Седой эльф

1. Менестрель

***

Темно. Только тонкая полоска тусклого света пробивается из‑под тяжёлой двери. Сыро. В воздухе висит запах влажной земли, затхлости и старого дерева — будто сто лет никто не открывал окон. Холодно. Пол ледяной. Где‑то капает вода: кап… кап… кап… Звук отскакивает от каменных стен, из-за чего кажется, что он внутри головы. В углу шуршит — возможно, мышь или что‑то ещё, эльф боится представить. Он вжимается в угол и обвивает себя руками, не то пытаясь согреть, не то успокоить. Но дыхание только учащается. В груди давит, будто на неё положили что-то тяжёлое. Изредка доносятся приглушённые голоса сверху — смех, звон посуды, чьи‑то шаги. Там праздник, там тепло, там жизнь. Мерзкие убийцы, предатели, трусы и подлецы сейчас пируют, отмечая свой нечестный успех. А здесь тишина и темнота, и лишь на стене пляшут тени от слабого света из щели. Они похожи на злых духов из сказок, которые эльфу в детстве читала мама, а потом успокаивала его, говорила, что это всё неправда, и бояться не нужно. Он закрывает глаза, чтобы не видеть этих теней. Дверь со скрипом отворяется, от этого глаза словно сами по себе распахиваются, и он видит на пороге ужасное мерзкое чудовище. У него огромные пустые глазницы и пасть со множеством острых зубов. Чудовище усмехается, протягивая к нему безобразные изогнутые лапы с когтями.

«Иди сюда, маленький эльф», — рычит оно, приближаясь к нему.

Эльф отчаянно кричит и… Распахивает глаза. Всё это был страшный сон, теперь он в своей комнате, а в окно светит солнце.

***

Элларион сбежал из дома на рассвете, пока его родители ещё крепко спали, а утренний туман окутывал всё вокруг. За спиной у него в футляре висела лютня, подаренная дедом, в кармане лежали несколько сушёных фруктов и мешочек с монетами, которые он копил несколько месяцев. Юноша не был бунтарем, просто он точно знал, что его место не среди тех, кто плетёт венки и ухаживает за садами, а там, где звучат песни и истории, куда его ни в какую не хотели пускать родители.

Он шёл по большому древнему лесу, напевая весёлую мелодию. Эльфийский лес, как ему и полагалось, был очень красив. Деревья шелестели листьями, словно переговаривались между собой, а солнечные лучи пробивались сквозь кроны, создавая на земле причудливые узоры. И всё бы было прекрасно, но вскоре Элларион понял, что заблудился. Так по лесу и проплутал он целый день, словно по заколдованному кругу, и лишь на закате вышел к небольшому ручью. У воды сидел эльф с седыми волосами, что было достаточно странно для эльфа, и пронзительными фиолетовыми глазами. Он смотрел на своё отражение, и в его взгляде читалась такая глубокая печаль, что юноша даже на мгновение замер, но после всё же собрался с силами и решил не терять бодрость духа.

— Здравствуйте, — обратился он к незнакомцу. — Я немного заблудился. Вы не подскажете, как выйти к большой дороге?

Незнакомец поднял глаза. Его взгляд был холодным, почти враждебным.

— Зачем тебе дорога? — спросил он глухо. — Куда ты хочешь пойти?

— Я хочу попасть в город, чтобы стать менестрелем! — с энтузиазмом ответил ему Элларион, делая вид, что не замечает враждебного настроя. — Путешествовать, петь, рассказывать истории…

— Мечтать легко. Жить с мечтами — сложнее. — он горько усмехнулся.

Но что‑то в этом юном эльфе: его искренность, свет в глазах, заставило эльфа смягчиться. Он молча указал направление, но Элларион не ушёл.

— А как же вы? Почему сидите здесь в одиночестве?

Незнакомец едва не ответил ему «не твоё дело», но вовремя сдержался. Не стоит грубить, мальчик ничего не сделал.

— Потому что так лучше, — сухр отрезал Мэй.

— Но одному же грустно… — упрямо стоял на своём Элларион. — А давайте я вам спою?

И, не дожидаясь ответа, он достал лютню, а после заиграл весёлую песню о солнечных лучах и лесных феях. Седой эльф хотел было встать и уйти, но что‑то его остановило. Мелодия была простой, но такой светлой, что на мгновение он забыл о своей боли.

— У меня недалеко дом, — неожиданно для себя сказал Мэй. — Сегодня ты можешь переночевать там, а завтра помогу тебе выбраться из леса. Один ты явно не доберёшься.

Элларион просиял и поблагодарил его. Вместе они направились в лес.

— Меня зовут Элларион, а вас? — спросил юноша, с трудом нагоняя старшего, который с твёрдой уверенностью шагал по траве.

— Мэй, — ответил он. В его голосе больше не было вражды.

Дом Мэя стоял на опушке, скрытый от чужих глаз высокими елями. Он открыл дверь и пропустил Эллариона вперёд. Тот зашёл и сразу же огляделся по сторонам, отмечая про себя, что обстановка весьма скромная, мебели было по минимуму, ни малейшей безделушки. Но Элларион всё равно восхитился.

— Как уютно! А вы здесь один живёте?

— Да.

— И не скучно?

Мэй промолчал. Пройдя в глубь комнаты, он разжёг огонь в очаге и поставил чайник. Элларион устроился у огня, подхватил лютню и, бросая взгляды на Мэя, заиграл другую песню — на этот раз тихую, задумчивую.

— А ты хорошо играешь, — неожиданно сказал Мэй.

Элларион даже не ожидал комплимента от него, поэтому смутился, но ответил сразу же:

— Спасибо! Меня дед учил. Он тоже был менестрелем.

Мэй молча поставил на стол две грубые глиняные кружки и чайник с травяным чаем. Движения его были размеренными, почти механическими, словно он проделывал это сотни раз.

— Спасибо, что приютили, — Элларион неловко поправил непослушную прядь волос. — Я правда не хотел навязываться, просто… Лес оказался больше, чем я представлял, вот я немного и растерялся.

Мэй налил чай в обе кружки и сел напротив. Его фиолетовые глаза на мгновение задержались на лютне.

— Ты серьёзно собраешься бросить дом, семью, привычный уклад, чтобы стать менестрелем?

— О, да! — просиял Элларион. — Я же самого детства мечтал. Представляете, выступать на праздниках, путешествовать от города к городу, сочинять баллады о великих подвигах и простых радостях… Дедушка говорил, что музыка — это язык, который понимают все, даже если слова разные.

Он на мгновение замолк, потом добавил чуть тише:

— Родители, конечно, не в восторге. Они хотели, чтобы я остался, помогал в саду, учился древним ремёслам… Но я не могу. Я без музыки как рыба без воды.

Мэй сделал медленный глоток чая, задумчиво глядя на юношу.

— А если не получится? Если выяснится, что реальный мир менестрелей не такой радужный, как в твоих мечтах? Что ты будешь делать тогда?

Элларион на секунду задумался, потом широко улыбнулся.

— Тогда я буду петь тем, кому это нужно. Для детей в деревнях, для усталых путников у костра, для одиноких стариков. Разве это плохо? Музыка ведь не только для больших залов. Она может согреть, утешить, напомнить о чём‑то светлом.

Он осторожно провёл пальцами по струнам лютни.

— Вот, послушайте, это песня, которую дедушка сочинил для бабушки. Она простая, но в ней есть и радость, и грусть, и надежда.

И Элларион заиграл. Мелодия была хоть и незамысловатой, но удивительно светлой, как будто луч солнца, пробившийся сквозь грозовые тучи. Мэй невольно замер, слушая. В груди что‑то дрогнуло — давно забытое чувство. И сквозь толщу льда будто пробился тонкий росток чего-то нового.

Когда же песня закончилась, повисла долгая пауза. Элларион смущённо опустил глаза.

— Ну, как?

— Хорошо, — тихо произнёс Мэй. — Очень. Ты… играешь с душой.

— Спасибо! Знаете, я думаю, что музыка может помочь тогда, когда даже слова бессильны. Она как мост между сердцами.

Мэй помолчал, потом неожиданно спросил:

— А ты когда‑нибудь терял кого-то близкого тебе?

Улыбка Эллариона тут же померкла. Он не ожидал такого вопроса.

— Дедушку. Он умер прошлой весной. Я тогда и решил, что пора идти своим путём. Чтобы его искусство не пропало, чтобы песни, которым он меня научил, звучали дальше. — Он поднял глаза. — Мне было очень тяжело. Но когда я играю его песни… Мне кажется, он всё ещё рядом.

Мэй медленно кивнул. Впервые за долгое время он почувствовал, что кто‑то по‑настоящему может его понять.

— Чай остывает, — сказал он чуть мягче, чем раньше, и пододвинул кружку ближе к Эллариону. — И… Спасибо, что играешь. Я так давно не слышал ничего столь… Живого.

Юноша снова улыбнулся, на этот раз более спокойно, без прежней восторженности, но с искренней теплотой.

— Всегда рад поделиться. Тогда, может быть, завтра я сыграю для вас что‑нибудь ещё?

Мэй сдержанно кивнул, но в глубине души уже знал: он хочет услышать ещё песни этого юного эльфа. И, возможно, впервые за долгие годы, готов позволить себе слушать их не в одиночестве.

***

На следующий день Элларион должен был уйти, но он задержался. И ещё на день. И ещё. Мэй не прогонял его, наоборот, он сам искал причины, чтобы юный менестрель остался с ним. Хотя бы ещё на один день. Старший чувствовал, как с Элларионом ему становится так легко, как не было уже давно.

Утром Мэй вышел из хижины и застыл на месте. Элларион сидел на поваленном дереве и что‑то напевал, перебирая струны лютни. Его волосы золотились в лучах восходящего солнца, а лицо светилось такой чистой радостью, что Мэй на мгновение забыл о шраме на щеке, который делал его скованнее — старший боялся, что юноша его увидит и начнёт расспрашивать), о седых волосах, о всех своих ранах, и просто вдохнул полной грудью. Кто говорит, что воздух ничем не пахнет, заблуждается. Он пахнет, только для каждого по-разному. Сейчас для Мэя воздух пах хвоей, сырой землёй и… Надеждой.

— Ты сочиняешь? — тихо спросил он, подходя ближе.

Элларион вздрогнул, но тут же заулыбался:

— Да! Хочу написать новую песню… О том, как всё может стать лучше. Но пока только начало есть.

Он подхватил лютню поудобнее и напел:

— Синие звёзды на глади воды, Шёпот рассвета, мечты и следы. Рядом с тобой не боюсь никогда, В сердце весна, и душа молода.

Мэй стоял и слушал, чувствуя, как что‑то в груди разжимается, будто ржавые цепи, сковывавшие его годами, начали рассыпаться. Он сел рядом и впервые за долгое время глубоко вдохнул без боли.

— Ты видишь мир совсем иначе, — неожиданно сказал Мэй.

— А ведь это ты помогаешь мне его лучше разглядеть, — улыбнулся Элларион. (Они давно уже перешли на «ты») — Без тебя я бы уже раз десять заблудился.

***

Следующий день выдался необычно тёплым для конца осени. Элларион и Мэй сидели на своём излюбленном месте — поваленном дереве у ручья. Первый перебирал струны лютни, подбирая новую мелодию для песни, а второй задумчиво разглядывал рябь на воде.

— А помнишь ту песню, что ты вчера начал напевать? — воодушевлённо спросил у Мэя Элларион. — У неё такой необычный ритм, будто шаги по лесной тропе. Давай попробуем её досочинить вместе?

Мэй замер. Его пальцы, только что расслабленно сжимавшие ветку, побелели от сильной хватки.

— Не надо, — глухо отозвался он.

— Да ладно тебе! — воодушевлённый юноша не заметил перемены в голосе старшего. — Ты ведь явно слышал её где‑то раньше. Может, в детстве? Расскажи, откуда она?

Слово «детство» стало спусковым крючком. В голове отчётливо пронеслись воспоминания: смех родителей, солнечный свет сквозь кроны деревьев, ощущение безопасности… И тут же всё это сменилось огнём, криками, болью. А потом ледяной пол подземелья, темнота и чудовище с пустыми глазницами. Мэй резко поднялся со своего места, и ветка жалобно хрустнула в его руке.

— Хватит, — его голос прозвучал жёстче, чем он хотел. — Не нужно этого.

Элларион опешил:

— Мэй, я просто…

— Я сказал — хватит! — эльф отшвырнул обломок ветки. Его глаза потемнели. — Ты ничего не понимаешь. И не пытайся.

Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и зашагал в чащу, ломая сухие ветки. Элларион хотел броситься за ним, но остановился. Он видел, как напряжена спина Мэя, как судорожно вздымаются плечи — будто тот борется с чем‑то внутри себя. Юноша понял, что если побежит следом, сделает только хуже.

А Мэй тем временем шёл, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, царапали, но он этого и не замечал. Внутри бушевала буря: злость на Эллариона за его наивное любопытство, но большая злость на себя, за то, что позволил себе расслабиться, и на мир, который снова напомнил о боли. Он остановился только у старого дуба, огромного, корявого, с трещинами в коре, напоминавшими ему себя со своими шрамами. Прислонившись лбом к шершавой поверхности, он попытался выровнять дыхание, но никак не выходило — в голове крутились обрывки воспоминаний. Кхрик матери, заглушённый грохотом обрушившейся крыши, холод плена, въевшийся в кости, седина, появившаяся за одну ночь, как клеймо пережитого ужаса…

«Зачем я вообще позволил ему остаться?» — думал Мэй. — «Было же хорошо в одиночестве. Никто не трогал, не спрашивал, не пытался залечить то, что не лечится…»

Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль немного отрезвила.

«Но… Он ведь не со зла. Просто не знает. Не видел того, что видел я».

Мэй поднял голову к небу, проглядывавшему сквозь кроны. Где‑то вдали каркнула ворона. Тишина леса, которая раньше казалась ему спасительной, теперь давила. Впервые за долгое время он осознал, как одинок, по‑настоящему одинок, даже когда рядом кто‑то есть.

Элларион тем временем вернулся к дому. Его руки дрожали — не то от страха, не то от растерянности. Он поставил лютню у стены, потом поднял, снова поставил. Наконец, решился.

На кухне он заварил травяной чай — тот самый, с мятой и лесными ягодами, который Мэй однажды одобрил. Налил в две кружки. На тарелку выложил печёные яблоки, политые мёдом, — их он припас ещё вчера, надеясь угостить друга.

Рядом положил короткую записку:

«Я оставлю это у двери. Чай ещё тёплый. Я буду у ручья, если захочешь поговорить. Если нет, я пойму. Прости, что обидел тебя».

Выйдя на крыльцо, Элларион аккуратно поставил поднос на ступеньку. Поколебавшись, добавил к нему гладкий речной камень, который нашёл утром, — тот самый, что Мэй крутил в руках вчера, сам того не замечая. А потом тихо спустился с крыльца и направился к ручью, стараясь ступать бесшумно.

Мэй вернулся через час. Он шёл медленнее, чем убегал, — усталость и раздумья взяли своё. У крыльца он замер, увидев поднос.

Запах мяты и мёда ударил в нос, и неожиданно в горле встал ком. Он поднял кружку, чувствуя, как тепло проникает в ладони. Прочитал записку — буквы расплывались перед глазами.

«Он мог бы обидеться. Мог бы накричать в ответ или уйти сам. Но он… Сделал это».

Мэй сел на ступеньку, обхватив кружку обеими руками. Отпил глоток — чай был именно такой температуры, как он любил. Рядом лежал камень, отполированный водой, гладкий и тяжёлый. Где‑то в глубине души что‑то дрогнуло. Старший глубоко вдохнул, глядя на закат, окрашивавший деревья в золотистые тона. Потом встал, взял поднос и занёс его внутрь. Перед тем как закрыть дверь, обернулся в сторону ручья и тихо произнёс:

— Спасибо, Элларион.

Звук его голоса, нарушивший лесную тишину, показался ему непривычным. Но на этот раз не болезненным.

Этот день стал значимым для них обоих. Мэй впервые осознал, что Элларион не ему враг и не надоедливый собеседник, а тот, кто готов ждать и принимать его таким, какой он есть. Друг. А Элларион понял, что исцеление — это не громкие слова и настойчивые попытки «всё исправить», а тихое присутствие и уважение к чужой боли.

***

С тех пор прошло уже несколько недель, и вот они вновь сидели у ручья. Вода тихо журчала, огибая камни, а в воздухе витал запах влажной земли и хвои, ставший уже родным. Элларион наигрывал что‑то тихое на лютне, но вдруг остановился и посмотрел на Мэя.

— Ты никогда не говоришь о себе, — мягко заметил он, вспоминая ту ситуацию, а потому стараясь лишний раз не давить на него. — Откуда ты? Где твой дом?

Мэй замер, его пальцы невольно коснулись шрама на щеке. Он долго молчал, глядя на воду, словно видел в ней картины прошлого.

— Дома больше нет, — наконец произнёс он глухо. — Поселение, где я родился… Его уничтожили.

Элларион перестал играть и внимательно посмотрел на него.

— Мне… очень жаль, — тихо сказал он. — Как это случилось?

Мэй сжал кулаки, его голос стал ещё тише:

— Я был ещё совсем ребёнком. Мы жили в долине Лунных Озёр, там, где растут серебристые берёзы… — он запнулся, глубоко вдохнул. — