Сердце зверя

Пролог

Сумерки сдались, и лес залило душным мраком. Ночь вступила в права. С её приходом, известное дело, просыпается всякая нечисть. Остаётся молиться да надеяться на Божью милость.

Фрол шёл торопко, но осторожно, стараясь ступать мягко, чтобы не выдавать себя.

«Не поспел… – он поморщился от досады. – Знал же, расшибись, а по свету вернись. А таперича что? Уповай на Творца, чтоб тьма за горло не взяла».

Он неловко перекрестился на ходу, не сбавляя шагу, боясь остановиться хоть на миг. Руки дрожали, и оттого жест вышел кривой. Он приметил это, и зло взяло на слабину свою да на то, что страх впустил в душу, как холод под рубаху.

Ветка под сапогом треснула неожиданно громко. Фрол вздрогнул, замер и весь обратился в слух. Сердце колотилось так, что казалось, стук его разносится по всей чаще.

Лес молчал. Лишь где-то далеко ухнула сова.

Фрол чертыхнулся, тут же спохватился и одёрнул себя: «Тише, тише, язык-то попридержи, дурень! Не ровен час накликаешь!»

Взошла яркая полная луна. Облака бежали по небу, набрасывая тени на скривлённые стволы. Фролу мерещилось, будто лес шевелится, переступает с места на место, и что за каждым деревом кто-то затаился и поджидает его.

Бабья мысль! А всё одно – не сгонишь!

И как не робеть, коли знаешь, что по лесу Зверь ходит?

Фрол снова зашагал, сначала медленно, прислушиваясь, потом ходче, озираясь на каждый звук. От спешки дыхание сбилось, стало тяжёлым. По спине тёк пот.

«Не больше версты осталось, – прикинул он. – Авось пронесёт».

Время стало тягучим, как смола. Мгновения нехотя сменяли друг друга. Но каждый шаг укреплял надежду. Деревня уже совсем рядом. Чуток ещё – и за поворотом покажется река. Всего-то и останется перейти кривой деревянный мостик да забежать на косогор. А там уже избы, люди, спасение.

Треск послышался совсем рядом, где-то справа. Фрол напружинился, крутанулся, скинул берданку и направил в сторону шума.

Руки дрожали, ствол ходил ходуном.

Не приведи Господь этак стрелять – промажешь, как пить дать.

Во тьме за кустами что-то ворочалось. Фрол всмотрелся, но толком разглядеть не выходило. Не спуская глаз с того места, он начал бочком продвигаться дальше по тропе.

Существо тоже пришло в движение, обходя мужика справа. Оно не таилось, двигалось медленно, по-хозяйски. Ещё мгновение – и оно вышло на тропу саженях в двадцати позади человека.

Корявый силуэт заслонил лунный свет.

Зверь!

Фрол чувствовал, как волосы встали дыбом.

Казалось, сам лес прогневался и сотворил тварь, состоявшую из сухих скрюченных ветвей и коры. Подобно человеку, она шла на двух ногах, двигаясь неестественно, будто ожившее дерево.

На мгновение Зверь замер, и во Фрола вонзился полный ненависти взгляд.

«Сгину, – с ужасом подумал тот. – Ну, точно сгину!»

Тварь подалась вперёд.

Он вскинул берданку, но со страху прицелиться толком не выходило. Медлить никак нельзя. Он дёрнул спусковой крючок, грянул выстрел. Зверь даже не пошатнулся.

Пропала душа грешная!

Перезаряжать времени не осталось, и Фрол, отбросив бесполезное оружие, во весь дух припустил к деревне.

Губы сами произносили охранную молитву: «Господи, Боже Великий, Царю безначальный, пошли Архангела Твоего Михаила на помощь рабу Твоему Фролу…»

Камни некстати подворачивались под ноги, и он спотыкался. Ветви били по лицу, но он не обращал внимания, всё исступлённее шепча спасительные слова: «О, Господень Великий Архангеле Михаиле!.. Демонов сокрушитель, запрети всем врагам, борющимся со мною… сотвори их яко овцы и смири их злобные сердца… сокруши их яко прах перед лицем ветра…»

Вот и поворот. За ним река и деревня.

Собрав последние силы, Фрол рванул по тропе.

Внезапно ноги обо что-то запнулись, он потерял равновесие, подался телом вперёд и получил ужасающей силы удар в грудь. Он не успел понять, что произошло, только услышал неприятный хруст где-то внутри себя.

Кулём Фрол рухнул на землю, воздух весь вышибло. Глаза лезли из орбит, он тщился приподняться и вдохнуть, но не выходило.

Совсем рядом на тропе послышались шаги. Медленные и тяжёлые. Зверь не торопился. Он подошёл и встал над жертвой. Из пасти вырывалось тяжёлое сиплое дыхание.

Жизнь покидала Фрола. В глазах темнело. Но всё же перед смертью он успел разглядеть нависшую над ним мерзкую чёртову рожу, на которой застыло что-то похожее на усмешку.

Глава 1. Амурная

День выдался жарким. После обеда воздух прогрелся основательно, и в тесных каютах стояла духота.

Всего полчаса назад мы отошли от пристани в Благовещенске, и я только успел расположиться и немного перевести дух. К причалу удалось добраться буквально за полчаса до отплытия, и мне чертовски повезло, что на судне оставалась свободная каюта. Впрочем, принимая во внимание цену, которую за неё запросили, это не сильно удивляло.

Пароход носил претенциозное имя «Атлант» и являлся гордостью Амурского общества пароходства и торговли. Конечно, по-настоящему роскошным судно не назовёшь, однако он предоставлял пассажирам самые комфортные условия среди прочих курсирующих по реке судов.

На Дальнем Востоке жило немало преуспевающих деловых людей. Кто-то обосновался тут давно, другие же только приехали осваивать богатство дальних территорий империи. Некоторые, как я, прибывали на временную, но вполне достойно оплачиваемую работу.

Так что желающих путешествовать с относительными комфортом и безопасностью хватало, а пароходов – нет. Именно это обстоятельство позволило продавать билеты на «Атлант» по неприлично высоким ценам.

Собственно, я не жаловался. Кроме каюты, которая хоть и обладала скромными размерами, но всё же обеспечивала приватность, здесь имелись: ресторан, салон и короткая прогулочная палуба.

У меня со вчерашнего вечера во рту и маковой росинки не побывало, и я первым делом покинул каюту и отправился узнать, как обстоят дела с завтраком.

К моему разочарованию, ресторан оказался крохотным, всего на четыре небольших стола – и все заняты.

Правда, за ближним сидел лишь один посетитель – опрятного вида мужчина лет пятидесяти, который пил чай.

В другое время я бы просто переждал, когда кто-нибудь закончит трапезу и какой-то из столов освободится. Но голод – не друг излишнему такту и нарочито изысканным манерам.

– Прошу прощения, – извинился я, остановившись у стола. – Вы не будете против, если я присяду? Свободных мест, как видно, больше нет.

Он взглянул на меня, видимо, оценивая, и ответил после короткой паузы:

– Пожалуйста, но предупреждаю сразу: сейчас подойдут жена и дочь. Так что если вы ещё кого-то ждёте, то мы не поместимся.

– О нет, я путешествую один.

– Тогда прошу, – учтивым жестом он указал на стул и снова взялся за чашку.

Я сел и, чтобы не возникло неудобной паузы, решил сразу познакомиться:

– Золотов Яков Аркадьевич. Зоолог.

– Ипатьев Матвей Георгиевич. Морской инженер.

Мы пожали руки.

Почти сразу возле нас возник официант и обратился ко мне:

– Чай? Кофе? Или изволите сначала завтракать?

Естественно, первым делом я заказал еду. Он ушёл.

Я только начал придумывать, какой бы пустячной темой начать разговор, как двери ресторана за моей спиной открылись, и я услышал шелест платьев.

Матвей Георгиевич тут же поднялся. Я последовал его примеру, догадавшись, что подошли дамы. Он представил нас друг другу.

Жена инженера – Наталья Александровна, обладала правильными чертами лица и изящной, почти хрупкой фигурой. Взгляд её был спокойным и доброжелательным.

Когда она заговорила, оказалось, что у неё приятный грудной голос. Держалась приветливо, чем сразу располагала к себе.

На девушке мой взгляд задержался дольше, впрочем, лишь на пару мгновений, чтобы меня не заподозрили в плохих манерах. Дочку Ипатьева звали Полина. На вид она показалась лет на десять моложе меня, стало быть, ей около двадцати пяти.

К нам снова подошёл официант и принял заказ у дам.

На завтрак подавали кашу, яичницу, ржаной и пшеничный хлеб. После принесли чай и блины с вареньем. Под них и завязалась беседа. Мы обсудили, как водится, погоду, затем перешли на красоту здешних видов.

Неожиданно Наталья Александровна спросила:

– Вы прибыли сюда из Петербурга?

– Да, приехал по поручению Императорского общества акклиматизации животных и растений.

– Но родом вы не из столицы?

Я удивлённо вскинул брови.

– Вы очень наблюдательны. И что же меня выдало?

Она смущённо улыбнулась.

– Если быть откровенной, то всё. И ваша внешность, и то, как вы говорите. Вы откуда-то с юга?

– Да, я родился и вырос в Таганроге, учился в Одессе, а в Петербург прибыл совсем недавно и провёл там немного времени.

– Ах вот как! – она сразу оживилась. – Я полагаю, ваша родина совсем не похожа на окрестности столицы.

– Не похожа.

– И чем же?

– Пожалуй, всем. Как и я сам. Вы же только что это заметили, – я улыбнулся.

Матвей Георгиевич отставил чашку и присоединился к беседе:

– У вас там весьма интересный порт.

– Да? Я и не знал, что он какой-то необычный. И чем же он примечателен?

– Тем, что, в отличие от обычных портов, Таганрогский построили не в бухте, как того требует здравый смысл, а на мысу.

Морской инженер оседлал своего конька и выдал довольно обширную лекцию об устройстве портов вообще и уникальности порта в моём городе в частности. В другое время я счёл бы её если не увлекательной, то определённо познавательной. Но сейчас мысли мои занимало иное.

Пока Матвей Георгиевич рассказывал, я всё украдкой рассматривал Полину, которая действовала на меня магнетически, несмотря на некоторую странность в её наружности.

Нос с заметной горбинкой ломал правильность профиля, а капризно выпирающая нижняя губа и выдающийся острый подбородок придавали лицу упрямое выражение. Улыбка выходила несимметричной: один уголок губ поднимался выше другого, из-за чего казалось, будто в ней всегда таится тень насмешки.

Двигалась она порывисто, без той плавности, которую принято считать женственной: жесты возникали внезапно и так же внезапно обрывались, словно она каждый раз решала – стоит ли продолжать.

К её голосу, низкому, с лёгкой хрипотцой, честнее всего подходил эпитет «грубый».

Даже когда она молчала, её поза не выражала покоя – скорее, готовность в любой момент сменить положение, а то и вовсе подняться и уйти.

Но более всего меня поразили глаза: один серо-голубой, другой василькового тона. Понял я это не сразу, но когда заметил, уже не мог выкинуть из головы. Взгляд не таил кокетства или вызова, лишь ощущение невозможности дать ему простое определение.

Всё это по отдельности выглядело недостатками и, вероятно, ими и являлось. Но странным образом они не спорили друг с другом, а держались вместе, образуя нечто цельное. В девушке не чувствовалось попытки выглядеть лучше или притвориться иной. Она принимала себя без усилий и держалась естественно. И потому, вопреки всем этим формальным недостаткам, я поймал себя на мысли, что не могу подобрать для неё иного слова.

Она… прекрасна.

– А Чехова вам доводилось видеть? Он же, как и вы, из Таганрога.

Вопрос Полины вернул меня от размышлений к столу.

– Ну, скорее это я, как и он. Ведь, говоря о моём городе, обычно вспоминают именно Антона Павловича, ну или тот прискорбный факт, что у нас закончил свои дни император Александр I. Что касается Чехова, то да, мне доводилось его пару раз видеть, но говорить с ним лично удовольствия не имел.

– Ах, какая жалость! И где же вы его видели?

– В театре, разумеется, – улыбнулся я.

– В театре? В Таганроге есть театр?

– Да, и даже пара каменных домов имеется, – пошутил я. – Так что город у нас немаленький. О нашем порте вы уже знаете. Через него ведётся обширная торговля, и не только внутренняя. Думаю, не совру, если скажу, что в Таганроге располагается не менее трёх десятков иностранных консульств.

Было видно, что мой ответ удивил Полину и даже немного смутил.

– Расскажите подробнее: каков ваш город и на что похожа жизнь в нём? – попросила девушка. – Я впервые покинула столицу и, лишь уехав из родных мест, осознала, что большая часть нашей державы не похожа на Петербург и всё, что я привыкла видеть.

Некоторое время я успешно развлекал своими рассказами семейство Ипатьевых, они оказались прекрасными слушателями. Но потом почувствовал, что не могу сопротивляться накопленной усталости. Сытный завтрак и непринуждённая беседа оказали на меня снотворный эффект, и я, поставив точку в описании родного города, извинился и откланялся.

Сон мой получился долгим, и я проспал обычное время обеда. Поэтому ресторан оказался пуст, и я поел в одиночестве.

Большинство пассажиров предпочло после трапезы остаться на верхней палубе, ведь от воды тянуло прохладой, а с реки открывались чудесные виды. Туда же отправился и я, но прежде вернулся в каюту взять рисовальный блокнот и карандаш, чтобы выполнить пару этюдов окружающего пейзажа.

Есть у меня привычка делать в экспедициях карандашные наброски. В детстве я брал уроки рисования и проявлял определённые способности. Но академического образования так и не получил, потому мечтал завершить обучение, когда достигну почтенного возраста и оставлю дела. Мне хотелось создать серию картин по собственным эскизам о местах, где довелось побывать во время странствий.

Вернувшись на прогулочную палубу, я отошёл к леерному ограждению, чтобы никто не мешал, и присел на скамью. Затем вынул из кармана блокнот и пристроил на ноге. Следом привычно лёг в руку карандаш.

Я не стремился к точности, а лишь к тому, чтобы удержать общий вид: тёмную полосу леса на высоком берегу, изломанную линию воды, далёкие, почти растворяющиеся в мареве островки.

Пароход шёл ровно, и пейзаж медленно разворачивался передо мной. Я наметил изгиб русла, быстрой штриховкой обозначил тень от облаков, отметил место, где течение ломалось о песчаную косу. Всё остальное – деревья, даль, небо – осталось лишь намёком.

Иногда я останавливался и смотрел поверх бумаги, сверяя набросок с видом.

Закончив рисовать, я встал со скамьи, чтобы размять ноги, и, к своему удовольствию, увидел на другом краю прогулочной палубы Наталью Александровну и Полину.

Дамы сидели в плетёных креслах, расставленных на свежем воздухе для удобства пассажиров, и читали.

Когда я подошёл, они оторвались от чтения.

– Яков Аркадьевич, вы рисуете? – спросила Наталья Александровна, заметив у меня блокнот и карандаш.

– Да, немного.

– Покажете нам? – спросила Полина.

Я, конечно, показал, хоть хвастаться, по-моему, нечем.

Естественно, из вежливости дамы начали хвалить наброски, отчего мне стало неловко, и я поспешил сменить тему, обратившись к девушке:

– Вы так увлечённо читали. Могу я поинтересоваться, что за книга?

Она закрыла томик и показала обложку.

Я прочитал:

«ТАНЕЦЪ ТЕНЕЙ

Романъ

Н.А. Суздалевъ».

Автора я, конечно, знал, но романа такого не встречал, поэтому заинтересовался:

– Это какая-то новая книга?

– Наверное, мне её подарил папа перед поездкой сюда. Я не читала до этого книг Суздалева. А вы?

– В точности наоборот, думал, что перечитал его всего, но этот роман вижу впервые. Наверное, только недавно напечатали. Я в последнее время был слишком занят, чтобы иметь возможность развлекать себя чтением или следить за новинками. Как вам книга?

– Очень увлекла! Даже не верится, что это не выдумка. В предисловии Суздалев пишет, что история, изложенная в книге, – подлинная. Но тогда выходит, он отчаянный смельчак. Отправиться в таёжную глушь, в заброшенную усадьбу с недоброй славой, да ещё и в одиночку! Кто решится на такое? Вы бы решились?

– Пожалуй, нет! – я виновато улыбнулся и развёл руками. – Но Никон Архипович известный путешественник, опытный и обладающий безупречной репутацией. Не думаю, что он что-то приукрасил или тем более выдумал. И раз вы читаете книгу, значит, и сил он своих не переоценил. Так? Ведь пропади он в тайге, мы бы сейчас не обсуждали его новый роман.

– Это точно! Но всё же не верится, что сейчас, в наше избалованное прогрессом время, на Земле остались герои, будто сошедшие со страниц какого-то древнего эпоса!

Полина мечтательно улыбнулась, а я почувствовал укол ревности. Мне была неприятна её симпатия к героическому Суздалеву.

Ох уж эти дамочки!

Вечно им то прекрасных принцев подавай, то рыцарей романтического образа.

Тут вмешалась Наталья Александровна, словно угадав мои мысли.

– Так уж повелось со времён Гомера, а вообще-то и раньше – воспевать и восхищаться авантюрными прожектами мужчин. То войну какую-то затеют и на десять лет из дома сбегают, то потом ещё десять лет домой возвращаются.

Она заговорщически подмигнула мне, и я догадался, что Одиссей – не самый любимый её книжный герой.

Наталья Александровна же развила мысль:

– А меж тем будущее, я считаю, в руках философов и учёных, а не воинов и скитальцев. Согласны, Яков Аркадьевич?

– Вы ставите меня в неловкое положение. Я не могу с вами не согласиться. Ведь я бы не стал посвящать себя науке, если бы не считал это достойным занятием. С другой стороны, говорить о том, что будущее человечества находится в том числе и в моих руках, по меньшей мере нескромно, если не пафосно. Я же простой зоолог.

– А скажите, вам доводилось резать жаб?

Ну и вопросец!

Впрочем, я начинал понемногу привыкать к манере Полины придавать беседе неожиданные повороты.

– Доводилось. Только не жаб, а лягушек.

– Почему лягушек?

– Потому что во время обучения обыкновенно используют озёрных лягушек. Их проще наловить в достаточном количестве, чтобы на всех студентов хватило, – ответил я и неожиданно для себя добавил: – Полагаю, Суздалеву тоже приходилось этим заниматься. Ведь он же врач по специальности.

Уж не знаю, зачем я это ввернул. То ли хотел подняться на одну ступень с отважным первопроходцем, то ли спустить его на свою в глазах удивительной Полины Матвеевны.

– Яков Аркадьевич, уважьте моё любопытство, – продолжила девушка, пропустив мою ремарку. – Расскажите, как люди, вообще, решают стать зоологом? Ведь согласитесь, обычно мальчики о таком не мечтают. Да и родители вряд ли видят карьеру детей таковой.

В вопросе содержалась толика бестактной прямоты, и я увидел, как неодобрительно поджала губы Наталья Александровна. Я понимал внутреннюю правду заданного вопроса. Действительно, моё ремесло не обещало высокого положения в обществе или богатства, а потому вполне естественно, что у людей мой выбор вызывал интерес, а порой и недоумение.

Я улыбнулся, давая понять, что ни в коей мере не задет вопросом, и ответил:

– Тут вы правы. Знали бы вы, какой я произвёл фурор в семье, когда объявил родителям, что хочу посвятить себя зоологии. Впрочем, смирились они быстро, и на то имелись причины. И главная из них – матушка и отец с самого моего детства видели моё горячее увлечение естественными науками. Нельзя сказать, что мой выбор стал для них неожиданностью. Скорее наоборот – они питали слабую надежду, что я образумлюсь.

– И как это проявлялось? Вы ходили по лесу, собирали гербарии, ловили бабочек и жуков?

Она улыбнулась, и снова мне почудилась тень усмешки.

– По степи.

– Что, простите?

– Вы всё правильно представили, только я ходил по степи. У нас с лесами туго. И ловил не только жуков и бабочек, а всех животных подряд, из любопытства. Какие только питомцы у меня не жили: лягушки, хорьки, болотные черепахи. Один раз я даже принёс домой здоровенного ужа, к ужасу родителей и братьев. Но с ним меня на порог не пустили. Пришлось вернуть змею в родной пруд.

– А сейчас, я полагаю, вы решили наверстать упущенное и приехали ловить жуков и бабочек в леса? – шутливо поинтересовалась Полина.

– Не совсем. Энтомология – не моя специализация. Я не изучаю насекомых.

– И кого же вы изучаете?

– Хищных млекопитающих. В основном кошек.

– Ну конечно! – догадалась Наталья Александровна. – Дальний Восток ведь славится тиграми. Вы приехали сюда изучать тигров?

– В том числе тигров. В том числе изучать.

– Что вы имеете в виду?

– В этих краях ещё водятся леопарды. И меня наняли не изучать крупных кошек, а изловить их для Санкт-Петербургского зоологического сада.

– Вы будете ловить тигров?! – изумилась Полина. – Не могу поверить.

– Почему же?

– Ну, вы не похожи на ловца тигров.

Я заметил, как Наталья Александровна снова неодобрительно стрельнула в дочь глазами.

– Не хватает шрамов на лице и могучих рук, перевитых канатами мускулов?

Она замялась, и я понял, что попал в точку, но признаться в этом вслух она, конечно же, не могла. Это прозвучало бы слишком откровенно, но я снова ошибся.

– Вы правы, именно так. Мне на эту роль представлялся Геракл в львиной шкуре, каким его изображали античные ваятели.

Похоже, ей вовсе несвойственно держаться строгих приличий, но это и обезоруживало. Я рассмеялся и взглянул ей в глаза. Она улыбнулась в ответ, и я понял, что хоть и немножечко, но потеснил героического господина Суздалева в сердце этой удивительной девушки.

Глава 2. Бумажная гавань

«Атлант» сбавил ход задолго до того, как Хабаровск стал различим в подробностях. В этих водах встречались мели, и капитан вёл судно осторожно. Это ощущалось по перемене в дрожи корпуса. Пароход уже не рвался вперёд, гребные колёса замедлили вращение.

С реки город открывался не сразу. Правый берег, высокий и обрывистый, выглядел привычно дико. Но вот на нём проступили признаки человеческого присутствия: сначала тропинки, ведущие к берегу; мостки с причаленными лодками; затем редкие постройки. Далее дома начинали скучиваться, и наметились линии улиц, змеящиеся от реки.

Город вытянулся вдоль воды неровной полосой и не стремился произвести впечатление на прибывающих. Он не встречал и не зазывал. Его облик не содержал торжественности Петербурга или приветливой суеты южных городов.

Деревянных домов было больше, чем каменных; камень появлялся там, где требовалось обозначить порядок и власть – в казённых зданиях, портовых складах, присутственных местах. Чуть в стороне, выше прочих строений, поднималась церковь из красного кирпича с зелёными куполами. Когда мы подплыли ближе, я разглядел, что возведена она в новейшем русском стиле, в последние годы получившем широкое распространение. Это служило выпуклым напоминанием о том, что, несмотря на тысячи вёрст, отделявших меня от столицы и родного Таганрога, я всё ещё находился в пределах Российской империи.

Сегодня я не чувствовал того нетерпения, что обычно сопровождает прибытие на новое место. В Хабаровске меня ждала неизбежная канцелярская возня – самая нелюбимая часть любой экспедиции. Думая о ней, я неизменно, хоть и неглубоко, погружался в меланхолию, мечтая иметь такого человека, который бы решал за меня все бумажные вопросы.

Палуба постепенно заполнялась. Пассажиры выходили к борту, стараясь занять место у леерного ограждения и полюбоваться напоследок видами с реки.

Чемоданы и саквояжи появлялись из кают, ставились у ног, передавались из рук в руки. Вполголоса шли разговоры о делах, о службе, о том, кто и куда дальше направляется.

Матросы работали без суеты, но споро. Команды отдавались коротко и привычно. В машинном отделении сбавляли ход, и шум от плеска воды под кожухами гребных притих.

Наконец, стал различим причал с деревянными сваями, потемневшими от воды. По неровному дощатому настилу спешили с берега портовые рабочие. Они остановились у края, что-то крича нашим матросам. Им передали швартовы, и они быстро закрепили их на кнехтах. Судовые брашпили выбрали слабину канатов, те натянулись, послышался скрип дерева, и «Атлант» медленно, будто нехотя, встал у пристани.

Гул паровой машины стих, и сразу возникли другие звуки: крики, команды, стук, ругань. Причал жил своей жизнью, не церемонясь и не заискивая перед прибывшими.

Трап ещё не подали, и на палубе становилось тесно. Люди с вещами сгрудились у борта. Я отошёл в сторону и остался ждать. Ипатьевы выходили из каюты последними. Я видел, как матрос вынес их чемоданы и поставил рядом.

За дни нашего путешествия по реке мы сдружились, и я сожалением расставался с ними, особенно с очаровательной Полиной Матвеевной. И надеялся, что, покончив с делами, по которым прибыл сюда, ещё смогу с ней увидеться.

Когда трап наконец-то лёг на причал, пассажиры двинулись цепочкой. Я пропустил несколько человек вперёд, потом подхватил свой чемодан и Полины, подал Ипатьевым знак, и мы спустились на пристань.

На берегу нас почти сразу окликнули. К Ипатьевым подошёл невысокий человек в светлом летнем костюме и соломенной шляпе, явно знавший, кого ищет. По тому, как он говорил – быстро и деловито, я сделал вывод, что переживать о дальнейшем устройстве семейства не стоило. Представитель пароходства, несомненно, являлся господином бойким и распорядительным.

Мы простились тут же, без лишних сантиментов. Матвей Георгиевич поблагодарил за приятную дорогу, хозяйка сказала, что будут рады видеть у себя, когда я обустроюсь и найду время на визит. Полина же передала мне томик «Танца теней».

– Мне жутко интересно обсудить книгу с вами за чашкой чая, если у вас будет желание и найдётся на это время, – она улыбнулась, но не застенчиво, а скорее лукаво, не надеясь, а точно зная, что время я найду.

И ведь права чертовка!

– Непременно воспользуюсь вашим приглашением, как только осилю роман, – ответил я совершенно искренне.

На том и расстались.

Ипатьевы уехали почти сразу: заказчик махнул рукой, и к ним подкатило роскошное ландо с эмблемой Амурского общества пароходства и торговли. Они сели в экипаж, вещи быстро погрузили в отдельную подводу, и мои новообретённые друзья вместе со встречающим отбыли.

Я же остался стоять с чемоданом у края пристани, наблюдая, как экипаж растворяется в потоке людей и телег.

Ко мне почти сразу подошёл извозчик – плотный, с обветренным лицом, в поношенном армяке.

Он глянул на чемодан в моей руке и поинтересовался:

– Ехать изволите, ваше благородие?

Я кивнул.

– В город. Доходный дом приличный знаешь?

Извозчик прищурился, возможно, прикидывая маршрут, но скорее оценивая меня самого.

– Их тут немало. Есть барские номера, меблированные комнаты, каморки. Куда поедем?

– Нужна квартира с удобством и мебелью, но без лишнего, и чтобы поближе к центру.

Он назвал цену до места – заведомо завышенную, конечно, с тем расчётом, что приезжий не станет спорить.

Я усмехнулся.

– Эк ты задрал! Неужто, братец, так сильно не желаешь меня везти? Бери разумно, и поедем.

Извозчик хмыкнул, почесал затылок, сбросил цену почти на четверть и мотнул головой.

– Ладно уж. Садитесь.

Я сел, хоть и догадывался, что мог сторговать ещё столько же.

Мы тронулись.

От пристани дорога сразу пошла в гору. Лошади тянули неспешно, и это позволяло рассмотреть город.

Вблизи порта тянулись склады – длинные, приземистые, с вывесками, на которых значились названия обществ или имена владельцев. Возле построек громоздились ящики и тюки, стояли подводы на разгрузку, ожидая очереди. В воздухе стояли запахи дерева, дёгтя и чего-то ещё – портового, трудноразличимого, но живого. Всюду двигались повозки и суетились грузчики.

Дальше склады редели. Начинались лавки, мастерские, конторы. Дорога местами была разбита, местами накатана так, что колёса катились ровно. Люди попадались разные: солдаты, рабочие, чиновники в форменных фуражках, женщины с корзинами.

Чем дальше мы отъезжали от реки, тем заметнее менялся городской вид. Дома стояли свободнее, улицы распрямлялись. Каменные здания попадались всё чаще, да и деревянные рядом с ними уже не производили впечатления бедности.

Я погрузился в размышления. Впереди меня ждали бумаги, подписи и разговоры, в которых придётся быть терпеливым. Хабаровск понемногу переставал быть просто точкой назначения и становился местом, где предстояло жить и трудиться.

Довольно скоро мы прибыли. Я велел извозчику обождать, а сам отправился в дворницкую узнать, есть ли свободные комнаты.

Дворник – сухой седоватый человек с раскосыми глазами, выслушал меня и кивнул:

– Есть две комнаты на втором этаже. Двадцать рублей за месяц просят. Желаете посмотреть?

Цена не удивила меня. Примерно такую я и ожидал услышать. В Петербурге и Москве такое жильё обошлось бы дороже. Но для Хабаровска, пожалуй, в самый раз.

Я согласился, и мы поднялись для осмотра.

Квартира оказалась вполне приличной. Две комнаты, одна большая – квадратная, другая поменьше – узкая. В первой имелось несколько стульев, стол у окна, шкаф, печь. Во второй – кровать, умывальник, комод. Окна выходили во двор, и меня это обрадовало, так как я не любил уличный шум, особенно когда работал.

– Мебель простая, – сказал дворник, словно извиняясь.

– Мне подойдёт. С кем рассчитываться?

Мы пошли к управляющему, который жил рядом, во флигеле. Договорились быстро. Я уплатил за два месяца вперёд, получил ключ и отправился забирать вещи.

Извозчик, скучая, ждал у ворот.

– Нашлись комнаты? – полюбопытствовал он.

– А как же. На ловца и зверь бежит.

Я рассчитался, накинув сверху за ожидание и на чай, после подхватил чемодан и попрощался.

– Ну, бывай, братец.

– Благодарствую, ваше благородие, – он довольно улыбнулся и тронул поводья.

Я вернулся в квартиру, оставил вещи и присел перевести дух. Теперь у меня имелась крыша над головой, и можно сосредоточиться на делах.

Впереди ждал долгий день на ногах, а потому первым делом следовало хорошенько подкрепиться. Я вернулся на улицу, чтобы осмотреться и найти подходящее заведение.

На углу, неподалёку от дома, обнаружился трактир, из распахнутой двери доносились запахи горячей пищи.

Я вошёл и огляделся. Завтрак уже закончился, а время обеда ещё не наступило, и заведение пока пустовало. Мне приглянулся столик у окна.

Скучающий без дела половой тут же ожил и поспешил ко мне:

– Обедать изволите?

– Пожалуй, да.

– Чего прикажете подать?

– А чего сам посоветуешь?

– Щи свежие с говядиной, только сварены. Котлетки щучьи. Чай с баранками.

– А вот это всё, любезный, и неси. И хлеба не забудь.

За едой я позволил себе не спешить. Мои труды начинались не с чиновников и не с бумаг, а с этого сытного стола с горячей пищей и ощущения, что дорога, наконец, осталась позади.

Далее путь лежал в банк, где я должен получить деньги на первое время для организации экспедиции. Из всех предстоящих дел это казалось мне наиболее простым.

Сперва требовалось найти контору Русско-Азиатского банка. Порасспрашивав прохожих, я узнал, что она располагается на улице Муравьёва-Амурского. Оказалось, это всего в десяти минутах ходьбы.

В банке проволочек не возникло. Я показал паспортную книжку, письмо от Императорского общества акклиматизации животных и растений, после чего получил по кредитиву аванс. Много брать не стал, чтобы не таскать с собой крупную сумму и не рисковать понапрасну деньгами заказчика.

Следующим пунктом, куда я направился, являлась канцелярия Приамурского генерал-губернаторства. К счастью, она находилась на той же улице, и путь к ней не занял много времени. Следовало поставить власти в известность о моей экспедиции и сообщить о её целях.

В приёмной меня направили к чиновнику по особым поручениям – Николаю Карловичу фон Розену. Им оказался высокий худощавый мужчина, на вид лет пятидесяти. Взгляд проницательных серых глаз постоянно постреливал поверх очков, и, казалось, он пытался проникнуть в мои мысли.

Вопреки моим ожиданиям, он оказался человеком деловым и простым в общении, без обычной чиновничьей велеречивости и показной важности.

Мы представились, и Николай Карлович пригласил присесть. Я изложил ему суть дела и протянул письмо общества, подтверждающее мои полномочия, паспортную книжку и уведомление о целях пребывания и маршруте будущей экспедиции.

Он бегло просмотрел документы, снова стрельнул глазами и спросил:

– Впервые в крае?

– Да. До сего года не доводилось бывать на Дальнем Востоке, хоть и мечтал.

– Любопытно.

– Что именно?

– Почему экспедицию поручили вам, а не кому-нибудь из местных специалистов?

– Ну, тут всё просто. Хоть я тут человек новый и мест ваших не знаю, зато имею обширный опыт полевой практики по изучению крупных представителей кошачьих. Отсюда и известность в определённых кругах.

– А! Теперь стало ясно. Увлекательная, должно быть, у вас работа, – он улыбнулся. – Бывали в Бенгалии?

– Нет. Мне доводилось изучать тигров на Кавказе в Ленкоранской низменности, а также в долине Ферганы в Русском Туркестане.

Николай Карлович с удивлением посмотрел на меня, задержав в этот раз взгляд несколько дольше, будто, наконец, увидел меня.

– Я и не задумывался, что в пределах империи тигры встречаются где-то ещё, кроме Дальнего Востока.

– Что ж, у каждого своя специальность. Полагаю, и я многого не знаю о здешних порядках из того, что вам видится очевидным.

– Всё так. Всё так, – он кивнул и задумался на несколько мгновений. – Тогда позвольте дать несколько рекомендаций. Возможно, они окажутся вам полезными.

– Буду чрезвычайно благодарен.

– Как вы и сами уже успели убедиться, добираясь сюда, мы весьма отдалены от столицы. И хоть генерал-губернатор и представляет собой власть государя нашего здесь, на месте, будьте уверены, что настоящий порядок существует только в пределах города. Чем дальше вы будете отходить от Хабаровска, тем слабее будет рука власти. Поэтому постарайтесь предусмотреть всё заранее. В тайге, как можно догадаться, помощи ждать неоткуда.

Поэтому, на мой взгляд, важнейшее в вашем деле – найти надёжных исполнителей и тщательно продумать план. Если вас обеспечили достаточными средствами – не экономьте на припасах и людях. В первую очередь – на людях. В тайге неопытность обходится дорого. А человек бывалый знает себе цену.

И вот ещё: когда подберёте состав экспедиции, не спешите договариваться и платить. Наведайтесь к городовому приставу Первого участка полиции – Алексею Петровичу Ковригину. Он мой давний приятель. Покажите ему список кандидатов, пусть посмотрит. Он знает, с кем стоит иметь дело, а главное – с кем ни в коем случае не стоит. Я дам вам рекомендательную записку, передадите ему, и он внимательно отнесётся к вашей просьбе. Думаю, так дело пойдёт быстрее.

Он взял перо, бумагу, быстро написал несколько предложений, свернул и протянул мне:

– Возьмите. Надеюсь, вы преуспеете и по возвращении в Хабаровск заглянете к нам – развлечь подробностями ваших приключений.

– Непременно, если, конечно, будет о чём рассказывать.

– Что ж, тогда не смею задерживать, тем более дел у вас невпроворот.

Он поставил подпись на моём уведомлении о целях и сроках экспедиции, после чего вернул бумаги и добавил:

– Печать поставите в приёмной.

На том и простились.

По дороге в полицию я обдумывал слова чиновника. В них не таилось какой-то прямой угрозы, да и в тоне не содержалось враждебности. Похоже, он совершенно искренне хотел помочь. Однако разговор оставил впечатление, будто меня предупредили о чём-то, что не принято обсуждать вслух.

Хабаровск был поделен на несколько полицейских частей; я по протекции фон Розена направлялся в Первую – центральную, где мне требовалось разыскать приятеля Николая Карловича.

День клонился к вечеру, и я ускорил шаг, опасаясь не успеть застать полицейского на службе. Но мне повезло, к моменту, когда я пришёл, он ещё находился в присутствии.

Алексей Петрович оказался человеком немолодым, уже давно разменявшим шестой десяток. Двигался он медленно, видом своим олицетворяя вальяжность или даже лень, а говорил с такой неохотой, будто не слова извлекал из себя, а деньги, которые надлежало дать в долг неблагонадёжному заёмщику.

Мы сидели в небольшом кабинете, сплошь заставленном шкафами с бумагами. Отчасти от этого, а также из-за внушительных габаритов хозяина комната казалась ещё меньше.

Его фигура, ныне расплывшаяся, хранила лишь намёк на былую стать, но по его железному рукопожатию я догадался, что вся его степенность напускная, а под мундиром таится скрытая до времени могучая сила.

Прочитав записку фон Розена, он, однако, несколько оживился.

– Николай Карлович редко кого ко мне направляет, – заметил он. – Значит – дело у вас не самое простое. Ну-с, чем обязан?

Я рассказал о целях моего приезда и закончил так:

– Мне предстоит набрать людей. Проводников, охотников, носильщиков. Я хотел бы избежать случайных знакомств и дурных рекомендаций.

Ковригин откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе.

– Умно. Здесь многие начинают именно со случайных. А заканчивают – как повезёт. – Он посмотрел на меня исподлобья и продолжил: – Цели ваши, по счастью, не идут вразрез с теми теневыми течениями жизни, которые неизбежно возникают в местах отдалённых, где есть чем поживиться в обход установленных властью порядков. А потому больших сложностей для вас я не предвижу. Вы меня понимаете?

– Кажется, да. Я человек тут временный, и мне совсем не хочется узнавать подробности о тех течениях, что вы упомянули, ибо я совсем не любитель плавать в мутных водах. Я учёный. И если бы и захотел тут задержаться подольше, то лишь для того, чтобы изучать местную фауну в первозданном виде. Но это к слову. Сейчас мне бы очень помог ваш совет. С чего начать поиск участников экспедиции?

Алексей Петрович уставился куда-то мимо меня, задумчиво пожевал губами, словно раздумывая, стоит ли их, вообще, размыкать, но всё же смилостивился и заговорил:

– Если желаете заполучить людей надёжных, а не просто бойких, начните не с порта и не с трактиров. Там вас сами найдут – и почти наверняка не те, кто нужен.

Я кивнул.

– Распавшиеся промысловые или лесные артели – вот ваш круг. Сначала выясните, кто из артельных сейчас без дела.

– А где их искать? – спросил я.

– Живут они, как правило, в слободках за городом, – ответил он. – Там и смотрите. Приглядывайтесь внимательно. Кто в долгах, кто пьёт, а кто держится по жизни ровно.

– А как быть с проводниками? – спросил я.

– С проводниками сложнее, – усмехнулся он. – Толковый в городе долго не сидит, постоянно в тайге, при работе. Но поспрашивайте у купцов, что снабжают таёжный люд. У них всегда есть на примете пара человек, которые знают тропы и как себя вести в глуши. Только не выкладывайте им лишних подробностей.

Он снова откинулся на спинку кресла.

– И ещё одно, – сказал он уже без ленцы. – Если кто-нибудь сам предложит вам услуги, не вздумайте соглашаться сразу. В Хабаровске инициативность редко бывает бескорыстной.

– Спасибо, я запомню.

– Как у вас появится примерный список людей, принесите мне, – продолжил Ковригин, – я посмотрю. Кого стоит брать – отмечу. Кого нет – объяснять не стану, просто вычеркну. Поверьте, вам этого будет достаточно.

– Благодарю, Алексей Петрович.

– Рано ещё благодарить, – отмахнулся он. – Как дело сделаете, так и спасибо скажете. Надеюсь, у вас не возникнет проблем в городе. Но если что не стесняйтесь обращаться.

Алексей Петрович снова принял тот ленивый, скучающий вид, с которым я впервые его увидел, и это было куда выразительнее любых намёков.

Я понял, что разговор подходит к концу, поднялся, поблагодарил ещё раз, пожал ему руку и направился к выходу.

– Яков Аркадьевич, – окликнул он меня уже у двери.

Я обернулся.

– Хоть вы и зоолог, не перепутайте овец с волками. Будьте внимательны и никем не очаровывайтесь. Тайга не прощает таких ошибок.

Я кивнул и вышел.

Ночевать вернулся уже в сумерках, поужинав в том же трактире, где обедал. Спать пока не хотелось, и я решил почитать «Танец теней», чтобы у меня появился официальный повод повидать Полину Матвеевну.

Книга, как и прежние произведения Суздалева, захватила меня с первых же страниц. История в ней содержалась мрачная и загадочная. И если бы не дела, которые ждали с утра, я бы точно провёл за романом ночь и дочитал до конца. Однако мне пришлось прерваться на сон, чтобы набраться сил.

Мне снился мрачный особняк, затерянный в сердце тайги. В нём жили тигры, прекрасная Полина Матвеевна и почему-то Ковригин в роли психиатра. Но сон на то и сон, чтобы быть абсурдным. По крайней мере, мои сны всегда таковы.

Глава 3. Полосатый престиж короны

Подбор участников экспедиции проходил мучительно. Люди в Хабаровске, разумеется, имелись – и немало. Но, как и везде, толковые были при деле и не хотели отвлекаться на временное и к тому же рискованное предприятие вроде похода за живым тигром.

В первые дни я обошёл несколько слободок за городом, где селился рабочий люд: промысловики, лесорубы, сплавщики, портовые грузчики. Места эти, шумные и неопрятные, всё же обходились без показной нищеты, которая сразу бросается в глаза на окраинах захолустных городов. Здесь жили не бедняки, а народ, привыкший к суровой, местами дикой жизни, где каждый кусок хлеба достаётся в поте лица.

