись каменного пола — холодного, как в склепе. — Что говорят люди?

— Какие люди, ваше Высочество?

— Все. Слуги. Стража. Те, кто был рядом с отцом.

Элина молчала. Элисса подошла к ней вплотную.

— Ты моя кормилица. Ты кормила меня грудью, когда мать отказалась. Ты меняла мои пелёнки. Ты учила меня молиться. Не смей мне лгать.

Элина опустила голову. Плечи её вздрогнули.

— Говорят… — прошептала она, — что у короля лицо было спокойное. Очень спокойное. Слишком спокойное для того, кто умер в муках. И что лекарь пришёл только через час. И что ваша мать… ваша мать не плакала.

— А что ещё говорят? — Элисса чувствовала, как внутри разрастается холод. Не тот холод, который от страха, а другой — от предчувствия.

— Говорят, — Элина подняла глаза, и в них стояли слёзы, — что ваш отец был… нехорошим человеком. Что слуги облегчённо вздохнули, когда узнали. Что многие в эту ночь спали спокойно впервые за много лет.

Элисса отшатнулась.

— Как ты смеешь? — прошептала она. — Он был королём. Он был моим отцом.

— Я знаю, ваше Высочество. — Элина перекрестилась. — Прости меня, Господи. Но правда есть правда. Пойдите на кухню, послушайте, что говорят повара. Пойдите в конюшню, спросите грумов. Ваш отец… — она запнулась, — король Эймон правил железной рукой. Казни без суда, налоги, от которых люди бежали из деревень. Я сама видела, как три года назад на площади рубили голову булочнику за то, что его хлеб показался чёрствым королевскому столу.

Элисса закрыла уши ладонями.

— Не хочу слушать.

— Вы должны, — Элина мягко отвела её руки. — Вы теперь королева. Или скоро станете. Вы должны знать, какой была правда. Чтобы не повторить ошибок.

Элисса стояла посреди комнаты, босиком, в ночной рубашке, и смотрела на кормилицу. В голове шумело. Вчера отец смеялся за ужином. Он гладил её по голове и говорил: «Ты у меня умница, Элисса. Ты будешь лучше меня». Она тогда не поняла, что он имел в виду. Теперь, кажется, начинала понимать.

— Одень меня, — сказала она твёрдо. — Я пойду в часовню.

— Но ваша мать велела вам оставаться в покоях до её распоряжения.

— Я — дочь короля. И пока меня не короновали, я ещё не обязана слушаться каждого приказа. Особенно если приказ отдаёт не король.

Элина вздохнула, но спорить не стала. Она помогла принцессе надеть тёмно-синее платье — траурных платьев у Элиссы ещё не было, их должны были сшить сегодня же. Волосы она расчесала и собрала в простую косу.

— Возьмите накидку, — сказала Элина. — В часовне холодно.

В часовне действительно было холодно. Пахло ладаном, воском и ещё чем-то сладковатым — возможно, бальзамом, которым натирают тела перед погребением. Несколько свечей горели у алтаря, но главный свет давали узкие стрельчатые окна — за ними уже занимался рассвет, серый и неприветливый.

Элисса опустилась на колени перед распятием. Сложила руки, закрыла глаза. Но молитва не шла. В голове крутились обрывки разговоров, которые она слышала за последние годы и не придавала им значения. «Король сегодня в гневе, упаси Господь попасться ему под руку». «Граф Монфор опять наушничал, и король приказал высечь конюха». «Королева-мать плакала ночью, я сама слышала». Мать плакала. Элисса никогда не видела мать плачущей. Изабелла была всегда спокойной, холодной, с каменным лицом. Иногда Элиссе казалось, что мать вообще не умеет чувствовать. Но если слуги говорили правду — плакала. Значит, всё же умела.

— Господи, — прошептала Элисса в пустоту алтаря. — Прими душу моего отца. И прости ему его грехи, если они были.

Она не знала, зачем добавила последнее. Просто — почувствовала, что должна. Часовня постепенно наполнялась людьми. Приходили слуги, становились в углах, крестились, шептали молитвы. Никто не подходил к Элиссе, никто не заговаривал с ней. Она чувствовала на себе взгляды — любопытные, сочувствующие, иногда — странно — облегчённые. Люди облегчённо крестились и шептали: «Слава Тебе, Господи, отмучился».

Отмучился? Отец мучился? Она не понимала.

Когда простояла на коленях около часа, к ней подошла старая монахиня сестра Агнес — та, что прислуживала в часовне тридцать лет. Она положила сухую морщинистую руку на плечо Элиссы.

— Дитя моё, — сказала она тихо. — Иди в свои покои. Здесь холодно. Ты простудишься.

— Я хочу молиться, — ответила Элисса.

— Бог уже услышал тебя. А теперь иди. У тебя будет много дней для молитв.

В голосе монахини было что-то, что заставило Элиссу поднять голову. Сестра Агнес смотрела на неё с грустью — и ещё с чем-то, похожим на уважение.

— Сестра, — спросила Элисса, — вы знали моего отца?

— Знала, дитя.

— Каким он был?

Монахиня помолчала. Оглянулась на двери — никто не подслушивал.

— Он был королём, — сказала она наконец. — А короли редко бывают хорошими людьми. Власть портит. Власть без страха Божьего — особенно. Твой отец боялся Бога? Боялся. Но страх Божий не сделал его добрее. Он сделал его только… осторожнее. Он не каялся. Он боялся кары, но не раскаяния.

— Вы хотите сказать, что он был злым?

— Я хочу сказать, — сестра Агнес перекрестилась, — что Господь милостив и прощает всех, кто искренне кается. А каялся ли твой отец — это между ним и Богом. Нам, живым, не судить.

Она поклонилась и ушла в ризницу.

Элисса осталась одна. Встала с колен — ноги затекли. Подошла к окну. Внизу, во дворе, уже суетились люди. Слуги таскали сундуки, конюхи седлали лошадей, повара бегали с корзинами. Траурный ритуал начинался. Кто-то должен был поехать в соседние города с вестью о смерти короля, кто-то — готовить собор к отпеванию, кто-то — заказывать траурные платья для всей знати. Жизнь продолжалась. Даже после смерти короля.

Элисса вышла из часовни и направилась к себе. В коридоре она столкнулась с молодым грумом — парнишкой лет шестнадцати, который таскал охапку сена.

— Ты откуда? — спросила она.

— С конюшни, — ответил он и вдруг, спохватившись, поклонился. — Простите, ваше Высочество, не узнал.

— Ничего. Скажи, ты слышал о смерти короля?

Парень побледнел.

— Слышал, ваше Высочество.

— И что говорят на конюшне?

Он замялся, переступил с ноги на ногу.

— Говорят… — начал он и замолчал.

— Говорят, что? — Элисса смотрела на него в упор.

— Говорят, что теперь легче вздохнётся, — выпалил он и тут же прикусил язык. — Простите, ваше Высочество. Я не хотел…

— Иди, — сказала она. — Я никому не скажу.

Он убежал, чуть не уронив сено. А Элисса пошла дальше. Легче вздохнётся. Это говорили слуги о её отце. О короле, которого она считала добрым, потому что он улыбался ей за ужином и называл умницей. Но он не улыбался слугам. Он не называл умницами тех, кого отправлял на плаху. Элисса вошла в свои покои. Элина уже ждала её с кувшином горячей воды и полотенцем.

— Умойтесь, ваше Высочество, — сказала она. — И позавтракайте. День будет долгим.

— Я не хочу есть.

— Надо. Вы — королева. Королевы должны быть сильными.

Элисса села за маленький стол у окна. Элина поставила перед ней тарелку с кашей, кувшин с молоком, ломоть хлеба с маслом. Есть не хотелось, но она заставила себя сделать несколько глотков молока и отщипнуть кусочек хлеба.

— Элина, — спросила она, жуя. — А что будет теперь?

— Будет коронация, ваше Высочество. Вы станете королевой.

— А потом?

— Потом будет регентский совет. Лорды будут править за вас, пока вы не станете взрослой.

— А мать? Она будет править?

Элина помолчала.

— Ваша мать будет в совете. И граф Монфор. И другие лорды.

Элисса положила хлеб.

— Я не хочу, чтобы правил дядя Монфор. Он злой.

— Ваше Высочество…

— Я знаю, что ничего не могу изменить. Я просто говорю.

Она встала, подошла к письменному столу, взяла гусиное перо, открыла дневник. Элина, увидев это, вышла — знала, что принцесса не любит, когда подглядывают в дневник.

Элисса написала:

День смерти отца. Утро.

Отец умер. Элина сказала — сердце. Но я не верю. Не потому, что его убили — кажется, его никто не убивал. Просто… я не верю, что это был конец. Что-то здесь не так.

Элина сказала, что отец был жестоким. Что слуги облегчённо вздохнули. Грум сказал: «Теперь легче вздохнётся». Я не знала отца таким. Я знала его улыбающимся. Гладящим меня по голове. Обещающим взять на охоту. Может быть, я ничего не знала.

Сестра Агнес сказала, что короли редко бывают хорошими людьми. Значит ли это, что я, когда стану королевой, тоже перестану быть хорошей? Я не хочу. Мать не плакала. Или я не видела.

Я пойду на похороны и не заплачу. Принцессы не плачут при людях. Но потом, ночью, может быть, я позволю себе плакать. Об отце, которого я знала. Или о том, которого не знала. Я запомню этот день. Я запомню всё.

Боже, дай мне сил.

Она посыпала чернила песком, стряхнула, закрыла дневник и спрятала его под стопку книг. Под подушкой было слишком заметно.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала Элисса.

Вошла мать. Изабелла была в чёрном платье, с распущенными волосами — траурный обычай династии Аврелиус предписывал женщинам распускать волосы в первый день после смерти короля. Она была бледна, но спокойна. Глаза сухие.

— Элисса, — сказала она. — Ты готова?

— К чему, матушка?

— К приёму соболезнований. Через час в большой зале соберутся лорды. Ты должна быть там.

— Я хочу проститься с отцом.

Изабелла подошла ближе. Элисса заметила, что мать избегает смотреть ей в глаза.

— Ты простишься на похоронах. Через три дня.

— Почему я не могу увидеть его сейчас?

— Потому что тело уже омыли и облачили. Лекарь запретил вскрывать гроб. Это неуважение к покойному.

— Лекарь? — Элисса посмотрела на мать. — Какой лекарь?

— Медард. Он лечил отца последние месяцы.

— Я не знала, что отец болел.

— Он не хотел тебя беспокоить, — Изабелла отвернулась к окну. — Ты была ребёнком.

— Мне двенадцать. Я не ребёнок.

Мать резко повернулась.

— Ты — девочка, которая не знает жизни. Ты провела все эти годы в детской, с игрушками и няньками. Ты не знаешь, что такое государство, что такое налоги, что такое войны. Поэтому ты будешь слушать меня и регентский совет. И не задавать лишних вопросов.

Элисса хотела возразить, но сдержалась. Не время.

— Хорошо, матушка. Я спущусь в зал.

— Оденься прилично. Не в это серое тряпьё.

Изабелла вышла, оставив дверь открытой. Элисса смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри разрастается холод. Тот самый, который она почувствовала утром. Холод, который говорил ей: здесь что-то не так. Мать что-то скрывает. Или недоговаривает. Или боится.

Элисса позвала Элину.

— Помоги мне одеться. В тёмно-синее, то, что с серебряной вышивкой.

— Парадное, ваше Высочество?

— Да. Сегодня я впервые предстану перед лордами как их королева. Я должна выглядеть достойно.

Она села перед зеркалом. Элина расчесала её волосы, заплела в косу, уложила короной вокруг головы. Платье было тяжёлым — бархат, вышивка, длинные рукава. Элисса чувствовала себя взрослой и маленькой одновременно. Когда всё было готово, она подошла к окну. Внизу, во дворе, уже строились процессии. Лорды в ярких плащах, рыцари в парадных доспехах, слуги с факелами. В центре — катафалк, покрытый пурпурным бархатом с золотым крестом.

Гроб с отцом.

Элисса перекрестилась.

— Прощай, отец, — прошептала она. — Где бы ты ни был.

Она вышла из комнаты и пошла в большой зал — принимать соболезнования. Играть роль королевы. Улыбаться тем, кто, возможно, радовался смерти её отца. Терпеть взгляды матери, холодные и оценивающие. И чувствовать, как внутри неё, в самом глубоком месте, где прячутся все страхи и обиды, рождается что-то новое.

Не ненависть. Не злость.

Решимость.

Она поклялась себе в этот час: что бы ни случилось, она не станет такой, как мать. Не станет такой, как отец, каким его описывали слуги. Она будет другой.

Какой — она пока не знала.

Но она узнает.

Глава 2

Он узнал о смерти короля за час до официального объявления. Его разбудил стук в дверь — резкий, настойчивый, не терпящий возражений. Д’Ортанс спал плохо последние месяцы, но этой ночью ему почему-то приснился старый король Эймон. Не тот, которого все знали, а молодой, каким он был двадцать лет назад — на охоте, с соколом на руке, смеющийся. Д’Ортанс тогда ещё не служил ему, только смотрел издали, как на божество. Глупый мальчишка, который верил, что короли — это полубоги. Сон рассыпался от стука.

— Войдите, — сказал он, садясь на постели.

Дверь отворилась. На пороге стоял его оруженосец, мальчишка лет пятнадцати по имени Этьен, бледный, с трясущимися губами.

— Сир, — выдохнул он. — Король… король умер.

Д’Ортанс не вздрогнул. Не ахнул. Он посмотрел на оруженосца долгим взглядом, потом перевёл глаза на окно — за ним только начинало сереть.

— Когда?

— Ночью, сир. Мне сказал повар, он от кого-то из покоев.

— От чего?

— Говорят — сердце.

Д’Ортанс усмехнулся — криво, без веселья.

— Сердце, — повторил он. — Удобная смерть. Никто не спросит лишнего.

Он встал с постели. Тело ломило, в груди саднило — последние недели он кашлял по ночам, а иногда и днём. Лекарь Медард, старый хитрый лис, уже месяц твердил, что нужно беречься, пить отвары, избегать сырости. Д’Ортанс отмахивался. Сейчас не до болезней.

— Помоги одеться, — сказал он оруженосцу. — И принеси меч. Тот, с которым я не расстаюсь.

— Сир, вы же не собираетесь…

— Я собираюсь идти туда, где решается судьба королевства, — перебил д’Ортанс. — А в таких местах без меча делать нечего.

Он оделся быстро — в простой тёмный камзол, без украшений, на плащ накинул перевязь с мечом. В зеркале из полированной стали увидел своё отражение: бледное, с тёмными кругами под глазами, щетина на щеках. Он выглядел старше своих тридцати восьми лет. Чахотка делала своё дело, но пока он мог стоять, держать оружие и говорить — он не имел права ложиться.

— Сир, — спросил Этьен робко, — вы боитесь?

— Бояться нужно только одного, — ответил д’Ортанс, застёгивая пояс. — Не успеть.

Он вышел в коридор. Замок уже гудел — слуги бегали, перешёптываясь, стража менялась чаще обычного. В воздухе пахло воском, ладаном и страхом. Д’Ортанс шёл не спеша, но твёрдо — к большой зале, где уже должны были собраться лорды. По пути он встретил старую служанку, ту самую, что прислуживала в королевских покоях последние десять лет. Она стояла у стены, прижимая к груди метлу, и смотрела в одну точку. Д’Ортанс остановился.

— Мари, — сказал он негромко. — Ты была там?

Она подняла на него глаза — красные, заплаканные, но не от горя. Д’Ортанс умел читать чужие слёзы. Эти были — от облегчения.

— Была, сир, — прошептала она. — Я помогала омывать тело.

— И что ты видела?

Она оглянулась по сторонам, убедилась, что никого нет, и зашептала быстро-быстро, словно боялась, что кто-то прервёт:

— Лицо спокойное. Как у спящего. Но синяки на груди — большие, тёмные. Лекарь сказал, что это от удара. Но никто его не бил, сир. Я клянусь. Мы с другими служанками раздевали его, и я видела. Такие синяки бывают, когда… когда сердце не выдерживает. Или когда душат.

— Душат? — д’Ортанс прищурился.

— Не знаю, сир. Я ничего не знаю. Я только то, что видела. Королева-мать запретила говорить. Но вам… вам я сказала.

Он положил руку ей на плечо.

— Ты правильно сделала. Иди. И никому больше ни слова.

Она кивнула и ушла, волоча метлу. Д’Ортанс остался стоять в коридоре, переваривая услышанное. Синяки на груди. Удобная смерть. Королева-мать запретила говорить. Это могло означать что угодно — от обычного нежелания распускать слухи до прямого участия. Но он знал правду. Ту правду, о которой не знала даже Элисса. Ту, которую он носил в себе уже три года, как камень за пазухой.

Он пошёл дальше.

В большой зале уже было людно. Лорды и леди собирались кучками, перешёптывались, бросали быстрые взгляды на пустующий трон. В воздухе висело напряжение — такое, какое бывает перед грозой. Д’Ортанс занял место у колонны, откуда хорошо было видно всю залу и вход.

Первой вошла Изабелла.

Она была в чёрном, с распущенными волосами, как требовал траурный обычай. Шла с высоко поднятой головой, лицо бледное, но спокойное. Рядом, чуть позади, — граф Монфор, её брат. Он был в тёмно-зелёном камзоле, с неизменной волчьей усмешкой на тонких губах. Они сели на места справа от трона — места регентов, хотя официально регентский совет ещё не был объявлен. За ними потянулись остальные: старый лорд-канцлер Этьен де Лорш, епископ Арно, несколько герцогов и графов. Д’Ортанс заметил, что многие избегали смотреть на Изабеллу. Или на Монфора. Или на трон. Наконец, после долгой паузы, в залу вошла Элисса.

Она была в тёмно-синем платье с серебряной вышивкой — парадном, тяжёлом, не по возрасту длинном. Шла медленно, но ровно, не глядя по сторонам. Лицо бледное, губы сжаты, глаза сухие. Д’Ортанс смотрел на неё и чувствовал, как сжимается сердце. Она была так похожа на отца — не того Эймона, которого он знал последние годы, а того, молодого, с соколом на руке. Но в ней не было жестокости. Пока не было. Элисса села на трон — маленькая, почти потерявшаяся в резном дубовом кресле с гербом династии Аврелиус. Ноги не доставали до пола. Она поправила юбку и подняла голову.

— Лорды и леди, — начала Изабелла, вставая. — Мы собрались здесь, чтобы почтить память моего мужа, короля Эймона Аврелиуса, да упокоит Господь его душу. И чтобы обсудить будущее королевства.

— Будущее ясно, — сказал Монфор, не дожидаясь приглашения. — Нам нужен регентский совет. Королеве двенадцать лет. Она не может править одна.

— Согласно завещанию покойного короля, — заметил лорд де Лорш, — регентский совет должен состоять из пяти лордов-хранителей, назначенных…

— Завещание писано под диктовку, — перебил Монфор. — Мы все это знаем. Король был не в себе последние месяцы.

Д’Ортанс молчал, но внимательно слушал. Он заметил, как Элисса сжала подлокотники трона. Она смотрела на дядю с ненавистью — или с чем-то, очень похожим на ненависть.

— Граф Монфор, — сказала она вдруг. — Вы хотите править вместо меня?

В зале стало тихо. Монфор поднял бровь.

— Я хочу, ваше величество, чтобы королевство не рухнуло в пропасть. Вы — ребёнок. Вам нужны советники.

— Я не ребёнок, — твёрдо сказала Элисса. — Мне двенадцать. И я умею читать, писать и считать. Я знаю законы королевства. Мой отец учил меня.

— Учил — да, — усмехнулся Монфор. — Но не научил.

— Довольно, — Изабелла подняла руку. — Мы не будем спорить при всех. Регентский совет будет создан. Это не обсуждается. Лорды войдут в него по моему предложению и с одобрения королевы.

Она посмотрела на дочь. Элисса молчала, но в её глазах горел холодный огонь. Совет длился ещё час. Говорили о дате похорон, о траурных церемониях, о приёме послов. Д’Ортанс почти не слушал. Он смотрел на Элиссу, на Изабеллу, на Монфора, на других лордов — и пытался понять, кто на чьей стороне. Но в этой зале каждый играл свою игру. Когда совет закончился, д’Ортанс вышел в коридор и направился в свои покои. Но на полпути его догнал слуга.

— Сир, — сказал он запыхавшись, — вас хочет видеть граф Монфор. Он в малой зале.

Д’Ортанс кивнул. Он знал, что этот разговор рано или поздно состоится. Монфор стоял у окна, держа в руке кубок с вином. Увидев д’Ортанса, он усмехнулся и жестом пригласил сесть.

— Герцог, — сказал он. — Вы плохо выглядите. Болезнь?

— Простуда, — коротко ответил д’Ортанс. — Что вы хотели?

— Поговорить. По-мужски. О том, что будет дальше.

Монфор отпил вина, поставил кубок на подоконник.

— Король мёртв. Это факт. Теперь у нас королева-девчонка. И, если честно, мне плевать, кто будет сидеть на троне, пока у меня будут земли, золото и власть. Но я хочу, чтобы вы знали: я не враг вам.

— А кто же вы? — спросил д’Ортанс.

— Я — человек, который умеет договариваться. Вы — воин. Я — политик. Вместе мы могли бы удержать королевство от распада.

— Вы предлагаете мне союз?

— Я предлагаю вам не мешать. Занимайтесь своими делами, лечитесь, охраняйте девчонку, если вам так хочется. Но не лезьте в большую политику. Вам там не место.

Д’Ортанс посмотрел на него долгим взглядом.

— А если я откажусь?

— Тогда, — Монфор улыбнулся — холодно, без тени веселья, — тогда вы будете лежать в канаве рядом с виночерпием, который сбежал в ночь смерти короля. Вы слышали, что его нашли мёртвым?

— Слышал.

— Несчастный случай. Утонул в колодце. Такое бывает.

Д’Ортанс встал.

— Я подумаю над вашим предложением, милорд.

— Думайте, — кивнул Монфор. — Но недолго. Время не ждёт.

Д’Ортанс вышел. В коридоре он остановился, прислонившись к стене. В груди снова заныло — пришлось подавить кашель. Монфор угрожал. Монфор не знал, что ему уже нечего терять. Чахотка не спрашивает, успел ты или нет. Он пошёл не в свои покои, а вниз — на кухню. Там, в этой вечно дымной, пахнущей чесноком и жареным сале, у него был человек, которому он доверял больше, чем всем лордам вместе взятым. Главный повар Бенедикт — толстый коротышка с красным носом — чистил картофель у очага, когда д’Ортанс вошёл. Увидев его, повар отложил нож и кивнул на заднюю дверь.

— В кладовой, — сказал он тихо. — Там никого нет.

Они прошли в кладовую — маленькую комнату, заставленную бочками с солониной и мешками с мукой. Бенедикт закрыл дверь, зажёг свечу.

— Слышали? — спросил д’Ортанс.

— Кто ж не слышал. Король-то наш, — повар перекрестился, — царствие ему небесное. Тяжёлый был человек.

— Тяжёлый, — согласился д’Ортанс. — Но это не значит, что мы можем расслабиться. Монфор и Изабелла уже делят шкуру неубитого медведя.

— А девчонка? Элисса?

— Девчонка пока держится. Но ей нужна защита.

Бенедикт помолчал.

— Вы не жалеете? — спросил он вдруг. — О том, что… ну, вы поняли.

Д’Ортанс посмотрел на него тяжело.

— Каждый день жалею, — сказал он. — И каждую ночь тоже. Но если бы не мы, он убил бы ещё сотни. Ты сам видел.

— Видел, — кивнул повар. — Я помню ту девчонку, которую засекли до смерти за то, что она подала холодный суп. Ей было четырнадцать. Четырнадцать, как нашей Элиссе почти. И он смотрел и улыбался.

Д’Ортанс закрыл глаза на секунду.

— Мы сделали то, что должны были сделать. Теперь нужно защищать девочку. Она не должна узнать. Никогда.

— А если узнает?

— Тогда я приму любую кару. Но я хочу, чтобы она выжила. Чтобы правила. Чтобы была лучше отца.

Он закашлялся — глухо, надрывно. Бенедикт протянул ему флягу с водой.

— Пейте, сир. Вы плохо выглядите.

— Я знаю, — сказал д’Ортанс, отпив. — Медард говорит, год. Может быть, полтора.

— Господь милостив.

— Господь милостив к тем, кто не убивал.

Он поставил флягу на бочку.

— Мне пора. Следи за Монфором. Если что-то узнаешь — дай знать через Этьена.

— Хорошо, сир.

Д’Ортанс вышел из кладовой и поднялся в свои покои. На пороге его ждал лекарь Медард — старик с длинной седой бородой, в чёрном плаще, с саквояжем в руке.

— Ваша милость, — сказал он, — я пришёл проведать вас. Вы кашляли сегодня?

— Кашлял, — признался д’Ортанс, впуская его. — Но сейчас не до меня. Замок в трауре.

— Король умер, — Медард пожал плечами. — А вы живы. И пока живы, я буду вас лечить. Садитесь, дайте послушать грудь.

Д’Ортанс сел на стул, расстегнул камзол. Медард приложил к его груди холодную трубку — заменитель врачебного слуха — и долго слушал, хмурясь.

— Хрипы стали сильнее, — сказал он наконец. — В правом лёгком влажные, в левом — сухие. Я дам вам новый отвар, с корнем солодки и мать-и-мачехой. Пейте три раза в день.

— Сколько мне осталось? — спросил д’Ортанс, хотя уже знал ответ.

Медард помолчал.

— Если будете лечиться и отдыхать — может быть, год. Если нет — полгода.

— А если я буду сражаться и защищать королевство?

— Тогда, ваша милость, вы умрёте с мечом в руке. Но раньше, чем хотелось бы.

Д’Ортанс усмехнулся.

— Неплохая смерть для солдата.

— Для солдата — да. Для отца — нет.

Медард убрал трубку в саквояж.

— У вас есть семья, ваша милость?

— Была, — коротко ответил д’Ортанс. — Давно.

— А сейчас?

— Сейчас есть долг.

Лекарь не стал расспрашивать. Он знал, что у некоторых людей нет ничего, кроме долга, и живут они только ради него.

— Пейте отвар, — повторил Медард на прощание. — И постарайтесь спать не меньше восьми часов.

— Постараюсь, — пообещал д’Ортанс, хотя оба знали, что это ложь.

Когда лекарь ушёл, д’Ортанс остался один. Сел у окна, смотрел на серое небо. В голове крутились слова Бенедикта: «А если узнает?» Элисса не должна узнать. Никогда. Она должна верить, что отец умер своей смертью, что Монфор и Изабелла — главные злодеи, что мир делится на чёрное и белое. Потому что если она узнает правду — кто знает, во что она превратится. Д’Ортанс вспомнил ту ночь. Три года назад. Холодную, ветреную. Они собрались в подвале трактира «Лисья нора» — он, Бенедикт, старый солдат с пустым рукавом, двое слуг из замка и трактирщик Жак. Жак тогда сказал: «Король убьёт ещё сотни. Мы должны остановить его. Не для себя — для людей». Д’Ортанс колебался долго. Он был солдатом, присягал королю, носил его герб на плаще. Но он также видел, что творилось в стране. Налоги, казни, голодные дети, умирающие на дорогах. И он сказал «да». Теперь же, когда Эймон умер, а власть захватили Монфор и Изабелла, д’Ортанс понял, что его план провалился. Он хотел передать трон маленькой Элиссе под надёжной опекой — своей опекой. Но Монфор оказался быстрее и хитрее.

— Я не успеваю, — прошептал он в пустоту. — Чёрт возьми, я не успеваю.

Он встал, подошёл к маленькому столику, где лежали его вещи. В шкатулке из тёмного дерева он хранил два предмета: старый медальон с портретом матери — единственное, что осталось от семьи, и запечатанное письмо. В письме была правда. Вся правда, которую он никогда не хотел бы писать. Он взял письмо в руки, повертел, положил обратно.

— Ещё не время, — сказал он. — Рано.

Раздался стук в дверь.

— Войдите, — сказал д’Ортанс.

Вошел оруженосец Этьен.

— Сир, королева Элисса просит вас прийти. Она в малой столовой. Одна.

Д’Ортанс удивился. Элисса никогда не звала его одна.

— Скажи, что я скоро буду.

Он надел камзол, пригладил волосы, взял меч — на всякий случай. И пошёл.

Элисса сидела за столом в малой столовой — той самой, где обычно завтракала с матерью. Перед ней стояла кружка с водой и нетронутая тарелка с хлебом. Увидев д’Ортанса, она указала на стул напротив.

— Садитесь, герцог.

Он сел. Она смотрела на него серьёзно, по-взрослому.

— Сегодня утром, на совете, — начала она, — вы молчали. Почему?

— Потому что говорить было нечего, ваше величество.

— Монфор угрожал вам. Я видела.

— Монфор угрожает всем. Это его способ разговаривать.

— Вы не боитесь его?

Д’Ортанс усмехнулся.

— Я боюсь только одного, ваше величество. Не успеть.

— Не успеть — что?

— Защитить вас.

Элисса помолчала. Взяла хлеб, но не откусила, положила обратно.

— Мне сказали, — сказала она тихо, — что вы знали моего отца лучше других.

— Я служил ему десять лет.

— Каким он был?

Д’Ортанс смотрел на неё. Маленькая девочка с глазами, которые видели больше, чем ей полагалось. Она хотела правды. Но правда убивает. Особенно правда об отце.

— Ваш отец был… сложным человеком, — сказал он осторожно. — Он умел быть добрым. И умел быть жестоким. Он любил вас, это правда. Но он не любил тех, кто стоял ниже.

— Мне говорили, что он казнил невинных.

— Говорили. И это правда.

Элисса опустила глаза.

— Я не знала.

— Вы были ребёнком, ваше величество. Детям не говорят таких вещей.

— Но теперь я не ребёнок.

— Теперь вы — королева. И вы должны знать правду. Но не всю сразу. И не от меня.

— А от кого? От матери? Она врёт. От дяди? Он врёт ещё больше.

Д’Ортанс молчал.

— Герцог, — сказала Элисса, — я знаю, что вы не такой, как они. Вы единственный, кто не просил у меня ничего за свою верность. Почему?

— Потому что ваш отец, — д’Ортанс сделал паузу, — ваш отец однажды спас мне жизнь. Я был наёмником, раненым, умирающим. Он подобрал меня на дороге, дал кров, вылечил, сделал рыцарем. Я не забыл. И я клялся служить ему до смерти. Он умер. Теперь я служу вам.

— Даже если я стану такой же, как он?

— Вы не станете.

— Откуда вы знаете?

Д’Ортанс посмотрел ей прямо в глаза.

— Потому что вы спрашиваете. Потому что вы хотите знать правду. Потому что вам больно от того, что вы узнали. Ваш отец никогда не спрашивал. Ему было всё равно.

Элисса отвела взгляд. Д’Ортанс заметил, что её губы дрожат — но она не плакала.

— Я не буду такой, — сказала она твёрдо. — Клянусь.

Он встал, поклонился.

— Тогда я клянусь защищать вас, ваше величество. До последнего вздоха.

Она кивнула.

— Ступайте, герцог. И берегите себя. Вы мне нужны.

Он вышел. В коридоре его снова настиг кашель — на этот раз сильнее, с мокротой. Он вытер губы платком. На белой ткани остались алые пятна.

— Чахотка, — прошептал он. — Самое время.

Он пошёл в свои покои, но по пути завернул в часовню. Там было пусто — только свечи горели у алтаря. Д’Ортанс опустился на колени.

— Господи, — сказал он, не зная, с чего начать. — Я убил человека. Тирана, но человека. Я не каюсь — он заслужил смерть. Но я знаю, что грех есть грех. Прости меня, если сможешь. И защити девочку. Она не виновата ни в чём. Только в том, что родилась в этой семье.

Он перекрестился, встал. В груди снова заныло. Он вышел из часовни и пошёл во тьму коридора, туда, где его ждали дела, заговоры и болезнь, которая уже точила его изнутри.

«Год, — подумал он. — Может быть, полтора. Я успею. Должен успеть».

За окном уже рассвело. В замке начинался новый день — первый день королевства без короля.

Глава 3

День первый. Похороны

Два дня, прошедшие со смерти отца, слились для Элиссы в один бесконечный серый поток. Она плохо помнила, что делала вчера и позавчера. Кажется, принимала соболезнования — бесконечные, одинаковые, как капли дождя за окном. Лорды и леди подходили, кланялись, целовали ей руку, говорили скорбные слова, которые ничего не значили. Она кивала, благодарила, улыбалась — той пустой улыбкой, которую выучила за эти дни. Элина почти не отходила от неё. Кормилица спала на стуле у её кровати, вставала каждый раз, когда Элисса шевелилась, поила её тёплым молоком с мёдом, заставляла есть хотя бы по кусочку. Элисса ела, потому что надо. Потому что королевы не умирают от голода за два дня до коронации.

Сегодня — похороны.

Элисса проснулась затемно, когда за окном ещё не было ничего, кроме черноты и редких звёзд. Элина уже ждала с кувшином тёплой воды, полотенцем и траурным платьем — чёрным, из тяжёлого бархата, с длинным шлейфом и высоким воротником, который закрывал шею до самого подбородка.

— Одевайтесь, ваше величество, — сказала Элина, помогая ей встать с постели. — День будет долгим.

— Я знаю, — ответила Элисса, позволяя кормилице расстегнуть ночную рубашку.

Она смотрела в маленькое зеркало из полированной стали, висящее на стене, и не узнавала себя. Лицо бледное, под глазами тени — она почти не спала эти две ночи. Волосы, которые Элина заплела в строгую косу, казались чужими. А платье — тяжёлое, чёрное, с серебряной вышивкой в виде крошечных лилий — делало её похожей на призрак.

— Ваша мать будет ждать в часовне, — сказала Элина, застёгивая последнюю пряжку. — Она велела передать, что вы должны стоять рядом с гробом.

— Конечно, — сухо ответила Элисса. — Где же ещё стоять дочери?

Она вышла из покоев. Коридоры замка были полны слуг — все в чёрном, все с постными лицами. Никто не улыбался, никто не говорил громко. Только шёпот — тот самый шёпот, который она слышала уже несколько дней, перекатывался от стены к стене, как подземный ручей.

— …говорят, она не плакала…

— …а зачем плакать? Он был…

— …тише, тише, услышат…

— …а правда, что корону ей не отдадут? Монфор…

— …тише, дурак…

Элисса шла, не ускоряя шага, держа спину прямой, как учила её мать. «Королева не горбится, королева не оглядывается, королева не показывает страха». Она запомнила этот урок давно, но сегодня он казался особенно важным. Часовня Святой Анны, где должно было пройти отпевание, была уже полна. Свечи горели в каждом углу — сотни свечей, их свет отражался в золотых окладах икон, в блестящих доспехах рыцарей, в глазах сотен людей. Посередине, на высоком катафалке, покрытый пурпурным бархатом с золотым крестом, стоял гроб. Гроб, в котором лежал её отец. Элисса подошла к нему. Остановилась. Смотрела на закрытую крышку — гладкое полированное дерево, блестящее в свете свечей. Она никогда больше не увидит его лицо. Никогда не услышит его голос. Никогда не почувствует его руку на своей голове.

— Прощай, отец, — прошептала она одними губами.

Рядом встала мать. Изабелла была в чёрном, с распущенными волосами, как требовал обычай. Лицо её было белым, как полотно, но глаза сухие. Она не смотрела на гроб. Она смотрела на толпу — оценивающе, холодно, как смотрят на вражеский строй перед битвой. С другой стороны от гроба встал дядя Монфор. Он был в тёмно-зелёном плаще с волчьим гербом, лицо каменное, глаза прищурены. Он тоже не смотрел на гроб. Он смотрел на Элиссу.

Она почувствовала его взгляд — тяжёлый, как свинец. Но не отвела глаз. Выдержала. Епископ Арно, толстый и краснолицый, облачённый в чёрное с серебром, начал отпевание. Латынь лилась рекой — слова, которые Элисса знала наизусть с детства, но сегодня они казались пустыми. «Requiem aeternam dona ei, Domine…» — Вечный покой даруй ему, Господи…

Она опустилась на колени, сложила руки. Но не молилась. Она думала.

Думала о том, что сказала Элина в первый день: «Ваш отец был нехорошим человеком». Думала о словах грума: «Теперь легче вздохнётся». Думала о сестре Агнес: «Короли редко бывают хорошими людьми». Думала о д’Ортансе: «Он умел быть добрым и умел быть жестоким». Кто он был на самом деле? Тот, кто гладил её по голове и обещал взять на охоту? Или тот, кто рубил головы за чёрствый хлеб? Можно ли быть обоими сразу?

Элисса не знала.

Отпевание длилось долго — больше двух часов. Когда епископ наконец произнёс последнее «Amen», четверо рыцарей подняли гроб на плечи и понесли к выходу. Процессия двинулась — сначала священники с кадилами, потом рыцари с гербами, потом гроб, потом Элисса с матерью и Монфором, потом все остальные.

За воротами собора их ждала толпа. Горожане стояли вдоль улицы, ведущей к кладбищу — молчаливые, с непокрытыми головами, с крестами в руках. Элисса шла за гробом, высоко подняв голову, и смотрела на них. Она искала в их лицах скорбь. И не находила. Там было любопытство. Было спокойствие. Было даже облегчение — в глазах старух, которые крестились и шептали что-то. Но скорби не было. Никто не плакал. Никто не рвал на себе волосы. Люди просто смотрели, как везут в последний путь человека, который правил ими двадцать семь лет.

«Они рады, — поняла Элисса. — Все они рады, что он умер».

И эта мысль была страшнее любой похоронной молитвы.

Кладбище находилось за стенами замка, на невысоком холме, откуда открывался вид на город. Гроб опустили в могилу. Епископ прочитал последние слова. Элисса взяла горсть земли — холодной, мокрой — и бросила вниз.

— Прах к праху, — сказала она вслед за епископом.

Земля глухо стукнула о крышку гроба.

Мать бросила следом. Монфор — тоже. Потом лорды, леди, рыцари. Когда все разошлись, Элисса осталась у могилы одна. Смотрела, как слуги засыпают яму лопатами. Чёрная земля падала на пурпурный бархат, скрывая его слой за слоем.

— Ваше величество, — раздался голос за спиной. — Вам пора возвращаться. Завтра коронация.

Это был д’Ортанс. Он стоял в нескольких шагах, бледный, с рукой на эфесе меча.

— Я знаю, герцог, — ответила Элисса, не оборачиваясь. — Я просто… прощаюсь.

— Вы уже простились.

— Нет, — она повернулась к нему. В глазах не было слёз, но была пустота. — Я прощалась с человеком, которого знала. А теперь я поняла, что не знала его вовсе.

Д’Ортанс не ответил. Только протянул руку, помогая ей отойти от могилы.

— Пойдёмте, ваше величество. Ветер холодный. Вы простудитесь.

— Ещё одна простуда, — горько усмехнулась Элисса. — Я королева. Королевы не болеют.

— Королевы болеют, — сказал д’Ортанс. — И умирают. Как все.

— Вы говорите жестокие вещи, герцог.

— Я говорю правду. Вы хотели правды.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Хотела. И хочу. Но правда оказалась тяжелее, чем я думала.

— Всегда тяжелее, — кивнул он. — От того она и правда.

Они пошли назад, к замку. Толпа уже рассеялась, только редкие горожане стояли у дороги, провожая их взглядами. Кто-то перекрестился, глядя на Элиссу. Кто-то поклонился. Женщина с ребёнком на руках тихо сказала: «Бедная девочка». Элисса услышала. И подумала: «Да, бедная. Но не жалейте меня. Я не хочу жалости». Вечером она снова писала дневник.

День похорон отца.

Сегодня мы закопали его в землю. Я бросила горсть земли. Земля была холодная и мокрая. Я не плакала. Я смотрела на лица людей. Они не плакали тоже. Никто не плакал.

Элина сказала, что он был жестоким. Сегодня я поняла, что это правда. Люди не плакали потому, что не о чем было плакать. Они облегчённо вздохнули. Даже на похоронах.

Я не знаю, что чувствовать. Я зла на него за то, что он заставил их ненавидеть его. Я зла на себя за то, что не знала. Я зла на мать за то, что она молчала. Я зла на весь мир.

Но больше всего я зла на д’Ортанса. Потому что он знал. Знал и не сказал. А когда я спросила, сказал: «Правда тяжелее». Зачем мне правда, если она такая тяжёлая?

Завтра коронация. Я стану королевой. Я не знаю, буду ли я хорошей королевой. Но я знаю одно: я не буду такой, как отец. И не буду такой, как мать. Я буду другой.

Какой — я ещё не придумала.

Она спрятала дневник, погасила свечу и легла. За окном выла ночная стража. Где-то в городе плакал ребёнок. А по коридорам замка ходил Монфор, отдавая приказы своим людям.

День второй. Коронация

Элисса не спала всю ночь. Лежала на кровати, смотрела в потолок и считала трещины. Их было восемнадцать — ни одной новой со дня смерти отца. Самая длинная трещина, похожая на молнию, была её любимой. Она называла её «Гнев». Сегодня, в день коронации, «Гнев» казался особенно уместным. За окном заалел рассвет. Элисса села, потянулась и позвала Элину. Кормилица вошла сразу — значит, не спала тоже.

— Ваше величество, — сказала она, — сегодня большой день. Вы должны быть сильной.

— Я сильная, — ответила Элисса, хотя внутри всё дрожало. — Помоги мне умыться.

Она стояла у таза, пока Элина лила воду на руки, и смотрела на своё отражение в медном тазу — размытое, бледное, с огромными глазами. Девочка, которая сегодня должна стать символом власти. Символом, за которым — пустота.

— Элина, — спросила она, вытирая руки, — что люди говорят о завтрашнем дне?

— О коронации, ваше величество? Говорят, что это будет пышно. Что лорды съехались со всего королевства. Что собор украшен золотом и цветами.

— Не о том, как будет пышно, — перебила Элисса. — А о том, что будет после.

Элина помолчала.

— Люди надеются, ваше величество. Они верят, что вы будете лучше отца.

— А я смогу?

— Сможете, — твёрдо сказала Элина. — Вы уже лучше. Потому что вы спрашиваете.

Элисса ничего не ответила. Она позволила надеть на себя платье — белое, расшитое серебряными нитями, с длинными рукавами и высоким воротником. Белый — цвет невинности. Так положено для девочки, которая сегодня станет королевой. Потом — накидка из белого меха. Потом — туфли на толстой подошве, чтобы казаться выше. Когда всё было готово, она подошла к окну. Внизу, во дворе, уже строились процессии. Лорды в ярких плащах, рыцари в латах, слуги с факелами. В центре — открытая карета, запряжённая шестёркой белых лошадей. В такой же карете её отец ехал на свою коронацию двадцать семь лет назад.

— Элина, — сказала Элисса, не оборачиваясь. — Ты веришь, что я справлюсь?

— Верю, ваше величество.

— А если не справлюсь?

— Справитесь. Вы — королева.

Элисса вздохнула.

— Пошли. Нельзя заставлять ждать тех, кто пришёл меня короновать.

Процессия двинулась из замка к собору Святой Анны. Элисса ехала в открытой карете, чтобы все могли её видеть. Люди стояли вдоль улиц — сотни, тысячи глаз смотрели на неё. Кто-то крестился, кто-то кланялся, кто-то просто глазел.

— Какая маленькая, — прошептала женщина в толпе.

— И бледная, — ответила другая.

— А говорят, она умная, — вставил старик с клюкой. — Не то что отец.

— Тише, дурак…

Элисса слышала каждый шёпот. Ветер доносил обрывки фраз, и они впивались в неё, как иглы. «Маленькая». «Бледная». «Умнее отца». «Бедная девочка». Она не подавала виду — улыбалась, кивала, махала рукой, как её учили. Но внутри всё сжималось. Собор был полон. Свечи горели в каждом углу, их свет отражался в золотых окладах икон и в глазах сотен людей. Епископ Арно, толстый и краснолицый, ждал её у алтаря в облачении, расшитом жемчугом. Элисса вышла из кареты и пошла к центральному входу. Ей помогали идти два герцога — один слева, другой справа. Она чувствовала их руки на своих плечах — сильные, уверенные, почти грубые. Как будто они боялись, что она упадёт.

Она не упадёт.

Шаг. Ещё шаг. Длинный проход между рядами скамей, где сидели лорды и леди. Все смотрели на неё. Все чего-то ждали. Элисса смотрела прямо перед собой — на алтарь, на крест, на епископа. Не на мать, сидящую слева. Не на Монфора, сидящего справа. Не на д’Ортанса, который стоял у колонны в тени.

Она дошла до алтаря, опустилась на колени, сложила руки. Епископ начал читать молитвы — длинные, на латыни, которые она знала наизусть с детства. Она отвечала тихо, но внятно. Ни одной ошибки.

— Domine, protege hanc pueram, quia regina est… — Господи, защити эту девочку, ибо она королева…

Епископ взял корону с алтаря. Корона была тяжёлой — золотой, украшенной рубинами и сапфирами, с острыми зубцами, похожими на шипы. Она создавалась для взрослой женщины, для сильной правительницы, для той, у кого есть армия и казна. А досталась двенадцатилетней девочке, у которой не было ничего, кроме имени.

Корона опустилась на её голову.

Элисса почувствовала тяжесть — не только золота, но и всего королевства, которое свалилось на её плечи. Корона чуть съехала набок — слишком велика для её головы. Она успела поправить её незаметным движением.

— Да здравствует королева Элисса Первая! — провозгласил епископ.

— Да здравствует! — повторил хор.

— Да здравствует! — подхватили лорды.

— Да здравствует! — донеслось с улицы, где стояли простые люди.

Элисса поднялась с колен. Она была королевой. Официально. По всем законам. Ей было двенадцать лет, она была одна, и враги окружали её со всех сторон. Она повернулась к народу. Улыбнулась — той улыбкой, которую репетировала перед зеркалом всю ночь. Никто не должен был увидеть её страха. В первом ряду она увидела мать. Изабелла смотрела на неё с гордостью — и ещё с чем-то. Страхом? Или сожалением? Элисса не могла разобрать.

Рядом сидел Монфор. Лицо его было каменным, но в глазах — торжество. Он уже считал себя регентом. А у колонны, в тени, стоял д’Ортанс. Он не аплодировал. Он смотрел на неё серьёзно и чуть кивнул, как будто говорил: «Держись».

Элисса кивнула в ответ — едва заметно.

После коронации был пир. Пир в большой зале замка, где столы ломились от яств — запечённые каплуны, осетры в шафране, горы сладостей. Вино лилось рекой, хотя траур по королю ещё не закончился. Монфор объяснил это «нуждой поднять настроение народу». Элисса сидела на возвышении, под балдахином с гербом Аврелиусов. Рядом — мать. Дальше — члены совета. К ней подходили лорды, приносили поздравления, клялись в верности. Она кивала, улыбалась, говорила «благодарю». Но ни одному из них не верила. В середине пира к ней подошёл д’Ортанс. Он был бледен, кашлял в кулак, но держался прямо.

— Ваше величество, — сказал он, кланяясь. — Позвольте поздравить вас.

— Благодарю, герцог, — ответила Элисса. — Присядьте.

Он сел рядом, на краешек скамьи — так, чтобы не привлекать внимания.

— Вы сегодня прекрасно держались, — тихо сказал он. — Ваш отец гордился бы вами.

— Мой отец, — сказала Элисса, не глядя на него, — мой отец, как я теперь понимаю, не был тем, кем я его считала. Не знаю, гордился бы он мной или нет.

Д’Ортанс молчал.

— Герцог, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Вы знали его лучше всех. Скажите мне правду. Только сегодня. Только один раз. Он был жестоким? Он казнил невинных? Он мучил людей?

Д’Ортанс посмотрел на неё долгим взглядом.

— Да, — сказал он. — Был. Казнил. Мучить — не уверен, но закрывал глаза на то, что делали другие. Он не был святым, ваше величество. Он был человеком. Со своими страхами и пороками.

— И вы служили ему десять лет.

— Служил. Потому что он был королём. Потому что он спас мне жизнь. Потому что я верил — любой человек может измениться. Я ошибался.

Элисса опустила глаза.

— Я тоже ошиблась, — прошептала она. — Я думала, что он меня любит.

— Он любил вас, — твёрдо сказал д’Ортанс. — Это правда. Он любил вас так, как умел. Это не отменяет его жестокости к другим. Но это правда.

Элисса подняла глаза.

— Спасибо, герцог. За правду.

— Она вам не понравилась.

— Нет, — она покачала головой. — Но я просила.

Д’Ортанс встал, поклонился и отошёл. Элисса смотрела ему вслед и думала о том, что сказала ему утром Элина: «Вы уже лучше. Потому что вы спрашиваете».

Может быть, это и есть главное — спрашивать. Не закрывать глаза. Не делать вид, что всё хорошо. Спрашивать и слушать, даже если больно.

После пира, когда гости разошлись, Элисса поднялась в свои покои. Элина уже ждала её с ночной рубашкой и тёплым молоком.

— Устали, ваше величество? — спросила кормилица.

— Устала, — призналась Элисса. — Но не спать же мне теперь.

— Почему?

— Потому что я королева. Королевы не спят. Они всё время думают.

— Королевы спят, — улыбнулась Элина. — И даже видят сны.

— А что мне снится в последнее время? Кошмары.

— Какие?

— Отец. Он стоит у двери и смотрит на меня. Хочет что-то сказать, но не может. У него чёрное горло.

— Это просто сон, ваше величество.

— Нет, — Элисса покачала головой. — Это не просто сон. Это он хочет, чтобы я нашла правду. Всю правду. До конца.

— А если правда убьёт вас?

— Тогда я умру, зная правду. Это лучше, чем жить во лжи.

Элина перекрестилась и заплакала.

— Не плачь, — сказала Элисса, беря её за руку. — Я не умру. Я буду жить и править. И я сделаю так, чтобы никто больше не боялся своей королевы.

— Дай-то Бог, — прошептала Элина.

Элисса легла в постель. Элина погасила свечи, оставив только одну — маленькую, у изголовья. Вышла.

Элисса лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок на трещину по имени «Гнев» и думала. Думала о том, что сказала мать за ужином: «Теперь ты королева. Но править будешь не ты. Править будем мы с советом». Думала о том, как Монфор смотрел на неё, как на пустое место. Думала о д’Ортансе, который кашлял кровью, но всё равно стоял у колонны и кивал ей: «Держись». «Я буду держаться, — подумала она. — Я не сломаюсь. Я не буду такой, как отец. И не буду такой, как мать. Я буду собой. А если они попытаются меня сломать — я сломаю их».

За окном выла ночная стража. Где-то в городе лаяли собаки. А по замку расползались слухи — тяжёлые, как похоронный звон. Элисса закрыла глаза. Ей приснился отец. Он стоял у двери и улыбался. Не страшно — грустно. И махал ей рукой, как будто прощался навсегда.

— Прощай, папа, — прошептала она во сне.

И проснулась в слезах. Но это были не слёзы горя. Это были слёзы облегчения. Она вытерла лицо простынёй и снова уснула — без снов, до самого утра.

Утром, когда солнце уже поднялось над замком, Элисса проснулась от того, что кто-то громко разговаривал в коридоре. Голос принадлежал Монфору.

— …девчонка должна понять, что она не одна. Мы будем править. Она — только символ.

— Тише, — ответил женский голос — матери. — Услышит.

— Пусть слышит. Ей полезно знать своё место.

Элисса села на кровати. Сжала кулаки.

«Своё место, — подумала она. — Моё место — на троне. И я не уступлю его никому».

Она позвала Элину, оделась и вышла в коридор. Монфор и Изабелла стояли у окна, спиной к ней. Увидев её, они замолчали.

— Доброе утро, дядя, — сказала Элисса, проходя мимо. — Доброе утро, матушка.

Она не остановилась. Пошла дальше — в малом зале, где её уже ждали лорды и советники. Корона сегодня сидела на её голове ровнее, чем вчера. Или ей просто казалось.

— Ваше величество, — поклонился старый лорд-канцлер де Лорш. — Первое заседание регентского совета начнётся через час. Вы готовы?

— Я готова, — ответила Элисса.