Сравнительно быстро мне удалось найти несколько человек, крепких и молодых, готовых пойти носильщиками и подсобниками. Они не болтали попусту, не торговались до хрипоты и не просили всех денег вперёд.

Постоянного дела у них в силу разных причин не имелось, и они пробавлялись подёнными заработками. Я предложил обычное жалование, лишь немного накинув сверху за сложность, зато и работать предстояло не один день, а по меньшей мере несколько недель. Так что они недолго думая согласились. Мы сговорились, что как только найду остальных участников похода, то дам им знать.

А вот с главным дело не заладилось. Всё никак не удавалось найти проводника и ловцов. Местные, видя во мне чужака, пытались заломить втридорога, а то и вовсе одурачить.

Стоило мне обмолвиться, что путь предстоит дальний и в стороне от хоженых мест, как охотники начинали набивать себе цену, уверяли, что «ходили везде» и «видали всякое», но, если я спрашивал, например, как выследить тигрицу с потомством, их ответы начинали путаться, и я понимал, что в тиграх они понимают явно меньше моего.

Пару раз мне прямо предлагали «решить всё разом»: и людей подобрать, и снаряжение достать, и даже припасы закупить, разумеется, за умеренный процент. Эти посредники держались уверенно и говорили правильные слова, но в их рвении чувствовалась та особая нетерпеливость, которая редко идёт в ногу с добросовестностью. Все они требовали аванс и уверяли, что без этого «дело не пойдёт».

Помня совет Ковригина, я отказывался от услуг «помощников» вежливо, но твёрдо.

Они находились быстро, словно ждали меня за ближайшим углом. От этого у меня постепенно сложилось неприятное ощущение, что в городе обо мне уже знают больше, чем я о нём. Полагаю, меня вовсю обсуждали и прикидывали – стоит ли связываться, и если да, то с какой выгодой. Мне же, при всей наблюдательности, пока что удалось разглядеть лишь верхний слой местного общества – говорливый, но в большей части бестолковый.

К концу третьего дня у меня на руках был короткий список подсобных людей и ни одного ловца. Толкового проводника, хорошо знающего места, где водятся тигры, тоже не нашлось.

Я поймал себя на мысли, что ищу в людях не столько умение и опыт, а скорее уверенность в том, что на них можно положиться. Однако из всех, с кем я успел встретиться, никто не вызвал у меня доверия.

Меня начали утомлять поиски и изнуряющие переговоры с плутами всех мастей. Все разговоры сводились к деньгам, срокам и условиям, и в каждом из них мне приходилось настороженно приглядываться к собеседнику, выискивая подвох.

Хотелось отдыха, и я подумал, что хорошо бы воспользоваться приглашением Ипатьевых. Повод вполне пристойный: следовало вернуть хозяйке томик «Танец теней». Да и разговоры, начатые ещё на пароходе, ждали продолжения.

Я даже подумывал разыскать Матвея Георгиевича, благо место его службы было мне известно. Однако дневные хлопоты всякий раз не оставляли такой возможности. Потому наша встреча у конторы Амурского общества пароходства и торговли вышла для меня весьма кстати.

Матвей Георгиевич куда-то торопился и не смотрел по сторонам. Мы почти столкнулись с ним, когда я его окликнул. Он поднял взгляд и узнал меня.

– Яков Аркадьевич! Рад вас видеть. «Как обустроились?» – спросил Ипатьев и приветливо улыбнулся, пожимая мне руку.

– Благодарю, – ответил я. – Осваиваюсь понемногу.

– Надеюсь, не забыли нашего приглашения?

– Напротив, как раз собирался разыскать вас, – признался я. – Всё никак не удавалось выбрать подходящий момент.

– Вот и отлично, – кивнул он. – Я сейчас спешу в порт, а хотелось бы обстоятельной беседы. Заглядывайте вечером к нам. Поужинаем, поговорим спокойно. Скажем, к семи удобно?

– Да, к тому времени я управлюсь с делами и непременно приду.

Он назвал адрес, где они поселились, и мы, не прощаясь, разошлись.

К Ипатьевым я добрался в назначенное время. Благо жили они от меня неподалёку, не пришлось даже брать извозчика. Дом стоял на тихой улочке, немного в стороне от шумного центра. С виду он казался довольно большим. Его окружал заросший сад и пышный цветник, разбитый перед входом.

Дверь открыла Наталья Александровна и, поздоровавшись, пригласила войти.

Внутри пахло горячей пищей и чем-то сладким, отчего у меня разыгрался аппетит. В гостиной был накрыт стол – просто и аккуратно, без показной торжественности.

Полина сидела у окна с книгой. Увидев меня, она поднялась и отложила книгу на подоконник.

– Добрый вечер, Яков Аркадьевич, – улыбнулась она.

– Добрый вечер, – ответил я и, поблагодарив, протянул ей томик «Танец теней».

Она приняла его и заметила:

– Вы быстро читаете. Догадываюсь, роман вам понравился, не так ли?

– Весьма, хоть он и сильно отличается от прочих историй Никона Архиповича.

– Вот как? И чем же?

– Ну, прежде всего ореолом мистики и неоднозначностью финала.

– А мне книга именно тем и понравилась, как она неопределённо завершилась.

– И вас не смущает, что автор не даёт прямого ответа?

– А должен? – она слегка наклонила голову и улыбнулась с тенью насмешки, к которой я начал привыкать.

– Но разве читатель не вправе ожидать ясности?

– Я решительно отказываюсь от такого права! Ну, что за радость, когда не остаётся места хоть бы и для маленькой, но – тайны. Жизнь казалась бы невыносимо скучной, знай мы всё наперёд.

Я невольно улыбнулся.

– Вообще-то я согласен. Мне и самому нравится, когда после прочтения остаётся меланхолическое послевкусие. Возможно, «Танец теней» – лучшее произведение Никона Архиповича.

Обсуждение романа прервалось приглашением к ужину.

За столом разговор сперва шёл о пустяках. Потом Матвей Георгиевич рассказывал о работе, не вдаваясь, впрочем, в подробности, а Наталья Александровна – о хозяйстве и о том, как они понемногу обживаются. От неё я и узнал, что Полина даёт частные уроки иностранных языков.

– Полиночка окончила историко-филологическое отделение Бестужевских курсов, – как бы невзначай добавила хозяйка.

– Мама, – спокойно перебила девушка, – Яков Аркадьевич пришёл ужинать, а не поступать ко мне в ученики.

Возникла небольшая заминка, и Матвей Георгиевич, словно не заметив её, повернулся ко мне.

– Ну а вы, Яков Аркадьевич? – спросил, наконец, Ипатьев. – Как продвигаются ваши дела? Надеюсь, город оказался к вам не слишком суров?

– Город живой, но пока не кинулся мне в объятия, – ответил я. – Как и везде, всё действительно ценное здесь на виду не лежит.

Он кивнул, словно услышал подтверждение собственным мыслям.

– Людей для экспедиции набрали?

– Частично. Подсобных – да. А вот найти проводника и охотников оказалось куда сложнее, чем я рассчитывал.

Наталья Александровна удивилась:

– Неужели здесь так мало опытных людей?

– Опытных хватает, – пояснил я. – Только большинство из них либо при деле, либо предпочитают не связываться с авантюрами, где риск слишком велик, а выгода неочевидна.

Полина молчала, но я чувствовал её внимание.

– А вы уже знаете, куда именно собираетесь? – спросила она вдруг.

– Примерно. Пока что это лишь направление, а не маршрут. Чтобы определиться точнее, нужен опытный охотник. Такой, кто охотился на тигров и знает места, где они водятся.

Матвей Георгиевич отставил чашку и на некоторое время задумался.

– В таком случае, – сказал он наконец, – вам, пожалуй, не стоит говорить с охотниками напрямую. По крайней мере не сейчас.

– А с кем же тогда? – спросил я.

– Купцы, поставляющие в глушь товары для старателей, факторий и поселенцах на заимках, – вот кто вам нужен! Они пользуются услугами проводников и нанимают надёжных людей для сопровождения грузов. Путь в лесные дебри почти всегда связан с реками, а потому в пароходстве таких торговцев, конечно, знают.

Он опустил взгляд на стол, помолчал, будто что-то прикидывая, и после короткой паузы продолжил:

– Если пожелаете, я наведу справки и помогу познакомиться с несколькими купцами. Не обещаю, что всё решится сразу, но хотя бы попробовать стоит.

– Вы бы очень помогли мне, – ответил я, не скрывая признательности.

Похожий совет дал и Ковригин, но я не мог пока придумать, как половчее подступиться к местному купечеству. Поэтому я с благодарностью воспринял предложение сделать это через людей пароходства.

Полина посмотрела на отца с любопытством, а потом перевела взгляд на меня.

– Значит, вы отправитесь в тайгу, как только найдёте людей? – поинтересовалась она.

– Да, – ответил я. – Как только сумею подготовиться должным образом. Медлить причин нет.

– А когда думаете вернуться?

– Ну, это как повезёт. Признаюсь, мне ещё не доводилось ловить тигров живьём и доставлять в город. Боюсь даже загадывать.

На этом обсуждение дел мы оставили. Говорили потом о книгах, о путешествиях, о местах, где кому из нас довелось побывать. Разговор так увлёк меня, что я спохватился, лишь заметив за окнами сгущающиеся сумерки. Хозяйка подала чай, мы ещё немного посидели, после чего я поднялся прощаться.

Ипатьевы проводили меня тепло, и мне показалось, что даже улыбка Полины не содержала привычной иронии.

Когда я вышел на улицу, уже стемнело и стало прохладно. В редких окнах ещё горел свет, но большая часть домов уже погрузилась в сон.

По дороге домой я поймал себя на мысли, что этот ужин дал мне больше, чем просто полезные связи. Он напомнил, что среди расчёта и осторожности существует спокойная жизнь, и именно её мне не хватало в последние дни.

Я шёл неторопливо. Мысли возвращались к разговору за столом, к словам Ипатьева о купцах и проводниках, но всё больше к Полине Матвеевне.

Мне показалось, или она стала проявлять интерес к моей экспедиции?

Я боялся навыдумывать себе лишнего, но другая часть меня хотела в это верить.

Дома я не стал зажигать лампу и сразу отправился спать.

Проснулся раньше обычного и какое-то время лежал, глядя в потолок, прислушиваясь к городским звукам за окном. Во дворе скрипнула калитка, кто-то переговаривался вполголоса, где-то звякнула посуда.

За окном стояло утро – солнечное и ясное.

В приподнятом настроении я отправился в трактир подкрепиться. За завтраком я обдумывал, как выйти на купцов самостоятельно. Совет Матвея Георгиевича казался разумным. Я действительно пытался идти снизу – через охотников и случайных посредников. Но, возможно, стоило посмотреть на дело иначе.

Если в тайгу идут старатели, если туда отправляют партии товара, если где-то в глуши стоят фактории и заимки, значит, существует устоявшаяся цепь людей, которые обеспечивают лесную жизнь. Разумнее всего – отправиться в фон Розену и попросить Николая Карловича посоветовать деловых людей, к которым можно обратиться за помощью. И первым делом после еды я отправился туда.

Канцелярия генерал-губернаторства встретила знакомой прохладой коридоров и сложной смесью запахов крепкого табака, старой бумаги, сургуча и вполне узнаваемой кисло-металлической ноткой чернил.

Дежурный чиновник, выслушав просьбу, кивнул и попросил подождать. В приёмной уже находились двое посетителей: купец с толстой папкой под мышкой и человек в военном мундире. По золотистой отделке погон я понял лишь, что передо мной офицер; в армейских чинах я, признаться, так и не научился разбираться.

Минут через пятнадцать вызвали купца. Он пробыл у фон Розена недолго. Следом пригласили военного. Тот задержался в кабинете дольше. Я даже успел пролистать лежавшие на столике «Приамурские ведомости» за прошлую неделю, прежде чем дверь открылась, и он вышел.

Наконец, пригласили и меня.

Фон Розен сидел за столом, изучая какой-то документ. Он дочитал строку, аккуратно отложил перо и только после этого поднял взгляд на меня.

– Яков Аркадьевич, – произнёс он без лишних церемоний, указывая мне на стул, – как продвигаются ваши дела?

– Не так быстро, как хотелось, ваше превосходительство, – посетовал я, садясь напротив. – Пришлось столкнуться с некоторыми трудностями.

– Исходя из моего опыта, смею предположить, что не получается подобрать людей для экспедиции? – сразу догадался чиновник и вопросительно улыбнулся.

Я кивнул.

– В точку! Подсобных-то нашёл. А вот проводника и опытных ловцов – нет. Слишком много разговоров и слишком мало дела. Мне посоветовали обратиться к купцам, которые занимаются поставками в тайгу.

Фон Розен слегка откинулся в кресле.

– Что ж, – сказал он спокойно, – совет этот не лишён смысла. Особенно если напрямую договориться у вас не вышло. Проводники редко ходят сами по себе. Чаще они работают на тех, кто платит.

– Вы можете посоветовать двух-трёх порядочных деловых людей с репутацией, которые не станут пользоваться неопытностью приезжего.

Фон Розен ненадолго задумался, затем взял лист бумаги и уверенно вывел на нём несколько строк.

– Обратитесь к этим людям. Возможно, не все они обрадуются вам, но, по крайней мере, у них на службе точно имеются нужные вам люди.

Он протянул мне лист. На нём был короткий список из трёх фамилий и адреса. В конце небольшая приписка: «Подателю сего рекомендую оказать содействие» и размашистая подпись.

– Прямо так и показывайте. Пусть видят, что я и других советую. Дух соперничества у купцов силён, с ним может сравниться только желание угодить власти. Может, и сработает.

Николай Карлович позволил себе лёгкую усмешку.

Я поклонился.

– Благодарю вас, Николай Карлович.

– Не благодарите, – произнёс он чуть тише. – Общество акклиматизации находится под высочайшим покровительством. В столице внимательно следят за исходом дела.

– Настолько серьёзно? – позволил я себе осторожный вопрос.

– Достаточно серьёзно, – ответил он сухо. – В Лондоне давно демонстрируют бенгальских тигров. Публике полезно видеть, как далеко простирается рука короны. В Санкт-Петербурге полагают, что и у нас есть чем напомнить о пределах империи.

Я понял, к чему он клонит.

– Значит – это вопрос престижа?

– Именно. Когда подобный интерес проявляют наверху, генерал-губернатору не требуется приказа. Достаточно намёка.

– Понимаю, – сказал я.

– Надеюсь, – отозвался он спокойно. – Никому не нужно, чтобы предприятие сорвалось по причине местной нерасторопности.

На этом мы попрощались, и я вышел из кабинета с надеждой, что дела, наконец, наладятся.

День клонился к вечеру. Лёгкий ветер тянул с реки свежесть, и после канцелярской духоты идти было приятно. По дороге я зашёл в знакомый трактир и поужинал.

Когда я вернулся к себе, дворник окликнул меня у калитки и передал сложенный вдвое лист.

– От господина Ипатьева, – пояснил он.

Я поднялся в комнату и, не раздеваясь, развернул записку. Почерк у Матвея Георгиевича был аккуратный и острый. Бумага содержала перечень купцов, добытый Ипатьевым в пароходстве. Фамилий оказалось больше, чем на листе фон Розена. Однако три имени – те самые – совпадали.

Это обстоятельство придало мне уверенности.

Я решил начать именно с них. К ним была обращена резолюция Николая Карловича, а значит, вероятность отказа снижалась. Кроме того, фон Розен явно не стал бы рекомендовать людей случайных. Если он заинтересован в успехе предприятия, то и варианты предложил наилучшие из возможных.

Я аккуратно сложил оба списка и положил их на стол.

Что ж, завтра узнаю, способно ли моё красноречие служить делу имперского престижа.

Глава 4. Три двери

Ночью прошёл дождь, воздух очистился, и над городом повисла лёгкая прохлада, которая, как я уже знал, продержится недолго и уступит место обычной для июня духоте.

Я вышел рано, намереваясь управиться с первым визитом до того, как конторы наполнятся посетителями. В делах купеческих ранний час ценится, ещё никто не успел притомиться, погрузиться в заботы с головой или хотя бы проголодаться, а потому и от разговора пользы больше.

На улице я поймал извозчика. Мы быстро сговорились, и он повёз меня в порт. Город только просыпался. Но чем ближе мы подъезжали к реке, тем оживлённее становились улицы. В гавани, похоже, работа не останавливается никогда. Ночью она лишь немного замедляется. Срочные погрузки производят по мере надобности, невзирая на время суток. А некоторые товары, смею предположить, только с наступлением темноты и привозят.

Первым я решил посетить Степана Игнатьевича Хлудова. В бумаге, присланной Матвеем Георгиевичем, возле его фамилии имелась приписка, поэтому я знал, что купец занимается поставками леса.

Вскоре мы приехали по нужному адресу. Я велел извозчику ждать, а сам пошёл осмотреться.

Вымощенный неровным булыжником торговый двор Степана Игнатьевича внушал уважение размерами. По двум сторонам тянулись длинные амбары с крышами, крытыми железом. У дальней стены высилась аккуратно, словно по линейке, сложенная штабелями древесина – отборные брёвна, очищенные от сучьев. Во всей обстановке чувствовалась крепкая хозяйская рука.

У складов уже стояли подводы. Голые по пояс грузчики перекатывали бочки с керосином; другие втаскивали в амбары тюки пакли и связки канатов, развозили на тачках ящики. Меня окружили густые, прилипчивые запахи смолы и топлива.

Над воротами складов висели таблички с названиями городов: «Николаевск», «Владивосток». Отправлялись ли туда партии или, напротив, прибывали оттуда – определить я не мог.

В стороне от складов стояло двухэтажное кирпичное здание конторы – без украшений, но с широкими окнами и массивной двустворчатой дверью.

На каменном крыльце несколько человек в рубахах навыпуск о чём-то переговаривались с приказчиком, державшим учётную книгу.

Я поднялся по ступеням, взялся за ручку и потянул на себя тяжёлую створку. За дверью начинался короткий тамбур с дощатым полом; у стены стояла простая скамья. Я распахнул вторую дверь и вошёл в просторную светлую комнату. Вдоль окон за письменными столами сидели приказчики. Одни принимали посетителей, другие занимались бумагами. Ближайший ко мне работник – совсем молодой приказчик в пенсне, деловито щёлкал на счётах и делал отметки в листках, разложенных перед ним.

Я приблизился, и он поднял голову на звук моих шагов.

– Что вам угодно, сударь?

– Мне нужно увидеть Степана Игнатьевича. Я по рекомендации из канцелярии генерал-губернатора, от Николая Карловича фон Розена.

Парень кивнул:

– Одну минутку.

Он встал из-за стола и поднялся по лестнице, ведущей на второй этаж. Ждать пришлось недолго. Буквально сразу он спустился.

– Прошу наверх.

Пока мы шли я обратил внимание на широкие ступени и массивные резные перила. Оно и понятно – нужды в дереве хозяин не испытывал. Наверху – небольшая прихожая и дверь. Приказчик приоткрыл её и заглянул.

– Степан Игнатьевич, господин из канцелярии. Изволите принять?

Изнутри раздалось:

– Проси.

Конторщик открыл шире дверь и посторонился, пропуская меня внутрь. Когда я вошёл, он тихонько прикрыл её, и я остался один на один с хозяином кабинета.

Хлудов сидел за тяжёлым письменным столом. Он поднял глаза и внимательно посмотрел на меня.

– Ну, сударь, кто вы и с чем пожаловали?

Я представился, коротко изложил суть дела и передал записку чиновника, помня совет Николая Карловича дать купцам понять, что они не единственные в списке.

Степан Игнатьевич предложил мне сесть, глянул в бумагу и вернул её, не задавая вопросов.

На первый взгляд он не соответствовал привычному образу людей своего круга – ни дородности, ни нарочитой степенности в движениях. Передо мной сидел сухощавый человек лет пятидесяти с небольшим, смотрел внимательным, спокойным взглядом. Одет без щегольства – сюртук простого покроя, без лишней отделки, разве что ткань была дорогой – чувствовалось, что хозяин ценит прочность и удобство больше переменчивой моды.

Выслушав меня, Хлудов пару мгновений помолчал.

– Да уж. Просьба у вас редкая. С таким ко мне ещё не приходили, – начал он.

– Позвольте сразу уточнить: на экспедицию выделены средства в достатке. Я прошу не бескорыстной услуги, а лишь согласия предоставить мне на время надёжных людей. Их труд и ваши неудобства будут оплачены, если мы сможем договориться о цене.

– Ясно, – он кивнул. – Но разговор пока не о деньгах. Вам должно быть известно, что занимаюсь я главным образом лесом. Участки мои вверх по Амуру и по притокам. Они получены по казённому отводу через лесничество. Двадцать лет как этим живу. К ним проложены дороги, и всё поставлено на широкую ногу. Люди работают там по нескольку сезонов подряд.

– Отлично, стало быть, и местность знают хорошо, и помочь мне смогут?

Хлудов покачал головой. Он продолжил спокойно, без важничанья, просто объясняя сложившийся порядок вещей:

– Это вряд ли. Шум стоит с утра до вечера: деревья валят, обрубают сучья, свозят брёвна к воде. Большая часть народа – лесорубы да грузчики. Крепкие мужики, но не охотники. Стрелять умеют, а вот ходить по зверю, да ещё и по такому – это вряд ли. К тому же и дичь окрестную они давно вокруг делянок выбили. Тиграм в таких местах, предположу, делать нечего. По крайней мере, я не слышал, чтобы их видели на наших лесосеках или поблизости.

Я не перебивал. Он взял со стола карандаш, повертел в задумчивости и добавил:

– Проводники мне, по правде сказать, тоже почти не требуются. Дороги на вырубки устроены, переправы известны. А соваться дальше в глушь мне без надобности. Потому и не держу их постоянно у себя.

– Понимаю, – сказал я. – Но, быть может, среди ваших работников есть такие, кто прежде промышлял зверя?

Он вздохнул.

– Ходили, конечно. В молодости много кто промышлял соболями или другой пушниной. Да теперь они при деле. Отпустить – значит работу замедлить. Сейчас каждый человек на счету. Бывает, кто покалечится ненароком, и то замену не сразу найдёшь.

Он сделал короткую паузу, а я поинтересовался:

– И часто такое случается?

– Бывает. То по неловкости. А то… – он досадливо поморщился и неопределённо махнул рукой, после чего подытожил: – Отказываю вынужденно, сударь. Дело ваше мне даже любопытно. Да только помочь сейчас нечем. Если б вы явились осенью – разговор получился бы иной. Но, догадываюсь, и вам ждать столько не с руки.

Он говорил без сухости, почти с сожалением. Я встал, чтобы попрощаться.

– Что ж, извините за беспокойство.

Степан Игнатьевич тоже поднялся.

– Да какое там беспокойство! Духом пока не падайте. Видел в записке вашей – я не единственный. Думаю, найдутся вам люди, – произнёс он с уверенностью, и стало понятно, что с двумя другими купцами он хорошо знаком и знает о них что-то, что позволяет ему так говорить. – Ну а если вдруг не выгорит, приходите ещё, может, и придумаю что-нибудь.

Я поблагодарил Хлудова и откланялся.

Первая дверь закрылась, хоть и не на замок. Что ж, пора постучаться во вторую.

Я вышел за ворота и остановился, прикидывая, куда двигаться дальше. Отказ, хоть и выраженный вежливо, не оставлял сомнений: людей у Степана Игнатьевича нет и не будет до осени.

У меня ещё оставались двое, чьи фамилии совпадали в списках фон Розена и Ипатьева, и я справился у ожидавшего меня извозчика, к кому ближе ехать.

– До Николай Андреича тут рукой подать! Потом к Науму Семёновичу можно.

– Что ж, братец, так и поедем.

Минут через пять мы въехали на торговый двор с вывеской «Н.А. БАРТЕНЕВЪ».

Хозяйство второго купца выглядело ещё обширнее и многолюднее. У ближних причалов стояли под погрузкой две баржи. Сновали туда-сюда грузчики; слышались команды, окрики и брань, обычная для таких мест, впрочем, беззлобная. Однако, в отличие от двора Хлудова, где всё ясно указывало на лесное дело, здесь мне не удалось понять, что составляет главный доход Николая Андреевича. Как ни странно, в записке Ипатьева также не имелось приписки напротив фамилии Бартенева.

Мимо меня торопливо прошёл конторский служащий. Я окликнул его.

– Что вам, сударь? – в его голосе слышалось нетерпение.

– Подскажите, любезный, как мне увидеть Николая Андреевича?

Приказчик оценивающе глянул на меня с сомнением, помедлил пару мгновений, а затем посоветовал:

– Сходите к дальнему причалу и разыщите Константина Сергеевича. Высокий такой, не ошибётесь. Поговорите сначала с ним.

Он махнул рукой, указывая направление. Я поблагодарил и пошёл к реке искать Константина Сергеевича, кем бы он ни был.

У дальнего причала стоял небольшой буксир. Рабочие перетаскивали на берег грузы. Чуть в стороне от сходней я заметил небольшую группу людей, в которой выделялся ростом респектабельный господин в тёмном летнем костюме примерно моих лет. Я догадался, что это, скорее всего, и есть тот, кто мне нужен.

Под его распахнутым от наступившей жары пиджаком виднелся дорогой шёлковый жилет, а рубашка казалась безупречно свежей, несмотря на портовую пыль. Он стоял вполоборота к воде и спокойно что-то объяснял троим рабочим.

Те слушали внимательно. Один кивал, другой оглядывался на выгруженные ящики, словно сверяя сказанное с тем, что уже сделано. Мужчина говорил негромко, голос не повышал, однако в его тоне чувствовалась привычка распоряжаться.

Я остановился поодаль, не желая прерывать беседу. Наконец, высокий господин закончил объяснять, рабочие покивали и разошлись.

Он же повернулся, заметил меня и спросил:

– Вы ко мне, сударь?

– Константин Сергеевич?

– К вашим услугам.

– Золотов Яков Аркадьевич. Зоолог, – представился я.

– Константин Сергеевич Лебедев. Управляющий этого предприятия.

Он протянул руку, и мы обменялись рукопожатием. Хватка у Лебедева оказалась твёрдой, но без показной демонстрации силы.

– Чем обязан, Яков Аркадьевич? – спросил он без лишних церемоний.

Я коротко изложил суть дела. Он слушал внимательно, без тени небрежения, будто я пришёл не с просьбой, а с выгодным деловым предложением. Речь я закончил тем, что сослался на рекомендации фон Розена и протянул записку Николая Карловича.

Константин Сергеевич взял её, видимо, из вежливости, но читать не стал.

– Нисколько не сомневаюсь, – уверил он, – что его превосходительство посоветовал обратиться к нам. Я бы даже удивился, если бы он этого не сделал.

– Так, значит, вы мне поможете?

Лебедев вернул записку.

– Знаете, Яков Аркадьевич, так просто Николай Андреевич никого не принимает и никому не помогает. Человек он занятой. Обычными делами занимаюсь я. Да и некоторыми необычными тоже.

Он улыбнулся, давая понять, что речь обо мне. Я кивнул.

– Но, чтобы заняться вашим делом, я должен получить одобрение свыше. Мне нужно доложить о вас. И если Николай Андреевич позволит, я охотно вам помогу. Не хочу вас обнадёживать попусту, однако есть вероятность, что просьба ваша не останется безответной. И дело тут не в протекции местных властей. Впрочем, если всё сложится удачно, вы и сами узнаете, что я имею в виду.

Я сейчас отправляюсь с утренним докладом в нашу городскую контору. Как раз расскажу и о вашем деле. Так что уже сегодня вы получите ответ, не сомневайтесь. У вас какие планы на ближайшее время? Думаете посетить кого-то ещё?

– Да, – подтвердил я. – Господин фон Розен советовал также Хлудова и Гинзбурга.

– Ясно. Ну, Степан Игнатьевич, думается мне, вам не помощник. А вот с Наумом Семёновичем можно и встретиться. Вреда от этого точно не будет. Как знать, может, он первее решит поспособствовать вашей экспедиции.

– Что же, тогда последую вашему совету и отправлюсь к господину Гинзбургу, – слукавил я, не рассказав о том, что у Хлудова уже побывал и получил мягкий отказ.

– Как вы к нам добрались?

– На извозчике, он ждёт меня у въезда.

– В таком случае можете его отпустить. Я подвезу вас. Мне всё одно по пути. Как раз и познакомимся поближе.

– Спасибо, с большим удовольствием воспользуюсь вашим приглашением.

Мы поднялись от реки. Я рассчитался с извозчиком и пошёл к Лебедеву, который ожидал меня возле небольшой, с виду скромной коляски. Мы уселись, и я обратил внимание, что простота её оказалась обманчивой. Дерево покрывал лак, а сидения –превосходно выделанная кожа.

Константин Сергеевич приказал кучеру трогать, и экипаж мягко покатил. Лошади пошли ровной рысью, и городские улицы побежали нам навстречу.

– Скажите, – продолжил он разговор, – а как именно предполагается ловить тигра живым?

Вопрос прозвучал без праздного любопытства, так спрашивают о деле, в котором необходимо разобраться.

Я немного помедлил, прикидывая, с чего начать:

– Тут вот какое дело – тигра я ловить не собираюсь.

Брови моего собеседника чуть приподнялись. Но он не стал спрашивать, ожидая от меня объяснений.

Я не заставил его ждать:

– Наверняка живого тигра поймать можно. И если повезёт, его даже удастся довезти до Петербурга. Но очень вероятно, что взрослый зверь, непривыкший к неволе, просто погибнет в дороге. Или того хуже – сбежит, покалечив или убив кого-то.

Лебедев чуть кивнул и уточнил:

– Вы хотите поймать тигрят?

– Именно так.

– И насколько большие сейчас тигрята?

– Трудно сказать. Строгой сезонности нет. Если повезёт, то им будет два-три месяца.

– А в чём везение?

– Ну, тогда их можно будет выкормить мясом.

– А если тигрята окажутся ещё молочными? Потащите с собой козу?

– Скорее собаку.

– Собаку?

– Да, собачье молоко лучше подходит.

– Похоже, и тигрёнка будет не так уж легко доставить в Петербург.

– Не легче, чем изловить.

– И как вы собираетесь его добыть?

– Понятно как, – я пожал плечами, – отбить у тигрицы.

Константин Сергеевич некоторое время молчал.

– По всему выходит, предприятие непростое, – подытожил он.

– Боюсь, что так.

Он чуть улыбнулся уголком рта.

– Николай Андреевич любит подобные предприятия.

Я вопросительно посмотрел на него.

Вместо ответа Лебедев велел кучеру остановиться, мы подъехали к конторе Гинзбурга.

– Как мне отыскать вас? – спросил он.

Я назвал адрес, где остановился.

– Думаю, сегодня мы ещё увидимся.

– С превеликим удовольствием.

На том и расстались.

Я направился к изящному зданию, которое своей эклектикой мгновенно напомнило архитектуру южных городов империи.

К парадной двери вели мраморные ступени. Дверь была высокая, тёмного дерева, с затейливым остеклением в обеих створках, сквозь которое виднелся освещённый солнцем вестибюль.

Когда я вошёл, сидевший у небольшого столика швейцар сразу поднялся со своего места и поклонился заметно почтительнее, чем того требовал мой скромный дорожный костюм. Очевидно, через стекло он заметил, что я приехал вместе с Константином Сергеевичем, которого, вероятно, знал, и сделал для себя определённые выводы.

За вестибюлем открывался просторный холл. Вдоль стен стояли несколько кресел и диван для посетителей; дальше начинался коридор с дверями служебных кабинетов.

У левой стены поднималась широкая чугунная лестница. Её ступени были литые, с тонким ажурным рисунком, а перила держались на тяжёлых фигурных стойках. Их венчал тёмный палисандровый поручень, подчёркивающий дороговизну внутреннего убранства. Лестница вела на небольшую площадку и там поворачивала на верхний этаж.

Швейцар, заметив мой взгляд, почтительно указал на неё.

– Прошу наверх, сударь.

Я поднялся и оказался в приёмной. Там за письменным столом сидел щуплый человек неопределённого возраста в пенсне и с козлиной бородкой. Он спросил, кто я и по какому делу, и мне уже в третий раз за сегодня пришлось представляться и просить встречи, ссылаясь на рекомендацию фон Розена.

Он доложил обо мне и почти сразу вернулся с приглашением войти.

Меня овеял густой запах хорошего табака.

О рабочем назначении комнаты напоминал лишь небольшой письменный стол у окна, тяжёлый железный сейф у стены да шкаф со стеклянными дверцами, в котором хранились бумаги. В остальном это был не кабинет, а скорее гостиная сибарита: удобные кресла, мягкий диван и низкий журнальный столик между ними.

В углу стоял небольшой буфет; на его полках виднелись бутылки вина, шампанского и коньяка, хрустальные рюмки и бокалы, а также открытая коробка сигар – всё, что могло облегчить тяжёлые переговоры.

Довершала антураж отличная тигровая шкура, раскинутая на полу.

«На ловца и зверь лежит», – мелькнула в голове дурацкая мысль.

Хозяин кабинета уже поднимался мне навстречу – невысокий, плотный человек с аккуратно подстриженной бородой и внимательными, чуть насмешливыми глазами.

– Мир вашему дому! – приветствовал он, выходя из-за стола.

– С миром принимаем, – машинально ответил я традиционной формулой, засевшей в памяти со времён учёбы в Одессе.

Он на мгновение задержал на мне взгляд – быстрый, оценивающий. В этом взгляде мелькнуло что-то вроде удовольствия.

– Прошу, прошу, – сказал он уже мягче, указал на кресло, приглашая сесть.

Мы расположились в креслах друг против друга, и хозяин представился:

– Наум Семёнович Гинзбург.

– Золотов Яков Аркадьевич. Зоолог.

Он слегка наклонил голову и улыбнулся.

– И что, в Санкт-Петербурге перевелись приличные темы для диссертаций, раз вы пожаловали в наши дебри?

– Признаться, приехал я сюда не за учёной степенью, а к вам пришёл по рекомендации Николая Карловича фон Розена.

При имени помощника генерал-губернатора Наум Семёнович снова едва заметно улыбнулся.

– Ну что ж… – протянул он. – Если уж Николай Карлович советует зайти, это что-то да значит.

Он откинулся в кресле и неожиданно сменил тему:

– Как вам Хабаровск?

– Боюсь, меня совсем захватили дела, и я не успел проникнуться его духом.

– Понимаю, – кивнул он. – Хабаровск – город неплохой. Я уже давно живу здесь. Привык ко всему и состояние нажил. Но, признаться, с годами мне всё чаще снятся родные места: запах ветра, налетающего с моря, вечерние огни Дерибасовской, платаны на Садовой…

– Столыпинской, – уточнил я.

– Что, простите?

– Садовую переименовали в прошлом году.

– Да что вы говорите! Я вижу, на родине не скучают, – Наум Семёнович понимающе улыбнулся и вдруг спохватился: – А что это мы за пустым столом сидим? Не желаете чего выпить? Чай, кофей? Или, может, рюмочку чего покрепче?

– От чая не откажусь, – признался я.

Наум Семёнович позвонил в колокольчик, и почти сразу возник уже знакомый мне секретарь из приёмной, выслушав распоряжения хозяина, он кивнул и ушёл выполнять.

– Итак, вы зоолог. И пришли от Николая Карловича, – начал подводить разговор к делу Гинзбург. – Случай, замечу, удивительный. Нечасто встретишь нашего человека тут, в Хабаровске, да ещё и столь редкой профессии, да ещё и по делу, о котором хлопочет чиновник особых поручений при генерал-губернаторе. Признаться, мне уже не терпится услышать, с чем вы пожаловали.

Я насколько мог коротко обрисовал цели своей экспедиции и насколько мог тонко намекнул, что в успехе заинтересованы при дворе, и некоторые высочайшие персоны следят за продвижением данного начинания.

Тут как раз вернулся секретарь, поставил на столик чай, кофе и вазочку с шоколадными конфетами.

Наум Семёнович, не перебивший меня ни разу, пока я рассказывал, спросил:

– Итак, двор заинтересован, чтобы в Петербурге появились тигры. Для этих целей он нанял вас и обеспечил средствами для экспедиции. Так?

– В общих чертах – да.

– Стало быть, вы не пришли просить денег. И вам должно быть известно, чем именно я занимаюсь.

– Если мне сообщили верно, вы занимаетесь добычей золота и продаёте меха.

– В общих чертах – да, – в тон мне шутливо ответил Гинзбург, но в тоне его имелось что-то ещё. – Раз ваши цели и мои коммерческие интересы напрямую не связаны, предположу, вы пришли просить меня о какой-то услуге?

– Именно так. Я человек в городе новый, освоиться пока не успел, поэтому мне затруднительно найти в короткий срок надёжных людей для дела. А набирать случайных и идти наугад в тайгу искать тигров – несерьёзно, а то и вовсе опасно.

– Соглашусь. Ловить тигра живьём без опытных подручных не менее рискованно, чем пытаться вести честную торговлю с местным интендантством. – Он хохотнул и продолжил: – Положим, люди у меня имеются. Сколько же двор выделил вам средств на наём людей?

Я назвал размер дневного жалования, которое собирался предложить охотникам, заранее уменьшив его, так как предполагал, что придётся неизбежно торговаться.

Гинзбург, услышав ответ, принял его бесстрастно и некоторое время молчал, видимо, обдумывая моё предложение. Обрадовало оно его или огорчило, на его лице прочесть не удавалось. Больше всего я опасался, что сейчас Наум Семёнович примет оскорблённый вид и начнёт заламывать цену.

– Что ж, – наконец, заговорил он, – мы с вами не на привозе, а я не продавец тухлой ставриды. Зачем устраивать торг в таком изящном предприятии? Да ещё с таким красивым и талантливым молодым человеком. Я дам вам цену, чтобы я мог спокойно спать, а вы написать в отчёте, что в Хабаровске нашлись-таки люди, которых заботит престиж державы. Скажем, возьму с вас половину от того, что вы только что предложили. В конце концов, своим людям нужно помогать, так ведь? – он улыбнулся со значением.

Вдруг меня осенило. Я по привычке, приобретённой за время учёбы, поздоровался с ним старой еврейской формулой, принятой в Одессе. Но для человека, давно оторванного от родины, это могло показаться знаком. К тому же внешность у меня специфическая: смуглая кожа, крупный с горбинкой нос, тёмные вьющиеся волосы. И имя – Яков. Похоже, Семён Наумович принял меня за одесского еврея, то есть за своего.

Я не знал, как поступить дальше. Начать переубеждать его? Броситься рассказывать о своей родословной, о том, почему меня назвали Яков, и что я вовсе не одессит?

Это перевело бы разговор в какое-то нелепое русло. Да и к тому же было неловко указать собеседнику на промах.

В конце концов, какая разница?

Почему бы и не подыграть?

И ему приятно, и мне для дела полезно. Задаст прямой вопрос – скажу правду.

А пока лучше продолжить разговор, будто я и не догадался ни о чём:

– Но не обидит ли ваших людей такое предложение?

– Ну, что вы, они получат столько, сколько и всегда в подобных случаях. Просто разницу от того, что заплатите им вы и их реальным жалованием, я возьму на себя.

– Сказать по правде, я рассчитывал на тяжёлые переговоры.

– Простите великодушно, что лишил вас этого удовольствия. Однако я вынужден сделать это, поскольку меня ждёт неотложное дело. А потому решим вопрос сейчас, а детали уладим после. Ну как? Вы согласны?

– Согласен. Благодарю вас.

Он позвонил в колокольчик. Появился секретарь.

– А пригласи-ка, голубчик, Михаила Осиповича.

Через минуту в кабинет вошёл типичный одесский управляющий, сияя шёлком жилета, лакированными туфлями и золотыми перстнями. Но более всего сияло его лицо, источая приветливую весёлость.

Он подошёл к нам, и Гинзбург представил меня:

– Михаил Осипович, это Яков Аркадьевич. Он наш человек. С ним можно иметь дело, – снова он сделал теперь уже понятный мне нажим на слово «наш».

– Чем могу служить?

– Завтра Яков Аркадьевич заедет к вам сюда. Нужно помочь с организацией его предприятия. О цене мы договорились. Так что за тобой только проследить, чтобы всё вышло красиво.

– Обижаете. Сделаем в лучшем виде, Наум Семёнович! – он обернулся ко мне. – Когда вас ждать?

– Вам будет удобно в девять?

– Моё самое любимое время. Завтра в девять жду вас.

– Ну, вот и славно, как быстро мы всё уладили, – улыбнулся Гинзбург.

Я вспомнил, что он упомянул неотложное дело, поэтому, чтобы не задерживать, поблагодарил их обоих, попрощался и удалился.

На улице меня ожидал сюрприз. Прямо напротив парадного входа на дороге стоял роскошный тёмно-синий «Делоне-Бельвиль». Возле него скучал шофёр в ливрее и фуражке.

Увидев меня, он приосанился и спросил:

– Яков Аркадьевич?

– Да.

– Николай Андреевич Бартенев приглашает вас отобедать. Изволите?

Что ж, нужно отдать должное, Бартенев сумел заочно произвести на меня впечатление. Такой автомобиль я видел однажды в Петербурге, и принадлежал он не кому иному, как императору. Предположу, что стоимость такого авто в Хабаровске, учитывая расходы на доставку, можно сопоставить с ценой приличного дома.

Я не имел ни единой причины, чтобы отказываться, и с удовольствием устроился на заднем сиденье, более походившем на кресло из дорогого мебельного гарнитура.

Не говоря больше ни слова, шофёр с важным видом повёз меня по улицам. Из-под корпуса, похожего на паровой котёл, вырывался рёв мощного мотора, выдававшего, по слухам, ни много ни мало – семьдесят лошадиных сил! Прохожие оборачивались на этот звук, и я замечал обращённые на меня взгляды.

Ехали мы, впрочем, недолго и прибыли к затейливому зданию с вывеской «Грандъ-отель» на немного вычурном фасаде, где модерн спорил с русскими мотивами резных наличников. Шофёр проводил меня внутрь. Там, на первом этаже, располагался ресторан с претенциозным названием «Лондонъ». Он препоручил меня метрдотелю и попрощался.

Метрдотель, несомненно, ждал моего прибытия, а потому, не задавая лишних вопросов, повёл меня не в общий зал, а в отдельный кабинет.

Там за накрытым столом сидели двое: Лебедев и, как я догадался, Бартенев. Моё появление оторвало их от обсуждения каких-то дел, оба они поднялись, и Константин Сергеевич представил нас.

Николай Андреевич походил на героя романов о рыцарях, разве что облачён был не в доспех, а тёмно-серый трёхчастный костюм из тонкой шерсти, безукоризненно подогнанный по фигуре. Образ дополняла золотая цепочка часов, что уходила в карман жилета; свежая накрахмаленная сорочка и тёмно-бордовый шёлковый галстук; на манжетах поблёскивали бриллиантами запонки.

Бартенев оказался высоким статным человеком примерно пятидесяти пяти лет с благородными чертами лица – прямым носом, высоким лбом и твёрдой линией рта. Седина в тёмных волосах и бороде не старила его, скорее добавляла солидности. Взгляд казался ясным и спокойным.

– Рад знакомству, – сказал он, пожимая мне руку.

– Взаимно. Спасибо за приглашение.

Мы сели, метрдотель, пребывавший до этого в роли моей молчаливой тени, подал голос:

– Изволите взглянуть на меню?

Он обвёл нас взглядом, но остановил его на Бартеневе, очевидно, ожидая распоряжений именно от него.

– Нам, как обычно, голубчик, – ответил Николай Андреевич. – А вот Яков Аркадьевич, возможно, захочет ознакомиться.

Было неловко тратить время на изучение блюд, поэтому я спросил:

– Что порекомендуете, любезный?

– Осмелюсь рекомендовать осетровую уху, сударь. На второе – филе телятины с грибами под сметанным соусом.

– Что ж, доверюсь вам. Несите.

Метрдотель поклонился и вышел.

Беседу начал Бартенев:

– Константин Сергеевич описал мне в общих чертах ваше дело. Признаюсь, оно заинтересовало меня настолько, что я не мог отказать себе в удовольствии встретиться с вами лично.

– Спасибо, конечно. Но позвольте узнать, чем вызван интерес к моей, скажу без всякого кокетства, скромной персоне?

– Видите ли, Яков Аркадьевич, в юности я зачитывался Жюлем Верном и Купером и мечтал о жизни исследователя и первопроходца. Но жизнь, как это часто бывает, направила меня по иному пути – более практическому, хотя и менее романтическому. Хотите верьте, хотите нет, но нас свела моя мальчишеская мечта о приключениях и открытиях. Считайте, что в вас я вижу того, кем, возможно, мог быть сам.

– Понимаю. В таком случае вас, вероятно, позабавит, если я скажу, что моя судьба является в некотором роде полной противоположностью вашей.

– Вот как? Что вы имеете в виду?

– Моя семья владеет крупным мукомольным делом в Таганроге и занимается поставками зерна за границу. Ожидалось, что когда я вырасту, то приму в этом участие.

– И вам позволили отстраниться? – изумился Бартенев.

– К счастью, у меня есть два старших брата, которые проявляли к этому способности и интерес. В конце концов, отец рассудил, что судьба семейного дела в безопасности, и не стал меня неволить. Мой отец самоучка, в университетах не учился. Но он уважает знания и верит в прогресс. Можно считать, что я – добровольное пожертвование нашей семьи в науку.

– Ах вот как! – Николай Андреевич усмехнулся. – Полагаю, всё же вы себя жертвой не считаете?

– Думаю, правильнее назвать меня баловнем судьбы. Я могу достойно жить, не нуждаясь в средствах, и заниматься любимым делом.

– Вы не поверите, но я вам завидую. Может показаться, что я лукавлю, но мне бы хотелось распоряжаться жизнью так же свободно, как вы. Подобно джину, я стал рабом своей лампы: чем больше возможностей я обретаю, тем меньше остаётся мне власти над собственной жизнью. Обязательства и обстоятельства сковывают меня.

– Поверю, это обычное дело – каждый желает того, чего ему не хватает.

– Что верно, то верно.

Темы нашей беседы некоторое время оставались пустячными, мы присматривались к друг другу, и я всё ждал, когда перейдём к делу. Но нам принесли заказ, разговор, напротив, стал совсем непринуждённым. Бартенева интересовали мои приключения по Туркестану и Кавказу. Выяснилось, что он и сам бывал там в молодости и, похоже, испытывал к тем временам ностальгические чувства. Он расспрашивал о местах и людях, и оказалось даже, что у нас нашлись общие знакомые.

Николай Андреевич и сам охотно отвечал на вопросы и рассказал несколько курьёзных случаев, произошедших с ним в молодости в местах, где нам обоим довелось побывать.

После обеда Бартенев спросил:

– Я надеюсь, у вас ещё найдётся немного времени? Мне хочется вам кое-что показать.

– Я в вашем распоряжении.

– Тогда прокатимся немного.

Мы покинули ресторан, Лебедев немного задержался и догнал нас на улице, где у входа в «Грандъ-отель» ожидал хозяина шофёр Николая Андреевича.

Константин Сергеевич устроился впереди, рядом с водителем, а мы с Бартеневым заняли задние сиденья. Мотор ожил, издав благородный рык. Лебедев наклонился к шофёру, тихо отдал распоряжение, и мы тронулись.

Мы миновали несколько улиц, прежде чем остановиться у строящегося здания.

Каменные стены трёх его этажей обладали строгими классическими формами; у входа вырастал портик с колоннами, над которым всё ещё трудились рабочие. На крыше мелькали фигуры. Было видно, что работа близка к завершению.

Мы вышли из машины, и Бартенев сказал:

– Вот, позвольте представить моё скромное детище.

– На вид оно не такое уж и скромное, – заметил я, оглядывая огромный особняк, окружённый небольшим парком. – Похоже на музей.

– В точку! – засмеялся Николай Андреевич. – Музей и есть. Я хочу подарить городу музей. Но собраны там будут не произведения искусства, а образцы растительного и животного мира, а также естественные и исторические древности. Иными словами, я хочу создать Приамурский музей природы и истории.

– Впечатляет! И у вас собраны для него экспонаты?

– Кое-что мы уже имеем, но я поручил постоянно вести сбор коллекций. По каждому направлению имеется свой куратор, да и мои люди время от времени привозят что-нибудь интересное из глуши.

Мы зашли в музей.

Внутри здание ещё сохраняло запах сырого камня и свежей извести. Полы в вестибюле были уже уложены чёрными и белыми каменными плитками, но стены местами ещё оставались не отделанными. Главный зал оказался высотой в два света, и его опоясывала галерея, с которой открывался вид вниз. По стенам имелись двери – по четыре с каждой стороны, которые вели в залы поменьше.

Я заметил несколько больших застеклённых шкафов; в них виднелись первые экспонаты – аккуратно разложенные минералы и окаменелости; дальше в глубине зала сгрудились ещё нераспакованные ящики с клеймами.

Навстречу нам поспешил тощий человек лет сорока, совершенно непримечательной наружности – глазу не за что зацепиться. Одет он был просто, но опрятно. Правда, тёмный сюртук слегка припорошила строительная пыль.

– Александр Петрович Синицын, – представил его Бартенев. – Будущий хранитель музея.

– Яков Аркадьевич Золотов, зоолог, – я представился в ответ.

– Рад приветствовать, господа. Чем могу служить?

– Да вот, хотел показать нашему гостю музей. Пусть ещё и недействующий.

– С удовольствием покажу и расскажу. Прошу за мой, – он сделал приглашающий жест, и мы последовали за ним.

Экскурсия получилась довольно долгой. Вопреки своей тусклой внешности, Александр Петрович оказался ярким рассказчиком, он часто останавливался у какого-нибудь ящика, извлекал оттуда очередную диковинку и увлечённо говорил о ней. По образованию он был геолог, поэтому о камнях у него получалось лучше всего. На свет из запасников появлялись чудесные друзы кристаллов, жеоды, конкреции, самородки и самоцветы.

Затем мы долго рассматривали довольно обширную коллекцию окаменелостей, которую Бартеневу удалось собрать к открытию музея.

Мы останавливались у пустовавших постаментов, и Синицин немного извиняющимся тоном пояснял, что местные чучельники не справляются с требованиями Николая Андреевича, а столичный препаратор ещё не прибыл.

Два отдельных зала отвели под историю и этнографию Приамурских земель. Там хранились редкие археологические находки и предметы быта местных народностей, которые Бартенев скупал через своих людей.

За интересной прогулкой время пролетело незаметно, и мы отправились из музея поужинать всё в тот же «Лондонъ», которые местные жители манерно произносили с ударением на второй слог.

Я не успел проголодаться, а потому попросил себе чаю. Бартенев и Лебедев составили мне компанию.

– Мне кажется, что на сегодня для вас уже достаточно впечатлений, – начал Бартенев. – И вы проявили изрядное терпение, не переходя к сути вашего дела, дав мне возможность покрасоваться моими начинаниями перед понимающим человеком. С моей стороны было бы невежливо уклониться от сути вопроса, с которым вы ко мне пришли.

Итак, вам нужны люди. В первую очередь проводник, который может привести в места, где водятся тигры. Затем потребуются опытные охотники: следопыт, кто поможет выследить тигрицу, и загонщики с псами, чтобы отбить тигрят. Ну и конечно, носильщики, кто понесёт доски для ящиков туда и зверей в ящиках обратно. Верно?

– Всё так. Рабочих я, правда, нашёл. А вот с наймом проводника и охотников пока не ладится. В слободах бывалых людей не приглядел. Вот мне и посоветовали обратиться к купечеству.

– Правильно в общем-то посоветовали. Что вам ответил Наум Семёнович, кстати? Согласился помочь?

– Сказал, что поспособствует. Мы с ним почти земляки, я долго жил и учился в Одессе. Он обещал дать людей и даже цену сбросил вдвое от того, что я ему предложил.

– Вот как? – тон у Николая Андреевича оставался серьёзным, но я увидел, как чуть заметно улыбнулся Лебедев. – Какое щедрое предложение.

– Предложение действительно щедрое, – ответил я. – Сказать по правде, получив его, я и не собирался беспокоить вас. Думал, заехать на ваш товарный двор, сообщить Константину Сергеевичу, что вопрос удалось решить и извиниться за неудобство. Я, конечно, почту за честь быть с вами знакомым и благодарен за ваше гостеприимство, но не вижу причин не принять руку помощи Наума Семёновича.

– И сколько же вы предложили Гинзбургу?

Я назвал цену. Лебедев, не сдержавшись, хмыкнул, а Бартенев пояснил:

– За что я уважаю Наума Семёновича, так это за его умение заставить человека думать, будто условия сделки – одолжение с его стороны. Сказать по правде, даже уступив вам, как земляку (тут Николай Андреевич впервые позволил себе иронично приподнять бровь), он предложил вам цену выше обычной. Да к тому же наверняка обставит свою помощь в определённых кругах, как содействие делам двора и заботу о репутации генерал-губернатора.

– Если это так, то и я восхищён его сноровкой. Но при всём уважении, соперничество в купеческом деле – не редкость. Нечасто какой купец хвалит другого.

– Понимаю, что вы хотите сказать. Но поверьте мне, мы с Гинзбургом не соперники. Вы же знаете, чем он промышляет?

– Золотыми приисками и пушниной.

– Верно. И вам, должно быть, также сообщили, чем занимаюсь я?

– Признаюсь вам, нет. В рекомендациях имелись сведения, что Наум Семёнович добывает золото и меха, а Степан Игнатьевич поставляет лес. Но о ваших делах никакой ремарки не стояло. Даже не знаю почему.

– О, это довольно просто объяснить. Полагаю, причина тому – широта моих интересов, которую непросто описать в двух словах.

– Не сочтите за дерзость моё желание узнать хотя бы о части из них?

– С превеликим удовольствием расскажу. Я владею собственным флотом и занимаюсь поставками в город товаров для повседневных нужд. Промышленность пока не развита на Дальнем Востоке, фабрик, мануфактур, заводов тут мало. Всё приходится заказывать за тридевять земель. Представьте, что вы приехали сюда жить и не стали везти обычное домашнее имущество с собой через весь материк, полагая, что предметы быта вы купите на месте. Так вот большая часть их будет моим товаром. Мелкие лавочники, к которым вы пойдёте, покупают его у меня.

Кроме прочего, в мои интересы входит строительство собственных фабрик и заводов, чтобы наладить производство товаров тут, на месте. Это сделает их дешевле, а значит, и жизнь тут станет легче, и колонизация Дальнего Востока пойдёт быстрее.

Как вы уже успели убедиться, часть средств я вкладываю в культуру и науку. Я хочу, чтобы этот край превратился из далёкого медвежьего угла империи в прогрессивную часть великой страны, которая бы дарила миру новые таланты – учёных, писателей, художников, композиторов.

Так что, как видите, мы не соперники ни со Степаном Игнатьевичем, ни с Наумом Семёновичем. У них свои дела, у меня свои. Я удовлетворил хотя бы отчасти ваше любопытство?

– Вполне. Если честно, я даже тронут. Редко встретишь такие передовые взгляды в купеческой среде.

– Зря вы так. Среди купцов много меценатов, которым небезразлична судьба державы. Просто вы этим не интересуетесь. Полагаю, тяжело следить за настроениями в обществе из тугайных лесов Туркестана или взбираясь по кручам Кавказских гор.

– Всё так. Вынужден признать, что в некоторых вопросах и тонкостях современной жизни я разбираюсь плохо, а то вовсе не имею представления.

– Что ж, теперь, думается, вы знаете обо мне достаточно, чтобы не удивиться моему предложению.

– Какому?

– Я хочу дать вам людей безвозмездно. Ну, или почти безвозмездно.

– Не сочтите за грубость, но вам известно, что средства на экспедицию мне выделены. И у меня нет причин эти средства экономить. Принимая от вас подобное предложение, я буду обязан вам.

– Понимаю, вы хотите сказать, что средства вы сэкономите чужие, а обязанным будете чувствовать себя лично. На вашем месте я бы на такое тоже не согласился. Тем более вы ещё не спросили, что я попрошу взамен.

– И что же вы попросите?

– Я попрошу вас сделать подробное описание края, куда вы отправитесь за тигром. Собрать по мере сил коллекции животных и растений для будущего музея. Считайте, что я не помогаю вам просто так. Представьте, что вы рассчитались со мной за людей, а я в ответ на эти же деньги нанял вас провести научную экспедицию по сбору экспонатов для музея.

– То есть вы хотите сказать, что моя работа стоит столько же, как работа охотников и носильщиков вместе взятых?

– Ну, почему сразу так? Считайте, что часть людей снаряжена мной для тех же задач, ради которых я вас нанимаю. Можно сказать, что это выгодный обмен: вам требуются люди, а мне начальник экспедиции. Пусть у вашего похода будут две цели: поимка тигрят и сбор коллекций. Так вы не будете чувствовать себя обязанным?

– Пожалуй. Вы умеете подать предложение в нужном свете.

– Ну, не все же лавры отдавать Науму Семёновичу? – улыбнулся Бартенев. – Ну что, по рукам?

– Мне нужно подумать.

– Бросьте. Мы оба знаем, что вы не откажете себе в удовольствии изучать природу нового для вас края. Дело не в том, что я предлагаю вам сэкономить, а в том, что я предлагаю вам искреннюю помощь в деле, которое нам обоим интересно. Неужели вы сами не знаете, какой ответ мне дадите? К чему трата времени на раздумья, результат которых известен заранее?

– Ладно. По рукам. Ваши доводы действительно не имеют слабых мест. Просто мне с трудом верится в такое удачное стечение обстоятельств.

– Тем более грех им не воспользоваться!

– Хорошо. И как мы поступим дальше?

– Утром за вами заедет Константин Сергеевич. Завтра и в дальнейшем вы можете полагаться на его содействие. Он представит вам проводника и охотников. Вы обсудите маршруты и детали похода, а после этого составите список экспедиционного снаряжения, чтобы мы собрали его. Ну, и по мере готовности можете выступать. Я же буду с нетерпением ждать вашего возвращения, чтобы из первых уст узнать о ваших приключениях.

– Что ж, мне остаётся лишь довериться вам. А как быть с Наумом Семёновичем?

– А что вас беспокоит?

– Я согласился на его предложение, а его управляющий ждёт меня с утра.

– Пожалуй вам стоит заехать по дороге к нему. Извинитесь за беспокойство и скажете, что передумали. Предположу, он ничуть не удивится такому решению, узнав, что вы побывали у меня. Все знают о моих увлечениях, и немудрено, что я переманил вас.

Мы ещё немного поговорили о вещах отвлечённых, после чего покинули ресторан. Меня отвезли к дому, мы тепло попрощались с Бартеневым, а с Лебедевым условились на время, когда он за мной заедет поутру.

День выдался насыщенным и полным впечатлений. В постели я всё не мог заснуть.

Мне вдруг пришла в голову мысль, что Наум Семёнович вовсе и не принял меня за своего, а дал мне понять, будто принял. Я по наивности думал, что моя недомолвка о том, что я не одесский еврей, ставит меня в выигрышное положение, а потому расслабился. Господин Гинзбург дал мне поверить, что моя маленькая хитрость удалась, чтобы я считал себя хозяином положения. Так он лишил меня осторожности, и я с радостью принял его предложение, веря, что оно выгодное. Уже засыпая, я вспомнил усмешку Лебедева и понял, что именно его позабавило.

«Хоть вы и зоолог, не перепутайте овец с волками», – всплыли напоследок слова Ковригина, и провалился в сон с чувством лёгкой досады на себя.

Глава 5. С горько-сладким привкусом миндаля

Утром за мной заехал Лебедев. Он собирался представить мне отобранных им для дела людей, но я попросил сделать сперва остановку у городской конторы Гинзбурга, где мы условились встретиться с Михаилом Осиповичем. С одной стороны, вроде бы неловко говорить о том, что я передумал. А с другой стороны, может, и нет никакой неловкости? Судя по тому, что я узнал от Бартенева, Наум Семёнович вызвался помочь мне вовсе не из человеколюбивых соображений, а чтобы сделать реверанс властям, а заодно немного заработать на приезжем простаке.

Константин Сергеевич не возражал и сказал, что подождёт меня в экипаже, покуда я улажу у Гинзбурга дела.

В холле я встретил Михаила Осиповича, который то ли поджидал меня специально, то ли проходил мимо в свой кабинет.

– А, Яков Аркадьевич! Рад видеть, только о вас вспоминал! – он приветливо пожал мне руку. – Изволите пройти ко мне, обсудим наши дела?

– Сердечно благодарен, но я ненадолго. Вынужден сообщить, что зря вас побеспокоил.

– То есть как?

– Вчера, после визита к вам, я повстречался с Николаем Андреевичем Бартеневым. Он предложил выгодную сделку: я помогу ему с коллекциями для музея, а он выделит людей для поимки тигра.

– Вот оно что! Вам крупно повезло, если Николай Андреевич проявил личный интерес к вашим делам. Я бы решил, что вы нездоровы и у вас жар, не воспользуйтесь вы подобной удачей. Такими предложениями не разбрасываются. Так что отговаривать не стану. Кланяйтесь ему от нас! Но если вдруг передумаете, дайте знать, не стесняйтесь!

– Спасибо. Я буду помнить об этом. И вы кланяйтесь Науму Семёновичу.

– Всенепременно. Надеюсь, вы найдёте время заглянуть к нам по окончании вашего дела и рассказать, как всё прошло. Здесь редко случаются по-настоящему интересные истории.

Я пообещал, что если обстоятельства позволят, то обязательно приду в гости. Мы пожали руки на прощание, и я заглянул в глаза Михаилу Осиповичу, пытаясь разглядеть – не появилось ли в них выражение разочарования или досады от упущенной выгоды из-за сорвавшейся сделки. Но он выглядел искренним и, казалось, был рад за меня.

С Лебедевым мы направились в торговый двор у реки, где мы с ним познакомились.

– Я подобрал вам людей, хочу вам представить их заранее. Может, кто не приглянется. Но в целом компания проверенная, верная. Работают у нас давно, поручусь за каждого.

– Буду рад познакомиться. Сказать по правде, для меня каждый раз подготовка к экспедиции – мука смертная. Уже не терпится выступить в поход. Поэтому я весьма признателен, что вы сокращаете время моих мучений.

– Не стоит благодарности. В конце концов, я всего лишь выполняю порученную мне работу. Хоть лично мне и симпатично ваше предприятие.

Некоторое время мы ехали молча. Я размышлял о том, как всё удачно сложилось. Отправляясь в Хабаровск, я и мечтать не мог, что отыщу здесь такого союзника или, скорее, даже покровителя. Большое везение, что здесь, на самой окраине империи, нашёлся человек, которому близки идеалы науки. Да не просто человек, а могущественная фигура, влиятельная и обладающая немалыми средствами, а главное – желающая направить это всё в русло прогресса.

Мы приехали в торговый двор, и кучер сразу подкатил к зданию конторы, возле которой стояла группа из пяти человек. Все они явно ожидали нас и с любопытством разглядывали меня, пока мы шли от экипажа.

Константин Сергеевич пригласил их внутрь. В просторном кабинете управляющего, впрочем, не нашлось достаточно мест, чтобы всем расположиться. Возникла небольшая заминка, кто-то раздобыл недостающие стулья, и мы, наконец, уселись.

Лебедев представил меня и рассказал о целях будущей экспедиции, упомянув, что Николай Андреевич назначил меня руководить ею. Я следил, кто как воспринимает эти новости.

Почти все выглядели старше меня. Если верить Константину Сергеевичу – опытные, бывалые, съевшие в тайге не один пуд соли. Предположу, я вряд ли казался им авторитетом: житель столицы, стало быть, и лес знает только по книгам, да и молодой к тому же. Однако лица их не выражали сомнения или усмешки, которой обычно ветераны встречают новобранцев.

Константин Сергеевич меж тем начал знакомить меня с людьми:

– Наш проводник – Григорий Дмитриевич Северцев. Отставной военный топограф. Исходил тайгу вдоль и поперёк. Умеет объясняться с туземцами, хорошо знает местность. Лучшего провожатого и пожелать трудно. Знаю не понаслышке.

Облик Северцева и впрямь выдавал служивого. На нём была форма, принятая в армии несколько лет назад: однобортный офицерский китель, суконные шаровары и высокие сапоги чёрной кожи. В руках он вертел фуражку. Несмотря на полное отсутствие каких-либо знаков отличия на одежде, его офицерская выправка, точные скупые движения и манера говорить коротко всё равно навели бы на мысль о том, что передо мной бывший кадровый военный.

Вторым Константин Сергеевич шутливо представил мне следопыта:

– Ульян Спиридонович – лучший охотник из тех, кого я знаю. Бог охоты!

Худое скуластое лицо почти старика, сложенное словно из каменных плиток, на мгновение смягчилось от такого представления. Я заметил, как едва дрогнули уголки губ в сдержанной улыбке – не то в знак благодарности, не то от неловкости, будто он не привык слышать похвалу.

На вид я бы мог дать ему и пятьдесят, и все семьдесят; годы в таких людях угадываются плохо. Наверняка я мог лишь сказать, что из всех присутствующих он являлся старшим.

Лицо его, обветренное и загорелое, покрывала сеть глубоких морщин. И лишь в глазах мерцал огонёк чего-то похожего на благожелательность. Я решил, что это добрый знак. У меня ещё будет возможность доказать всем, что я тоже не лыком шит, а мой туркестанский и кавказский опыт чего-то да стоят.

Затем настал черёд братьев-близнецов Демида и Тита.

Облик этих суровых мужиков мог развеять сомнения скептиков, не верящих в происхождение человека от обезьяны и требующих предъявить переходное звено. Кряжистые, косматые, с покатыми лбами и выдающимися надбровными дугами, их словно перенесли из доисторических времён на чудесной машине времени, о которой я читал лет десять назад в фантастическом романе британского писателя Уэллса.

Мне показалось, что они лет на десять старше меня. Впрочем, густая растительность на лице, начинавшаяся почти от глаз и заканчивавшаяся бородами, похожими на штыки лопат, не позволяла говорить об их возрасте с уверенностью. Но не только внешность делала их особенными. Сперва они не проронили ни слова, а только кивали или качали головами, и я уже подумал, что они немые, когда неожиданно один заговорил, отвечая на вопрос Константина Сергеевича.

Голос его утробный и скрипучий заставил меня вздрогнуть от неожиданности.

Видя моё замешательство, Лебедев пояснил, что они молчальники – староверы строгого согласия, давшие обет избегать лишних слов, полагая, что суетность пустого разговора впускает в душу дьявола.

Сказать по правде, я не очень-то жалую религиозных фанатиков любого толка, поэтому отнёсся к этим двум настороженно. Меня лишь успокаивало то, что отобрал их Константин Сергеевич, и у меня пока не было повода усомниться в его способностях устраивать дела.

Последним из пяти людей Бартенева был Иван, совсем молодой парень, слегка блаженный на вид. Он работал псарём, и по словам Константина Сергеевича управлялся со своими подопечными так, будто понимал их язык. Он и в целом предпочитал общество собак, чем людей. Парень показался мне застенчивым, постоянно отводил взгляд и говорил в сторону, будто общался с собеседником, которого остальные не видят.

Я даже немного затосковал. Все пять человек оказались не из тех, с кем можно задушевно поговорить на привале. А я, признаться, люблю скрашивать вечера беседами.

Но, может, ещё и сблизимся. А если и нет, то как-нибудь переживу. Главное – чтобы дело знали и не подвели.

Когда представления завершились, в кабинете на мгновение воцарилась тишина.

Я решил не терять времени и, поблагодарив Константина Сергеевича, перешёл к делу:

– Господа, полагаю, нам следует обсудить порядок выхода и общий план действий. В частности – маршрут, сроки и снаряжение. И первое, что я хочу узнать, куда именно следует отправиться, чтобы найти тигров.

Я посмотрел на топографа и охотника, не будучи уверенным, чей голос окажется решающим.

Первым заговорил Ульян Спиридонович:

– Тигр тут везде водится. Хочешь – вверх по Амуру иди, хочешь – вниз. Найдётся зверь рано или поздно. Моё дело маленькое – выследить. Окажемся в лесу – там видно будет.

Константин Сергеевич повернулся к Северцеву:

– Что скажешь, Григорий Дмитриевич?

– Ульян Спиридонович прав, найдём тигра, в каком бы направлении ни выступили. Только вот не стрелять мы его идём, а живым брать. Придётся туда много груза тащить. А если повезёт, ещё больше обратно. Думаю, по Бире вверх нужно двигаться. Тигры в тех краях точно водятся. Я хорошо эту область знаю. Думаю, никаких трудностей возникнуть не должно. Ветка железной дороги ещё официально не открыта, но служебные поезда с грузами и проверяющими уже двигаются.

Северцев как-то особенно посмотрел на Лебедева, будто имел в виду что-то понятное собеседнику без слов.

– Идея мне нравится, – сказал Константин Сергеевич. – Нужно организовать пару лишних вагонов: для снаряжения и людей. Посмотрим, что я смогу по этому поводу предпринять. Следующий поезд выходит через два дня. Я постараюсь в этот срок всё утрясти. Считаем пока это нашим планом. Яков Аркадьевич, вы сможете завтра привести сюда своих людей?

– Думаю, да. Сегодня же объеду их и сообщу, чтобы собирались.

– Прекрасно. Я выделю один из небольших пустующих складов и пришлю моего помощника завтра с утра. Приготовьте список снаряжения и провизии, и передайте ему. Он займётся сбором по списку, а ваши люди помогут перетащить всё на склад. К обеду я уже вернусь с новостями. Если что-то пойдёт не так, будем перекраивать план на месте. Идёт?

– Идёт, – согласился я.

– Тогда и остальных тоже касается. Завтра к семи собираемся тут. Проверите список Якова Аркадьевича и если что дополните. День-два – и помощник всё соберёт, вам останется только проверить. А я буду хлопотать на железной дороге, чтобы отправить вас первым же поездом.

На этом обсуждение закончили и разошлись. Я отправился пообедать, а после, как и обещал Лебедеву, объехал своих людей.

Мне повезло, все они отыскались быстро, и главное – не потеряли желания участвовать в экспедиции. Я велел каждому явиться утром на товарный двор Бартенева. На эти поиски, разъезды и разъяснения ушла вторая половина дня. Расставшись с последним из своих будущих подручных, я съездил поужинать в знакомый мне трактир возле дома, а после отправился к себе составлять список.

Сборы в экспедицию – дело непростое даже для опытных путешественников. Хоть мне и приходилось подолгу вести полевые наблюдения на Кавказе и в Туркестане, на Дальнем Востоке я оказался впервые. Конечно, я имел представление о том, что нам может понадобиться в скитаниях по тайге, но всех местных особенностей не знал, поэтому во многом полагался на опыт и советы новых товарищей.

Начал я список с главной цели экспедиции – тигров. Точнее, не с них самих, а с тем, что требовалось для их поимки и перевозки живого груза.

Сперва я рассчитал размер ящика, в котором придётся нести тигрёнка. В случае удачи мы могли поймать и трёх тигрят, поэтому я утроил количество досок и добавил туда запас на непредвиденный случай. Больше всего подходила высушенная лиственница, так как она считалась самой лёгкой из доступной тут древесины.

Затем я добавил к списку инструменты: пилы, топоры, молотки и гвозди. Немного поразмыслив, я дополнил его большими парусиновыми мешками для переноса тигрят с места поимки в лагерь, а также перчатками из толстой кожи для защиты от когтей и зубов. Кроме этого, я вписал в список сети и запас прочных пеньковых верёвок, которые необходимы во время ловли.

Далее, в случае успешной охоты, предстояло решить вопрос с кормлением. Иван должен раздобыть ощенившуюся суку. Это самый предпочтительный вариант, если наши подопечные окажутся совсем маленькими. Однако, чтобы избежать рисков потери кормилицы следовало раздобыть сухого молока и иметь с собой достаточный запас на крайний случай. Если же тигрята окажутся старше, можно подкармливать их мясом. И тут уже надежда на Ульяна Спиридовича. Надеюсь, наш «Бог охоты» раздобудет достаточно дичи.

Закончив с тигриной, я перешёл ко второй части экспедиции – сбору коллекций для музея Николая Андреевича.

Во-первых, нужно взять несколько ящиков для хранения и перевозки минералов, а также пару геологических молотков и мешочки для сбора камней.

Во-вторых, для ботанических целей требовались гербарные папки.

В-третьих, необходима пара сачков, запас банок с притёртыми пробками для сбора энтомологических экспонатов, а также запас формалина в герметичных бутылях, банки большего размера с широким горлышком – для животных образцов. К этому всему я дописал скальпели и пинцеты для препарирования.

Последним, четвёртым пунктом в научный раздел я внёс рисовальные принадлежности: блокноты и карандаши разной мягкости для полевых зарисовок.

Настал черёд думать о нашем быте в глуши. Главная и основная потребность – еда. Тут всё довольно просто, и опыт прошлых экспедиций позволил мне не тратить время на долгие раздумья. Пшеничные и ржаные сухари, вяленое мясо, крупы, чай, сахар, соль, перец, гороховая мука, сушёная зелень. Всё это требуется разложить в непромокаемые мешки и коробки. Покончив с подсчётом провианта, я перешёл к посуде.

Чтобы готовить пищу на такое количество человек нам понадобится большой казан для варки, а чтобы обеспечить комфортные условия – жестяные кружки, личные котелки вместо тарелок, вилки и ложки.

Второй по важности пункт – крыша на головой, чтобы хранить в сухости снаряжение и припасы.

Поразмыслив немного, я решил отказаться от готовых палаток и взять для бивака длинные и широкие отрезы брезента, верёвки и одеяла. Готовые палатки занимают много места, к тому же нужно каждый раз подыскивать поляну, подходящую для установки.

Учитывая, что экспедиция проходит летом, нам не потребуется защита от ветра и снега, брезент лучше подойдет для сооружения навесов на случай дождя, чтобы укрыть вещи, провизию и укрыться самим.

Для разведения огня я предусмотрел запас спичек в запечатанных коробках, а также огниво и некоторое количество запасных кремней, если со спичками случится беда.

Отдельно уделил внимание медицинской части. Учитывая наши цели, риски получить рану имелись высокие. Я продолжил писать: бинты, корпия, йодный раствор, карболка, запас хинина на случай лихорадки, а также ампулы с морфием и изобретенное несколько лет назад сильное обезболивающее средство – новокаин, которое с успехом заменило кокаин, вызывающий пагубное пристрастие. Кроме прочего, требовалась сулема для обеззараживания ран и инструмента.

Перечень дополнили шприцы, иглы к ним, швейные иглы для ран и шёлковые нити в баночках со спиртовым раствором. Я искренне надеялся, что это не пригодится. Но вот с чем наверняка придётся столкнуться – насекомые. От них нет панацеи, но можно облегчить свои страдания, натирая открытые участки кожи камфорным маслом или мазью на основе жира и дёгтя. К средствам от гнуса я добавил накомарники – шляпы с мелкой сеткой вокруг головы.

К снаряжению оставалось добавить мелочи: иглы, нитки, отрезы ткани, запасные подмётки, куски кожи для ремонта обуви и одежды; шила, несколько пар запасных сапог на случай, если старые уже не будут подлежать восстановлению.

Закончил я свой список оружием. Следовало уточнить, у кого из моих будущих товарищей какие ружья или винтовки, и взять достаточный запас подходящих патронов. Ножи, я полагал, у каждого имелись свои.

Вечер незаметно пролетел за бумажной работой. Я переписал начисто мои заметки, и к ночи у меня на столе лежали листы, где аккуратно по пунктам я расписал всё снаряжение экспедиции.

Утром помощник Лебедева – невысокий, поджарый человек лет сорока – ждал нас на складе: сухом, пустом помещении с дощатым полом и запахом старого леса. Лицо его было невыразительным с мелкими чертами, отчего роскошные завитые усы казались на нём декоративным излишеством.

Он коротко поклонился и представился:

– Пётр Андреевич Лисицкий. Константин Сергеевич велел принять список и заняться сбором.

Мы пожали руки, и я передал бумагу, составленную вечером. Он не спеша пробежал по ней глазами.

– В целом ясно, – заявил он. – Сейчас прикину, как быстро получится найти всё, что вы написали.

Он подошёл к столу у стены, положил лист, достал карандаш и стал быстро делать пометки.

– Это придётся закупить… это возьмём из запасов… это к плотникам… – бормотал он вполголоса, больше для себя, чем для нас. – Доски – понятно. Пилы, топоры – отгрузим с верхнего склада. Формалин… – он на мгновение задержался. — Придётся поискать, но, думаю, достанем. Сухое молоко – сразу не скажу, нужно поспрашивать...

И всё в таком духе.

Остальные стояли сперва поодаль, не вмешиваясь. Потом Северцев подошёл ближе, бросил взгляд на список и стал что-то прикидывать.

– Досок многовато заложили, – заметил он, наконец. – Если по Бире пойдём, каждый лишний пуд прочувствуем спинами. Ящик можно полегче сделать, с просветами.

Я кивнул.

– Согласен. Я как-то сразу не додумался.

– Пётр Андреевич, – обратился он к Лисицкому, – давайте я зачитаю список, а каждый послушает и выскажет свои соображения. Может, мы чего уберём или добавим. А вы потом уже по окончательному пройдётесь.

– Как пожелаете, господа, – кивнул помощник Лебедева и протянул бумагу Северцеву.

Тот взял её и начал не спеша читать, делая паузы после каждого пункта и обводя взглядом присутствующих.

Он дошёл до брезента, одобрительно кивнул и заметил:

– Отрезы – хорошо, но вы кольца забыли, чтобы люверсы делать, без них полотнище расползётся быстро.

– И колышки железные прихватите, – добавил Ульян. – Бывает земля сухая, или корень на корне, или камни – замучишься вбивать деревянные.

Лисицкий сделал пометки. Григорий Дмитриевич продолжил читать.

К моему списку добавились сапожные гвозди и вощёная дратва для починки обуви, кое-какие рыболовные снасти, оселок для заточки ножей, дегтярное мыло, бутылки и соски для кормления тигрят.

Никогда с первого раза не упомнишь всего, и я был рад, что мой список проверяют бывалые охотники и следопыты.

Северцев закончил чтение и обратился к присутствующим:

– Ещё какие-то замечания будут?

Иван, как всегда, отрешённо смотрел в пол, Тит пожал плечами, а Демид поскупился даже на такой жест.

Лишь Ульян Спиридонович добродушно заметил:

– Тайга – не жена, но с таким богатством не стыдно и посвататься к ней. Да и мы с собой кой-чего принесём, когда выходить будем.

Я встретился взглядом с топографом. Мне показалось, что он смотрит на меня иначе, чем вчера. Похоже, он остался доволен тем, как я подошёл к сборам.

Оставалось прояснить вопрос с оружием и боеприпасами. У меня имелся личный наган. Но в лесу понадобится оружие посерьёзнее. Северцев заметил, что у него имеется трёхлинейка, а Ульян Спиридонович, Вязовы и Иван предпочитают охотничьи ружья. Осталось дело за мной. Я попросил раздобыть винтовку и мне.

Григорий Дмитриевич быстро дополнил список оружием и запасом боеприпасов, после чего отдал его Лисицкому.

Я не стал его проверять, поверив в его опыт.

Всё в последние дни складывалось как нельзя удачно. Однако я решил не поддаваться чарам своего оптимизма и заглянуть полицейский участок к Ковригину, как мы с ним и договаривались.

На месте его застать не получилось, пришлось подождать в приёмной. Спустя примерно час он вошёл, и по его виду я предположил, что городовой пристав находится в прекрасном расположении духа.

Я встал, чтобы его поприветствовать. Он сразу меня узнал.

– Яков Аркадьевич! Давно поджидаете?

Руку мне на мгновение знакомо сдавило тисками.

– Заскучать не успел, – я улыбнулся.

– Прошу, – он приглашающе открыл дверь.

В кабинете я пересказал ему события тех дней, что мы не виделись. Затем я передал ему лист, на котором перечислил участников экспедиции. Отдельно указал людей Бартенева, отдельно тех, кого сам нанял подручными.

Он пробежал глазами по списку и замер, глядя куда-то мимо меня, очевидно, о чём-то размышляя.

Я немного подождал и спросил:

– Знаете кого-то?

– А как же! Всех людей Николая Андреевича знаю.

– А тех, кого нанял я?

– Ни одного не знаю, – признался он и хитро улыбнулся.

– Получается, их проверить не получится.

– А их и не нужно проверять. Если я о них не знаю, это уже неплохая рекомендация. Я же городовой пристав. Мне в первую очередь преступников знать положено.

– То есть, получается, все люди Бартенева – преступники? – изумился я.

Алексей Петрович усмехнулся.

– А если я скажу, что да – вас это остановит?

– Я отвечу, что вы, видно, шутите. Не поверю, что Николай Андреевич мне уголовников в помощь прислал.

– И правильно сделаете. Просто покровитель ваш – в Хабаровске человек известнейший. И для своего дела он выделил не абы кого, а людей доверенных, которые давно на него работают и репутацию имеют. Поэтому и знаю их.

– И какого рода репутация, позвольте узнать?

– Для вашего предприятия самая подходящая. Люди они опытные, надёжные и дело своё знают.

– Что ж, сочту ваши слова за одобрение. Теперь могу с лёгким сердцем выдвигаться в тайгу.

– Вам откровенно повезло, что у такого человека, как Бартенев, отыскался к вам интерес. Его связи и возможности многократно увеличивают шансы на успех. Но и вы не разочаруйте его, не забывайте о том, чего он от вас ждёт. Не обманывайтесь его добрыми манерами. Это сытый тигр. И вам должно быть лучше других известно, как опасно дёргать тигра за усы.

– У меня и в мыслях не было отнестись к его поручениям небрежно. И дело тут не в моих опасениях, а в личных убеждениях. Мне будет совестно подвести человека, который в нужный час помог справиться с возникшими у меня в Хабаровске затруднениями.

– Что ж. Тем лучше. Похоже, для вас всё неплохо устроилось. Остаётся пожелать вам удачи.

Он поднялся из-за стола и протянул мне руку. Мы попрощались, и я отправился домой. В городе у меня оставалось ещё одно важное дело, но прежде я хотел побывать у себя и немного вздремнуть.

Проснулся я отдохнувшим, ощущая в теле бодрость, а в мыслях ясность. Пора приступать к самой приятной части дня.

Спустившись на улицу, я зашагал в направлении кондитерской, которую давно уже приметил, да всё не находил времени и повода заглянуть.

На барочном бежевом фасаде, богато украшенном лепниной, красовалась алая вывеска с надписью «Вена», выведенной золотыми буквами с завитками.

Почти каждый день я проходил мимо витрины заведения, где притягивали взор роскошные торты под стеклянными колпаками, пирамиды из цветных коробок с конфетами, а также всевозможные фруктовые тарталетки и пирожные.

Будь сладкоежкой, я бы обязательно заглядывал сюда каждый день, но по странной прихоти судьбы подобная еда не особо манила меня. Лишь глаза восхищались мастерством кондитеров.

Всё изменилось, когда я вошёл. Меня окружили манящие запахи сдобы, ванили, корицы, апельсиновой цедры и чего-то ещё, что сразу не распознал, но вдруг понял, что не так уж я и безразличен к этому виду человеческих слабостей.

Чтобы не впасть в окончательный соблазн, я не стал долго выбирать, а просто купил эклеры, корзиночки с фруктовыми начинками и миндальные пирожные, и уже спустя пару минут продолжил свой путь с большой коробкой в руках, перевязанной нарядными розовыми ленточками.

Уже совсем скоро я стоял на пороге дома Ипатьевых. Дверь открыл хозяин.

Увидев меня, он на мгновение вскинул брови:

– Яков Аркадьевич! Какая приятная неожиданность!

Он посторонился, пропуская меня внутрь, а когда я вошёл, протянул мне руку.

Я пожал её и ответил:

– Матвей Георгиевич, извините, что я без приглашения. Надеюсь, вы не сочтёте это бестактным. Завтра я отправляюсь в тайгу и не знаю, когда вернусь. Хотел попрощаться и поблагодарить за помощь.

– К чему эти расшаркивания? Мы всегда вам рады. Тем более вы не с пустыми руками, – пошутил он, отчего неловкость моя мгновенно улетучилась.

Он повернулся и громко позвал:

– Наталья! Полина! У нас гость!

Мы вошли в комнату. Женщины, сидевшие за столом, поднялись приветствовать меня.

Наталья Александровна воскликнула:

– Яков Аркадьевич! Как здорово, что вы заглянули! А мы всё гадали, как идут у вас дела.

– Спасибо Матвею Георгиевичу – дело моё значительно продвинулось.

Я коротко поклонился, улыбнулся и протянул ей коробку:

– Это вам. Не знаю ваших вкусов, но надеюсь, угадал.

– Да вы превращаете наше вечернее чаепитие в настоящий пир.

Хозяйка шутливо всплеснула руками и распорядилась:

– Матвей, усади гостя, Полиночка, а ты помоги мне всё устроить.

Дамы удалились на кухню, прихватив мою коробку, а я подошёл к круглому столу в центре гостиной.

На безупречно белой дамастовой скатерти стоял на подносе натёртый до блеска латунный самовар. Внутри него ещё потрескивали угли, а наверху на конфорке томился изящный заварочный чайник. Перед самоваром стояла хрустальная вазочка, в которой тепло светилось янтарём абрикосовое варенье. Рядом в плетёной сухарнице выпятили свои лоснящиеся бока подрумяненные баранки. Картину дополняла сахарница, из которой посверкивали гранями крупные колотые куски, напоминавшие снежные вершины гор.

Ипатьев придвинул к столу ещё один стул и усадил меня слева от себя. Хозяйка принесла для меня чайную пару и десертные тарелки. Следом вошла Полина с этажеркой, на которой были аккуратно уложены принесённые мной пирожные.

Расставив всё, они уселись за стол: Наталья Александровна – справа от мужа, Полина – слева от меня.

Разговор начал Матвей Георгиевич:

– Нам не терпится узнать новости. Как ваша экспедиция? Впрочем, заходя, вы обмолвились, что зашли попрощаться и завтра отправляетесь прямиком в тайгу. Предположу, вам удалось решить возникшие ранее затруднения?

– Как?! Уже завтра?! – вырвалось у Натальи Александровны.

– Да, – я развёл руками, – всё сложилось весьма удачно, и нет веских причин, чтобы медлить. Все приготовления завершены, и люди подобраны. Утром выезжаем по железной дороге на запад.

Я коротко поведал о том, как встречался с купцами, о знакомстве с Бартеневым и о том, что у экспедиции появились дополнительные цели в виде сбора коллекций для нового музея природы и истории.

Ипатьевы слушали с интересом. Матвей Георгиевич время от времени уточнял у меня детали о том, как проходила подготовка. Сам он в подобных походах не участвовал, а потому проявлял любопытство, выспрашивая подробности. Наталья Александровна, напротив, засыпала меня вопросами общего свойства о нашем пребывании в тайге: долго ли продлится наше путешествие, уверен ли я в людях, и буду ли я лично принимать участие в поимке тигров.

Полина же молчала, лишь иногда поднимая на меня удивительные глаза. Когда я перехватывал её взгляд, мне снова чудилась ирония, впрочем, не злая. И я гадал, так ли это на самом деле.

Заметив, что дочь не проронила и пары слов, мать обратилась к ней:

– Полина, ты сегодня необычно молчалива.

– Просто не хочу перебивать. Насколько я понимаю, Яков Аркадьевич отправляется заниматься привычными ему делами. Ты же так обстоятельно всё выспрашиваешь и наставляешь его, будто провожаешь на войну.

– Вовсе нет, дорогая. Просто я беспокоюсь, ведь путь лежит через дикие места, да и сама цель – поимка тигра – дело весьма опасное. Не говоря уже о том, сколько всяких хворей может прицепиться к человеку в тайге. Неужели ты совсем не переживаешь?

Я в этот момент пытался аккуратно разломить вилкой миндальное пирожное, но в итоге лишь окончательно раскрошил его по тарелке.

– Уповаю на то, – произнесла Полина, наблюдая за моими манипуляциями, – что Яков Аркадьевич не забудет в лесу мыть руки перед едой и винтовкой владеет куда ловчее, чем десертной вилкой.

Я виновато развёл руками и улыбнулся. Искусство изящной борьбы со сладостями – определённо не мой конёк.

Мы посидели ещё немного, когда в нашей беседе сама собой образовалась пауза, Матвей Георгиевич вышел в сад поправить угли в самоваре, а Наталья Александровна удалилась на кухню сменить тарелки.

Полина подняла на меня глаза и неожиданно спросила:

– А вы приготовили мне подарок?

Вопрос сбил меня с толку, я никак не мог привыкнуть к резким сменам тем в разговоре, которые так натурально у неё выходили.

– Какой подарок? – опешил я.

– Ну как же? Я приготовила вам подарок на память, чтобы вы не забывали нас, пока будете пробираться сквозь непролазные дебри. Вам бы тоже следовало придумать что-то такое. Или вы не боитесь, что я вас забуду?

– Признаться, Полина Матвеевна, я не столь предусмотрителен. Последние дни меня больше занимали ящики с сухарями да банки с формалином. Но неужели вы действительно полагаете, что я могу вас забыть? С вашим взглядом… – я на мгновенье запнулся. – С вашим поразительным взглядом это решительно невозможно.

Мои слова, похоже, нисколько не смутили её. Она поднялась и вышла, а через минуту вернулась с небольшой коробочкой, обтянутой красной кожей, и протянула её мне.

– Думаю, в тайге вам это пригодится.

По оттиснутой на коже надписи «Victoria» я догадался, что держу в руках футляр с ножом. Я открыл его. Внутри, оправдывая мои ожидания, лежал швейцарский складной нож. Вещица редкая, особенно в Хабаровске. И дорогая.

Кроме обычного лезвия, у него имелся штопор, шило, ножницы, приспособления для вскрытия консервных банок, пинцет и зубочистка.

В этот момент в гостиную вернулась с тарелками Наталья Александровна, и почти сразу за ней вошёл с самоваром Ипатьев.

Увидев в моих руках нож, он спросил:

– Полиночка хвастается вам ножом, который я привёз ей из Европы?

– Нет, – ответила девушка, – я его подарила Якову Аркадьевичу.

Глаза Матвея Георгиевича удивлённо распахнулись, рот приоткрылся, он на мгновение замешкался, а затем вымолвил:

– О, я полагаю, в лесу он будет весьма полезен.

– Конечно, ведь в нём есть даже ножницы на случай, если Яков Аркадьевич решит подравнять бороду перед встречей с тигрицей!

Я стушевался. Во-первых, Полина отдавала мне подарок отца. А во-вторых, у меня не было при себе ничего равноценного, что я бы мог подарить в ответ.

– Мне неловко принимать такой подарок… – начал я.

Но девушка меня перебила:

– Вздор! Это уже решено. Он ваш. Только учтите: взамен я жду от вас блокнот с рисунками из вашего приключения, нарисованный лично для меня, и подробный рассказ о том, какое из приспособлений в ноже оказалось самым бесполезным. Идёт? – она порывисто протянула мне руку.

– Идёт, – я с осторожностью пожал её, ощутив на мгновение приятную мягкость ладони.

Мы снова уселись за стол и ещё некоторые время провели в приятной беседе. Я уже знал, что пройдёт не так уж много времени, и я буду скучать по этой гостиной, наполненной вкусными запахами, домашним уютом и непринуждёнными разговорами.

Провожать меня вышли в сени все.

– Ну, в час добрый! – пожал мне руку Матвей Георгиевич.

– Берегите себя, – попросила Наталья Александровна и перекрестила меня: – С Богом!

– Не забывайте почаще доставать блокнот! – напомнила Полина.

– И вы берегите себя, – ответил я. – Время летит быстро. Не успеете оглянуться, а я уже буду сидеть у вас за чаем и развлекать рассказами о путешествии.

Я встретился глазами с Полиной и, к своему удивлению, не увидел привычной полуулыбки на её лице. С какой-то неожиданной серьёзностью она едва заметно кивнула мне, и я вышел на улицу.

День завершался странным горько-сладким, как запах миндального пирожного, чувством. Как обычно, я с наслаждением предвкушал начало нового приключения, но в этот раз закралась нотка горечи долгого расставания с Полиной, к которой меня всё сильнее тянуло.

С мыслями о ней я и заснул.

Наконец, наступило утро первого дня экспедиции. Сбор проходил в торговом дворе Бартенева. Я прибыл чуть раньше, но люди Николая Андреевича уже ожидали меня. Чуть позже к назначенному времени появились и мои. Я облегчённо вздохнул, когда увидел, что все находятся в полном здравии и никаких сюрпризов ни с кем не приключилось.

Каждый имел при себе походные котомки с личными вещами.

Когда все собрались, началась проверка снаряжения. Сперва мы осмотрели запасы и убедились, что провиант присутствует в оговоренном объёме и упакован надлежащим способом.

Отдельно проверили оружие: разобрали, смазали, протёрли и снова собрали. Пересчитали патроны.

Ещё раз прошлись по составленному списку и произвели сверку с тем, что лежало на повозках, ожидая отправки на станцию.

Всё оказалось на месте. Лисицкий постарался на совесть. И я ни капли этому не удивился, ибо за время недолгого общения с Лебедевым успел убедиться в том, насколько чётко отлажена у него работа.

Он как раз подошёл ко мне и поинтересовался:

– Всё в порядке?

– Похоже, да.

Он кивнул.

Ульян Спиридонович самолично ещё раз проверил всё и отчитался:

– Всё добро увязано. Люди ждут. Прикажете выступать, Константин Сергеевич?

– Разве я начальник экспедиции? – спросил у него Лебедев строго и перевёл взгляд на меня.

– Выступаем, Ульян Спиридонович, – подтвердил я, и громко обратился ко всем: – Ну что, братцы, готовы?

Все были готовы. Мы присели на дорожку.

Я смотрел на собранное и уложенное для погрузки на поезд снаряжение и осознавал, что наша экспедиция теперь существует не на бумаге, а здесь, перед глазами – в вещах и в готовых идти со мной людях.

Глава 6. Первые уроки

Погрузка прошла быстро. Лисицкий деловито командовал людьми, распределяя места, куда класть те или иные части снаряжения.

Участок железной дороги, по которому мы собирались ехать, ещё официально не открыли, но пути уже были проложены.

Как и обещал, Лебедев раздобыл для нас крытый товарный вагон, который прицепили к служебному поезду, доставляющему грузы и людей на строящиеся участки дороги.

К заранее оговоренному снаряжению по совету Северцева мы приобрели мулов, которых поместили отдельно.

Почти сразу по завершении погрузки поезд тронулся. Паровоз издал натужный гудок, колёса заскрипели, начали вращаться, сначала медленно, но постепенно разгоняясь, и всё быстрее увлекали состав вперёд. Через несколько минут скорость выровнялась, мерно застучали стыки рельсов, и мимо нас потянулись складские районы.

Нам предстояло одолеть примерно двести вёрст. По расчётам Северцева к позднему вечеру нам предстояло добраться до строящейся станции Тихонькой, где мы собирались переночевать и отправляться в тайгу.

Наш вагон не располагал никакими удобствами. Да они и не требовались – мы просто расположились на собственных тюках. Внутри пахло дёгтем и деревом. Возможно, до этого в нём перевозили шпалы.

Иван возился в дальнем углу с собаками, братья устроились поспать и почти сразу после нашего отбытия громогласно захрапели. Северцев извлёк из кармана очки, надел их и принялся изучать свежий номер «Хабаровского листка», изредка негромко чертыхаясь, когда вагон потряхивало особенно сильно. Ульян же неспешными движениями правил лезвие охотничьего ножа о натянутый свободной рукой конец ремня.

Я стоял у открытого дверного проёма, подставив лицо набегающему потоку воздуха, приносящему запахи хвои и паровозной гари. Грохот нашего состава, словно голос самой эпохи, бесцеремонно нарушал вековой покой раскинувшегося во все стороны дикого края.

По пути к Тихонькой нам постоянно встречались следы человеческой деятельности. Стальные нити рельсов рассекали надвое древний лес. Вдоль них строились станции и полустанки.

Рабочие посёлки с их приземистыми бараками и штабелями свежих шпал выглядели как временные укрепления наступающей армии, окружённые кольцом ощетинившейся враждебной чащи.

Медленно, но верно, империя всё глубже вгрызалась в тайгу.

Где-то чуть позже полудня поезд неожиданно остановился. Северцев пошёл узнать, в чём дело, и вернулся спустя четверть часа с новостями. Оказывается, в этих краях из-за сильных дождей случился паводок и рельсы подмыло потоком. Путейцы уже занимались ремонтом, но, по их же расчётам, стоять нам придётся по меньшей мере три часа.

Я с интересом разглядывал раскинувшуюся вокруг красоту. Во мне разгорелось профессиональное любопытство, и я чувствовал азарт, совсем как в годы моих мальчишеских вылазок, когда я сбегал на весь день бродить по степи, изучая природу балок, оврагов и окрестных прудов.

Конечно, у меня имелись довольно обширные знания о животном мире Дальнего Востока, которые я почерпнул в книгах, готовясь к экспедиции, но хотелось уже увидеть собственными глазами всё то, о чём только читал.

Я оглядел товарищей. Вязовы спали, их мерный храп продолжал сотрясать вагон. Иван лежал на тюках, окруженный собаками и мечтательно глядел в потолок, что-то мурлыча себе под нос.

– Никто не желает размять ноги и побродить час-другой по окрестностям? – обратился я ко всем сразу.

– Я, пожалуй, поберегу силы, – отозвался Северцев. – Что-то сегодня я не в ладах со своим нутром. Боюсь, буду вам обузой на прогулке.

– Можно и побродить, – отозвался Ульян Спиридонович. – Даст Бог, и на ужин чего-нибудь подстрелим. Собак тоже не мешало бы выгулять. Пущай Ваня займётся ими. Нам сейчас во всей своре проку нет, только распугаем зверя. Я своего Барсика возьму – и хватит.

Нанятые мной подсобные рабочие не проявили интереса к прогулке, и я даже обрадовался этому, поскольку идти вдвоём гораздо лучше: меньше шума и больше возможности понаблюдать.

Мы вылезли из вагона, я посторонился, пропуская старика вперёд, и мы зашагали через вырубку в сторону леса.

Первые минуты я молчал, прислушиваясь к звукам и пытаясь определить виды птиц по голосам. Где-то вдалеке стрекотали сороки, переругиваясь между собой. Совсем рядом попискивали синицы. Имелись и другие звуки, которые мне не удалось распознать.

Минут за пять мы достигли опушки и ступили в тень под полог леса. Я всё так же шёл позади, наблюдая за тем, как Ульян Спиридонович неспешно бредёт вперёд, ведя пса в поводу. Барсик вид имел недовольный. Ему хотелось побегать на воле, но охотник не позволил.

«Погонится за зверем да в срок не воротится. Поезд-то, чай, ждать нас не будет», – объяснил старик.

Несколько раз наш путь пересекали звериные тропы. Мы останавливались на них. Пёс нюхал землю, мы изучали следы. Свежих не попадалось. На одной из тропинок Барсик забеспокоился, навострил уши и начал тянуть вправо.

– Почуял кого?

– Похоже.

– Не медведь ли? – поинтересовался я, машинально дотронувшись до винтовки, висевшей на плече.

Ульян Спиридонович заметил моё движение и улыбнулся.

– Нет, не мишка. На косолапого Барсик ярится всегда. Сейчас бы рвал повод.

Мы прошли немного дальше. Я заметил на земле следы, присел рассмотреть.

– Изюбрь, что ли, молодой? – спросил из-за плеча охотник.

Я понял, что он меня проверяет. Совершенно точно след кабаний. Зверь шёл спокойно, и на влажной земле отпечатались копыта с отчётливо различимыми боковыми пальцами. У оленей они почти никогда не пропечатываются, а если и пропечатываются, то на бегу. Но тогда и шаг оказался бы шире.

– Только, если у ваших молодых изюбрей пятачок имеется, – отшутился я.

Старик нагнулся, сделал вид, что изучает следы, и заметил:

– Гляди-ка, и правда хрюшка прошла. Я-то сослепу вначале на изюбря подумал.

Я не стал разоблачать Ульяна Спиридоновича с его маленьким лукавством. Пусть проверяет, может, чему полезному и научит.

Через несколько десятков шагов стало понятно, что кабанов прошло несколько. Возможно, среди них имелись и поросята, но земля была недостаточно мягкой, чтобы их следы отпечатались.

Немного времени спустя мы добрались до низины, по дну которой протекал ручей. Земля тут и там оказалась изрыта. Похоже, здесь завтракала семья кабанов. Здесь виднелись следы: крупный оставила матка; те, что помельче – подсвинки прошлого года, в местах с влажной почвой виднелись отпечатки копытец сеголетков.

Я присмотрелся: порои явно утренние – взрыхлённая почва успела подсохнуть, да и на дне следов уже не осталось влаги.

Для полноценной охоты временем мы не располагали, и я обратился к Ульяну Спиридоновичу:

– Думаю, эти кабанчики на ужин нам не попадут, скорее всего, они уже далеко.

– Верно говоришь. По их следу идти – только зря время терять. Нагнать, чую, не успеем. Ещё, не ровён час, к поезду в срок не вернёмся.

Походим ещё. Авось повезёт другую добычу встретить.

На одной из полян мы вспугнули рябчика. Птица взлетела на дерево и замерла, почти слившись с корой. Я замер, любуясь птицей. Замер и старик.

Мы постояли так несколько мгновений, и он махнул рукой:

– Пойдём, Яков Аркадьевич. Мамка это. Где-то в траве выводок. Убьём её – зря птенчиков погубим. В Тихонькой еда есть. Как в поход выступим, так и начнём с тайги кормиться.

Я согласился. Мы не спеша продолжили путь, то и дело останавливаясь, когда я примечал что-то интересное для себя. Задавая вопросы Ульяну Спиридоновичу, я обнаружил, что его знания о тайге хоть и обширны, но однобоки.

Он превосходно разбирался в животных и птицах, знал их повадки и прекрасно читал следы, но это касалось лишь тех видов, в которых он видел прок. Поэтому он совершенно не распознавал мелких птиц и отвечал на мои вопросы о пении: «Пичуга какая-то». Так же он лишь в общих чертах разбирался в членистоногих, называя их просто «жук», «паук», «бабочка» и так далее.

Когда я называл ему то или иное насекомое из тех, которые мне удавалось определить, он делал удивлённые глаза (особенно если название было длинным и звучным) и, качая головой, усмехался: «Ишь ты!».

Подстрелить на ужин дичь нам так и не посчастливилось. Зато я пополнил коллекцию первыми видами насекомых и собрал несколько образцов для будущего гербария.

Я не следил за солнцем и не пользовался компасом, доверившись старику. Похоже, он отлично ориентировался в лесу, ни разу не сбился и шёл так, будто заранее знал дорогу. Мы сделали приличный круг и вышли снова к железной дороге, чуть позади поезда. На всю прогулку ушло около двух с четвертью часов.

– Как погуляли? – поинтересовался Северцев.

– Отлично, – ответил я. – Очень интересная получилась прогулка. Я ведь в первый раз в тайге.

– Полагаю, она вам ещё успеет надоесть, – улыбнулся Григорий Дмитриевич.

– Поживём – увидим.

– Подстрелили кого, Ульян Спиридонович? – переключился Северцев на нашего проводника.

– Не свезло в этот раз, – старик пожал плечами. – Да разве ж это охота? Так – токмо собаку выгулять да самому ноги размять.

Мне хотелось поговорить о деле, и я без экивоков перевёл беседу на главную цель экспедиции:

– Как думаете, Ульян Спиридонович, быстро поймаем тигров-то?

– А что, сумлеваешься? – старик уже привычно улыбнулся уголками губ, обозначив добрую усмешку.

– Признаться – да.

– Правильно делаешь, – неожиданно серьёзно кивнул он. – Кто же тигру летом ловит?

– А когда нужно? Зимой?

– Ясное дело – зимой. Как ты её без снегу тропить будешь?

– Никак.

– То-то и оно. К чему спешка-то такая понадобилась? Я спрашивал, все только плечами жали.

– Его величество хочет родственнику своему заграничному нос утереть. Доказать, что Россия-матушка побогаче иных стран будет. А ты, Ульян Спиридонович, почему согласился, раз считаешь это пустой затеей?

– Николай Андреевич просил за тебя. Сказал: «Помочь нужно одному хорошему человеку». Как тут откажешь?

– А так бы не пошёл?

– Не пошёл, что зря ноги старые сбивать?

– Но, если тропить не получится, как ловить будем?

– Есть кое-какие мысли, на месте разберёмся. Сперва тигру найти нужно. А там поглядим, как жизнь распорядится.

– Ну, как не выгорит если? – не унимался я.

– Тогда дождёмся зимы. Там точно изловим. Сделаем всё в лучшем виде.

– Что ж нам в тайге до зимы торчать?

– Ну, ты сказал! До зимы! Припасы закончатся – вернёмся в Хабаровск. Снег выпадет, и снова выйдем.

– Что-то мне, Ульян Спиридонович, совсем настроение твоё не нравится. Неужто не может быть, чтобы летом всё удалось?

– Отчего же? Может. Вдруг тигра сама к нам выйдет и скажет: «Сдаюсь, везите меня в Петербург, хочу на царя посмотреть!»

– Если так случится, я ей скажу: «И меня с собой прихвати. Я тоже не против с ним лично познакомиться!» – отшутился и я.

В вагоне раздались смешки. Но мне было не до смеха. Слова старого охотника опечалили меня. Я понимал его правоту, но ничего не мог поделать. Мы все оказались заложниками обстоятельств. Разъяснить при дворе, что ловить тигров летом несподручно, не представлялось возможным. Кого интересует здравый смысл, когда на кону престиж империи и желание выслужиться перед государем?

Видя мою кислую физиономию, Ульян Спиридонович ободрил:

– Не кручинься, Яков Аркадьевич. И не с таким сдюживали. Даст Бог, добудем тебе тигру.

Я решил не терзаться сомнениями и перенять тот здоровый фатализм, который исходил от старика.

Поезд, наконец, тронулся. Я положил под голову котомку и постарался отвлечься от тревожных дум, вспоминая Полину Матвеевну. Под мерный стук колёс меня укачало, и я провалился в дрёму.

Так и проспал остаток пути. Пробудила меня остановка, и по репликам моих товарищей я понял, что мы прибыли.

Ноги затекли, а неудобно пристёгнутая кобура с наганом отдавила весь правый бок. Я снял её и начал растирать болевшее место, пытаясь одновременно вернуть себе ясность мысли.

Я выглянул из вагона. На улице уже сгустились сумерки. В наползающей мгле мне удалось разглядеть приземистые складские постройки и некрасивые, словно вросшие в землю бараки, в которых жили рабочие.

На станции нас встретил человек, присланный помочь нам разместиться. Оказывается, здесь имелся телеграф, а у Бартенева и тут нашлись свои люди. Конечно, распорядился нас встретить не он, а Константин Сергеевич. И я очередной раз подумал, что мне несказанно повезло найти такого покровителя для экспедиции.

Нас проводили к небольшому деревянному срубу. Его, похоже, совсем недавно возвели, и людей пока не заселили. В доме ничего не было, кроме рядов двухъярусных нар, которые, вполне возможно, сколотили к нашему приезду. Нам предстояло выгрузить здесь снаряжение и провести ночь перед выходом в тайгу.

Северцев начал отдавать распоряжения нашим подсобникам, объясняя, куда отнести и как пристроить каждый тюк. Похоже, он имел солидный опыт таких экспедиций. Он так уверенно и естественно действовал, что у меня не возникло желания вмешиваться, и показывать себя начальником.

Иван вылез из вагона и принялся выгуливать собак. Демид и Тит отлучились на вечернюю молитву. Ульян Спиридонович пошёл проведать какого-то приятеля.

Я решил немного прогуляться и осмотреться.

Постройки вокруг стояли тёмными, и лишь кое-где сквозь мутные стёкла окон мерцали огоньки свечей.

Чуть поодаль стоял дом побольше. Поравнявшись с ним, я увидел висящую над дверью трактирную вывеску и обрадовался возможности выпить чаю перед сном.

Внутри меня встретил тяжёлый запах махорки, сивухи и пота. Я засомневался, подадут ли в таком месте чай. Но других заведений в Тихонькой, скорее всего, не имелось.

В глубине тёмного зала, освещённого скупыми огоньками свечей и закопчённых ламп, нашёлся свободный стол, к которому я и направился.

Народу было немного. В дальнем конце комнаты сидели трое, по виду работяги. Они выпивали и громко бранились. Справа компания из семи человек увлечённо резалась в карты. Слева двое подпитых мужиков наклонились друг к другу через стол и о чём-то шептались.

Моё появление не вызвало особого интереса у местной публики. Я удостоился пары мимолётных взглядов, но большинство присутствующих не обратило на меня внимания.

Местных порядков я не знал, поэтому просто уселся, ожидая не подойдёт ли кто принять заказ. Но ни полового, ни хозяина заведения в поле моего зрения не обнаружилось.

Я просидел несколько минут, привыкая к полумраку этой дыры.

Игроки справа то и дело с силой ударяли картами по столу и безбожно матерились.

Краем глаза я заметил, что двое из них о чём-то негромко переговариваются, посматривая на меня. Перехватив мой взгляд, один с мерзкой пропитой харей глумливо захохотал и сплюнул под ноги.

Я начал всерьёз подумывать не уйти ли, как в это мгновение из-за грязной занавески, отделявшей буфетную стойку от кухни, показался хозяин. Он подошёл ко мне, и от его засаленного фартука, накинутого поверх почти такой же грязной косоворотки, потянуло кислыми щами и прогорклым жиром.

– Чего изволите, господин хороший? – осведомился он.

– Чаю покрепче. И к нему что-нибудь сообразить.

– Сахар только имеется.

– Неси.

Однако чаю я не дождался.

Только трактирщик скрылся на кухне, я услышал оклик, явно обращённый ко мне:

– Эй, мил человек, да ты никак только сегодня у нас объявился?

Я обернулся и увидел, что спрашивает один из картёжников, сидевший ближе ко мне.

– Сегодня, – подтвердил я и отвернулся, не желая ввязываться в разговор.

– А чего такой смурной сидишь? Не желаешь ли с местным обсчеством познакомиться? Водочки с мужиками выпить да в картишки перекинуться?

Стараясь сохранить внешнее спокойствие, я невозмутимо произнёс:

– Благодарствую, но откажусь. Нет куражу сегодня.

– Слышь, – вступил в разговор мужик с пропитой физиономией, обращаясь к остальным, – они брезговать изволят. Не по чину им с нами пить!

Тон у него был издевательским.

По залу прокатился злой гогот.

– Коли барин сам брезгует, мы неволить не станем. Пущай не пьёт. Но обсчество уважит. Гляди-ка: одёжа справная, часы с цапочкой. Видать не последний грошик в кармане завалялся. Верно, и на штоф для людей рублик сыщется, – поддержал дружка зачинщик.

Он вылез из-за стола и подошёл ко мне, попыхивая самокруткой. Остальные следили.

– Покажь часы! – потребовал он.

– На привозе поглядишь, когда покупать надумаешь, – отрезал я.

– Кобениться вздумал, паря?! – он протянул ко мне руку и надвинулся ещё ближе, выпустив в лицо зловонный клуб дыма.

Я заметил, что с лавок начали подниматься остальные члены «обсчества». Рука моя дёрнулась к нагану, и я вспомнил, что снял кобуру, когда отлежал бок и оставил оружие в лагере. Я еле сдержался, чтобы не застонать от досады. Сейчас бы припугнул этот сброд.

А теперь уж что? Вывози кривая!

Что делать?

Кинуться в драку – забьют. Отговориться не получится.

Бежать?

Разумнее всего бежать. Но глупая гордость не позволяла принять очевидное и, похоже, единственно правильное решение.

– Вижу, тут смелые все. Скопом на одного повскакивали, – я пытался придать голосу насмешливый тон, насколько хватило духу. – А нос к носу слабо, выходит? Так за что ж мне вам уважение выказывать?

Толпа притихла. Многие повернули головы к стоящему позади всех верзиле.

– Можно и нос к носу, – осклабился он и двинулся в мою сторону.

За спиной хлопнула входная дверь. Я взглянул на противника и понял, что мне его не одолеть. Хоть бы не покалечил.

Словно угадав мои мысли, он весело ощерился, показав редкие гнилые зубы, и просипел:

– Не боись, насмерть не зашибу. Только слег…

Внезапно наглая ухмылка увяла на лице здоровяка, он осёкся на полуслове, и не успел я удивиться, как на плечо мне опустилась чья-то тяжёлая рука. От неожиданности, я крутанулся, готовый действовать, и оказался лицом к лицу с Демидом.

Вид он имел невозмутимый и, в отличие от меня, воспринимал происходящее с монументальным спокойствием. Позади него, у входа, привалился к стене со скучающей миной Тит. Братья не проронили ни слова, и будто из уважения к их молчанию стих и трактир.

Демид шагнул вперёд, закрывая меня собой. Толпа отпрянула. Он лениво мотнул мне головой в сторону выхода. Тит приглашающим жестом открыл дверь.

Я не заставил себя ждать и поспешил наружу, следом за мной на улице оказались братья.

– Нужно возвращаться в лагерь, – всё, что я услышал от Демида.

Мы зашагали по тёмной улице. Никто из трактира не вышел за нами. Странным образом вид моих товарищей остудил пыл здешних горячих голов. Во время нашего знакомства эти мужики-староверы не показались мне устрашающими. Скорее немного странными. Поэтому первые несколько минут пока мы шли, я не мог взять в толк причину того впечатления, которое их появление произвело на местный сброд.

Внезапно я вспомнил слова Ковригина, который на вопрос о репутации людей Бартенева, ответил, что для моего дела она самая подходящая.

Уж не это ли имел в виду пристав?

Вполне возможно, именно это.

Николай Андреевич послал со мной не только помощников, но и охрану. И, как показал сегодняшний вечер, поступил весьма предусмотрительно.

Но чем же так прославились братья?

Я хоть и не вращался в высших сферах общества, предполагал, что для достижения того положения, что занимал Бартенев, ему пришлось преодолеть немало трудностей и препятствий. Столкновения интересов в такой глухомани почти наверняка неизбежны. А в диких краях противоречия могли разрешаться такими же дикими способами. Для этих целей у купца должны иметься особые люди, обеспечивающие безопасность его дела, – небольшая личная армия на случай, если соперники захотят решить разногласия силой.

Мы вернулись к дому, где нас устроили на ночлег. Перед срубом на костерке закипал походный чайник. Рядом на пеньке сидел и курил Северцев. Григорий Дмитриевич стрельнул глазами в братьев. Демид едва заметно кивнул и прошёл внутрь. За ним последовал Тит.

Я присел к огню, ожидая, что наш проводник начнёт меня расспрашивать, но тот лишь молча курил, раздумывая о чём-то. Потом он спохватился и предложил мне чаю.

Я взял кружку и с досадой подумал о том, в какую нелепую историю попал этим вечером. Стоило тем пьяным мерзавцам как следует отделать меня сапогами, и вся экспедиция закончилась бы, не успев начаться. И всё из-за моего праздного желания поглядеть на местную жизнь.

Чай оказался горьким, пах дымом и жестяной кружкой, но после трактирной вони показался почти изысканным напитком.

Григорий Дмитриевич молча докурил, бросил окурок в огонь и сказал:

– Я спать. И вам советую не задерживаться. Завтра нам понадобятся силы.

– Да, только чай допью. Не умею пить кипяток.

Он кивнул и ушёл.

Я же сидел и размышлял о том, а как бы повёл себя в трактире Суздалев?

Мне почему-то казалось, что подобные люди не попадают в такие дурацкие истории. Но я ведь не книжный герой. Наверное, так и должно начинаться суровое таёжное приключение: не с героической позы, а с немного ушибленного самолюбия и практического урока – уж теперь я точно не оставлю в лагере наган, когда соберусь погулять вдали от цивилизованного общества.

Глава 7. Следы

План экспедиции был простым: день отводится на переход, к вечеру ставится лагерь, на следующий день носильщики и мулы отдыхают, а звероловы выходят налегке обследовать местность. Если следы тигра обнаружить не удаётся, идём дальше, сохраняя тот же порядок действий.

Однако, как это всегда случается, теория почти сразу разошлась с практикой, и ход событий лишь отдалённо напоминал тот, о котором мне мечталось в Хабаровске.

Один день зарядил ливень, и пришлось стать на днёвку почти с самого утра. Другой раз мы замешкались с переправой из-за разлившейся после дождя реки и не прошли и трети намеченного пути.

Первые следы тигров попались нам только на десятый день экспедиции.

Накануне вечером мы стали на бивак в низине меж двух увалов, поросших редкими лиственницами.

Ночью я долго ворочался и не мог уснуть: думал о том, как там сейчас Полина, вспоминал своих родителей и братьев, друзей, перебирал в уме события прошлых экспедиций.

Незаметно за этими мыслями подкрался сон, и Морфей уже почти принял меня в объятия, как вдруг сквозь пелену тающего бытия я услышал низкий раскатистый рокот, завершившийся коротким: «А-у-у-м!».

Этот звук я не спутаю ни с чем. Тем, кто хоть раз слышал голос тигра, никогда не забыть его.

Я приподнялся, осмотревшись вокруг, люди спали и ничего не слышали, а вот собаки насторожились, хоть зов хищника и прозвучал далеко. Мулы тоже начали беспокойно переступать с ноги на ногу.

Время текло, но больше рык не повторился.

Во мне бурлили чувства, азарт разыгрался, и я потом битый час ворочался, прислушиваясь к звукам ночного леса.

Утром за завтраком я рассказал, что слышал тигра, и это известие ободрило всех.

Покончив с едой, я и остальные звероловы собрались на совет. Григорий Дмитриевич достал карту, как это он всегда делал перед выходом, и объяснил кому и куда предстоит двигаться.

С самого первого дня мы разбились на двойки, так всё время и ходили: Вязовы, Ульян Спиридонович с Ваней и я с Северцевым.

Во время вылазок нас сопровождала Найда, злющая сука, однако безмерно преданная Григорию Дмитриевичу.

Перед выходом я отдал рабочим хозяйственные распоряжения, проверил, как уложен провиант и мои находки для будущей музейной коллекции – не подмокнет ли всё, случись дождь.

Оставшись довольным, я подошёл к Северцеву и спросил:

– Ну что, Григорий Дмитриевич, пойдём потихоньку?

– Самое время, – он кивнул и зашагал, взяв направление на юго-восток.

Во время нашей беседы в поезде Ульян Спиридонович справедливо заметил, что искать тигра летом гораздо сложнее, чем зимой. И даже зимой, когда следы отлично читаются на белых страницах выпавшего снега, найти полосатого хищника ой как непросто.

Летом же приходилось цепляться за те мизерные возможности, что имелись в нашем распоряжении, и уповать на удачу.

Мы двигались по берегам рек, методично осматривая песчаные косы, а также обходили ключи, бежавшие в распадках холмов и сопок. Только на песке или влажной земле можно увидеть след зверя.

Двигались мы не быстро. Приходилось продираться сквозь густой подлесок, а местами и вовсе прорубаться сквозь лианы и переплетение кустарников. Но не это утомляло более всего. Проклятые летающие кровопийцы – вот что по-настоящему изнуряло в первые дни.

С утра одолевали комары. Они тучами поднимались из травы и буквально облепливали человека с ног до головы. Ближе к обеду они исчезали, но появлялась мошка, которая норовила сожрать тебя целиком. Вместе с ней прилетали оводы, которых местные называли паутами. Ну а вечером возвращались комары, и насекомые объединёнными силами атаковали людей и животных.

Первые дни я думал, что сойду с ума, и с восхищением поглядывал на спутников, которые принимали это бедствие стоически. А потом появилась привычка. Я просто устал злиться и переживать по этому поводу, тем более что изменить ничего не мог.

Хуже всего становилось днём, ведь бродить по жаре приходилось в перчатках и накомарниках. Да и глаза уставали смотреть всё время сквозь марлю.

Первую половину дня никаких особых происшествий не было. В сторону, откуда я слышал ночью рык тигра, отправился Ульян Спиридонович с Иваном. Мне показалось, проверять должен идти самый опытный следопыт в нашей компании. Так наши шансы найти хищника увеличивались.

К обеду мы остановились на привал. На берегу широкого ручья соорудили костерок – вскипятить воды и приготовить еду.

Обедали чумизовой похлёбкой, в которую добавили сушёные чеснок и мясо. Мы с аппетитом съели горячее варево, закусывая ржаными сухарями. Затем заварили чай и выпили по кружке.

Вот и все радости.

А дальше снова ходить, сбивать ноги да молиться всем богам и духам леса, чтобы помогли найти след.

Мы прошлись вдоль всего ключа, но всё также бесплодно. Хотя в целом здешние места мне нравились. Лес тут стоял живой, и на влажной земле мне часто попадались следы копытных. А это главное. Хищник водится там, где вдоволь добычи.

Ручей вывел нас к реке. Она оказалась слишком широкой и глубокой, чтобы пытаться перейти её вброд. И мы двинулись по правому берегу – узкой полоске земли, зажатой между высоким – саженей десять – обрывом и тёмным потоком воды.

Там, где река поворачивала, полоска берега расширялась, и образовывались участки, покрытые песком. Обычно к таким местам выходили звериные тропы, и каждый раз мы останавливались рассмотреть следы.

Я делал пометки в блокноте, чьи следы и где встретил, не для какой-то определённой цели, а скорее из привычки вести учёт фауны во время полевых работ.

Сегодня нам встретились следы изюбря, кабарги, семейства кабанов и небольшой группы косуль. Из хищных наследили лисы, медведи и росомаха. Кошачий след тоже нашёлся, но, судя по размеру, это была рысь.

Из-за очередного поворота реки неожиданно показалась лодка. Я так и замер, вглядываясь в фигуры, сидевшие в ней. За десять дней, проведённых в глухих таёжных дебрях, мне начало казаться, что наша экспедиция – единственные здесь люди, а потому почувствовал тревогу, не зная, чего ждать.

Григорий Дмитриевич достал из своего подсумка небольшую подзорную трубу, раздвинул её и вгляделся. Несколько секунд он молчал.

– Ну? – не вытерпел я.

– Гольды, – бесстрастно ответил он.

Я успокоился, так как репутация за коренными жителями этих мест закрепилась самая что ни на есть положительная.

Эти люди жили рекой, промышляя летом по берегам Амура и его притокам. Славились они гостеприимством, прямодушием и кротким нравом.

Мне ещё не доводилось встречаться с гольдами, и я с любопытством смотрел на приближающуюся лодку.

Нас заметили и стали править в нашу сторону.

Их было двое – старик и взрослый мужчина, старше меня лет на пять. Когда они приблизились, я увидел, что плыли они на широконосой лодке, выдолбленной из ствола дерева.

Старший сидел на корме и время от времени поворачивал рулевое весло, отводя долблёнку от стремнины ближе к берегу, в спокойные воды. Младший полулежал и смотрел на нас, попыхивая маленькой трубочкой.

Наконец, они причалили. Северцев первым шагнул к ним навстречу, протянул руку и совершенно неожиданно для меня заговорил на туземном языке. Я и забыл, что, представляя его, Лебедев упомянул об этой способности Григория Дмитриевича.

Гольдов это поразило не меньше меня. Несколько мгновений они стояли, вытаращив глаза на чужеземца, а потом старший стал что-то уважительно отвечать моему спутнику.

Я тоже обменялся с гольдами рукопожатиями, чтобы не стоять, как истукан, в стороне.

– Это рыбаки, отец и сын, – сообщил мне Северцев. – Возвращаются в своё стойбище. Говорят, улов сегодня хороший. Приглашают в гости.

Старик чуть посторонился и ткнул пальцем в лодку, где на дне лежало довольно много рыбы.

С согласия гольдов я подошёл к лодке и рассмотрел трофеи рыбаков. Потом достал блокнот и записал представленные виды: сазан, несколько карасей, пара щук и сиг.

Рыбаки смотрели за моими манипуляциями с удивлением. Потом мужчина помладше спросил о чём-то моего товарища, и тот что-то долго говорил ему.

– Пытаюсь объяснить им, что такое зоолог, – улыбнулся Григорий Дмитриевич.

– И как, получилось?

– Сказал им, что вы хотите научиться ловить местную рыбу. Так им понятнее.

– А спросите их, не видали ли они следов тигра? Скажите, мы слышали рык ночью.

Северцев снова заговорил, обращаясь гольдам. Я видел, что лица их оживились, и понял, что вопрос попал в цель. Отец с сыном заговорили, перебивая друг друга. А я в нетерпении ждал, когда они закончат.

– Выше по течению, – наконец, начал пересказывать Григорий Дмитриевич, – за следующей излучиной реки есть отмель. Они говорят, что видели там воронов, и нашли на берегу в кустах припрятанную тушу кабана, которую приволок тигр.

– Как они поняли, что это тигр?

– По следам, конечно. Говорят, тигр притащил добычу, два дня ел, потом спрятал, что осталось, и ушёл.

– Это они по следам всё увидели?

– Ну да. Можете не сомневаться – гольды прекрасно в этом разбираются. Если они говорят, значит, так и есть.

– А как они по следам определили, что два дня ел?

Григорий Дмитриевич перевёл. Мужчины заулыбались и что-то коротко объяснили.

– Говорят, мясо старое, два дня лежало, сразу видно. Даже следы не нужны.

Как я сам сразу не догадался, что можно прикинуть, сколько времени прошло, по виду мяса? Наверняка я выглядел в глазах этих жителей лесов наивным, ничего не знающим ребёнком. А ведь в моём мире я считался учёным человеком. От осознания этой иронии я невольно заулыбался.

– Как далеко до того места?

– Примерно час ходьбы по берегу, – узнав у старика, сообщил Северцев.

Мы ещё немного поговорили. Григорий Дмитриевич достал свою трубку и подымил за компанию с рыбаками. Гольды ещё раз пригласили на стойбище, но мы отказались, объяснив, что торопимся и хотим увидеть следы до темноты. Старик спросил, зачем нам тигр, и когда узнал, что мы хотим изловить тигрят, долго изумлённо переспрашивал, не в силах поверить в эту безумную и бессмысленную, судя по выражению лица, затею.

В конце концов мы распрощались с гольдами и продолжили путь.

Мы шли берегом, торопясь быстрее добраться до следов. Сердце моё колотилось от азарта и мысли, что цель близка.

Я ругал себя за то, что позабыл спросить у рыбаков, какого размера следы они видели. По этому признаку можно определить, тигр это проходил или тигрица. Но даже если тигрица, то, выходит, без тигрят. Иначе местные обязательно бы поняли это по следам и наверняка сказали. Впрочем, что гадать? Нужно дойти и всё увидеть самому.

Мы как раз подошли к излучине, о которой говорили гольды, и тут Найда насторожилась и негромко зарычала, натягивая поводок. Уши её встали торчком. Из-за густого ивняка, подходившего в этом месте до самой воды, не получалось разглядеть, что встревожило её.

Дальше события приняли совсем неожиданный ход. Продравшись сквозь густые заросли, мы увидели берег за поворотом реки. Примерно шагов через четыреста от места, к которому мы вышли, начиналась песчаная отмель. На ней крутился здоровенный бурый медведь, окружённый стаей волков.

Мы замерли, захваченные редким зрелищем.

Возле медведя что-то лежало, и я догадался, что это, скорее всего, остатки тигриной добычи. Похоже, серые пытались урвать себе долю. Выходило у них пока плохо. Косолапый не давал им приблизиться, вертясь вокруг остатков туши и отвечая на их выпады. Волки пытались его раздёргать, постоянно пробуя зайти ему за спину.

Северцев натянул поводок и, присев, что-то зашептал на ухо Найде, видимо, успокаивая, чтобы та не залаяла.

Я посчитал волков. Пятеро: вожак со своей волчицей и три переярка от прошлогоднего помёта.

Молодые вели себя нерешительно и сильно рисковали – пару раз оказывались на волосок от гибели, чудом избегая кривых и острых когтей медведя.

Вожак, крупный, статный, пытался оттянуть внимание на себя. Волчица пока не вступала в бой и стояла чуть поодаль, сторожа и наблюдая.

Такое зрелище я видел впервые. Однако поставил бы на медведя. Маловероятно, что он уступит добычу волкам. Его движения на первый взгляд казались медленными и неловкими, но я отлично понимал, насколько обманчива эта медлительность и неуклюжесть: любой удар могучих лап грозил его нынешним противникам смертью или увечьем. Скорее всего, волки попытаются отхватить себе кусок и сбежать с ним, оставив большую часть.

Увлечённый разворачивающейся перед глазами драмой, я совсем позабыл, что мы стоим на краю ивняка. И хотя зашли мы с подветренной стороны, и запах нас не выдавал, всё равно оставались на виду, и не мешало бы нырнуть обратно в заросли.

Только я об этом подумал, как волчица заметила меня и подала голос, и волки отскочили от медведя, глядя на неё.

Какая досада! Спугнули!

Когда ещё такое увидишь?! Впрочем, может, оно к лучшему. Сражающиеся звери могли совсем затоптать тигриный след, ради которого мы пришли.

Тем временем волки начали отступать, покидая отмель, и затрусили к ближайшим кустам, постоянно оглядываясь.

Я знал, что они не убегут совсем и станут наблюдать, что будет дальше.

Медведь развернулся в их сторону и провожал стаю взглядом. Он ещё не почуял нас, а потому внимание его занимали волки.

Медленно пятясь, мы отступили обратно в ивняк.

– Что будем делать? Прогоним медведя? – шёпотом спросил я.

– Не знаю, – неопределённо пожал плечами Северцев. – Может, и прогоним, но сдаётся мне, с туши он не захочет уходить.

– Что тогда?

Григорий Дмитриевич взглянул удивлённо и ответил:

– Добудем медвежатины на ужин, конечно.

Я хоть и встречал медведей на Кавказе, но никогда на них не охотился. Так совпадало, что во время таких встреч со мной никого не было, а проверять свои навыки стрельбы на столь опасном хищнике не хотелось. Уж больно рискованное это предприятие для неопытного одиночки.

Сейчас же нас двое, и мой товарищ явно не терзался сомнениями. По всему видно, ему доводилось не раз добывать медвежатину.

Григорий Дмитриевич скинул винтовку с плеча, проверил, заряжена ли. Я последовал его примеру.

Он поинтересовался:

– Били до этого медведей?

– Нет.

– Тогда лучше стрелять первым буду я. А вы будьте наготове, если я промахнусь.

– Хорошо. Что дальше? Пустим на него Найду, чтобы она его осадила, а потом подойдём поближе и застрелим?

– Ни в коем случае! Место тут открытое, ей уворачиваться негде. Можем потерять собаку. Да и волки рядом. Помните?

– Как быть?

– Постараемся подойти ближе – на верный выстрел.

Мы начали красться сквозь поросль, подходящую к берегу. Густая растительность изрядно мешала нам и замедляла, а позволить себе продираться напролом сквозь переплетение ветвей аралии и лиан лимонника мы не могли, боясь выдать себя и насторожить зверя. Мы прошли примерно половину расстояния, и Северцев осторожно выглянул в просвет листвы.

– Что там? – спросил я.

– Сидит на туше. Волков высматривает.

– А те?

– Не видно пока. Но, думаю, рядом затаились.

– Будем стрелять?

– Рано. Ещё шагов сто подойдём, чтобы бить наверняка.

Мы двинулись вперёд. Чем ближе подходили к медведю, тем труднее становилось сдерживать Найду. Шерсть у неё на загривке вздыбилась, по телу пробегала нетерпеливая дрожь, казалось, вот-вот собака сорвётся и залает. Но Григорий Дмитриевич каким-то чудом усмирял её.

Наконец, Северцев остановился. Он привязал лайку к ближнему дереву и шикнул ей сидеть тихо. Собака словно поняла, что сейчас будет, и угомонилась, глядя на хозяина умными глазами.

Григорий Дмитриевич лёг и, стараясь не шуметь, пополз к упавшему дереву, лежавшему на краю зарослей. Я последовал его примеру.

– Ну, с Богом! – он опёр винтовку на ствол.

Я выглянул, насколько мог осторожно, и увидел, что медведь принялся за тушу, которую уже считал своей. Затем я пристроил винтовку, также используя мёртвое дерево в качестве подпорки.

– Если после моего выстрела не упадёт, стреляйте, – прошептал Северцев. – В голову не цельтесь. Бейте в бок, за лопатку, если возможность такая представится. Если что-то пойдёт не так, действуйте по обстоятельствам. Готовы?

– Готов.

Я смотрел на зверя, держа его на мушке. Он стоял к нам передом. Можно попытаться бить в грудь, но я догадался, что Григорий Дмитриевич ждёт лучшего момента.

Медведь, наконец, повернулся, и только я успел прицелиться, как раздался выстрел. Зверь дёрнулся, взревел и развернулся в нашу сторону, выискивая взглядом врага. Сделал шаг, другой. Мне показалось, что он смертельно ранен. Однако я продолжал удерживать его на мушке на случай, если ошибся.

Впрочем, второго выстрела не понадобилось – передние лапы подкосились, и медведь ткнулся мордой в землю, нелепо отклячив зад.

Мы ещё некоторое время подождали, зверь не шевелился.

Северцев передёрнул затвор, повернулся ко мне и сказал:

– Не теряйте бдительности. Он ещё может вскочить. Я отвяжу Найду.

Собака понеслась по дуге и остановилась буквально в двух саженях от медведя, часто и зло облаивая его. Тот не шевелился.

Он рванула его за ляжку – ничего.

Григорий Дмитриевич поднялся. Я следом.

Мы вышли из зарослей и стали медленно подходить к добыче, держа оружие наготове. К счастью, наши предосторожности оказались напрасными. Глаз у Северцева оказался верным.

– Я займусь медведем да придержу Найду. А вы пока разберитесь со следами.

Я осмотрел место. Оно оказалось изрядно истоптано. Но вокруг туши отпечатков тигриных лап не обнаружилось. Я собрался было пасть духом, как вспомнил, что туша изначально находилась в кустах, если верить гольдам.

Пришлось изрядно потрудиться, чтобы распутать сложный летописный клубок, свитый из звериных следов.

Больше всех постарался медведь. Судя по тому, как глубоко вдавились пятки задних лап на тех отпечатках, что не были стёрты тушей, зверь выволок её из кустов и тащил на косу, пятясь. Я знал, что косолапые любят пировать на открытом месте, где они чувствуют себя хозяевами.

Затем его обнаружили волки. Стая, похоже, сильно изголодалась, раз серые решились потягаться с могучим противником, рискуя жизнью.

Песок у туши истоптан медведем, вокруг – хоровод волчьих следов. Я с усиливающимся разочарованием рыскал глазами, пытаясь найти свидетельства того, что тут побывал тигр.

Мы встретились глазами с Северцевым. Он вопросительно поднял брови. Я лишь пожал плечами, продолжая искать.

Тигры часто приносят добычу к воде. Полагаю, это связано с тем, что им нравится есть и утолять жажду одновременно. Судя по тому, что туша лежала два дня, зверь отъедался после череды неудачных охот, прежде чем восстановил силы и отправился обходить владения, припрятав остатки.

Я двигался методично, шаг за шагом осматривая песок, и уже почти дошёл до кустов, как тут, в сажени от кромки воды, в месте, где берег соединялся с косой, наконец, увидел желанный отпечаток.

Тигр!

Я прикинул размер. Ширина пятки не меньше четырёх дюймов. Если не четыре с половиной. Крупный самец. Взрослый. Может, даже старый.

Я обернулся к Северцеву. Тот уже приступил к разделке медведя.

– Григорий Дмитриевич, – позвал я. – Есть!

Он тотчас бросил своё занятие подошёл и, увидев след, присвистнул.

– Серьёзная зверюга, – заметил он.

Я кивнул.

– У тигрицы след меньше, насколько я понимаю.

Я снова кивнул.

– И что это означает для нас? Я совсем не разбираюсь в повадках животных, на которых не охочусь, – признался Григорий Дмитриевич.

– У взрослых самцов имеются большие участки, бывает и по восемьсот квадратных вёрст. Они обходят их постоянно и не дают соперникам вторгаться. Молодые тигры ищут место под солнцем и скитаются, проверяя на прочность старших. Когда самец становится дряхлым, его изгоняют, занимая земли, которыми он владел.

У тигриц участки меньше, но они пересекаются с участками самцов. На земле одного тигра могут жить от двух до четырёх самок. Они также охраняют свои участки от всех, кроме потенциального отца их будущего потомства.

– Вот как… – удивлённо заметил Северцев. – Я и не задумывался, насколько сложно устроена жизнь животных. Мне казалось, они просто ходят по лесу и живут, как придётся. А у них почти всё так же, как людей.

– Скорее, у нас всё почти как у зверей, – заметил я.

– Пожалуй, вы правы, – подумав пару мгновений, согласился он. – И что же дальше? Как мы найдём тигрицу с тигрятами? Вдруг поблизости тигриц, вообще, нет?

– Поблизости точно есть. То, что я слышал ночью, – зов тигрицы. Это она самца подзывает. В гону она.

– Так сейчас пора тигриных свадеб? Как же мы тогда тигрят найдём?

– Не совсем так. Точного времени или сезона нет. Когда тигрица готова, тогда и спаривается. А потом ещё тигрята два года за матерью ходят, охотиться учатся.

– То есть мы даже примерно не можем знать, какого возраста нам попадутся тигрята?

– Именно так.

– Если попадутся двухлетки, это, считай, нужно взрослого тигра скрутить?

– Не совсем. В длину и высоту похожи на взрослых, хоть и немного меньше. Но весят пудов шесть-семь. Взрослые гораздо массивнее – раза в два тяжелее. И мощь у зрелого тигра другая. Такого не скрутишь.

– Получается, лучше котят найти, отбил от них мать и забирай.

– С одной стороны – да. Но вот доживут ли они хотя бы до Хабаровска – большой вопрос. Они же мяса ещё не едят и к матери привязаны сильно. Могут и отказаться от молока собачьего, или хворь в дороге подцепить и пасть в пути, например, где-нибудь под Санкт-Петербургом. А мы уже из тайги вернулись. И придётся заново собирать экспедицию.

– Тогда что же считать наиболее удачным для нас стечением обстоятельств?

– Я думаю, любой исход, при котором нам удаётся найти тигрят летом, можно считать невероятным везением. Нам понадобилось десять дней, чтобы только найти первые свидетельства того, что тигры, вообще, здесь водятся.

– Что ж, – задумчиво проговорил Северцев, – бывали у меня задания и посложнее.

Я вопросительно посмотрел на него, но он решил не развивать эту тему, оставив моё любопытство неудовлетворённым.

На часах была половина пятого, и мы решили возвращаться. По моей просьбе мы сделали небольшой привал у кромки ивняка, откуда наблюдали за схваткой зверей.

Я достал свой блокнот и начал делать осторожный набросок, зарисовывая с натуры реку, косу, высокий правый берег и плотный древостой левого. Потом очень приблизительно наметил массивную фигуру медведя и серые стелющиеся силуэты волков.

Григорий Дмитриевич молча наблюдал, а когда я закончил возиться с эскизом, заметил:

– Чудесно получилось. Я уже не первый раз наблюдаю за тем, как вы рисуете, и каждый раз мне кажется, что не выбери вы карьеру зоолога, вы могли бы легко зарабатывать на жизнь рисованием. Я бы и сам с удовольствием приобрёл одну из ваших работ.

– Спасибо. Но этот блокнот принадлежит не мне, и по возвращении должен быть передан хозяйке. Так что рисунки я не продаю.

– Понимаю, – только и сказал Северцев и улыбнулся.

Мы закончили разделывать тушу медведя, забрав с собой фунтов тридцать отборного мяса и печень, завёрнутые в лоскуты шкуры. Брать больше не было смысла. Мясо летом быстро портится, а вялить его нам не позволял распорядок экспедиции.

Будь дело зимой, мы бы запасли больше, да и шкуру прихватили бы с собой. А сейчас лишь оставалось смириться, что такой роскошный трофей достанется волкам.

Удача определённо сопутствовала стае: и задавленный тигром кабан, и большая часть подстреленного нами медведя станут теперь их добычей. Закатят пир горой, если, конечно, тигр к тому времени не вернётся проверить свои припасы.

Путь обратно занял меньше времени, так как все ключи и отмели мы уже обошли и теперь возвращались к лагерю напрямик.

Солнце уже висело низко, небо начало окрашиваться в розово-оранжевые тона. Дневная жара спала, и, если бы не насекомые, постоянно одолевавшие нас, я бы назвал вечер идиллическим.

Нам оставалось пройти всего каких-то полверсты, как неожиданно со стороны бивака раздался выстрел.

Мы замерли и переглянулись. Найда напряглась, натягивая поводок.

Снова выстрел! Ещё! Ещё!

Не сговариваясь, мы кинулись к лагерю.

Глава 8. Настоящее дело

Мы неслись что было духу, но быстро бежать сквозь густой лес по колоднику выходило плохо. Пальба стихла, и оставалось гадать: плохой это знак или хороший.

Стараясь не переломать ноги, я всё же несколько раз спотыкался, лишь чудом сохраняя равновесие. Северцев немного опережал меня, и как я ни пытался поднажать и сократить расстояние, оно понемногу увеличивалось.

На мгновение он остановился и пальнул вверх, давая знать, что помощь идёт. Спустя короткое время раздался ответный выстрел.

Северцев, не оборачиваясь, махнул мне рукой, и мы снова кинулись вперёд. Последние сажени дались особенно тяжело. Ветки били по лицу, винтовка цеплялась за кусты, под ногами попадались то мокрые корни, то предательски скользкие валежины.

Я несколько раз успел пожалеть, что не посвятил жизнь изучению моллюсков. Улитки, по крайней мере, не заставляют человека нестись через тайгу, увеличивая шансы на преждевременное знакомство с апостолом Петром.

К моменту, когда в просвете между деревьями показался лагерь, я почти уверился в том, что мы опоздали. Воображение моё оказалось куда проворнее ног. Я успел подумать о тигре-людоеде, о больном бешенством медведе, о шайке разбойников и даже о конфликте среди участников экспедиции.

Первым на поляну к биваку выскочил Северцев, я – следом, отстав на пару десятков шагов. Грудь раздувалась, как кузнечные меха. По лбу стекал пот. В правом боку нестерпимо кололо.

Картина перед нами открылась ужасная.

Посреди лагеря стояло нечто бесформенное, горбатое, обёрнутое в брезент. Оно повернулось, и я увидел белую морду с торчащими длинными ушами. Существо тяжело дышало, мотало головой и волочило за собой половину навеса. От каждого движения брезент вздувался, шуршал и снова опадал. В материи явственно виднелась дыра. Похоже, от пули.

Вокруг чудища царил показательный беспорядок.

Один из работников стоял с ружьём наизготовку. Выражение его лица являлось мечтой любого баталиста, которому требовался натурщик для героя эпического полотна.

Другой работник держал в руках топор, но почему-то лезвием к себе. Никита, наш кашевар, прижимал к груди закопчённый котёл и смотрел на происходящее с видом человека, у которого на глазах погибли труды всей его жизни.

Собаки заходились лаем.

Ульян Спиридонович сидел на корточках у задней ноги мула (а существо под брезентом оказалось именно им) и, не торопясь, распутывал верёвку, намотавшуюся на бабку. Иван успокаивал собак.

Вязовы стояли рядом. Демид держал рухнувшую жердь от навеса, Тит – оборванную растяжку. Оба молчали. Лица их, как обычно, выражали стоическое принятие сущего, словно именно этого они и ожидали от сегодняшнего вечера.

Я ещё раз окинул взглядом всю сцену и спросил:

– Полагаю, стрельбу вели по мулу?

– Так точно, – виновато ответил работник с ружьём. – Я за дровами собрался, слышу, как зашуршит в кустах! В тени толком не разобрать, кто там! Но чую, здоровое что-то ломится. Ну я и пальнул сначала для острастки.

Мул мотнул головой, брезент снова зашуршал, и белая от муки морда окончательно высунулась из складок.

– Тигра, – сказал Ульян Спиридонович, не поднимая головы. – Белая. Ушастая.

Я не сдержал нервный смешок. Этого оказалось достаточно, чтобы буквально через несколько мгновений лагерь охватил смех. Смеялись все, даже Вязовы улыбнулись.

Картину произошедшего я сложил из рассказов работников, которые дополнил пояснениями Ульян Спиридонович.

Выходило следующее: каким-то образом один из мулов отвязался и, почуяв муку в мешке под навесом, прогрыз его и начал лакомиться. Услышав через кусты приближающегося человека и ожидая, видимо, наказания (а говорят, мулы глупые!), зверь прянул в сторону и запутался в растяжке, удерживавшей навес. В итоге полог обрушился на животное сверху, и он в панике ринулся куда пришлось, ослеплённый брезентовым полотнищем.

Далее Степан (так звали малого с ружьём) со страху открыл пальбу. Он выстрелил из обоих стволов, начался переполох: подоспели остальные, кто-то успел пальнуть ещё разок, прежде чем бедное животное, обезумев от страха, выскочило на поляну, волоча за собой остатки навеса.

Титу удалось перехватить мула, но зверь успел сшибить сослепу стоявший на огне котёл, где готовился экспедиционный ужин.

В итоге мул был пойман и чудом остался жив благодаря твёрдым и, к счастью для него, недостаточно метким рукам работников.

Лагерь в целом пострадал мало. Навес быстро починили. А наши потери ограничились мешком муки, тремя зазря выпущенными пулями да испорченным ужином, по поводу которого сокрушался Никита.

В качестве утешения мы передали ему медвежье мясо, а пока оно готовилось, мы заварили чай и собрались компанией звероловов обсудить, как прошёл день.

Первыми я решил расспросить Вязовых. Они переглянулись, будто решая, кто сегодня возьмёт грех на душу и раскроет рот. Негласный жребий пал на Тита.

– Пусто, – только и вымолвил он.

Я ждал продолжения, но, похоже, Тит считал доклад полным.

– Совсем никаких следов?

– Свежих нет, а старых летом и не увидишь. Задиры старые на коре нашли. Высоко. Здоровый кот, вестимо.

Выходит, Вязовы тоже пересекли тропу местного тигра. Однако и у них на маршруте следов тигрицы с тигрятами не нашлось.

Я счёл разумным не ввергать братьев глубже в грех пустословия и повернулся к Ульяну Спиридоновичу.

– А что у вас? Видели что-нибудь интересное?

– Интересного много, – улыбнулся старик, – а вот полезного для нас мало. Меж сопок в распадке много зверья к водопою выходит. Кабанов тьма, косули, изюбри. По всему видать, места кормные. Давленину нашли старую. Кости разбросаны. Может, малята шалили, а может, зверьё окрестное растащило. Верней не скажу.

Однако сдаётся мне, если тут тигра охочая бродит да на свадьбу просится, то дальше нужно идти. Тигрят тут не будет, ясное дело. У тигры, как у людей: две хозяйки на одном дворе не уживаются. Если какая с детками своими и бродит сейчас, то этих мест она сторониться будет. Вёрст на двадцать-тридцать уходить нужно отседова. Может, и подальше.

Он отхлебнул из чашки и перевёл разговор:

– Вам сегодня свезло с медведем-то! Славно поохотились. Может, и со следом тоже свезло? Счастье охотничье часто не одно приходит.

Я в свою очередь поведал, как мы встретили гольдов, которые и подсказали, где искать следы. Потом коротко описал схватку волков с медведем и нашу охоту, а в конце подытожил главным:

– След в самом деле нашёлся. Это крупный взрослый тигр, и мы сейчас в его владениях. Я согласен с Ульяном Спиридоновичем: здесь нам делать нечего. Рядом ходит тигрица в гону, а значит, других тигриц, тем более с тигрятами, поблизости не будет.

На том и порешили: утром сниматься с места и уходить дальше. Северцев взялся за разработку маршрута, прикидывая, где будет удобнее двигаться экспедиции и какие места потребуется обследовать по пути.

Едва рассвело, мы приступили к разборке лагеря. Никита хлопотал над завтраком и затянул местную песню, которую я никогда не слышал:

«У колодезю, у колодезю, у студеному, у холодному,

Ох лёли-лёли, лёли-лёли, алилей-лёли, лёли-лёли.

У ключику, у гремучему, у ручею, у бегучему

Иванечка конёчка поил, а Манечка воду набирала».

Работники сворачивали подлатанный навес и подпевали ему, время от времени косясь на мула, явившегося накануне причиной переполоха.

Сам виновник происшествия стоял с видом оскорблённой невинности и тянул морду к мешкам, уверенный в том, что мука, однажды оказавшаяся доступной, теперь по праву принадлежит ему.

– Уберите от него мешки, – приказал Северцев. – Второго сражения лагерь не выдержит.

– Мул, возможно, тоже, – добавил я.

Ульян Спиридонович только хмыкнул:

– Ничего. После вчерашнего он теперь учёный.

Мул, будто в доказательство обратного, попытался ухватить зубами край вьючной верёвки.

Найденные следы тигра воодушевили нашу компанию, и утром первого дня мы все находились в приподнятом настроении. Солнце ещё не успело подняться высоко, воздух оставался свеж, и если бы не насекомые, одолевавшие неотступно, денёк можно было назвать идиллическим.

Мы вышли на утоптанную звериную тропу и довольно быстро двигались сквозь редколесье, покрывавшее склоны увалов. И я почти поверил, что и дальше наш путь окажется ровно таким же. Это заблуждение продержалось недолго.

К полудню тайга снова напомнила, что человек не хозяин, а гость этих диких мест. Тропы то исчезали в буреломе, то упирались в сырые заболоченные распадки, то выводили к таким зарослям, что приходилось искать обходные пути. Мы огибали завалы, переходили ключи, карабкались каменистым осыпям на склонах и снова спускались вниз, теряя постепенно силы.

Первый день прошёл бодро, так как все чувствовали азарт от близости зверя. На второй разговоров стало меньше. На третий даже самые болтливые работники отвечали односложно, а я поймал себя на том, что завидую всякой лесной твари, у которой нет нужды в сапогах, накомарниках и отсутствуют обязанности перед двором с его амбициями заполучить тигров.

Запасы тоже начали напоминать о себе. Потерянный мешок муки оказался не шуткой, а вполне ощутимым убытком, и Никита начал отмерять припасы к каждой трапезе. Наши порции сократились, и нам приходилось каждый день тратить время на охоту, чтобы восполнить нехватку провизии. В основном стреляли рябчиков и зайцев. Но учитывая количество человек и собак, дичи всё одно не хватало.

После полудня пошёл мелкий тёплый дождь. Не такой, чтобы укрыться и ждать, пока пройдёт. Вроде редкая морось – пустяк. Но с неба всё продолжало накрапывать, и незаметно земля под ногами раскисла, и мулы начали соскальзывать с тропы.

На одном спуске вьюк сполз набок, животное оступилось и съехало в заболоченную низину. Липкая жижа начала засасывать ноги, мул рванулся, но не в нужную сторону и буквально за несколько мгновений увяз по брюхо.

Битый час мы занималась тем, что спасали мула и экспедиционное имущество: подкладывали ему под брюхо брёвна, перехватывали тело верёвками и сооружали примитивные блоки и рычаги.

Предприятие сие закончилось успехом, но к исходу дня усталость навалилась непосильной ношей: спины ломило, а ноги подкашивались сами собой. Зато тайга вокруг становилась богаче зверем: больше попадалось оленьих следов, помёта и кабаньих пороев.

К вечеру на одном из привалов мы посовещались с Григорием Дмитриевичем и Ульяном Спиридоновичем и пришли к согласию, что отошли достаточно далеко, чтобы снова попытаться отыскать следы тигрицы с тигрятами, потому решили дальше не идти, а подыскать ближайшее годное место для лагеря, чтобы как следует отдохнуть, а завтра выходить на поиски.

В итоге лагерь разбили, дождались ужина и разошлись спать. Уснуть удалось почти сразу, стоило только пристроить голову на свёрнутую походную куртку, служившую мне подушкой.

Ночь прошла без происшествий.

К завтраку я поднялся посвежевший, казалось, сон снял с меня не только усталость телесную, но также разогнал в душе накопленные за трёхдневный переход сомнения.

Утром решили, что на поиски уйдём мы с Григорием Дмитриевичем и Вязовы. А Ульяна Спиридоновича и Ивана отправим на охоту. Хорошо бы добыть кабанчика или ещё кого покрупнее, чтобы как следует пополнить припасы.

К обеду напасть на след тигрицы с тигрятами так и не удалось. Мы внимательно обследовали звериные тропы, песчаные косы вдоль ручьёв и заболоченные низины, но всё тщетно. Впрочем, время, проведённое в походе, не пропало даром. Пока Северцев высматривал признаки присутствия хищницы, я пополнил энтомологическую коллекцию новыми экземплярами, собрал несколько растений для гербария музея Бартенева и сделал для Полины зарисовку особенно понравившегося мне пейзажа.

Найда бежала впереди, то мелькая между стволами, то скрываясь в зарослях. В очередной раз она пропала из виду, и через несколько минут тишину тайги нарушил её частый настойчивый лай.

– Подняла кого-то, – заметил Григорий Дмитриевич и поспешил на голос собаки.

Я кинулся следом.

Не прошло и минуты, как мы выскочили на поляну, где с краю росла старая могучая липа. Найда кружила вокруг ствола, не сводя глаз с кроны.

На толстом боковом суку, в трёх саженях над землёй, затаилась рысь. Если бы не собака, я прошёл бы мимо и ничего не заметил. Она оказалась гораздо крупнее, чем чучела, виденные мной в музеях.

Зверь лежал спокойно, подобрав под себя лапы. На морде, которую широкие бакенбарды делали особенно выразительной, не отражалось ни страха, ни тревоги, а невозмутимый холодный взгляд излучал типичное высокомерие кошки, наблюдающей с дерева за собакой. Пятнистая шкура буквально сливалась с корой, и только лёгкое покачивание кисточек на ушах да пристальный взгляд золотисто-зелёных глаз выдавали её присутствие.

– Большая удача – вот так полюбоваться рысью, – заметил Северцев. – Только если как сейчас собака на дерево поднимет. Человека она почует издали и уйдёт. Проскользнёт сквозь бурелом так, что ни одна ветка не качнётся, ни один сучок не треснет.

– А мясо у неё вкусное? – тихо спросил я.

– Неплохое. Только много ли с неё возьмёшь? На весь лагерь и по куску не достанется. Зря только погубим.

Мы ещё немного постояли, любуясь красивым зверем. Потом Северцев подозвал Найду. Та неохотно отступила от дерева, и в тот же миг рысь легко поднялась, бесшумно перепрыгнула на соседний ствол, ещё несколько мгновений мелькала среди ветвей, а затем растворилась в тайге, будто её и не было вовсе.

Остаток дня желаемых плодов не принёс. Нам попадались свежие лёжки изюбрей, взрытая кабанами земля, старые медвежьи отметины на пихтах, но следов тигрицы мы так и не обнаружили.

Когда мы вернулись в лагерь, над костром уже висел большой котёл, а вокруг стоял густой запах варившегося мяса. После дня, проведённого на скудном походном пайке из сухарей и воды, этот запах показался райским. Слюнки побежали сами собой, как у несчастных собак в опытах профессора Павлова, о которых я читал в газетной заметке.

– Неужто кабанчика взяли? – спросил Северцев у Ульяна Спиридоновича.

Старик, сидевший у огня и потягивавший трубку, усмехнулся.

– Сохатый подвернулся.

– Лось? – переспросил я.

– Он самый. В берёзовых колках собаки на него наскочили. Ветер на нас дул, вот он и не почуял людей. А собак не испугался, стал на прогале, изготовился. Да только свора у нас учёная, почём зря на рога да под копыта не лезут. Держали его для нас. Мы спокойно под ветер зашли на верный выстрел, да и добыли зверя.

– Вот так удача. Сегодня пировать будем как короли!

– Ну уж как короли! – возразил Ульян Спиридонович. – Старый бык попался. Мясо у него жёсткое, но зато его много. Мы, кстати, с Ваней принесли, что смогли, на ужин хватит, а остальное лапником укрыли. Ты бы, Яков Аркадьевич, послал туда ребят, покуда звери не почуяли да не попортили припас наш.

– Далеко идти?

– Пару вёрст, Ваня покажет.

Я сделал необходимые распоряжения, а потом сходил к ручью набрать воды в котелок и заварить чай, чтобы скоротать время до возвращения работников и Вязовых.

Братья вернулись первыми. Они просто выросли из теней на краю поляны и неспешно подошли к костру, где сидели мы с Ульяном Спиридоновичем и Северцевым.

Лица у них, как всегда, не выражали каких-то определённых чувств, и я предположил, что в очередной раз поиски не увенчались успехом, а потому удивился, когда без всяких предисловий Демид опустился у огня возле нас и как бы между прочим заметил:

– Нашли.

– Тигрицу?! – изумился я.

Демид кивнул.

– С тигрятами?!

Демид снова кивнул.

Я посмотрел на Тита, надеясь, что тот что-то добавит, но он пристроил ружьё к дереву, снял патронташ и, порывшись в заплечной котомке, достал кружку, видимо, собираясь попить с нами чаю с дороги.

Демид втянул ноздрями воздух и поинтересовался:

– Лосятину добыли?

– Да погоди ты! – перебил я. – Где нашли? Расскажи подробнее.

– В ближнем распадке тигра чушку задавила. Вчерась, кажись.

– Почём знаешь, что тигра?

– Шерсть ейная на давленине.

– А про тигрят как узнали?

– У ближнего ручья наследили малость. Маманька пить ходила, а малята при ней были.

– Пятка широкая у тигрят?

– Во, – Демид показал пальцами.

– А шаг какой?

– Во, – он развёл руки, показывая расстояние между следами.

Я прикинул: выходило, тигрята совсем маленькие – месяца два с половиной, от силы три. С одной стороны, это хорошо: легче их брать будет, а с другой стороны, не очень – тяжелее везти и выкармливать.

Требовалось наметить план действий, и я обратился к присутствующим:

– Что делать будем? Какие будут предложения?

– Тигра с давленины надолго не уйдёт, – заметил Ульян Спиридонович. – Завтра там же будет крутиться. Или отвадим её от добычи, или сегодняшний след на водопое возьмём. Пойдём по нему, пошумим. Она уходить начнёт. Тут придётся побегать. Малята слабые ещё, надолго их не хватит. Отставать начнут. Мы догоним их, спустим собак, чтобы тигрицу держали. Она кружить станет, ясное дело. Тут-то мы их и возьмём.

– Нужно с вечера приготовить путы, сейчас рогатин нарубить, пока ещё светло, чтобы поутру не искать и время не тратить, – предложил Северцев и, повернувшись ко мне, уточнил: – Пойманных тигрят к жерди будем привязывать и на ней нести?

– Я бы не стал. Покалечить так можно. Лучше спутать им лапы верёвками, пасть связать и в мешках до лагеря донести. По моим прикидкам, такие тигрята не должны весить больше пуда. В крайнем случае к жерди мешок приладим и так понесём. А уже в лагере соорудим ящики и пересадим.

– Тогда и мешки сейчас приготовьте, чтобы с утра в потёмках не вошкаться.

Я кивнул и пошёл к оставшимся в лагере рабочим собирать на завтра снаряжение.

Остаток вечера прошёл в приготовлениях.

Григорий Дмитриевич отправил двух рабочих с топорами к ближней поросли. Ульян Спиридонович пошёл с ними сам: рогатину, по его словам, нельзя рубить из первого попавшегося деревца. Нужна крепкая развилка, не сухая и не слишком тонкая, чтобы выдержала, если тигрёнок начнёт биться.

Мужики, что остались в лагере, достали приготовленные для тигрят плотные холщовые мешки, продели в горловины верёвки и сложили их отдельно.

Ульян Спиридонович вернулся с охапкой свежесрубленных рогатин, осмотрел каждую, велел убрать лишние сучья и зачистить рукояти, чтобы не драть ладони. Готовые рогатины сложили у края навеса, отдельно от прочего снаряжения. Потом он вынул из своей котомки свёрток бязи, сел ближе к огню и принялся резать ткань на широкие полосы.

– Это что будет? – спросил я.

– Вязки для лап, – ответил он.

Он сложил две полосы вместе, перехватил их посредине крепким узлом, потом привязал к тому же месту ещё две короткие ленты. Вышла странная штука, похожая не то на тряпичную сбрую, не то на разорванный пояс.

Я взял одну вязку и повертел в руках.

– И как этим пользоваться?

Ульян Спиридонович положил рядом две сухие ветки, будто тигриные лапы, и показал.

– Лапы к узлу сводишь. Длинными концами обводишь, короткими прихватываешь, чтобы не съехало. Крепко, да не насмерть. Верёвкой нельзя. Врежется, кожу сдерёт. А бязь мягкая. Держит, а не калечит.

– И не порвёт?

– Не порвёт. Коли лапы сведены, зверь дёрнуть как следует не может. Замаху нету. А без замаху и сила не та.

Он сделал ещё несколько таких вязок и сложил их рядом с мешками.

Потом взял ленту покороче и тонкий прутик.

– Морду тоже тряпицей вяжи. Сперва прутик в пасть суёшь, чтоб закусил. Пока он его жуёт, морду перехватываешь. Только просто поперёк завяжешь – скинет. Морда клином. Концы надо за затылок заводить, за ушами связать. Тогда и пасть держит, и вперёд не сползает. Клыки у малят хоть ещё иголки, да всё ж тигриные. Палец прихватит – мало не покажется. Как свяжем – сразу в мешок. Любоваться в лагере будем. Главное – на месте от мамки отбиться.

Пока мы возились со снаряжением, из леса донеслись голоса. Вернулись люди, посланные за остатками лося. Они вышли к лагерю с жердями на плечах, усталые, злые на комаров и перепачканные кровью по рукава. Добычу снесли к Никите, и лагерь, наконец, оказался в сборе.

Я ещё раз проверил, всё ли приготовлено к утру: мешки, рогатины, вязки, верёвки, фляги и сухари. Всё сложили у выхода из навеса и накрыли холстиной, чтобы утром не рыться в темноте.

Лосятина, которую Никита поставил вариться ещё до нашего возвращения, к тому времени успела дойти. Мы сели ужинать все вместе.

На этот раз за едой не молчали: люди переговаривались, расспрашивали Вязовых о распадке, прикидывали, как брать тигрят и кто понесёт мешки, если дело выгорит. Иван уверял, что собаки след не потеряют, а Ульян Спиридонович только усмехался и говорил, что утром видно будет.

После долгих переходов, пустых поисков и бесконечных разговоров о следах всем казалось, что завтра, наконец, начнётся настоящее дело. Иван уложил собак, рабочие разошлись к навесу, и лагерь понемногу затих.

Ночью прошёл дождь. Утро стояло сырое, с белёсым туманом по низинам. Трава мочила сапоги, с ветвей сыпались холодные капли. Лес уже проснулся: в кронах свистели, щёлкали и перекликались птицы, где-то рядом тревожно стрекотали сороки, а в густом кустарнике то и дело вспархивала невидимая мелочь.

Мы шли, растянувшись цепочкой, за Вязовыми. Братья привычно молчали. Да и остальным говорить особо не хотелось.

До распадка добрались уже при полном свете. В лощине деревья стали заметно выше, а сам лес начал походить на непролазную чащу. По дну среди валунов и бурелома петлял ручей.

Некоторое время мы пробирались по кромке воды, цепляясь за ветви росших по берегам кустов. Вязовы всё так же шли первыми, за ними Ульян Спиридонович с Иваном вели на поводках собак, потом мы с Григорием Дмитриевичем и замыкали шествие двое подсобных рабочих – Пётр и Трофим.

Мы дошли до места, где к ручью выходила широкая звериная тропа. Там Вязовы остановились, и Демид молча показал на влажную глину у самого ручья.

Я подошёл рассмотреть. Несомненно, след, отпечатавшийся на мокрой почве, принадлежал тигру. Зверь ходил вдоль ручья, и я присмотрелся внимательно к земле. Сердце моё дрогнуло, когда я приметил и другие следы, поменьше.

Братья всё описали точно: и размер, и длину шага. Как я и предположил вечером, тигрята были не старше трёх месяцев.

Осталось только поставить свору на след и начать охоту.

Иван с Ульяном Спиридоновичем подвели собак к отпечаткам тигриных лап и дали понюхать. Барсик буквально взбесился, весь напружинился и стал рвать поводок. Однако свору пока не спускали. Если тигрица далеко, то собаки убегут, и прежде чем подоспеем, она передавит их, если не всех, то по меньшей мере половину.

Не сговариваясь, скинули с плеч ружья и винтовки. В полной готовности мы устремились в погоню, двигаясь вдоль ручья. Тигрица некоторое время шла низом, по-над берегом, и чёткие отпечатки лап то и дело попадались на глаза. Тигрята держались рядом, почти в след матери, разве что шаги были существенно короче.

Путь нам пересекла ещё одна звериная тропа, поуже первой. Звери свернули на неё, и мы начали подъём по склону.

Ручей остался внизу. Лес немного поредел. Под ногами скользила мокрая после ночного дождя почва. Корни выступали из неё, как жилы, и приходилось постоянно смотреть вниз, чтобы не спотыкнуться.

Собаки вели всё увереннее. Они уже не металась носами по земле, а тянули прямо, низко опустив голову.

Вязовы уступили дорогу Ивану, который удерживал двух псов. За ним шёл Ульян Спиридонович с Барсиком, потом Северцев с Найдой.

След вывел нас к месту, где склон начинал выполаживаться. Здесь деревья росли ещё реже, но двигаться легче не стало: старый колодник, затянутый мхами и папоротниками, не давал ускорить шаг.

Признаки присутствия тигров стали попадаться чаще: примятая трава, сбитый с валежника мох, отпечатки лап на мокрой земле.

Ульян Спиридонович остановился.

Он постоял, разглядывая что-то перед собой, а потом обернулся к нам и сказал:

– Тут тигра, близко уже. Пора спускать собак.

Он отвязал Барсика, придерживая того за ошейник, и убедился, что Северцев и Иван последовали его примеру. Он прошептал что-то псу, хлопнул его по боку и разжал руку.

Свора залилась азартным лаем и устремилась вперёд. Мы кинулись догонять. Звуки погони быстро затихали. Я уже начал опасаться, что мы перестанем слышать собак, но в один миг всё изменилось. Лай больше не отдалялся и стал злым и непрерывным.

– Остановили тигру! – выкрикнул на бегу Ульян Спиридонович. – Сил не жалеть! А то без собак останемся! Палите вверх!

Он прямо на бегу выстрелил в воздух, мы тоже дали залп и ринулись за ним. Азарт овладел мной, и я уже не боялся, что переломаю в буреломе ноги, а просто нёсся во весь дух на шум свары.

Лай становился громче, осталось не больше тридцати саженей. Внезапно одна из собак пронзительно завизжала, и я догадался, что тигрица достала её.

Стремительно проносились мысли: «Где тигрята, не растерзают ли их собаки, не задавит ли тигрица собак, сумеем ли её отогнать?»

Впереди показалась поляна, и я увидел в просвете между деревьями мечущиеся тени собак, среди которых мелькала охристо-чёрная молния.

Глава 9. Цена триумфа

Мы выскочили из леса почти одновременно и застыли на несколько мгновений, переводя дух. Собаки окружили тигрицу неровным кольцом и наседали на неё, раздёргивая из стороны в сторону. Они бросались поочерёдно: одна подскакивала спереди, заставляя зверя развернуться, другая в тот же миг заходила сзади и норовила схватить за гачи. Тигрица крутилась на месте, делала короткие выпады и била лапами с такой быстротой, что я едва различал движения. Пока мы подоспели, один из псов, Енгур, успел получить рану, по его левому боку сочилась кровь. Но судя по тому, как злобно он кидался вперёд, серьёзно его не задело.

Ульян Спиридонович снова выстрелил вверх, остальные следом. Залп прокатился по лесу, но тигрица лишь припала к земле и на мгновение прижала уши. Она не собиралась уходить. Даже несмотря на лай и расстояние, мы слышали её хриплое, злое рычание.

Собаки уже дважды выдавливали её к дальнему краю поляны, но каждый раз она, рискуя попасть под их клыки, прорывалась обратно к большой валежине, лежавшей у заросшей кустарником ложбины. Свора начала теснить её в третий раз.

Между сломанными стволами что-то шевельнулось, и я увидел круглую полосатую голову.

– Тигрята там! – крикнул я, указывая на бревно.

– Вижу, – отозвался Ульян Спиридонович. – Увела их, да далеко не поспела. Забились куда пришлось.

Тигрица услышала наши голоса и обернулась. На мгновение она застыла боком к собакам, глядя прямо на нас. Шерсть на загривке вздыбилась, обнажились клыки. Она коротко рявкнула и бросилась к валежине.

Найда первой пересекла ей дорогу. Она не полезла под лапы, а лишь метнулась перед самой мордой и сразу ушла в сторону. Тигрица повернула за ней, и тут Барсик прихватил зверя сзади за ляжку. Енгур и Трезор не отставали, не давая хищнице опомниться.

– Иван! Демид! Тит! – крикнул я. – Тесните её вправо! Не давайте к тигрятам вернуться!

Вязовы двинулись вперёд, выставив рогатины. Пользуясь тем, что собаки не давали тигрице развернуться к ним, братья шаг за шагом продвигались вперёд, отрезая её от валежины. Зверь понемногу сдавал вправо, но всякий раз, когда появлялась возможность, пытался снова прорваться к детёнышам. Иван держался сзади с ружьём наперевес на случай, если Демид и Тит не сдюжат.

– Остальные за мной, – приказал я. – Работники, мешки и вязки сюда. Живо!

Мы с Ульяном Спиридоновичем побежали к груде валежника, где прятались тигрята. Двое работников тащили следом рогатины и холщовые мешки. Северцев поспешал за нами, прикрывая со спины.

Между нижним из сломанных бурей стволов и землёй оставалась узкая щель. Тигрята забились туда, прижавшись друг к другу. Один сидел ближе к выходу и шипел, вперив в нас затравленный взгляд. Второго почти не было видно, лишь часть полосатой спины виднелась из-за первого.

– Берём ближнего! – крикнул я. – Григорий Дмитриевич, мы держим! Ульян Спиридонович, вы вяжете!

Я принял рогатину у работника и перехватил её обеими руками. Северцев занял место напротив меня и опустил развилку рогатины к самому выходу из-под брёвен. Ульян Спиридонович развернул рогатину и просунул древко под ствол. Тигрёнок ударил по нему лапой и отступил глубже. Ульян подался вперёд, понемногу выталкивая его к выходу. Из-под валежины донеслось сердитое шипение.

– Не идёт, зараза! – выругался Северцев.

– Пойдёт! Никуда не денется.

Ульян Спиридонович просунул древко глубже и стал теснить ближнего тигрёнка к выходу. Тот пятился, огрызаясь и ударяя по палке лапой, пока отступать стало некуда Несколько мгновений он ещё упирался, распластав лапы, а потом внезапно выпрыгнул из укрытия.

Я едва успел опустить рогатину и прижать его у основания шеи к земле. Северцев тут же придавил заднюю часть туловища. Зверёныш отчаянно рванулся, заработал лапами, пытаясь выскользнуть. Древко задёргалось у меня в руках; пришлось податься вперёд всем весом, чтобы не дать ему вывернуться.

Ульян Спиридонович бросился на колени, обернулся к стоящему наготове Петру и скомандовал:

– Хватай лапы и своди вместе!

Работник в толстых кожаных рукавицах ухватил тигрёнка за передние лапы. Тот сразу попытался вырваться, но Петру всё-таки удалось соединить их. Ульян тут же подвёл под них середину вязки, обернул длинные концы вокруг лап и закрепил короткими. Работник не отпускал, пока узел не был затянут.

– Давай задние!

Пётр передвинулся к крупу. Северцев немного сдвинул рогатину, освобождая ему место. Тигрёнок рванулся всем телом, и древко у меня в руках дёрнулось в сторону. Я навалился сильнее. Работник тем временем перехватил задние лапы и, несмотря на отчаянное сопротивление, сумел свести их вместе. Ульян быстро управился со второй вязкой. Теперь тигрёнок был связан и подняться или ударить уже не мог.

Охотник достал из кармана тонкий прутик и приблизил к пасти. Зверёныш сам вцепился в него, будто только и ждал возможности добраться зубами хоть до чего-нибудь. Прутик затрещал. Ульян Спиридонович перехватил морду несколько раз полосой бязи, провёл концы за ушами и связал на затылке. Затем потянул повязку, проверяя, не соскользнёт ли.

– Отпускай! – наконец разрешил он.

Мы с Северцевым ослабили нажим и осторожно отвели рогатины. Связанный тигрёнок забился на земле, но путы держали прочно.

Я поднял брошенный в суматохе мешок и раскрыл его. Работники подхватили и осторожно опустили добычу внутрь, а затем стянули горловину верёвкой. Пленник сразу задёргался в мешке – пойманный зверь показывал характер.

Только тут мы вспомнили о втором тигрёнке.

Под валежиной его не оказалось.

– Ушёл! – с досадой заметил Северцев.

С другой стороны груды ветвей примялась трава. Второй тигрёнок выбрался, пока мы возились с первым, и скрылся в зарослях.

– Никуда не денется, нагоним, – успокоил Ульян Спиридонович. – Мал ещё. Да и напуган шибко.

Он обернулся к остальным. Ваня и Вязовы продолжали теснить тигрицу у дальнего края поляны. Собаки держали зверя, но уже заметно выдохлись. Они больше не бросались так часто и отскакивали раньше, опасаясь тяжёлой лапы. Тигрица тоже устала: бока её ходили ходуном, пасть была раскрыта, а выпады стали короче и реже.

– Братцы! – крикнул я. – Давай сюда! Не подпускайте её к мешку! Держите, сколько сможете!

Иван поднял руку, показывая, что меня услышали, он с Вязовыми начал отступать в нашу сторону.

– Пётр, оставайся с тигрёнком. Держи ружьё наготове! – распорядился я. – Григорий Дмитриевич, Ульян Спиридонович, идём за вторым.

– Туда подался, – охотник указал на край поляны. – Далеко не уйдёт. Забьётся где-нибудь поблизости.

Трофим подхватил свободный мешок, и мы поспешили за Ульяном Спиридоновичем. Тот шёл быстро, непостижимым образом примечая какие-то знаки, указывающие на след зверя. У самой опушки он задержался, присел над примятой травой и уже собирался двинуться в глубь леса, как позади раздался крик Ивана, затем яростный лай. Мы разом повернулись.

Тигрица, до этого отступавшая перед собаками, внезапно рванулась в сторону, обогнула свору и бросилась к мешку, из которого звал испуганный тигрёнок.

Тит и Демид преградили ей путь.

Братья шагнули навстречу, выставив перед собой рогатины. Тигрица прыгнула на Тита. Он ловко повёл своим орудием, принимая тело зверя на развилку. Удар был такой силы, что его протащило назад на несколько шагов; древко прогнулось, грозя переломиться. Тит упал на колено, уперев нижний конец в землю, но не завалился назад.

Тигрица взревела и ударила лапой по древку. Тит качнулся, но хват не ослабил, продолжая сдерживать яростный натиск. Демид подался вперёд, всей тяжестью ударив рогатиной в бок, сбивая зверя в сторону.

Иван выстрелил над самой головой хищницы, и в тот же миг подоспели собаки. Они напрыгнули сзади. Енгур цапнул тигрицу за лапу, Барсик бросился к боку. Тигрица отпрянула, вырвалась из рогатины и попятилась, собираясь с силами.

На несколько мгновений я оцепенел, целиком поглощённый схваткой, но меня вернул в чувство Ульян Спиридонович.

– Выстоят, – сказал он. – Надобно второго изловить, пока не убежал.

Мы продолжили погоню. Охотник ускорил шаг. Теперь и я видел: тигрёнок, похоже, не выбирал дороги, а ломился напрямик, продираясь сквозь папоротники, оставляя за собой полосу сломанных и примятых растений. След вёл вниз, в тёмный заросший овражек.

Ульян Спиридонович остановил нас жестом и указал под корни упавшей ели:

– Там сидит.

Под выворотнем темнела небольшая ниша. Из неё сверкнули жёлтые глаза. Тигрёнок забился так далеко, как позволяли корни, и, заметив нас, прижал уши.

– Вы на него спереди рогатинами наприте, а Трофим пущай за задние лапы тащит. Я их сначала свяжу, потом с передними разберёмся, – предложил Ульян Спиридонович.

Впадина под корнями оказалась неглубокой. Мы с Северцевым просунули рогатины внутрь и прижали тигрёнка к земле, не давая ему развернуться. Трофим в рукавицах ухватил его за задние лапы, а Ульян быстро стянул их вязкой. Работник потянул зверя на себя. Тигрёнок отчаянно упирался передними лапами, но вскоре задняя половина туловища показалась из-под корней, а ещё через несколько мгновений его удалось выволочь наружу. Мы перехватились, продолжая давить к земле. Я встретился взглядом с тигрёнком. На его морде смешались страх и ярость. Мне стало жаль его. Но момент не подходил для сантиментов.

Дальше всё пошло уже знакомым порядком: Ульян связал передние лапы и перехватил морду широкой лентой. Мы отняли от зверя рогатины. Трофим раскрыл мешок и помог Ульяну Спиридоновичу опустить пленника внутрь.

В это время лай, который слышался с поляны, сорвался с места и начал стремительно приближаться.

Трофим поспешно затянул горловину мешка и схватился за ружьё. Мы изготовились, выставив перед собой рогатины.

– Идёт! – крикнул Северцев.

Тигрица появилась между деревьями почти сразу. Похоже, ей всё же удалось прорваться мимо Вязовых и собак. Она двигалась не прямо на нас, а вдоль склона, стараясь зайти сбоку. Сначала я увидел полосатый бок в папоротнике, затем голову. Шагах в двадцати зверь резко свернул к нам, не сбавляя хода. Следом из кустов выскочили собаки. Иван, Тит и Демид запаздывали.

Тигрёнок подавал из мешка голос, и у меня не возникло сомнений, что мать слышит его. А значит, её цель – мы.

Я бросил рогатину и скинул с плеча винтовку. Северцев сделал то же самое. Ульян Спиридонович опередил нас, и пока мы поднимали оружие успел выстрелить перед тигрицей. Та резко свернула и попыталась обойти слева. Я пальнул над самой её головой. Она прижала уши, но останавливаться не стала.

– Бей по ней, коли прыгнет! – закричал Ульян Спиридонович.

Прогремел выстрел Северцева. Тигрица замешкалась, и этого хватило, чтобы свора настигла её. Собаки снова стали кружить зверя на месте. В этот миг из кустов выскочил Иван и подбежал к нам.

– Где Вязовы? – спросил я.

– Они с Петей тигрёнка охраняют!

Я кивнул и скомандовал:

– Не жалей патронов! Давим её, пока не побежит!

Мы устроили оглушительную пальбу. И в конце концов вынудили тигрицу отступить. Видно, она выбилась из сил. Собаки бросились за ней. Мы начали звать их, да куда там!

– Ульян Спиридонович, Иван, соберите собак. Мы пока притащим этого тигрёнка к Петру и Вязовым. Там передохнём чутка и двинемся к лагерю.

– Не изволь беспокоиться. Ждите нас на поляне, – ответил охотник.

Мы с Северцевым помогли Трофиму дотащить наш трофей на поляну. Пётр и Вязовы сидели насторожённо у валежины. Первый тигрёнок уже перестал ворочаться и звать мать, видимо, выбился из сил. Трофим опустил рядом второго.

Вязовы глянули на мешок, Демид одобрительно хмыкнул, а Тит кивнул.

– Таки взяли! – радостно воскликнул Пётр.

– Взяли, – ответил я и сел прямо на траву. – Теперь бы ещё самим отсюда выбраться.

Северцев расположился рядом. Трофим остался стоять, переводя дух. После беготни, борьбы и стрельбы ноги у меня сделались ватными. Но ни это, ни мысль о нескольких верстах, которые придётся идти до лагеря, не могли унять нахлынувшего воодушевления.

Мне казалась, прошла вечность с момента, когда я в Таганроге получил приглашение от Императорского общества акклиматизации животных и растений явиться в Санкт-Петербург для обсуждения особого поручения двора.

Тогда в разговорах и потом на бумаге всё это предприятие представлялось мне совершенно иным. Нужно было приехать на Дальний Восток, найти тигров, поймать пару молодых зверей и доставить их в Петербург. Каждый пункт выглядел вполне выполнимым, особенно когда между тобой и тигром лежат тысячи вёрст, а сам могучий хищник существует лишь в виде строчки в служебной записке.

Теперь в нескольких шагах от меня лежали два мешка с пойманными тигрятами, а где-то в лесу затаилась их мать, которую мы насилу отогнали собаками и ружейной пальбой.

На бумаге не было ни рогатин в дрожащих руках, ни тигрицы, идущей на тебя сквозь собак, ни того страха, который испытываешь, когда вдруг понимаешь, насколько ничтожны несколько шагов между тобой и зверем. И уж конечно, там не было этого почти мальчишеского восторга от мысли, что у меня всё получилось.

Я сидел на траве совершенно без сил и улыбался.

Мы просидели с четверть часа, отдыхая, пока не услышали голоса. Шагах в ста от нас на поляну вышел Иван, ведя на поводках Енгура и Найду. Следом показался Ульян Спиридонович. Барсика и Трезора он привязал на длинных верёвках к поясу, а сам держал ружьё наготове.

Собаки едва плелись, высунув языки. Найда была с головы до лап забрызгана грязью, у Енгура на левом боку запеклась кровь.

Иван присел возле Енгура, раздвинул шерсть вокруг раны и осмотрел бок.

– Неглубоко, – сказал он. – До лагеря дойдёт, а там я им займусь.

– Тогда не будем засиживаться, – решил я. – Возвращаемся. Собак с поводов не спускать. Следим за лесом. Тигрица будет кружить рядом. Не думаю, что она так быстро отступится.

Пётр и Трофим подняли мешки. Тигрята сразу завозились внутри, один зашипел и зло рыкнул.

С ружьями и винтовками наперевес мы двинулись в путь. Ульян Спиридонович с Иваном шли спереди, мы с Григорием Дмитриевичем прикрывали работников с боков, замыкали шествие Вязовы.

Обратно мы шли медленно, постоянно ожидая нападения. Пётр и Трофим быстро устали. Хоть тигрята и весили около пуда, но они постоянно шевелились и дёргались, доставляя носильщикам неудобство.

Когда между деревьями показались проблески нашего костра и потянуло дымом, мы заметно прибавили шагу, желая поскорее покончить с делами и отдохнуть. День выдался нелёгким, и, нужно признаться, все мы изрядно проголодались.

В лагере первым нас увидел Никита, поднял крик, и выбежали остальные.

Они бросились навстречу, заговорили все сразу, но я осадил их:

– Потом! Потом! Ящики готовьте. Никита, что с обедом?

– Ещё чуток потерпеть надобно. Мясо не дошло.

Я кивнул и пошёл смотреть, как там управляются с нашей добычей.

Мешки осторожно опустили под навесом. Мужики уточнили у меня размеры ящиков и принялись их сколачивать.

Всё шло своим чередом. Полдела мы сделали. Остались позади канцелярская возня, хлопоты по поиску людей, долгий поход по тайге, а главное – свалился с плеч тяжкий груз неопределённости: удастся ли выследить тигрицу и поймать тигрят.

Нам повезло, мы вернулись в лагерь с добычей и без человеческих потерь. Теперь оставалось доставить зверей в Хабаровск. Если они выдержат этот отрезок пути и будут принимать воду и пищу, то доставить их в Петербург уже не будет представляться сложным.

Спустя пару часов ящики были готовы. Как мы и обсуждали в Хабаровске, их сделали решётчатыми, оставляя между боковыми досками просветы, чтобы животным поступал свежий воздух. Одна торцевая стенка в каждом ящике служила дверцей: несколько сбитых вместе досок образовывали заслонку, которая ходила вверх и вниз по деревянным пазам. В поднятом положении проём оставался почти во весь торец, а после того, как зверь оказывался внутри, заслонку можно было быстро опустить и закрепить.

Оставлять тигрят связанными, конечно, не собирались. Ульян Спиридонович предложил управиться без рогатин. Вязовы надели толстые кожаные рукавицы и взялись за первого. Демид держал передние лапы, Тит – задние, пока Ульян развязывал узлы. Тигрёнок извивался и пытался вырваться, но братья без особого труда удерживали его. Когда путы были сняты, оставалась повязка на морде. Ульян распустил её последней и сразу отдёрнул руки. Вязовы сунули зверя в открытый ящик и отпустили. Тигрёнок шарахнулся от людей и забился к дальней стенке, шипя и сердито рыча. Заслонку тут же опустили.

Со вторым управились тем же способом. Он сопротивлялся сильнее, несколько раз едва не вывернулся из рук, но и его удалось освободить от вязок и посадить в ящик без происшествий. Заодно удалось определить и пол тигрят: один оказался самкой, второй – самцом.

Ящики поставили рядом под навесом и просунули в каждый по миске с водой. На сегодня с пленниками решили больше ничего не делать. После погони, борьбы и переноски им прежде всего требовалось успокоиться.

Иван ещё раз осмотрел рану Енгура, промыл её и перевязал бок. Пёс терпел, лишь косился на хозяина и время от времени пытался лизнуть повязку.

Пока не стемнело, я занялся заполнением экспедиционного дневника, а также описью собранных за последние дни образцов для музейной коллекции. На бумажную часть всегда не хватает сил или некогда, и эта передышка пришлась весьма кстати.

За работой незаметно наступило время ужина. День выдался долгим и утомительным, но я видел, что настроение у всех приподнятое.

За ужином разговоры шли главным образом о сегодняшней охоте. Теперь, когда всё закончилось благополучно, даже самые опасные её моменты вспоминались иначе. Пётр несколько раз возвращался к тому, как Тит встретил тигрицу рогатиной, и каждый раз приукрашивал подробности всё сильнее, пока сам Вязов не буркнул, чтобы тот не молол чепухи. Это вызвало общий смех.

Ульян Спиридонович подсел ко мне с кружкой чаю и, попыхивая трубкой, сказал:

– Сегодня в караул надобно троих выставить. Тигра придёт ночью за малятами.

– Значит, выставим троих и будем отбиваться, если что. Долго она нас преследовать будет?

– Поди знай! Может, нынче отстанет, а может, за нами до самого чёрта потащится, – он задумался на пару мгновений и добавил: – Костров тоже нужно три, да дров не жалеть, чтоб полыхало ярко.

Я не возражал. После упорства, проявленного тигрицей днём, слишком легкомысленно рассчитывать на то, что к ночи она смирится с потерей детёнышей.

После ужина я послал работников набрать побольше дров. Они пошли вчетвером, прихватив с собой ружья и собак на случай, если тигрица поджидает где-то рядом.

Первую смену вызвались сторожить Вязовы. К ним я определил Ивана. Остальные начали готовиться ко сну. В середине ночи Ульян Спиридонович, Северцев и я должны были сменить караул.

Два новых костра развели по сторонам от прежнего, так что основная часть лагеря оказалась внутри большого треугольника. Ящики с тигрятами стояли под навесом ближе к середине стоянки, вокруг располагались спальные места. Собак привязали к ближайшим деревьям с внутренней стороны костров, рядом сложили запас дров. Трое караульных должны были следить каждый за своим участком леса.

Я ещё раз подошёл к ящикам. Тигрята успокоились и теперь почти не шумели, однако при моём приближении приподнялись и недовольно зашипели.

Убедившись, что заслонки держатся прочно, я вернулся под навес и улёгся на своё место. Винтовку положил рядом, чтобы в случае тревоги не искать её в темноте. После всего пережитого за день усталость быстро одолела, и вскоре я уснул.

Из беспокойного сна вырвал собачий лай.

Тут же закричал Иван:

– Вставайте! Вставайте! Пришла!

Я схватил винтовку и вскочил на ноги, озираясь вокруг и соображая, что происходит.

Возле костров уже двигались люди. Вязовы стояли с ружьями наизготовку, Иван следил за рвущимися с привязи собаками. Те заходились лаем и тянули в сторону леса.

– Видели её? – спросил я.

– Там проскочила, – Иван указал на тьму между двумя ближними кострами. – Близко совсем.

На шум проснулись остальные. Ульян Спиридонович появился с ружьём в руках, следом Северцев. Работники подбрасывали дрова в костры, стараясь сделать их ярче. Несколько минут ничего не происходило. Собаки продолжали лаять и временами разом поворачивались то в одну, то в другую сторону. По их поведению было ясно, что тигрица кружит рядом. Мулы заметались на привязи, один захрапел и шарахнулся в сторону, едва не сорвавшись. Мы растянулись по периметру лагеря, спиной к центру, прикрывая подступы к ящикам откуда вдруг донёсся короткий хриплый рык. Второй тигрёнок ответил ему. Собаки рванулись ещё сильнее.

– Мамку кличут, – сказал Ульян Спиридонович. – Теперь держись!

Он едва успел договорить, как возле дальнего костра что-то мелькнуло между деревьями. Я увидел полосатый бок. Вязовы выстрелили почти одновременно, беря выше мелькнувшей тени. Зверь шарахнулся в сторону и пропал из виду.

– Не стрелять по ней без нужды! – крикнул я. – Только отгонять!

Ответить никто не успел.

Тигрица появилась уже с другой стороны лагеря. Она проскочила между двумя деревьями, обогнула костёр и бросилась прямо к навесу, под которым стояли ящики. Всё произошло так быстро, что я лишь успел вскинуть винтовку.

На пути у неё оказалась привязанная сука. Та взвизгнула и попятилась, натянув верёвку, но уйти было некуда. Тигрица сбила её передней лапой, подмяла под себя и сразу схватила за шею. Сука отчаянно завизжала. Тигрица дёрнула головой и потащила её в сторону.

– Палите! – заорал Ульян Спиридонович.

Грохнули несколько выстрелов в воздух. Она бросила суку, отскочила, но вместо того, чтобы уйти в лес, повернула обратно к ящикам.

Иван не удержал Найду. Та вырвалась и кинулась на тигрицу, за ней рванул Барсик. Ещё две собаки забились на привязях, до предела натягивая поводки. Найда наскочила сбоку, тигрица отбила её лапой и тут же повернулась к Барсику. Пёс успел отскочить.

Я кинулся к костру и выхватил оттуда головню. Работники отступили за костёр. Кто-то кричал, чтобы отвязали остальных псов, кто-то, наоборот, требовал держать их.

Григорий Дмитриевич оказался ближе всех к ящикам. Он шагнул вперёд и выстрелил в землю перед тигрицей. Та шарахнулась, на мгновение остановилась, а затем неожиданно бросилась на него.

Я заорал благим матом и ринулся к ним, размахивая головнёй.

Северцев вскинул винтовку, но выстрелить второй раз не успел. Тигрица ударила его лапой. Он отлетел к ящикам и упал навзничь, она же изготовилась к прыжку.

Ни живой ни мёртвый, я мчался наперерез с одной мыслью – ткнуть в неё горящей палкой, а там будь что будет!

Раздался выстрел. Тигрица дёрнулась и присела на задние лапы.

Я обернулся и увидел, как выстрелил Демид. Вторая пуля вошла зверю под лопатку. Ноги у хищницы подкосились, и она завалилась набок.

– Держи Найду! – закричал Ульян Спиридонович. – Не подпускай!

Иван кинулся к Найде и ухватил её за ошейник. Тит уже держал Барсика.

Тигрица несколько раз дёрнула лапами и вытянулась на земле.

Я бросился к Северцеву.

Григорий Дмитриевич лежал на спине и держался за левую ногу. При свете костров я увидел, что руки его залиты кровью.

– Григорий Дмитриевич! Живы?

– Пока, кажется, да, – ответил он, криво усмехаясь.

Глава 10. Нелёгкий выбор

Я опустился рядом и осторожно отвёл его руки. Располосованная на голени штанина быстро пропитывалась кровью.

– С вашего позволения я осмотрю рану.

– Не могу отказать вашему любопытству.

Северцев улыбнулся, но несмотря на его бравый вид, я даже при свете костра заметил, что он бледен. Рана явно причиняла сильную боль.

Ульян Спиридонович присел возле нас.

– Крепко приложила?

– Сейчас посмотрим. Принесите аптечку, пожалуйста. И скажите парням, чтобы сообразили горячей воды.

Он отлучился, а я тем временем осторожно закатал разорванную штанину. Северцев лежал молча, наблюдая за моими действиями. Я видел четыре длинных следа от когтей, прошедших по наружной стороне голени. Нижний – простая царапина, верхний кровоточил умеренно, а вот два средних оказались глубокими. Кровь из них сочилась непрерывно и быстро собиралась тёмной лужицей под ногой.

– Что там? – спросил Северцев.

– Не могу сказать точно. Утром рассмотрим как следует. Сейчас нужно остановить кровь, промыть рану и перевязать.

Принесли аптечку и котелок. Я промыл раны тёплой кипячёной водой. Самый глубокий разрез выглядел скверно: края его разошлись, внутри виднелись рассечённые ткани. Однако кровь не била толчками, и это немного успокаивало. Похоже, крупные артерии не задеты.

Я осторожно ощупал голень. Кости, насколько можно было судить по виду, остались целы.

– Пальцами пошевелите.

Северцев послушался.

– Стопу чувствуете?

– Да.

– Попробуйте согнуть.

Он поморщился, но выполнил и это.

– Похоже, сухожилия не задеты.

– А всё остальное?

– Всё остальное до свадьбы заживёт.

– Я убеждённый холостяк.

– Придётся жениться, если хотите, чтобы нога быстрей зажила.

– Я готов потерпеть подольше.

Я ещё раз промыл раны, затем обработал их карболкой, а края – йодным раствором. Сверху наложил корпию и туго перебинтовал голень. Зашивать сейчас не стал: при таком освещении я не мог оценить, насколько хорошо очистил рану, а зашивать её с тем, что могло попасть внутрь, слишком рискованно.

– Кому я обязан спасением? – поинтересовался Григорий Дмитриевич.

– Демиду, его пуля решила исход. А кто стрелял первым? – я обернулся к окружившим нас людям.

– Я пальнул, – невозмутимо заметил Ульян Спиридонович.

Он присел возле туши зверя и нашёл рану от своей пули. Та прошла навылет через мякоть плеча и, похоже, не задела кости.

– Правда, чуток промазал, – сообщил он. – Хорошо, Демид не сплоховал.

От туши тигрицы меня отвлёк голос Ивана:

– Яков Аркадьевич! Беда у нас!

Я подошёл к нему. Он сидел над телом Дымки, той самой суки, которую мы взяли на случай, если тигрята окажутся слишком малы, чтобы обходиться одним мясом. Запас сухого молока у нас имелся, но мы рассчитывали на него лишь как на крайнюю меру.

Я наклонился, кто-то поднёс фонарь, и я увидел, что Дымка мертва: тигрица перекусила ей шейные позвонки у основания черепа.

Трудно сказать, насколько эта потеря повлияет на исход экспедиции, ведь мы ещё не пытались кормить тигрят и не знали, как они будут принимать пищу.

Тело тигрицы и собаки оттащили к навесу и накрыли куском брезента. Работники подкинули дров в костры. Я назначил двух караульных из их числа.

Главная опасность миновала, но теперь возникли новые трудности. Я решил заняться ими утром на свежую голову, так как все важные вопросы вполне могли подождать несколько часов.

Перед сном я подошёл к Северцеву проверить повязку. Кровь проступала сквозь бинт, но понемногу и вскоре остановилась. Григорий Дмитриевич держался бодро, но оставался бледен.

Постепенно разговоры стихли. Один за другим люди снова разошлись по своим местам и улеглись спать.

Я тоже устроился у костра и, к своему удивлению, почти сразу почувствовал, что глаза мои слипаются, несмотря на только что пережитые страсти. После недавнего грохота и криков лагерь казался непривычно тихим. Убаюкивающе потрескивали дрова, да время от времени возились в ящиках тигрята.

Разбудили меня птицы. Синицы на ближних деревьях громко пересвистывались тонкими голосами, прорезавшими сон.

Я проснулся быстро. Так всегда бывает, если накануне у меня остались неоконченные важные дела, которые занозами впивались в душу, лишая привычного покоя.

Рядом сидел и, привалившись к тюку, курил Григорий Дмитриевич.

Увидев, что я проснулся, он кивнул мне:

– Доброе утро, Яков Аркадьевич.

– Доброе. Как нога? Вижу, вы не спите. Беспокоит?

Северцев неопределённо пожал плечами:

– Терпимо.

– Встать пытались?

– Да. Ходить получается. Но, боюсь, на долгие переходы меня не хватит.

– Значит, пойдём короткими. Сейчас закипячу воду, осмотрим рану при утреннем свете и обработаем как следует.

Когда вода остыла и стала тёплой, я принялся за дело: размочил приставшую корпию и осторожно снял её. За ночь голень заметно припухла, зато кровь уже не сочилась. При дневном свете я получше рассмотрел обе глубокие борозды, промыл их и удалил из одной застрявшую нитку от штанины, которую ночью не заметил. Края вновь смазал йодом и наложил свежую повязку. Зашивать раны я и теперь не решился.

Несколько лет назад мне довелось провести целый год в Туркестане, где я изучал местных тигров. Большую часть времени я провёл в тугаях по Сырдарье, переходя от одного селения к другому и расспрашивая охотников о встречах со зверем. На некоторое время мне повезло примкнуть к небольшому казачьему отряду, направлявшемуся вверх по реке. Это избавляло меня от необходимости искать проводников и охрану, а военным моё присутствие, кажется, нисколько не мешало.

Однажды отряд столкнулся с вооружённой шайкой, и в короткой стычке одному из казаков глубоко рассекли предплечье шашкой. Армейский врач попросил меня помочь. Я держал руку раненого, подавал инструменты и наблюдал, как он промыл рану, остановил кровотечение, а затем свёл края и наложил несколько швов. Доктор объяснял свои действия по ходу дела, и я хорошо запомнил, как проводится игла и как затягивается узел. Самому, однако, проделывать это мне ещё не приходилось. Но я не брался за иглу по другой причине. Доктор тогда объяснил мне, что зашивать следует только хорошо очищенную рану. Если внутри останется грязь, шов лишь запрёт её там и увеличит опасность заражения.

Неожиданно вспомнился господин Суздалев. Он бы точно знал, что делать при сложившемся положении вещей. Но Никон Архипович, увы, не числился в составе нашей экспедиции, а значит, нужно принимать решение самому, ни на кого не уповая.

Закончив осмотр раны, я подошёл к трупу тигрицы, откинул брезент. Жаль, что зверя пришлось убить. Но раз уж так вышло, стоило извлечь из случившегося всю пользу.

Первым делом я произвёл замеры животного и аккуратно внёс результаты в полевой дневник. Затем я попросил Ульяна Спиридоновича взять одного из Вязовых и освежевать добычу. Шкура и череп тигрицы могли стать ценными экспонатами для музейной коллекции.

Двух работников я послал похоронить Дымку. Ещё одного отправил за водой: голову предстояло очистить от мягких тканей и проварить.

Когда шкуру сняли, я попросил Ульяна Спиридоновича и Демида особенно тщательно выскоблить мездру от остатков мяса и жира.

– Будь покоен, Яков Аркадьевич, – кивнул старый охотник, – чай, не впервой со шкурой возиться.

Сказал он это так уверенно, что у меня отпало всякое желание стоять над душой и проверять. Вместо этого я занялся черепом. Дело предстояло весьма кропотливое, требующее времени и терпения. Когда я закончил, шкуру уже разложили шерстью вниз, щедро засыпали солью, тщательно втирая её в мездру.

Соли жалеть не стоит: чем скорее она вытянет из мездры влагу, тем вероятнее получится довезти шкуру до Хабаровска без потерь. В таком виде шкуру следует оставить на несколько часов. Позже отсыревшую соль требуется стряхнуть, насыпать свежей, а затем сложить шкуру мездрой внутрь и свернуть для перевозки.

Наконец, мы управились с хлопотами по музейной части, и я оглядел остатки туши. Выбрасывать столько мяса посреди тайги казалось расточительством.

Ко мне подошёл Ульян Спиридонович и, словно угадав мои мысли, спросил:

– Что с остальным делать будем?

– Собакам оставим.

Он посмотрел на тушу, потом на меня:

– А сами не попробуем?

Признаться, эта мысль мне в голову не пришла. Я ел мясо самых разных зверей, но тигрятину пробовать не доводилось.

– Думаете, стоит?

– Отчего ж нет? Зверь как зверь. Мясо, поди, не хуже медвежьего.

– Хорошо. Предлагаю взять вырезку.

– И печень с сердцем.

Я кивнул и позвал Никиту, чтобы распорядиться насчёт мяса.

Он выслушал меня и принялся отделять то, что мы решили оставить себе, потом порубил остальную тушу для собак. Вырезку небольшими кусками отправили в котёл. Мясо тигрицы оказалось тёмным и постным на вид. Мы предположили, что у взрослого зверя оно будет жёстким, поэтому решили не торопиться и хорошенько его проварить. Печень и сердце нарезали тонкими ломтями и положили на сковороду.

Печень приготовилась первой. Я попробовал кусок, впрочем, без особых надежд: печень я не любил. Тигриная не стала приятным сюрпризом.

Сердце держали на сковороде дольше. Когда оно дошло, я наколол ножом ломоть, подул на него и отправил в рот. Мясо оказалось плотным и немного сладковатым.

Сердце зверя.

Мы привыкли называть зверством всё особенно жестокое, что происходит в нашей жизни, словно тем самым снимая ответственность с человека. Но зверю едва ли такое сравнение льстит.

Тигрица вступила с нами в бой по причинам, понятным любому. Она защищала детёнышей, а когда мы забрали их, просто пыталась вернуть потомство.

В этом, пожалуй, и заключается разница между зверем и человеком. Зверь не творит зло – хотя способен убить гораздо больше, чем ему требуется для насыщения.

Волк, ворвавшись в овчарню, может перерезать всю отару; хорёк, забравшись в курятник, – оставить после себя десятки мёртвых птиц. Но и здесь нет жестокости в человеческом смысле слова. Зверь не унижает, не мстит из уязвлённого самолюбия и не убивает ради самолюбования. Он просто следует своей природе, которая существует вне наших представлений о добре и зле. Зверь может быть свиреп, опасен и беспощаден, но злодеем его делает только человеческий язык.

Я посмотрел в сторону клетки с тигрятами.

На мгновение мне пришла в голову вполне практичная мысль: проверить, станут ли они есть мясо. Возраст у них уже позволял понемногу переходить на взрослую пищу, а после гибели Дымки этот вопрос стал острее. Но тут же возник другой, совершенно нелепый с точки зрения зоологии вопрос.

Можно ли дать им мясо собственной матери?

Разумеется, сами тигрята никакой нравственной преграды здесь не увидели бы. Для них это просто мясо. И всё же мне почему-то стало неприятно от одной мысли об этом.

– Иван, – позвал я. – Отрежьте им лосятины и измельчите. Для начала давайте совсем понемногу.

Он кивнул и ушёл к припасам.

Я снова посмотрел на тигрят. С точки зрения зоолога, моё решение не имело никакого смысла, но поступить иначе я всё равно не мог.

Иван вскоре принёс нарезанное тонкими ломтиками мясо. Я разделил его на две миски и поставил по одной в каждый ящик, стараясь не делать резких движений. Тигрята при нашем приближении опять забились в дальние углы ящиков и зашипели.

– Отойдём, – предложил я.

Мы вернулись к костру. Отсюда мы могли наблюдать за нашими пленниками.

Первое время ничего не происходило. Потом самочка поднялась и медленно подошла к миске. Понюхала мясо, задержалась возле него и отошла. Самец вскоре тоже проявил интерес и даже лизнул предложенную пищу, но есть не стал.

Я не торопился делать выводы. После всего, что тигрята пережили за последние сутки, отсутствие аппетита ровным счётом ничего не доказывало.

Прошёл примерно час, а мясо всё оставалось нетронутым.

Тогда я сходил за сухим молоком и развёл немного тёплой водой. Две другие миски поставили рядом с мясом и снова оставили тигрят одних.

На этот раз ждать пришлось меньше. Самочка снова первой проявила любопытство. Она подошла к миске, понюхала молоко и стала лакать, братец некоторое время сидел, а затем последовал её примеру.

От сердца немного отлегло. Пить коровье молоко они согласились. Но вот выживут ли они на нём и как долго продержатся, я не знал. Если они продолжат отказываться от мяса, одним коровьим молоком долго не обойтись. Рано или поздно начнутся расстройства пищеварения, тигрята станут слабеть, а вслед за слабостью обычно приходят болезни.

Выход оставался один: как можно скорее возвращаться в Хабаровск и по дороге постараться приучить тигрят к мясу, чтобы оно составило хоть сколь-нибудь заметную долю в их питании. В городе можно будет найти другую суку-кормилицу, да и выбор мяса шире.

Закончив с тигрятами, я разыскал Ульяна Спиридоновича и позвал его к костру. Северцев сидел там же, вытянув раненую ногу.

– Григорий Дмитриевич, прежде всего скажите: как нога? Вы идти сможете?

Северцев пожал плечами.

– Ходить в целом могу, а сколько выдержу на переходе, не знаю. Вчерашнего темпа точно не дам.

– Сильно медленнее?

– Думаю, да.

Я рассказал им о своих опытах и об опасениях, связанных с выкармливанием коровьим молоком, и подытожил:

– Получается скверно: задерживаться нам нельзя – очень рискуем. А если потеряем тигрят, то ещё одну тигрицу с потомством мы поблизости не найдём. Однако и Григория Дмитриевича мы оставить не можем. Выход вижу один – разделиться. Большая часть отряда пойдёт в ускоренном темпе к Тихонькой. А кто-то один поможет раненому идти следом за отрядом.

Северцев нахмурился.

– Не рано ли нас разделять? Может статься, к утру нога будет лучше.

– Тогда тем лучше. Если сможете идти вместе со всеми, никакого разделения не понадобится.

Ульян Спиридонович кивнул:

– Вот это верно. До утра нечего и гадать.

– Значит, так и решим, – сказал я. – Сегодня отдыхаем. Утром смотрим на ногу и уже тогда выбираем: либо идём все вместе, либо порознь.

Остаток дня прошёл в хозяйственных заботах: развесили на просушку отсыревшую одежду и перебрали вьюки. Потом занялись стиркой да починкой одежды и обуви. За все дни похода наши вещи настолько пропитались потом и дымом, что мне казалось, звери за версту чуют нас и в ужасе разбегаются по тайге, не в силах переносить наш крепкий мужской дух.

Ближе к вечеру Вязовы затеяли новое дело. Демид натаскал камней и принялся складывать из них небольшую печь, оставив внутри место для огня. Тит тем временем нарубил жердей и приготовил каркас.

– Баньку налаживают? – спросил я Ульяна Спиридоновича, наблюдая за приготовлениями.

– Её самую.

– Тогда идём собирать валежник, чтобы дело пошло быстрее. Да веников пока нарежем.

Печь топили несколько часов, всё время подбрасывая дрова. Камни постепенно прокалились так, что возле них стало трудно стоять.

Когда решили, что жара достаточно, из-под камней тщательно выгребли угли и остатки головешек, а землю вокруг пролили водой. Только после этого над печью поставили каркас и натянули брезент, плотно прижав его края к земле.

Походная баня получилась тесной и низкой, но мне она показалась настоящими римскими термами.

Первыми отправились Вязовы. Через несколько минут из-под брезента повалил пар.

Видя, что Северцев собирается париться, я сказал:

– На вашем месте, Григорий Дмитриевич, я бы обошёлся мытьём.

– Пустяки, – махнул рукой Северцев. – Страсть как хочется в порядок себя привести!

– Понимаю, но у вас открытая рана. От жара кровь разгонится, и отёк усилится. А мы хотим, чтобы к утру вы оказались в строю.

– Верно, – поколебавшись, нехотя согласился он.

– Мы нагрели достаточно тёплой воды; воспользуйтесь ею и постарайтесь не намочить повязку.

Когда очередь дошла до меня, я полез под брезент вместе с Ульяном Спиридоновичем. Жар и духота, царившие внутри, показались мне райским наслаждением. Пот почти сразу заструился по телу. Но я всё терпел, чувствуя, как расслабляются мышцы и в тело приходит покой. Когда уже терпеть стало невмоготу, я выскочил наружу и с разбегу влетел в реку. От резкой перемены от жара к холоду у меня перехватило дыхание, и я ещё несколько раз окунался с головой в воду, и каждый раз жадно глотал воздух ртом, когда выныривал.

На второй и третий заход я прихватил с собой веник, нарезанный из местного дуба. Ульян Спиридонович добавил в него каких-то трав, отчего во время пропарки в бане установился густой пряный запах разнотравья. После бани я постоял немного на воздухе, затем обмылся из ковшика тёплой водой и переоделся в чистую рубаху. После всех дней пота, дыма и грязи это простое удовольствие казалось роскошью.

К вечеру лагерь преобразился. На верёвках между деревьями сушились рубахи и бельё, возле костров стояли вычищенные сапоги, люди заметно оживились.

Я снова попытался накормить тигрят мясом, но опять не преуспел. Однако предложенное молоко они всё же выпили. Оставалась надежда, что на утро голод всё же заставит их покориться и перейти на смешанное питание.

Вечером мы собрались ужинать. Северцев подошёл к костру, прихрамывая.

– Боль усилилась? – спросил я.

– Нет. Но и не спала.

Ответ мне не понравился.

Когда мы покончили с едой, я попросил его сесть и снова снял повязку. Отёк за день увеличился. Кожа вокруг двух глубоких борозд покраснела и была горячей на ощупь. Но раны выглядели пока чистыми, что меня успокоило. Я снова промыл их, обработал и наложил свежую повязку.

– Постарайтесь сегодня поменьше ходить, – попросил я.

– Хорошо, сейчас выпью чаю, покурю да пойду укладываться.

После ужина мы ещё немного посидели у костра, а потом разошлись спать. Я уснул почти сразу и проснулся уже на рассвете.

Утром перед завтраком я первым делом снова осмотрел ногу Северцева. За ночь отёк не спал, краснота вокруг глубоких борозд сохранилась, но ничего нового к прежним признакам не прибавилось. Сменив повязку, я попросил Григория Дмитриевича пройтись. Он поднялся, сделал пару десятков шагов и вернулся ко мне.

– Ну как? – спросил я.

– Мне кажется, я смогу идти.

– Отлично. Тогда разделяться не придётся.

Затем я отправился к тигрятам, но, несмотря на голод, они всё так же отказывались от мяса. Я уже начал сомневаться: неужто они его так и не пробовали до сих пор?

Я подошёл к Ульяну Спиридоновичу и попросил:

– Добудьте мне рябчика, пожалуйста. Или другую птицу. Лосятину наши подопечные принимать отказываются.

– Что ж, посмотрим, кого сегодня нам Бог пошлёт. Может, косого им подстрелить?

– Можно и косого, – согласился я.

После завтрака мы свернули лагерь, распределили поклажу, навьючили мулов и выступили в обратный путь.

Поначалу всё складывалось лучше, чем я ожидал. Я шёл рядом с Северцевым, наблюдая за его самочувствием. Григорий Дмитриевич лишь немного прихрамывал и даже уверял меня, что после первого часа он будто расходился.

Правда ещё через пару вёрст стало заметно, что прежний темп даётся ему всё тяжелее. На ровных участках Северцев ещё не отставал, зато каждый подъём, бурелом или заболоченное место сразу увеличивали расстояние между нами и остальными. Приходилось нагонять, и это отнимало у него силы.

Через некоторое время Ульян Спиридонович впервые остановил отряд и дождался нас.

– Передохнём? – спросил я.

Северцев покачал головой.

– Пока не надо.

Мы пошли дальше, однако следующий подъём дался ему заметно тяжелее. Теперь он уже не пытался нагонять, а шёл, как получалось, осторожно переставляя больную ногу. Впереди снова остановились.

На этот раз Северцев сел на поваленный ствол и вытянул ногу.

– Теперь, пожалуй, можно и передохнуть, – сказал он.

Я промолчал. И без того было видно, что дальше будет только хуже.

Отдохнув минут десять, мы снова тронулись в путь. До полудня Северцев ещё держался, хотя постепенно отставал всё сильнее и вынуждал нас то и дело сбавлять шаг. К обеду стало окончательно ясно, что идти наравне со всеми он больше не может. Мы выбрали подходящее место для стоянки и вскоре уже сбрасывали поклажу, и разводили костёр.

Северцев присел на один из тюков, забил трубку и закурил. Я позвал Ульяна Спиридоновича, чтобы втроём обсудить положение, в котором мы очутились.

– Похоже, дальше всем вместе идти не выйдет, – сказал я. – Если будем подстраиваться под Григория Дмитриевича, потеряем слишком много времени. Рисковать тигрятами совсем не хочется.

– Верно, – согласился Ульян Спиридонович.

Северцев поморщился и предложил:

– Тогда оставьте со мной одного из Вязовых, а сами поспешите. Мы нагоним вас в Тихонькой или в Хабаровске.

– Тита или Демида? – спросил Ульян Спиридонович, поворачиваясь ко мне.

Я покачал головой.

– Нет. Вязовы нужнее вам. Я не знаю, что может приключиться, но предположу, что Константин Сергеевич неспроста выбрал их. Мне будет спокойнее, если экспедиция будет под их охраной.

Ульян Спиридонович посмотрел на меня и кивнул на Северцева.

– А с ним кто останется?

– Я.

Северцев нахмурился и поинтересовался:

– Яков Аркадьевич, вам-то зачем? Вы своё дело сделали. Тигрята при вас. Вам нужно их до Хабаровска довезти, а не обо мне беспокоиться. Мы тут все люди бывалые. Оставьте мне помощника на всякий случай да Найду. Мы потихоньку дойдём.

– Не могу я так поступить. Иван не хуже моего управится с тигрятами. Если он с ними не сладит, то и я, скорее всего, тоже. Ульян Спиридонович сможет довести вас до Тихонькой, да и дичь в дороге добудет. Вязовы – просто крепкие руки и меткие глаза на всякий непредвиденный случай. К тому же вы оба упускаете главное.

– И что же? – спросил Григорий Дмитриевич.

– Да то, что я лучше прочих разбираюсь в ранах.

– Вопрос спорный. Думаю, Иван и Ульян Спиридонович не хуже вас управятся.

– Верно, но Иван нужен, чтобы присматривать за тигрятами. А если я оставлю вам Ульяна Спиридоновича, то остальной отряд лишится обоих проводников. Вы правильно заметили: главная цель нашего предприятия – тигрята. Но никакие пойманные трофеи и найденные экспонаты не перевесят жизнь человека. Я не готов рисковать. И раз уж я начальник экспедиции, то и решение принимать мне, и ответственность за него нести.

Ульян Спиридонович помолчал, затем кивнул.

– Твоя воля, Яков Аркадьевич.

– К тому же одного человека всё равно недостаточно, чтобы тащить Григория Дмитриевича через тайгу, если он совсем не сможет идти, – продолжил я. – Значит, оставлять нужно того, кто присмотрит за раной, пока не подоспеет помощь. Если с ногой будет совсем худо, мы станем лагерем и будем ждать подмоги. А вы, как дойдёте до Тихонькой, сообщите по телеграфу в Хабаровск Лебедеву, чтобы нам навстречу послали Вязовых и пару человек в помощь, если Григория Дмитриевича придётся нести.

Северцев пристально посмотрел на меня и спросил:

– Выходит, решение уже принято?

– Да. Решение за мной, и мне хватило времени обдумать всё с утра. Определите, какие припасы оставить нам, из расчёта, что я потащу тюк, а Григорий Дмитриевич пойдёт налегке. И не спорьте! – я строго посмотрел Северцева, который открыл было рот, чтобы возразить.

По лицам товарищей я видел, что они сомневаются в правильности моих действий. Но кто мог хоть за что-нибудь поручиться во время странствий по дикому таёжному краю? Кто мог сказать наверняка, как будет поступить правильно в сложившихся обстоятельствах?

Пока они собирали вещи, я перебрал лекарства и отделил нам часть, потому что оставлять экспедицию без медикаментов не следовало. Отложенное я поместил в небольшой кожаный мешочек, чтобы забрать с собой.

После я отправился поговорить с Иваном, чтобы рассказать ему, что делать дальше. Он слушал внимательно и лишь кивал.

Закончив с объяснениями, я подытожил:

– Ну, братец, не подведи! Теперь от тебя зависит успех нашего предприятия.

– Тоже мне, скажете, – смутился парень.

– Я не шучу. Уповаю на твоё мастерство со зверями обходиться. Очень надеюсь, что у тебя получится приучить тигрят к мясу. Если не будет получаться, рассчитай запас сухого молока так, чтобы хватило до Хабаровска, и не забудь учесть возможные задержки, если из-за непогоды придётся стать лагерем. Начнут болеть, лечи по своему усмотрению, как собак лечил бы. Главное – смотри, как они молоко принимают. Чтоб не вывернуло их и не раздуло.

– Понял, Яков Аркадьевич.

Тюк мой тем временем уже собрали, и я подошёл его примерить. Он получился довольно тяжёлым. Основной груз в экспедиции тащили мулы, и я давно приспособился к привычной тяжести котомки с личными вещами. Тюк же сразу оттянул мне плечи, я даже подумал, что в нашей с Северцевым паре слабым звеном с таким грузом окажусь я.

– Ну как, потянешь? – поинтересовался старик.

– Потяну, – уверил я. – Но признаюсь честно, этот тюк делает мой выбор остаться с Григорием Дмитриевичем в прямом смысле нелёгким.

– Ничего, сейчас понягу тебе смастырим, станет полегче.

Пока готовился обед, Ульян Спиридонович изготовил мне из веток и кожаных ремешков чудесное приспособление, которое отлично перераспределило вес, и тюк перестал быть непосильной ношей.

Долгих прощаний я не люблю. Все приготовления сделаны, все наставления сказаны, к чему лишние сантименты? Когда пришло время идти, мы Северцевым просто пожали по очереди всем руки, пожелали товарищам удачной дороги и молча смотрели, как уходит отряд.

Сначала за стеной леса исчезли спины людей, ещё какое-то недолгое время я слышал удаляющиеся голоса. И вот, наконец, мы остались втроём: Григорий Дмитриевич, я и Найда.

Мы передохнули ещё немного, собираясь с силами, и тронулись следом.

Поняга действительно помогала, но чудес не творила. Через первый же час плечи начали ныть, ремни врезались в грудь.

Тут я второй раз за день вспомнил Суздалева, который, судя по его книге, умудрился с подобной ношей проделать в одиночку немалый путь по тайге. Моё уважение к автору «Танца теней» заметно возросло. Похоже, его подготовка к телесным трудностям значительно превосходила мою. Если, конечно, он не останавливался, как я, каждые четверть часа перевести дух и просто опустил в книге эту скучную подробность.

Мы шли медленно, но уверенно, не ставя перед собой задач. Я решил: будем идти, как можем, и не надрываться. Дойдём на пару дней позже – не беда.

Найда то убегала вперёд, то возвращалась к нам, и её весёлое настроение отвлекало от тягостных дум и сомнений.

Через некоторое время я заметил, что Григорий Дмитриевич стал всё чаще переносить вес на здоровую ногу. На подъёмах он уже не пытался идти прямо, а выбирал обходы с более пологими склонами. Я тоже устал, рубаха прилипла к спине, и всякий раз, когда Северцев предлагал остановиться, я чувствовал радость, так как самому просить отдыха у раненого мне было неловко.

К вечеру мы окончательно выбились из сил, и потому, когда впереди послышался шум воды, я предложил искать место для ночёвки.

Мы вышли к ручью и подыскали неподалёку от него сухое место между деревьями. Затем не спеша обустроили лагерь, после чего я занялся осмотром раны.

Сняв повязку, увидел, что за день отёк увеличился. Кожа вокруг глубоких борозд покраснела сильнее и заметно припухла. К тому же она показалась мне горячей.

Только теперь я обратил внимание, как изменилось лицо Северцева. Оно осунулось, под глазами легли тени, а на лбу выступила мелкая испарина.

Я приложил ладонь к его лбу.

– Григорий Дмитриевич, да у вас жар.

Он провёл ладонью по лицу.

– А я думал, просто взопрел с дороги.

Хотелось бы и мне думать так же.

Я промыл раны и сменил повязку. Потом достал одеяло и постелил его возле костра.

– Ложитесь. Отдыхайте пока, а я приготовлю ужин.

Северцев устроился у огня, а я сходил за водой и поставил котелок на огонь. Найда свернулась рядом с ним, время от времени поднимая голову на звуки из темноты.

Глава 11. Всё, что я смог

Пока нагревалась вода, я разобрал припасы и занялся приготовлением ужина. После вынужденной прогулки по лесу с тяжёлым тюком за спиной у меня разыгрался зверский аппетит, но прежде чем приступить к трапезе, я протянул Григорию Дмитриевичу его котелок. Он принял его, но есть сразу не стал. Пока я уплетал наш нехитрый ужин за обе щёки, он как-то отстранённо смотрел на пламя и лишь один раз зачерпнул ложкой похлёбку.

– Не проголодались? – осторожно спросил я.

– Не знаю. Что-то нет охоты есть сейчас. Понимаю, что нужно подкрепиться, но, может, чуть позже.

– От чая не откажитесь?

– Пожалуй, не откажусь.

Я покончил с ужином, вымыл посуду и снова поставил воду кипятиться. Пока ждали чай, разговаривали о тайге. Северцев исходил немало здешних троп, и его рассказы служили достоверным источником сведений о местной природе. Я достал блокнот и делал время от времени заметки, слушая рассказы отставного топографа.

Через некоторое время мне показалось, что речь его замедлилась, словно слова подбирались с трудом. Он подсел ближе к огню и застегнул китель. Пальцы его дрожали.

– Вас знобит?

– Похоже на то.

Вода как раз закипела. Я отложил блокнот, заварил чай и протянул ему кружку. Он взял её и попросил сахар, впрочем, пить сразу не стал, а достал трубку, набил её и закурил. Глаза его лихорадочно поблёскивали.

Я поднялся и снова проверил его лоб. За то короткое время, пока готовился ужин и мы ели, жар усилился. По себе я знал, что у больных к ночи температура часто поднимается. Вот только дело мы имели не с простудой, а с раной.

Мы допили чай. Я сходил и насобирал запас валежника, чтобы провести ночь и приготовить утром завтрак.

День выдался тяжёлым. Всё тело болело, а веки сами опускались. Я достал из тюка одеяла и укрыл дремлющего Северцева. Он открыл глаза и кивнул мне.

– Укладывайтесь и вы, Яков Аркадьевич. Вам тоже стоит хорошенько отдохнуть.

– Как раз собираюсь.

– Сторожить меня не нужно. Если станет совсем худо, я сам позову.

– Только не геройствуйте, пожалуйста.

– Не буду, – ответил он вполне серьёзно.

Я положил подле него флягу с водой и пошёл укладываться с противоположной стороны костра. Собака свернулась калачиком неподалёку.

Стоило мне поудобнее устроиться и положить голову на свёрнутую куртку, как сон тотчас же одолел меня, погрузив в небытие.

Ночью я несколько раз просыпался и слышал, как ворочается Григорий Дмитриевич. В одно из таких пробуждений я увидел, что Северцев не спит, он полулежал и курил трубку.

– Как вы, Григорий Дмитриевич? Совсем худо?

– Спите, Яков Аркадьевич, утром разберёмся.

Я не стал настаивать на очередном осмотре и почти сразу уснул.

Выспаться, впрочем, не удалось. Так всегда происходит, когда с вечера меня тяготит какое-то дело.

На небе только-только занимался рассвет. Лес уже давно пробудился, вокруг вовсю перекликались птицы. Но мысли мои сразу вернулись к больному. Я кинул взгляд на Северцева.

Он тоже не спал. Вид его подействовал на меня удручающе. За ночь он ещё сильнее осунулся, волосы слиплись от пота, под глазами залегли тени. Увидев, что я проснулся, он слабо кивнул.

– Как вы? – спросил я.

– Не лучшая ночь в моей жизни.

– Осмотрим рану?

Григорий Дмитриевич мученически улыбнулся и пожал плечами.

Я поднялся, подбросил в костёр несколько веток, а когда пламя занялось, поставил котелок на огонь. Пока вода в нём нагревалась, достал аптечку, чистую вату и бинты.

Повязка за ночь намокла. Я осторожно размотал её и сразу увидел, что стало хуже. Нога распухла сильнее. Кожа натянулась и лоснилась, краснота вокруг глубоких борозд местами приобрела грязновато-бурый оттенок.

Самая глубокая рана выглядела хуже остальных. Края её побледнели, кое-где приобрели тусклый серый оттенок. Я наклонился ближе, стараясь разглядеть ткани внутри, затем взял чистую тряпицу и осторожно промокнул рану. На ткани осталось немного жидкого мутноватого отделяемого с примесью крови. На гной непохоже.

Я ощупал голень вокруг повреждений. Отёк оказался плотным. Когда пальцы приблизились к самой глубокой борозде, Северцев резко втянул воздух, но промолчал. Я провёл рукой выше, пытаясь понять, насколько далеко распространилась припухлость, затем для сравнения осмотрел здоровую ногу.

Вода к этому времени нагрелась. Я промыл раны, после обработал их карболкой. Края осторожно смазал йодным раствором, наложил свежую вату и закрепил её бинтом, стараясь не стягивать распухшую голень слишком туго.

Закончив перевязку, я некоторое время сидел молча.

За одну ночь воспаление продвинулось слишком далеко. Ещё вечером я надеялся, что жар и отёк окажутся обычной реакцией на тяжёлую рану. Теперь эта надежда заметно поубавилась.

Григорий Дмитриевич угадал причину моего молчания и спросил напрямик:

– Что думаете? Дело дрянь?

– Сказать по правде, мне очень не нравится, что я вижу.

Григорий Дмитриевич ничего не ответил. Я тоже не стал продолжать. Мы оба понимали, куда может завести такой разговор. Из суеверного страха накликать беду не хотелось произносить вслух худшие из моих опасений.

Северцев закурил и посмотрел на меня:

– Каков план, Яков Аркадьевич?

– А нет никакого плана. Очевидно, идти вы не сможете. Станем лагерем и поглядим на ваше дальнейшее самочувствие.

– Подозреваю, в ближайшее время оно не улучшится.

– Это не страшно. Главное, чтобы не стало хуже.

После разговора я занялся стоянкой. Погода пока держалась, но я уже знал, что мы тут задержимся, а потому на её милость полагаться не хотел. В тюке на случай дождя имелся отрез брезента.

Неподалёку от костра росли два дерева на подходящем расстоянии друг от друга. Я натянул между стволами верёвку примерно на высоте груди, перекинул через неё брезент и развёл края в стороны. Один закрепил за выступавшие корни, второй прижал выструганными на скорую руку колышками. Получился небольшой двускатный навес, под которым могли разместиться мы и наши пожитки.

Затем я нарубил лапника и устроил лежанку. Григорий Дмитриевич поднялся сам, но, сделав первый шаг, сразу перенёс вес на здоровую ногу. Я подставил плечо.

До навеса оставалось всего несколько шагов, однако преодолел он их с моей помощью. Усевшись на лапник, Северцев вытянул больную ногу и с заметным облегчением откинулся на свёрнутое одеяло.

Я перенёс под брезент вещи и оружие, после чего принялся за дрова. За ночь запас почти весь вышел, и пришлось несколько раз сходить за валежником. Потом сходил к ручью наполнить фляги.

Когда вернулся, Северцев дремал. Трубка выпала из руки и лежала погасшая на земле. Я поставил воду на огонь и присел передохнуть.

Когда вода закипела, Григорий Дмитриевич проснулся. Утром он так и не притронулся ко вчерашней похлёбке, и мне пришлось её съесть, чтобы не пропадать добру. Зато, когда чай был готов, он выпил кружку и съел половину сухаря.

Остаток утра прошёл в мелких хозяйственных заботах. Я разобрал вещи, развесил на ветках влажные тряпки и бинты, которые ещё можно было выстирать и использовать повторно. Потом занялся одеждой. После вчерашнего перехода она нуждалась если не в стирке, то хотя бы в просушке и чистке от грязи.

Северцев почти всё время лежал, иногда садился, курил, следил за моими хлопотами, но в разговор вступал редко. Несколько раз я ловил его испытующий взгляд и спрашивал, не нужно ли чего, но он лишь отрицательно мотал головой.

К полудню солнце поднялось, стало душно. Под брезентом, однако, держалась тень, и Григорий Дмитриевич впервые за утро заснул по-настоящему.

Я воспользовался тишиной и достал полевой дневник. Работать не получалось. Мысли то и дело возвращались к нашим бедам. Я перечитал сделанные накануне заметки, добавил пару строк о местной флоре да на том и бросил.

День тянулся медленно. Чтобы как-то себя развлечь, а заодно выполнить обещание, данное Полине Матвеевне, я достал её блокнот и принялся рисовать.

Решил запечатлеть нашу стоянку: навес между деревьями, костёр, ручей и Северцева, лежавшего в тени под брезентом, потом наметил окружавший нас лес.

Я увлёкся этим занятием и прервался лишь на обед, когда время уже давно перевалило за полдень, а моё нутро напомнило о том, что, кроме духовных потребностей, имеются и плотские.

Северцев всё ещё спал, и я не стал его будить. Сам, не торопясь, перекусил тем, что оставалось из припасов, оставив ему порцию на случай, если проснётся с аппетитом. Но Григорий Дмитриевич так и не пошевелился.

После трапезы я прилёг ненадолго рядом с навесом и задремал. В отличие от ночи, днём спалось лучше.

Ближе к вечеру воздух начал остывать. Я поднялся, подбросил дров в костёр и взглянул на Григория Дмитриевича. Он не спал, а просто лежал и смотрел на меня.

– Очередной осмотр раны? – спросил он.

– Если позволите.

Я достал аптечку и положил её возле себя.

Весь день я тешил себя надеждой, что утренние тревоги напрасны. Теперь предстояло узнать, удалось ли воспалению хотя бы остановиться.

Я снял повязку, и сердце моё упало.

Отёк поднялся выше по голени. Кожа вокруг ран натянулась, лоснилась и местами приобрела грязновато-бурый оттенок. Края борозд сделались бледно-серыми, а изнутри проступала мутная кровянистая влага. Я промокнул её чистой тряпицей и наклонился ближе. От раны исходил слабый неприятный сладковатый запах.

Потом осторожно ощупал ногу вокруг повреждений. Северцев молча терпел мои действия. Я провёл рукой выше по голени, стараясь определить границу отёка, затем вернулся к самой глубокой ране и легонько надавил рядом с ней. Под пальцами что-то едва заметно хрустнуло. Я замер и проверил чуть в стороне. Снова то же самое – тихое, почти неуловимое потрескивание, будто под кожей что-то лопалось.

Григорий Дмитриевич внимательно наблюдал.

– Что там?

Я не ответил сразу, обдумывая увиденное.

– Отёк пошёл выше, а рана стала дурно пахнуть. Когда нажимаю, под кожей что-то похрустывает. Утром такого не было.

– И что это значит?

– Не знаю наверняка, но воспаление распространяется, причём быстро. Боюсь, поражены ткани в глубине.

– Думаете, гангрена? – Григорий Дмитриевич спросил это буднично, словно речь шла о пустяке, но я видел, как заиграли желваки на его лице.

– Надеюсь, нет. Но мы должны действовать, предполагая худший исход.

– Что предлагаете?

– Расширить самую глубокую рану. Если внутри началось омертвение, нужно попытаться удалить поражённую плоть.

– Похоже, вы правы. Мне в голову пришло примерно это же. Хватит ли у вас духу проделать сие безрассудство?

– На карту поставлена ваша жизнь. Как я могу отказаться? Вы же понимаете, что операция будет весьма болезненной? Нужно отрезать всё, что омертвело. Для этого придётся прихватить край живой плоти. Готовы к такому?

– На карту поставлена моя жизнь. Как я могу отказаться? – невесело усмехнулся Григорий Дмитриевич.

Я тщательно вымыл котелок, нагрел в нём воду и опустил туда кипятиться мерный флакон, шприц, иглы и нож, которым собирался резать. Затем достал из аптечки жестяную коробочку, на крышке которой имелась надпись: «Novocain-Tabletten D. Farbwerke vorm. Meister, Lucius & Brüning, Höchst a. M».

Лисицкий, который раздобыл для экспедиции новокаин, уверял, что он отменного качества и действует даже в самых тяжёлых случаях. Нужно лишь развести таблетку в кипячёной воде и обколоть рану. Когда я поинтересовался, откуда в Хабаровске такой товар, он вполголоса сказал, что его привезли по личному распоряжению Бартенева, когда потребовалось лечить зубы его супруге. Средство настолько понравилось Николаю Андреевичу, что он велел иметь в городе солидный запас, откуда мне и выделили коробку для нашего похода.

Вода закипела. Я подождал ещё четверть часа и снял котелок с огня. Когда всё остыло достаточно, я обработал руки сулемой, извлёк мерный флакон и развёл таблетку морфина. Потом набрал содержимое в шприц и сделал инъекцию Григорию Дмитриевичу. Из опыта, полученного в Туркестане, я знал, что морфин существенно ослабляет боль, а также притупляет страх перед операцией. Впрочем, Северцев не выказывал признаков тревоги: он молча задумчиво наблюдал за приготовлениями. В душе меня восхищало его отстранённое спокойствие.

Выждав полчаса, чтобы препарат начал действовать, я ополоснул шприц и флакон, а потом развёл таблетку новокаина. Пришло время проверить это чудесное средство. В отличие от морфина, который в целом притуплял боль, новое лекарство вызывало местное онемение тканей, делая их почти полностью нечувствительными.

Я обработал голень больного карболкой, а затем набрал шприц и начал обкалывать по кругу место ранения.

Осталось самое трудное – начать резать.

– Что-то вы побледнели, Яков Аркадьевич, – с лёгкой улыбкой заметил Северцев.

Речь его стала медленной, взгляд помутнел, и я понял, что морфин подействовал.

– Не каждый день приходится делать операции.

– Ободритесь. Мне бы не хотелось, чтобы ваши руки дрожали.

– Не извольте беспокоиться. Приступим?

Северцев кивнул, на этот раз уже без улыбки.

Вспомнился Суздалев. Вот кто сейчас в два счёта управился бы и не терзался сомнениями. Чтобы успокоиться, я представил, что Никон Архипович стоит за плечом и даёт советы. Как ни странно, такой внутренний диалог с воображаемым другом помог совладать с собой, и я взялся за нож.

С первой же минуты всё пошло не так, как мне представлялось: просто вскрыть раны и отрезать куски омертвевшей плоти. Болезнь въелась глубоко в ногу, и очаги поражённых тканей напоминали не удобные для вырезания участки, а скорее корни дерева – они извивались, ветвились и уходили глубоко в мышцы.

Когда я начал отрезать мёртвую плоть, из раны потекла вонючая жидкость с пузырьками газа. Меня обдало такими миазмами, что едва не вывернуло наизнанку, и я пожалел, что не сделал себе из бинтов маску.

Кое-что вырезать удалось, но дальше требовалось работать по живому. Как только я сделал первый надрез, кулаки Северцева сжались, и я понял, что, несмотря на принятые меры, он испытывает, по всей видимости, острую боль.

Потекла кровь, и рану стало заливать. Я понял, почему во время операции у хирургов стоят помощники: резать и промокать рану, имея лишь две руки, орудуя вместо скальпеля охотничьим ножом, – задача почти невозможная.

Несколько раз мне приходилось останавливаться, прижимать рану ватой и ждать, пока кровь перестанет литься. Один из крупных сосудов пришлось перетянуть шёлковой нитью для зашивания ран.

Я продолжал иссекать поражённые ткани, пока мог отличить мёртвое от живого, но вскоре стало ясно, что болезнь въелась слишком глубоко. Стоило продвинуться ещё немного, и нож уже проходил по ткани, которая кровоточила и отзывалась болью.

Я остановился. Дальше это была уже не очистка раны, а резка всего подряд вслепую.

– Всё? – глухо спросил Северцев.

– Всё, что я смог сделать.

Я ещё раз промокнул кровь и промыл кипячёной водой рану. Потом уложил на неё марлю в несколько слоёв, сверху накрыл ватой, чтобы впитывалась кровь, и закрепил всё бинтом.

Остаток дня прошёл без заметных перемен. Северцев почти всё время лежал, временами проваливался в сон, а когда просыпался, просил воды. К вечеру действие морфина ушло, вернулась боль, жар усилился. Григорий Дмитриевич начал стонать во сне. Я решил сделать ещё один укол.

Это помогло, но ночь всё равно выдалась тяжёлой. Я почти не спал. Один раз менял больному повязку, приносил ему воды и всё прислушивался к прерывистому дыханию. Под утро Северцев, наконец, задремал, а вместе с ним и я провалился в тревожный сон.

Поспать удалось недолго. Я услышал, как заворочался и застонал мой товарищ. Открыл глаза и увидел, что уже рассвело, и можно при свете утра осмотреть рану и понять, насколько успешной оказалась операция.

Первого же взгляда хватило, чтобы убедиться: ничего не вышло. Отёк распространился через колено, кожа выше него стала горячей и напряжённой, а при надавливании знакомое похрустывание чувствовалось уже на нижней части бедра.

Я молчал, опустив глаза. Северцев следил за моим лицом и, кажется, понял всё прежде, чем я успел что-либо сказать. Он приподнялся на локтях и рассмотрел ногу.

– Давайте начистоту. Единственный шанс выжить – отнять конечность, – сухо проговорил Северцев. – Сейчас гангрена поднялась выше колена, то есть рубить нужно тут, – он показал рукой на середину бедра.

– Вы готовы на такую операцию? – тихо спросил я, втайне страшась, что он ответит утвердительно, поскольку сам не знал, готов ли к ней я.

– Вы так рассуждаете, будто имеется выбор. Если бы операция спасла мне жизнь, я бы без колебаний на неё согласился. Но, видите ли, Яков Аркадьевич, у нас даже нет пилы.

– А если я применю морфин, а потом обколю вам ногу по кругу всем оставшимся новокаином? Когда это подействует, ножом перережу мышцы вокруг кости, обнажив её, а потом перерублю кость топориком?

– Это определённо убьёт меня. Вы не сможете в одиночку рассечь мышцы и одновременно справиться с кровотечением. Вам доводилось видеть человека, которому оторвало ногу? Нет? Так вот, от потери крови он может умереть в считанные минуты. Нужно будет перевязать сосуды, обработать рану, а потом ещё перерубить бедренную кость маленьким топориком. Скорее всего, вы её раздробите. В итоге вместо операции получите кровавую культю с осколками кости и новым заражением.

– Что вы предлагаете?

– Ждать. Шансы ничтожно малы, но мне известны случаи, когда человек справлялся сам.

– То есть я буду просто сидеть и смотреть, как вы умираете?

– Мы сейчас стоим лагерем и тратим наши припасы. Если мне посчастливится выздороветь, то это точно займёт не одну неделю. Если и дальше не пополнять провизию, то мы начнём голодать.

– Вы хотите отправить меня на охоту?

– Ну, это всяко лучше, чем сидеть сложа руки.

– А если вам станет хуже?

– Мне совершенно точно станет хуже. Но пока я ещё могу обходиться без вас, и стоит воспользоваться этой возможностью, поскольку потом её может не быть.

Я размышлял над его словами. Чутьё подсказывало, что нужно во что бы то ни стало отрезать ногу, но разум противился этой мысли. Вчера я ещё мог надеяться, что справлюсь с раной. Теперь же речь шла уже не о лечении, а о чудовищной операции, которую мне предстояло провести одному, без необходимых инструментов и права на ошибку.

Стоит взяться за нож – и отступать будет поздно. Я мог либо попытаться спасти Северцева, либо собственными руками ускорить его смерть. И чем дольше думал, тем меньше понимал, где между этими двумя исходами проходит граница.

Я малодушно склонялся к доводам Григория Дмитриевича. У него имелся опыт участия в военной кампании, и он утверждал, что знает случаи, когда организму удавалось справиться с болезнью. Хоть сам я о таких случаях и не слышал, очень хотелось верить ему.

Ну не стал бы он меня обманывать, когда дело касалось его собственной жизни?

Может, и впрямь стоит сходить на охоту и добыть что-нибудь к ужину, пока Григорий Дмитриевич держится в сознании?

– Что ж, – наконец решился я, – возможно, вы правы.

– Я рад, что вы вняли голосу разума. Будьте добры, подайте планшет. Посмотрим карты, сориентируемся, куда вас отправить и как найти дорогу обратно.

Я выполнил просьбу, и мы обсудили маршрут. Григорий Дмитриевич указал ориентиры и заставил несколько раз всё повторить, чтобы убедиться, что путь к лагерю прочно отложился в моей памяти.

Сборы не заняли много времени. Я положил возле Северцева несколько сухарей, полоски сушёного мяса и флягу с водой. Найду оставил при нём сторожить на случай, если он уснёт. Выглядел Григорий Дмитриевич неважно, но держался молодцом.

– Ни пуха ни пера! – напутствовал он.

– К чёрту! – ответил я и зашагал вниз по ручью.

Через некоторое время русло стало забирать в сторону, а впереди показался пологий склон, поросший частым кустарником. Я свернул на одну из звериных троп и начал приглядываться, выискивая свежие следы зверей.

Место это, по всей видимости, привлекало копытных. Тут и там встречались задиры на коре деревьев, которые обычно оставляют рогами самцы оленей. Землю вокруг покрывали заросли леспедецы, которую охотно поедают изюбри.

Я решил подняться по склону и укрыться за густым раскидистым кустом. От него отлично просматривался участок тропы длиной шагов сто. Ветер дул мне в лицо, и если он не переменит направления, то можно надеяться, что животные не почуют меня и подойдут на выстрел.

Я пролежал в засаде не менее полутора часов. Конечности затекли, а тело стало ныть, заставляя ворочаться. Я хотел подняться, но всё уговаривал себя потерпеть. И мои страдания были, наконец, вознаграждены: в кустах ниже по склону послышался негромкий треск, затем мелькнула рыжеватая спина, и на тропу осторожно вышел изюбрь. Он остановился шагах в семидесяти от меня, поднял голову и несколько секунд стоял неподвижно, поводя ушами.

Я медленно приложился к винтовке и поймал его на мушку. Изюбрь сделал несколько шагов и повернулся боком. Я выстрелил ему под лопатку. Зверь шарахнулся в кусты.

Я вскочил и побежал за ним. Выстрел оказался удачным, и олень не ушёл далеко: через несколько десятков шагов я нашёл его лежащим в высоком травостое.

Добыча оказалась куда серьёзнее, чем я рассчитывал. Олень ещё подавал признаки жизни, поэтому я поспешил его добить. Затем передвинул тушу по склону головой вниз и вскрыл крупные сосуды на шее, чтобы дать стечь крови.

Полностью разделывать такого зверя в одиночку не имело смысла – на это ушёл бы остаток дня. Требовалось решить, какую часть добычи стоит забрать с собой.

Когда кровь стекла, я принялся орудовать ножом. Сперва отрезал кусок шкуры, чтобы складывать на неё мясо, потом осторожно, чтобы не прорезать желчный пузырь, вскрыл брюхо и извлёк печень, затем рассёк диафрагму, вынул сердце и уложил рядом. Подумав немного, решил взять ещё язык, вырезку и хороший кусок мякоти с задней ноги. Этого нам с Северцевым должно было хватить на несколько дней. Добычу я переложил листами лопуха, завернул в шкуру и сунул в заплечный мешок.

По моим прикидкам, я удалился не меньше чем на четыре версты, и путь обратно предстоял небыстрый. День клонился к вечеру, и я заторопился, беспокоясь, что Григорию Дмитриевичу могло стать значительно хуже и он нуждается в помощи.

К лагерю я подошёл запыхавшимся. Рубаха моя насквозь промокла от пота. За деревьями показалась стоянка. Костёр почти прогорел, угли подёрнулись золой. Найда, привязанная возле навеса, встретила меня лаем. Она бросилась навстречу, повисла на натянувшемся поводке и отпрянула назад, скуля и виляя хвостом.

Из-под брезента торчали босые ноги Северцева. Похоже, он забылся сном, и я подошёл, чтобы проверить его состояние. Требовалось осмотреть рану, пока не стемнело.

Я окликнул его:

– Григорий Дмитриевич, как вы?

Он не ответил.

На валуне возле навеса лежал его планшет с картами, поверх него белые листки, придавленные ножом. Я подошёл ближе, взял верхний и прочитал: «Дорогой Яков Аркадьевич!»

Земля вмиг закачалась подо мной, и я, чертыхнувшись, бросился под навес.

Северцев полусидел, уперевшись левым локтем в землю и привалившись спиной к скатанному одеялу. Правая рука с зажатым в ней наганом свисала вдоль тела. Глаза его были закрыты, голова упала на грудь, а в районе сердца расплылось кровавое пятно.

Я опустился возле него и на всякий случай, скорее для порядка, пощупал пульс на его шее. Конечно же, он отсутствовал. Кожа уже остыла. Расцепить пальцы и вытащить револьвер из руки удалось, но с трудом – началось трупное окоченение. Получалось, Григорий Дмитриевич покончил с собой несколько часов назад.

Я вылез из-под навеса, присел возле костра и попытался собраться мыслями.

Взгляд упал на планшет и лежавшее на нём письмо. Я поднялся, взял его и принялся читать.

Письмо Северцева

Дорогой Яков Аркадьевич!

Простите великодушно за безобразную сцену и всё, что Вам придётся пережить в связи с моим поступком. Однако вряд ли это хуже, чем проводить ампутацию ноги в одиночку, на что Вы, судя по всему, решились бы, не отговори я Вас. В конечном счёте я бы всё равно умер во время операции или весьма скоро после неё, оставив Вас терзаться сомнениями, не Ваши ли действия явились причиной моей смерти.

Как видите, моё решение не продиктовано отчаянием и тщательно обдумано.

Вы знаете, я служил в армии, участвовал в боевых действиях здесь во время русско-японской войны. Мне неоднократно доводилось видеть раны, подобные моей, и я знаю, что без удаления конечности больного ждёт неминуемая и, судя по моим наблюдениям, весьма мучительная смерть.

Мы обсудили возможность ампутации и пришли к заключению, что не располагаем ни средствами, ни навыками для её проведения.

Зная, какая меня ожидает участь, я не вижу ни одной разумной причины, чтобы превращать мой несчастливый жребий в первосортную драму с Вашим участием.

Чем дольше тянуть, тем больше мучений предстоит выдержать нам обоим. Также имеется и другое соображение: чем раньше Вы окажетесь свободным от необходимости смотреть за мной, тем вероятнее нагоните наших товарищей и благополучно завершите своё предприятие. Мне не хочется, чтобы моё малодушное желание цепляться за жизнь обернулось впоследствии для Вас неодолимыми трудностями.

Оставляю Вам свои карты и отдельный лист с указаниями, как двигаться, чтобы добраться до Тихонькой на случай, если экспедицию догнать всё же не выйдет.

Человек я одинокий, поэтому моим имуществом в Хабаровске пусть в дальнейшем распорядится Константин Сергеевич. Ему известно, как поступить, если со мной случится несчастье.

Не сочтите за труд управиться с моим телом, как подобает в подобных случаях.

Надеюсь, Вы поймёте меня и не будете поминать лихом.

Прощайте.

Северцев.

***

Я дочитал письмо и несколько секунд боролся с подступившим к горлу комом. Потом выругался, ибо не знал, как облегчить душу от навалившегося бессилия.

Что вышло, то вышло, и ничего не исправишь.

Я остался один. Теперь моя главная задача – нагнать экспедицию. Но прежде нужно закончить дела тут.

Пока светло, я решил заняться самым необходимым. Прежде всего отвязал Найду и повёл к ручью. Она жадно напилась, но, едва я отпустил поводок, сразу вернулась к навесу. Подошла к Северцеву, обнюхала его руку и улеглась рядом, положив морду на лапы.

Я натаскал валежника для ночного костра, чтобы не ломать ноги, собирая его в потёмках.

Затем нашёл место для могилы: неподалёку от стоянки, на сухом участке между деревьями. Земля оказалась тяжёлой, переплетённой корнями, и копать пришлось долго, учитывая, что в распоряжении имелся лишь нож и небольшой топорик. Решил, что яму выкопаю неглубокую, а чтобы не достали звери, обложу холмик крупными камнями в несколько слоёв.

Когда закончил рыть, солнце уже опустилось низко.

Перед погребением я собрал вещи Григория Дмитриевича. Планшет с картами, часы и бинокль стоило взять с собой, равно как и наган, винтовку и оставшиеся патроны – оружием в моём положении разбрасываться не следовало. Всё прочее уложил рядом с Северцевым, завернул вместе с телом в одеяло и перенёс к могиле. Найда сразу поднялась следом. Я опустил тело на дно, головой на запад, как требовал христианский обычай, потом откинул край ткани и посмотрел на умершего.

Лицо его выражало покой, и мне подумалось, что, возможно, его выбор был верным, и в сложившихся обстоятельствах я не мог его ни в чём упрекнуть. Не сказать, что я хорошо узнал его за время экспедиции. Он не сильно-то рассказывал о себе. Но его поступки, хладнокровие и рассудительность, проявленные во время похода, успели внушить уважение к этому тихому, на первый взгляд неприметному человеку. Я некоторое время стоял молча. Хотелось сказать что-нибудь подходящее, но в голову ничего не приходило.

– Прощайте, Григорий Дмитриевич, – только и удалось выдавить из себя.

Я закрыл ему лицо, а потом засыпал могилу и утрамбовал землю. Затем уже по темноте всё ходил и ходил к ручью, таская тяжёлые камни, пока над холмиком не выросла внушительная пирамида. Напоследок я срубил пару толстых еловых веток, обтесал их топориком, одну положил поперёк другой и увязал верёвкой. Получившийся крест я водрузил у изножья могилы.

Найда всё это время держалась поблизости. Когда я закончил, она подошла к свежей земле, долго обнюхивала её, а потом легла рядом.

Сил почти не осталось. Я развёл огонь посильнее. Ужинать не хотелось, поэтому заварил чай и заставил себя выпить кружку. Найде отрезал кусок мяса, но она даже не притронулась.

Ночевать под навесом рядом с пустым местом Северцева не хотелось. Я устроился возле костра, положив винтовку под руку. Найда так и осталась возле могилы.

Спал плохо. Просыпался от каждого шороха, смотрел на угасающие угли и всякий раз невольно переводил взгляд туда, где среди деревьев темнел свежий холмик.

Глава 12. Неожиданная находка

Что-то внезапно обожгло мне щёку во время сна. Я сел рывком и, ничего не соображая, ощупал лицо. Глаза обшаривали пространство, но никого вокруг не оказалось. Постепенно ко мне возвращалась ясность мыслей, позволяя оценить обстановку.

Ветер вырывал из костра искры, и одна из них, по всей видимости, попала на меня. Нужно бы притушить пламя, иначе, не ровён час, пожар приключится. Не хотелось погибнуть в горящем лесу по собственной глупости. Я подошёл к огню и начал выливать туда воду из фляги. Угли зашипели, повалил пар.

Убедившись, что дело сделано, я собрался вернуться на прежнее место, но тут, как назло, с неба начал накрапывать дождь. Пришлось подобрать одеяло и лезть под навес. Ещё через несколько минут полило сильнее. Капли барабанили по брезенту, который хлопал от порывов усилившегося ветра.

Я завернулся в одеяло и через некоторое время всё же заснул, несмотря на разыгравшуюся непогоду.

Утром проснулся от того, что продрог. Вылез из-под полога и начал приседать и махать руками, чтобы согреться. Найда всё так же лежала возле могилы, но кусок мяса, оставленный накануне, исчез. Хороший знак.

После прошедшего дождя валежник отсырел. Ночью спросонья я не догадался закинуть остаток заготовленных на ночь дров под навес и теперь ругал себя за это.

Чтобы разжечь костёр, я хотел вырвать лист из блокнота Григория Дмитриевича, подошёл к его планшету и остановился, как вкопанный.

Ни его предсмертного письма, ни записки с инструкциями по возвращению в Тихонькую на планшете не оказалось.

Я вспомнил, что, пока разбирал вещи Северцева, положил нож, которым были придавлены бумаги, в карман на случай, если вдруг сломаю или потеряю свой. Мысли у меня в тот момент путались, занимаясь похоронами и устройством ночлега, я совсем упустил из виду, что бумаги остались на планшете. Да и сам планшет, выходит, пролежал под дождём всю ночь.

Я расстегнул его. К моему облегчению, карты внутри остались целы. Кожаный клапан оказался сделан на совесть, и вода не протекла внутрь. Это немного успокоило меня, но стоило всё же поискать записку, в которой Григорий Дмитриевич расписал обратный путь.

Прихватив винтовку, я обошёл окрестности лагеря, начав с южной стороны, так как ветер ночью дул северный. Но ни там, ни где-либо ещё бумажных листков не оказалось. Они словно провалились сквозь землю. Их вполне могло унести за несколько вёрст от нашей стоянки, и всё это напоминало известную пословицу об иголке и стоге сена. Примерно через час я оставил свои попытки, смирившись с их тщетностью.

Известно, что беда не приходит одна, и, похоже, это тот самый случай.

Задерживаться дальше не имело никакого смысла, напротив – это обесценивало подаренное мне Северцевым время.

Я вернулся к кострищу и долго возился, пытаясь поджечь отсыревшие ветки. Наконец мне это удалось, и огонь постепенно разгорелся. Я решил приготовить всё мясо, чтобы оно не испортилось, а припасы оставить на потом.

Позавтракав и выпив чаю, быстро собрал вещи и присел на дорожку у могилы Григория Дмитриевича. Там я достал карты и рассмотрел их. Тут выяснилось ещё одно неприятное обстоятельство.

Крупные реки и хребты на картах были обозначены, но большая часть мелких притоков, распадков и отрогов отсутствовала, а кое-где и вовсе оставались белые пятна. Похоже, до некоторых мест топографы ещё не добрались.

До сих пор это меня не касалось: прокладыванием маршрута занимался Северцев. Теперь же его записка исчезла, и мне предстояло самому искать дорогу по неполным картам.

Что ж, ничего не поделаешь.

Я прикинул направление, по которому предстояло возвращаться, и взял азимут. Нехотя взвалил на спину понягу с тюком и кликнул Найду. Та посмотрела на меня, но вставать не спешила. Пришлось взять её за поводок и повести на нём.

Последний раз я обернулся на могилу Северцева и решительно зашагал вперёд.

Первые два дня я считал, что иду более или менее верно. Держал нужное направление, сверяясь с компасом. Карта хотя бы в общих чертах совпадала с местностью, и всякий раз, когда очередной ручей или распадок заставлял отклониться, я рассчитывал вскоре повернуть в нужную сторону и наверстать потерянное.

К исходу третьего дня уверенности поубавилось. Тайга всё чаще вынуждала обходить буреломы, заболоченные низины и крутые склоны, а карта помогала всё меньше. Похоже, каждое небольшое отклонение уводило всё дальше от намеченного курса, и в конце концов я вышел в такие места, где рельеф не совпадал с картами Григория Дмитриевича. По моим прикидкам, я находился в одном из белых пятен, восточнее намеченного маршрута.

На четвёртый день передо мной вытянулся длинный лесистый отрог. Штурмовать его крутые склоны с грузом казалось невозможным, и я снова пошёл на восток, рассчитывая обогнуть препятствие.

Мне удалось найти удобную звериную тропу, ведущую в нужном направлении, и я зашагал по ней.

В дороге я размышлял о том, что экспедиция, должно быть, уже преодолела полпути до Тихонькой, и всё гадал, получилось ли у Ивана сладить с тигрятами. Мне очень хотелось верить, что ему это удалось. Конечно, это не окупит смерть Северцева. Но если тигрята погибнут, жертва Григория Дмитриевича и вовсе окажется напрасной.

Одиночество последних дней действовало на меня удручающе. Я поймал себя на том, что стал часто разговаривать с Найдой, хоть как-то утоляя потребность в общении.

Тайга, несмотря на изменения рельефа, стала казаться мне однообразной и бесконечной. И я растерял большую часть своего научного энтузиазма, заставлявшего меня ранее часто останавливаться, чтобы рассмотреть что-нибудь новое, встретившееся на пути. Сейчас же я просто шёл, запоминая на ходу только самое необычное, но пока не бросил вести дневник, внося в него вечером увиденное. Вот только с каждым днём всё с большим трудом заставлял себя этим заниматься.

В низине путь пересёк ручей. Здесь я наткнулся на остатки старого мостка: две почерневшие от времени лаги ещё лежали между берегами, а поперечные жерди частью сгнили, частью свалились в воду.

Первые следы человеческого присутствия, встреченные за многие дни в тайге, обрадовали меня несказанно. Пусть мосток и выглядел заброшенным, но сама возможность, что где-то поблизости находится жильё, очень ободрила меня. Я решил перейти ручей и двигаться дальше по тропе, чтобы выяснить, куда же она приведёт.

За ручьём тропа пошла вверх по пологому склону и стала заметнее. Местами она совсем терялась под опавшей хвоей и травой, но вскоре снова проступала между деревьями. Всё чаще попадались старые пни спиленных деревьев, затянутые мхом. Значит, когда-то здесь не просто ходили, но и расчищали лес.

Дальше склон выровнялся, и между стволами впереди показался просвет. Я ускорил шаг. Через несколько минут тайга расступилась, открыв широкую ровную площадку над ручьём. Молодая поросль уже успела захватить её края, но в середине всё ещё сохранялось открытое пространство.

На дальнем конце поляны, у самого подножия отрога, стоял дом – добротный бревенчатый сруб на невысоком каменном основании, с двускатной крышей и небольшим фронтоном. Рядом темнели заплетённые лианами актинидий ещё какие-то постройки.

После нескольких дней скитаний сам вид человеческого жилья заставил моё сердце забиться чаще. Однако надежда встретить людей оказалась преждевременной. Подойдя ближе, я почти сразу понял, что дом давно пустует. Двор зарос высокой травой, крыльцо перекосилось, а на нижних венцах сруба местами проступили тёмные пятна. Крыша ещё держалась, но один край заметно просел. В оконных рамах не осталось ни одного стекла. Не похоже было, чтобы их выбило непогодой: рамы стояли целые, без осколков. Похоже, что стёкла просто вынули и унесли.

На фронтоне над крыльцом я заметил вырезанную надпись: 1898. Вероятно, сруб поставили именно тогда.

Я всё же остановился перед крыльцом и крикнул:

– Эй! Есть кто-нибудь?

Ответа не последовало. Только Найда насторожилась и посмотрела на меня. Я позвал ещё раз, скорее уже для порядка, потом поднялся по ступеням. Одна доска под ногой прогнулась, жалобно скрипнув, но выдержала.

Дверь оказалась незапертой. Я толкнул её и оказался в небольших сенях. Внутри пахло старым деревом. Здесь было темнее и прохладнее, чем снаружи. В углах висела паутина. Дверь из сеней вела в большую комнату с печью. Через пустые оконные проёмы падал белыми полосами свет, выхватывая из полумрака голый пол и стены, напротив виднелись ещё две двери. Я заглянул сначала в одну, затем в другую. Обе комнаты небольшие и, скорее всего, служили спальнями. Под ногами шуршали сухие листья, занесённые ветром за годы, пока дом пустовал.

Уже собираясь выйти, я заметил на дверном косяке несколько тонких линий, едва различимых под серым налётом пыли. Я осторожно провёл по дереву рукавом. На косяке проступили короткие карандашные чёрточки. Возле каждой стояла цифра: 9, 10, 11, 12, 13, 14. Отметки одна за другой поднимались всё выше. Когда-то здесь отмечали, как рос ребёнок.

Почти всё, что могло пригодиться в хозяйстве, отсюда вынесли. Не осталось ни посуды, ни утвари, ни мебели. У стен виднелись только следы того, что когда-то здесь стояло: более тёмные прямоугольники на полу, отверстия от креплений, ряды дыр в стенах на месте снятых полок и стеллажей.

Мне оставалось гадать, куда делись хозяева. Решили ли они переехать и забрали вещи с собой, или же умерли, а дом растащили жители окрестных мест. Хотелось бы верить в последнее. Тогда можно надеяться, что поблизости кто-то ещё живёт.

Больше ничего примечательного в доме не оказалось. Я вышел во двор и направился к остальным постройкам.

Ближе всего стоял небольшой амбар. Дверь висела на одной петле, открывая тёмный проём. Внутри сохранились пустые закрома.

Чуть дальше находился хлев. Под навесом у стены тянулись ясли, внутри сохранились перегородки стойл. На полу виднелись остатки давно перепревшей подстилки, смешанной с землёй и растительным мусором.

К хлеву притулился небольшой птичник с низкой дверцей. Внутри вдоль стены сохранились насесты, а от выгула остались лишь вросшие в траву деревянные столбики, на которые прежде, по всей видимости, натягивали сетку. Там же валялась пара треснувших деревянных корыт.

Рядом с хлевом стояли две старые собачьи будки, одна уже завалилась набок и наполовину скрылась в траве.

У самого края поляны, подальше от дома и ручья, стоял покосившийся дощатый нужник.

Ещё одна постройка стояла немного в стороне от остальных, ближе к ручью. Моё внимание привлекло большое деревянное колесо у боковой стены. Нижняя часть обода скрывалась в траве, несколько лопаток отсутствовало, но само колесо ещё держалось на оси. Над ним заканчивался деревянный жёлоб, тянувшийся от ручья по краю поляны. В жёлобе имелись две заглушки и короткий отвод, по которому воду, очевидно, можно было пустить в обход колеса.

Я решил, что передо мной мельница. Вал уходил прямо в стену постройки, и всё устройство указывало на то, что я прав.

Дверь была приоткрыта. Стоило мне переступить порог, как из-под крыши сорвалась ласточка и, мелькнув перед лицом, вылетела в окно. На поперечной балке прилепилось небольшое гнездо.

Почти сразу я заметил в щелях между половицами металлическую стружку. Несколько ржавых завитков лежали и на поверхности пола. У стены, через которую входил вал, темнел прямоугольный след с отверстиями от креплений. Здесь, вероятно, когда-то стоял станок. Чуть дальше вдоль стены тянулась светлая полоса, оставшаяся от какого-то длинного предмета, а выше виднелись ряды отверстий от снятых полок.

Похоже, я ошибся. Это не мельница, а мастерская, и вода вращала привод какого-то станка. Впрочем, мельница в такой глуши и в самом деле выглядела бы странно. Полей поблизости я не видел. Вряд ли кто-то выращивал здесь столько зерна, чтобы ради него понадобилась собственная мельница.

Вдоль одной из стен осталось несколько деревянных ящиков с никому не нужным хламом: обрезками дерева, ржавыми гвоздями, шайбами, кусками проволоки и обломками каких-то деталей. Один из ящиков перекосился, и между ним и стеной что-то темнело. Я отодвинул его носком сапога и вытащил толстую книгу в потёртом переплёте. На обложке ещё можно было разобрать немецкое название: «Adolf Wernicke. Lehrbuch der Mechanik».

Я перелистал несколько страниц. Формулы, чертежи, схемы передач и механизмов. Выходит, хозяин мастерской был не просто деревенским умельцем.

Далее склон начинал спускаться к ручью. Между деревьями внизу виднелся ещё один небольшой сруб, заметно меньше остальных построек. Я спустился к нему по заросшей тропинке.

Это оказалась баня. Низкая дверь перекосилась, но ещё держалась на петлях. Внутри сохранились лавки вдоль стены, полок и печь-каменка. В углу валялась рассохшаяся шайка с вывалившимся дном, рядом темнели почерневшие остатки старого берёзового веника, давно рассыпавшегося на отдельные прутья.

Чуть ниже бани, у самого ручья, была устроена небольшая купель, обложенная по краям камнем. Вода входила в неё через узкий проток с верхней стороны и уходила обратно в ручей ниже по течению.

Ничего примечательного я здесь больше не нашёл и поднялся обратно к дому.

Закончив осмотр построек, я решил обойти поляну по краю. За годы запустения лес успел заметно отвоевать расчищенное пространство: из травы поднималась молодая поросль, кое-где уже тянулись к небу тонкие деревца.

На противоположной стороне поляны рос старый раскидистый дуб. Под его кроной, чуть в стороне от дома, я заметил два невысоких каменных надгробия.

Я подошёл ближе. Камень потемнел от времени, в углублениях букв местами набился мох, но надписи всё ещё читались. Памятники были сделаны в одном стиле, аккуратно и без лишних украшений.

На левом значилось:

«Анна Михайловна Тихонова

Родилась 12 Февраля 1865 года

Скончалась 3 Ноября 1903 года

Любимой женѣ и матери».

На правом:

«Сергѣй Николаевичъ Тихоновъ

Родился 8 Іюля 1860 года

Скончался 11 Августа 1906 года

Отцу и учителю».

Я задержался у могил. Фамилия одна и та же, и сомневаться в том, что здесь похоронены муж и жена, не приходилось.

Тут мне вспомнился дверной косяк в одной из спален. Первая карандашная отметка была помечена цифрой девять, последняя – четырнадцать. На фронтоне дома стоял 1898 год. Если первую отметку сделали вскоре после того, как семья поселилась здесь, ребёнку тогда было девять. Пять лет спустя ему должно было исполниться четырнадцать – как раз в 1903 году.

Я снова посмотрел на надгробие Анны Михайловны.

Похоже, именно она отмечала рост ребёнка. После её смерти отметки прекратились.

Но оставался ещё один вопрос. В могилах лежали двое взрослых. Того, кто рос в этом доме, здесь не было. Если мои расчёты верны, сейчас ему или ей должно быть около двадцати трёх лет.

Скорее всего, после смерти родителей ребёнка забрали родственники или кто-нибудь из знакомых семьи.

После осмотра могил я вернулся к дому. День уже клонился к вечеру, и продолжать путь не имело смысла. За несколько суток скитаний мне порядком надоело ночевать под открытым небом, а здесь всё-таки имелась крыша над головой и ручей рядом.

Я занёс в дом понягу, оружие и остальные вещи и решил растопить печь, чтобы приготовить ужин. Наломал сухих щепок, поджёг их, но почти сразу дым повалил обратно в комнату.

Пришлось затушить огонь и распахнуть дверь. За несколько лет дымоход могло забить чем угодно: ветками, листьями, птичьими гнёздами. Лезть на крышу и разбираться с ним под вечер мне совершенно не хотелось.

Я вынес котелок во двор и развёл небольшой костёр возле дома. Пока вода закипала, вспомнил о подберёзовиках, которые приметил у края поляны ещё когда подходил к заимке. Сходил за ними, почистил и нарезал в котелок. С остатками крупы получилась вполне сносная похлёбка.

Найда устроилась рядом с костром, положив морду на лапы, и внимательно следила за моими движениями. Ей грибы, разумеется, не полагались, так что я отдал ей часть сухого пайка, который ещё оставался в поняге.

После еды я ещё немного посидел у огня, глядя на темнеющий дом и постройки вокруг. Заимка понемногу исчезала в сумерках, и только свет костра выхватывал из темноты крыльцо и ближайшую стену.

Когда угли начали гаснуть, я залил костёр водой из котелка и вернулся в дом. Устроился в большой комнате, подстелив под себя одеяло, положил винтовку рядом и почти сразу уснул.

Разбудил меня шорох над головой. Я замер и некоторое время прислушивался. Через несколько секунд сверху снова послышалось тихое царапанье, затем что-то зашуршало по настилу.

Найда тоже проснулась и подняла голову.

Я осторожно сел, стараясь не шуметь. На чердаке явно кто-то хозяйничал.

В сенях я ножом отщепил от дверного косяка длинную тонкую лучину, проверил наган в кобуре и подошёл к лестнице. Поднялся почти до самого лаза, остановился на верхних перекладинах и зажёг лучину. Сперва просунул наверх руку с огнём. Там что-то зашевелилось. Я вытащил наган и осторожно высунулся, упершись локтями в края лаза.

Из темноты на меня уставилось несколько пар круглых глаз.

Я замер.

Лучина потрескивала в руке, свет дрожал, и глаза то вспыхивали, то снова исчезали во тьме.

Потом один из силуэтов повернул голову почти на пол-оборота, и я наконец различил мохноногого сыча. Рядом сидели ещё несколько слётков – молодых птиц, совсем недавно покинувших гнездо.

Я опустил наган.

– Ну и напугали же вы меня, господа.

Видимо, за годы запустения где-то под крышей образовалась щель, которой птицы и воспользовались. Чердак оказался для них удобным укрытием.

Один из слётков недовольно щёлкнул клювом. Взрослый сыч сидел чуть в стороне и не сводил с меня глаз.

Я решил их больше не тревожить, осторожно спустился, затушил лучину и вернулся к постели.

Найда встретила меня вопросительным взглядом.

– У нас соседи, – объяснил я. – Но вполне приличные. Думаю, они не доставят нам хлопот.

После моего вторжения птицы притихли, и пока я засыпал, больше ничем себя не выдавали.

Утром меня разбудил солнечный свет, бивший через пустой оконный проём прямо в лицо. Некоторое время я лежал, вспоминая ночное происшествие, потом прислушался. На чердаке было тихо.

Найда уже не спала. Услышав, что я поднялся, она потянулась и первой вышла во двор.

Я спустился к ручью, умылся ледяной водой и вернулся к кострищу. Вчерашние угли окончательно погасли. Пришлось разводить огонь заново. Потом вскипятил чай и наскоро позавтракал.

В утреннем свете заимка выглядела особенно живописно. Две могилы под раскидистым деревом, заросшая поляна, старый дом у подножия отрога – всё это так и просилось на бумагу.

Я достал блокнот и карандаш, выбрал место, откуда надгробия оказывались на переднем плане, а дом оставался за ними, и уселся рисовать.

На этот раз я не торопился. Сначала наметил общие очертания, потом долго возился с кронами деревьев, тенями на траве и листве, и облаками. Несколько раз возвращался к отдельным деталям, поправляя линии и накладывая новые штрихи поверх прежних. Когда наконец отложил карандаш, солнце успело подняться заметно выше.

Дольше откладывать выход не стоило. Я собрал вещи в тюк и уложил его на понягу, затем открыл карты и попытался определить, где нахожусь. Прикинув, сколько вёрст мне удалось одолеть за вчерашний день, я провёл черту по направлению своего движения. В этом месте по-прежнему находилось белое пятно.

Я уже второй день пытался пересечь его кратчайшим путём. Но сейчас мне пришла в голову мысль, что идти напрямик, возможно, не лучшее решение. Заимка едва ли была единственным людским поселением в окрестностях.

Кто-то же забрал всё ценное имущество из дома?

Не в Хабаровск же по лесу тащили мебель и инструмент из мастерской?

Если я найду людей, то мне покажут дорогу к Тихонькой. Тогда мне не придётся ломиться через дебри, ведь гораздо легче двигаться по уже проторённому кем-то пути.

Я ещё раз обошёл поляну по кругу. Раньше троп, вероятно, имелось больше, но они, по всей видимости, заросли. Тем не менее, кроме той, что привела меня сюда, имелась ещё одна, уводившая примерно в противоположную сторону.

Меня это обрадовало. Не пришлось выбирать между нужным направлением и возможностью отыскать людей.

Я вернулся к вещам, закинул на спину понягу, подхватил винтовку и тронулся в путь с надеждой, что скоро моя лесная робинзонада закончится.

Глава 13. Дурная история

Первые несколько часов тропа едва оправдывала надежды, которые я на неё возлагал. Она то исчезала под травой и папоротником, то снова проступала между деревьями еле заметной узкой полосой. Несколько раз приходилось останавливаться и высматривать продолжение, чтобы ненароком не свернуть в сторону.

Следы человеческой работы попадались редко. Где-то виднелась старая зарубка на стволе, где-то под мхом угадывался давний пень. Всё это лишь подтверждало, что когда-то тропой пользовались, но после того, как заимку оставили, она тоже оказалась брошенной.

Примерно к обеду лес впереди расступился. Мой путь упёрся в просеку, по которой проходила дорога. Вот здесь уже сомнений не оставалось: ею пользовались. Хорошо различались две неглубокие колеи, местами заполненные мутной водой. На влажной земле отпечатались следы копыт, попадались широкие вмятины от сапог.

Я присел и потрогал край одного из отпечатков. Земля ещё не успела осыпаться. Кто-то прошёл тут совсем недавно. Найда заинтересовалась следами, обнюхала дорогу и потянула вправо. Я последовал за ней, уже почти не сомневаясь, что человеческое жильё находится где-то неподалёку.

Пусть дорога и оставляла желать лучшего, идти по ней всё равно гораздо удобнее, чем пробираться через бурелом или ломиться сквозь густой подлесок. Я, наконец, смог прибавить шагу.

На всякий случай я привязал поводок Найды к поясу. Собака то и дело опускала нос к земле, проверяя след, и уверенно тянула вперёд.

Через некоторое время дорога резко забрала влево. За поворотом лес заметно поредел, и впереди открылся пологий склон, спускавшийся к небольшой речке. Через неё был переброшен неказистый деревянный мост, впрочем, достаточно широкий, чтобы по нему проехала телега. Противоположный берег поднимался гораздо круче, и наверху, на косогоре, виднелся частокол чьего-то двора, который дорога огибала слева. От него сбегала тропка к деревянным мосткам, возле которых покачивалась привязанная лодка.

До меня донёсся стук топора, а в воздухе различимо запахло дымом.

Найда остановилась и насторожила уши, потом втянула носом воздух и потянула сильнее.

– Спокойно, – я придержал её и ускорил шаг.

Чем ближе, тем отчётливее становился стук. Подойдя к мосту, я остановился и посмотрел вниз. Вода в речке оказалась прозрачной, сквозь неё виднелось каменистое дно. Мелкие рыбёшки посверкивали серебристыми росчерками в неглубоких ямах, но у меня не нашлось сил разглядывать их и определять виды.

Я ступил на мост. Под сапогами негромко заскрипели доски. Не успел дойти до середины, как со стороны двора раздался собачий лай. Сначала один пёс подал голос, почти сразу присоединился второй. Стук топора оборвался.

Я перешёл мост и начал подниматься. Лай становился громче. Найда ярилась и всё порывалась броситься вперёд.

Подъём закончился. Справа от меня тянулся забор, чуть вдали виднелись ещё несколько дворов, расположенных по обе стороны дороги.

За оградой послышался чей-то зычный окрик. Собаки немного унялись. Калитка открылась, и на дорогу вышел бородатый мужчина лет сорока пяти в простой рубахе с закатанными рукавами. Он остался стоять у калитки, держа руке топор, и молча ждал.

– Здравствуйте! – начал разговор я.

– Здорово живёте, – отозвался мужик.

Он коротко оглядел меня, задержал взгляд на винтовке и Найде.

– За каким делом к нам пожаловали?

– Сказать по правде, я тут не по делу. Заблудился. Вот пытаюсь выйти к людям.

Он покивал, будто именно этого и ожидал от меня услышать, и спросил:

– А идёте откель?

– Да кабы я сам знал. Отбился от товарищей вот и пытаюсь выбраться к Тихонькой.

– И давно плутаете?

– Да вот уж третий день как.

– А сами кем будете?

– Учёный я. Зоолог.

Мужик озадаченно нахмурился, и мне пришлось поспешно добавить:

– Животных изучаю.

– Ну ясно. Этого добра у нас хватает. Лес тут богатый.

Спина у меня совсем занемела, и я скинул понягу, чтобы перевести дух, а заодно решил представиться.

– Яков Аркадьевич Золотов, – я протянул руку.

Мужик на мгновение замешкался, потом всё же ответил на рукопожатие.

– Егор Михайлович Костылёв.

Он снова окинул меня взглядом, теперь уже без прежней настороженности.

– До Тихонькой вам отсюда неблизко. Что делать собираетесь?

– Хотелось бы сперва отдохнуть, – признался я. – И от еды тоже не откажусь. У меня есть деньги. Может, подскажете, у кого тут можно на постой определиться?

Егор Михайлович усмехнулся уголком рта.

– Думаю, решим это дело. Отобедать и у меня можно. А деньгами сорить не спешите. Мы народ простой, коли вы в беду попали, денег не попросим. Не принято в тайге так.

Мужик отворил калитку шире и посторонился, приглашая меня во двор. Я поднял понягу и последовал за ним.

Собаки снова подняли лай, едва завидев Найду. Егор Михайлович прикрикнул, и те нехотя отступили к сараю, продолжая ворчать.

– Суку свою придержите, – попросил хозяин. – Наши к чужим не сразу привыкают.

– Как скажете. Покажите только место, где привязать.

Во дворе пахло свежей щепой, дымом и навозом. Возле поленницы лежали расколотые чурбаки, рядом в колоде торчал топор.

Он кивнул на крыльцо.

– Проходите. Накормим сперва, а там уж расскажете, как вас в наши края занесло.

Егор Михайлович показал мне столб возле сарая, куда привязать Найду. Я поставил рядом миску с водой, которую хозяин вынес из сеней, и только после этого поднялся на крыльцо.

После яркого света я не сразу различил внутренность избы. Пахло свежим хлебом, печной золой и чем-то варёным, отчего желудок тут же напомнил о себе.

Из-за перегородки вышла женщина примерно одних лет с хозяином. Увидев меня, она остановилась и вопросительно посмотрела на мужа.

– Гость у нас, – пояснил Егор Михайлович. – В тайге заплутал, да Бог помог – к деревне нашей вывел.

Женщина перевела взгляд на меня, задержалась на грязной одежде и, кажется, сразу всё поняла.

– Сперва человеку умыться надобно, – заметила она. – А потом уж за стол.

– Верно говоришь, – согласился хозяин. – Яков Аркадьевич, это жена моя, Прасковья Фёдоровна.

Я поздоровался и поблагодарил за гостеприимство.

Хозяйка принесла таз, кувшин с водой и чистое полотенце. Умывался я долго, с наслаждением. Холодная вода смывала с лица пыль и пот, и после первых же пригоршней мне показалось, будто сразу сбросил груз нескольких дней усталости.

Когда вернулся в горницу, на столе уже стояли миска с горячей похлёбкой, хлеб и кружка молока.

– Садитесь, – пригласил Егор Михайлович. – Разговоры потом.

Я не возражал.

Простая похлёбка после сухарей и случайной лесной еды показалась почти праздничной. Я ел торопливо и сдерживался, чтобы не набрасываться на угощение.

Хозяева не мешали. Прасковья занималась у печи, Егор Михайлович сидел напротив и время от времени поглядывал на меня, но вопросов пока не задавал.

Только когда я утолил голод и отложил ложку, он спросил:

– Так что же с вами стряслось? Как одни-то в тайге остались?

Я начал с того, как вообще очутился в этих местах. Рассказал, что приехал на Дальний Восток по поручению Общества акклиматизации, чтобы поймать для зверинца тигров, и что вместе с охотниками несколько недель ходил по тайге. Про саму охоту говорил коротко, но всё же упомянул, что нам удалось взять двух тигрят живьём.

Костылёв удивлённо покачал головой.

– Это ж надо... Живого тигра взять! Как вам от мамки-то удалось отбиться?

Я продолжил рассказ о ночном нападении на лагерь, о том, как Северцев получил рану, и о том, как нам пришлось разделиться.

Когда дошёл до смерти товарища, Егор Михайлович промолвил:

– Достойный, по всему видать, человек был. Да такой грех напоследок на душу взял!

– Он знал, что умрёт, и не хотел, чтобы я терял с ним время, – ответил я.

Костылёв уверенно возразил:

– Человеку не дано самому решать, когда ему перед Господом предстать.

Я спорить не стал. После всего, что произошло, мне меньше всего хотелось рассуждать о том, имел ли Григорий Дмитриевич право распорядиться последними часами своей жизни.

Я лишь закончил историю, поведав, как похоронил товарища, а после сбился с пути.

– Повезло, что на дорогу нашу вышел, – заметил Егор Михайлович.

– Тропа с заброшенной заимки привела.

– А! Так ты на Тихоновскую заимку выплутал.

– Да, и ночевал там. А отчего она заброшена? Там на могиле мужчины надпись то ли от сына, то ли от дочери. Куда подевался ребёнок?

Костылёв помрачнел и махнул досадливо рукой:

– Сын у них был. Погиб. Дурная история вышла. Ну её! Всё давно уже быльём поросло.

Я догадался, что он не хочет вдаваться в подробности.

И точно: хозяин тут же навёл разговор на другое:

– Дух от вас, Яков Аркадьевич, крепкий. Пойду-ка баньку вам истоплю. Не откажетесь?

– Не откажусь, – ответил я. – После трёх дней в тайге это будет царской роскошью.

Егор Михайлович усмехнулся и поднялся из-за стола.

– Скажете ещё! «Царской»! Передохните пока. Баня у нас во дворе, недолго растопить.

Хозяин вышел, а Прасковья Фёдоровна принялась убирать со стола.

Я хотел помочь, но она только рукой махнула:

– Не дело гостю в женские хлопоты лезть. Без вас управлюсь.

Я не стал навязываться. Усталость после еды навалилась сразу, будто всё это время только и ждала, когда я окажусь под крышей и перестану куда-нибудь идти. Я перебрался на лавку возле стены, вытянул ноги и сам не заметил, как задремал.

Разбудила меня Прасковья Фёдоровна.

– Баня готова. Ступайте, муж там ждёт.

Во дворе уже заметно похолодало. Солнце опустилось за лес, над крышами тянулся дым от небольшой баньки возле огорода. Егор Михайлович показал, где лежат чистое полотенце и сменные вещи.

– Одёжа моя, – пояснил он. – В вашей после бани только наново пачкаться. Прасковья приведёт в Божий вид, тогда и вернём.

Я поблагодарил, и он ушёл управляться по хозяйству.

В бане стоял сухой жар, и мне захотелось плеснуть воды на каменку. Тесное помещение сразу наполнилось паром. После нескольких дней пота, пыли, дыма и ночёвок под открытым небом горячая вода казалась едва ли не лучшим из всего, что могла предложить судьба здесь, на краю света.

Я долго мылся и хлестал себя берёзовым веником, пока кожа не покраснела, а тело не стало приятно тяжёлым. Потом ещё некоторое время просто сидел на нижнем полке, прислонившись спиной к горячим доскам и слушая, как потрескивают дрова в печи.

Когда я вышел, уже начало смеркаться.

В доме горела лампа. Через окно было видно, что за столом сидят уже не двое. Рядом с Егором Михайловичем находился незнакомый мужчина с густой проседью в бороде.

Я вошёл в горницу.

Егор Михайлович поднялся мне навстречу.

– Как банька? – поинтересовался он.

– Благодарствую! Уважили так уважили. Давно так не отдыхал, почитай, с самого Хабаровска.

– Вот и ладно! Как раз к ужину поспели. Знакомьтесь: Савелий Трофимович Нечаев, наставник наш.

Нечаев тоже встал. На вид ему было около пятидесяти. Держался он спокойно, без той настороженности, с какой встретил меня сам Костылёв, и смотрел прямо, внимательно.

– Уже наслышан о вас, Яков Аркадьевич, – произнёс он, протягивая руку. – Егор Михайлович рассказал, какого гостя к нам судьба занесла.

Я пожал протянутую руку.

– Боюсь, ничего значительного во мне нет – простой учёный.

– Полно вам скромничать, – ответил Нечаев. – Тигров живьём брать – дело нешуточное.

– Так в том моей заслуги мало. Со мной люди опытные шли. Если бы не они, не видать мне тигров.

Савелий Трофимович усмехнулся и жестом пригласил меня к столу.

– Всё одно дело нешуточное. Да и абы кого из столицы не прислали бы небось. Стало быть, ценят вас за учёность вашу.

Прасковья Фёдоровна поставила перед нами миски и принесла хлеб. Я сел напротив Нечаева. Теперь при свете лампы можно было лучше рассмотреть его лицо: широкое, спокойное, с глубокими складками у рта и внимательными серыми глазами. Говорил он негромко, без суеты, и по тому, как держался с ним Егор Михайлович, чувствовалось, что к его словам здесь привыкли прислушиваться.

Некоторое время я рассказывал об экспедиции. Нечаев расспросил, далеко ли мы забирались, много ли встречали зверя. Потом разговор перешёл на тигров.

– А доводилось ли вам, Яков Аркадьевич, слышать, чтобы тигры к жилью выходили?

– Если зверь здоровый, никогда не придёт. Обычно калеки таким промышляют: скот режут да собак со дворов воруют.

– И на людей может позариться?

– Да. Если он оленя или другого дикого зверя добыть не может, то и на человека с голоду посмотрит. А что, у вас тигр-людоед появился?

Нечаев переглянулся с Костылёвым.

– Кабы тигр, – проговорил Егор Михайлович.

Я взглянул на него.

– А кто же?

– Вот того и не знаем, – ответил Савелий Трофимович. – Зверь какой-то объявился. Неизвестный нам. Уж не первый год по округе бродит. Людей губит. Вот и думаю, может, вы, человек учёный, разберётесь?

Я призадумался. Сибирь огромная и малоизученная территория. Считай, целый континент. Кто знает, кого ещё обнаружит наука к тому моменту, когда на картах не останется белых пятен? Вон в Африке лет десять назад неизвестного науке родича жирафа нашли – окапи. И тоже никто не верил, что такое возможно. Не удивлюсь, если где-то в бескрайних просторах северных тундр до сих пор гуляют мамонты. Или саблезубые тигры.

Поэтому я ответил так:

– Вопрос, конечно, по моей части. Попробую вам помочь. Расскажете подробнее?

Нечаев помолчал, словно решая, с чего начать.

– Года три уже как эта напасть объявилась. Мы сначала думали – медведь. Да уж больно не похоже на медведя.

– А что не так?

– Медведь клыками рвёт да когтями дерёт. А тут… – Савелий Трофимович сделал паузу и взмахнул руками, словно помогая себе подобрать слова. – Будто весь изломан человек, изувечен.

– Так разве медведь не может поломать?

– Может, конечно. Но покойники-то не объедены были, не глодал их мишка.

– Кто ж тогда? На тигра ещё меньше похоже.

– Верно говоришь. И не барс это, и не волки.

– Думаете, зверь какой неизвестный?

Нечаев замялся, явно раздумывая, а потом ответил, испытующе глядя мне в глаза:

– Думаем, что зверь известный.

– Кто же?

Я терялся в догадках, лихорадочно вспоминая, кого же из зверей я ещё не припомнил.

– Чёрт лесной, – совершенно серьёзно сообщил Савелий Трофимович.

В другой раз я бы рассмеялся, но выражение лица моего собеседника заставило меня сдержаться.

– Чёрт лесной? – переспросил я. – С чего вы так решили? Кто-нибудь его видел?

Нечаев покачал головой.

– То-то и оно, что никто не видел. Тварь проклятая со всеми поодиночке расправляется.

– А с чего взяли, что чёрт?

– Да с того, что следы копыт видели.

Этот факт застал меня врасплох, однако тут же пришёл вполне разумный ответ:

– Сдаётся мне, что это лось мог быть. Если сохатый в гону, он сдуру вполне может человека затоптать.

– Четверых? – скептически сощурился Савелий Трофимович.

Аргумент получился сильным. Поверить в то, что один лось в разные годы затоптал несколько человек, было трудно.

Но я на всякий случай уточнил:

– А это по осени происходило?

Нечаев усмехнулся, видя, куда я клоню.

– Нет, как раз осенью, слава Богу, обходилось без беды.

Версия со взбесившимся во время гона лосем истаяла так же быстро, как и появилась.

– А когда в последний раз кто-то погиб?

– Так неделю тому. Фрол Доронин. До деревни совсем чуток не дошёл. На том берегу за поворотом в лесу нашли.

– Ну, хорошо, – сдался я, – вы видели отпечатки копыт. Так?

Савелий Трофимович и Егор Михайлович кивнули.

– А по следу собак пускать пробовали?

Мои собеседники переглянулись.

И Нечаев ответил, глядя на меня так, будто сомневался, стоит ли, вообще, говорить:

– А как же! Да вот ведь какая заковыка выходит: след уводит в лес, а потом обрывается.

– Вот так на ровном месте каждый раз и обрывается?

– Не на ровном месте, а на пепелище. Прямо посреди земли выжженной.

– Как? В каком смысле?! – изумился я.

– Да вот так. Круг там земли горелой. Видать, жар такой был, что камни кое-где оплавило. А по краям куски серы валяются. Мы думаем, чёрт себе лаз в Преисподнюю открывает и проваливается туда.

На этом мои научные гипотезы закончились. Вся эта история выглядела как местная легенда и, скорее всего, так и была бы воспринята мной, если бы не обстоятельство, что последняя смерть случилась совсем недавно. Это делало меня из стороннего слушателя чуть ли не участником происходящего.

Разыгралось любопытство. Я уже начал строить план изучения загадочного феномена, о котором мне поведал Нечаев, как тут вспомнил, зачем вообще прибыл сюда.

Где-то в тайге, вероятно, подходила к Тихонькой моя экспедиция. Меня ждали хлопоты с тигрятами и доставкой. Кроме того, я должен отчитаться перед Бартеневым о ходе экспедиции, передать собранные для музея коллекции. Нужно думать прежде всего о деле, а уж потом заниматься таинственными таёжными происшествиями.

– Савелий Трофимович, я бы с удовольствием помог вам разобраться с вашей историей, но, как я уже сказал, у меня есть дела и обязательства, которыми я связан. Мне нужно срочно догнать товарищей. Я очень благодарен вам за помощь, но завтра же хотел откланяться и поспешить в Тихонькую. Если у вас в деревне найдётся лошадь, я бы купил или взял её в найм. Егор Михайлович говорил, что денег брать не хочет, но если найдётся кто-то, готовый сопроводить меня до станции, то обещаю в долгу не остаться.

Нечаев поджал губы и с сожалением пояснил:

– Не в деньгах дело, Яков Аркадьевич. Ежели у вас нет времени помочь нам, в обиде мы не будем. Вы человек пришлый, а мы со своими бедами сами разберёмся. Только провожатого вам сейчас не найти. До Тихонькой проводить-то нетрудно, а обратно ему несколько дней одному по лесу идти. После Фрола никто на такое не согласится. Вот кабы вы помогли нам со тварью этой нечистой справиться, я бы вам и лошадь, и провожатого нашёл. Добрались бы до станции в лучшем виде! А сейчас не могу я никого просить с вами идти. Считай, на верную смерть посылать.

– Что именно от меня требуется?

– Вы человек учёный, много всего повидали небось, много знаете. Может, глянете хоть на следы да место, где чёрт под землю провалился? Авось придумаете, как изловить али сделать так, чтобы и не являлся больше. Молитвой у нас закрыть ему путь не получается. Видно, Богу угодно, чтобы прошли мы через сие испытание. Но вдруг и вас он к нам нарочно послал, а?

Я задумался.

Заманчиво, конечно. Орудием Божиего промысла мне ещё бывать не доводилось. По крайней мере осознанно. С другой стороны, можно с утра осмотреть следы и выжженное пятно земли. Может, и замечу что. Заноза тайны уже засела в моей пытливой душе, и приходилось бороться с собой, разрываясь между желанием взяться за разгадку этого странного дела и служебным долгом.

Видя сомнения и словно угадав мои мысли, Савелий Трофимович продолжал уговаривать:

– Последние дни намаялись вы изрядно. Отдохните хотя бы денёк у нас. Отоспитесь, отъешьтесь. Завтра следы посмотрите. Может, и придёт вам в голову, как нам помочь. А коли нет, мы вас с рассветом послезавтра соберём, припасами обеспечим да отправим к Тихонькой. После роздыху-то да с припасами всё одно быстрее доберётесь. А не выйди вы к нам, ещё неизвестно, сколько блукали. Устал я людей терять, Яков Аркадьевич. Каждая душа, невинно загубленная, сердце мне рвёт. Ну помогите, Христа ради!

Я встретился взглядом с Нечаевым и заметил в его глазах затаившуюся надежду.

Как отказать в таких обстоятельствах?

Да и просят ведь о малости – задержаться на день. Принимая во внимание оказанное гостеприимство, следовало откликнуться на просьбу попавших в беду людей.

– Хорошо, – сказал я наконец. – Один день я могу себе позволить. Утром посмотрю место и следы. А послезавтра отправлюсь в Тихонькую.

Лицо Савелия Трофимовича заметно посветлело.

– Вот и ладно. Утро вечера мудренее. Не стану больше вас сегодня тревожить – отдыхайте.

Он поднялся, простился с Егором Михайловичем и со мной и ушёл восвояси.

Хозяин проводил меня в небольшую комнату за горницей. Там уже была приготовлена постель. Он пожелал мне доброй ночи, прикрыл за собой дверь. Вскоре дом стих.

Сон пришёл не сразу. Я думал о том, как странно складываются обстоятельства. Ещё совсем недавно всё казалось понятным: тигры, дорога, Тихонькая, возвращение к своим. Теперь же я лежал в незнакомом доме и собирался с утра искать следы лесного чёрта.

Интересно, чтобы сказала по этому поводу Полина Матвеевна?

Наверное, заметила бы, что мне следовало выбрать профессию поспокойнее – такую, где самое опасное приключение за день – проспать на службу.

За мысленными препирательствами с Полиной Матвеевной я и уснул.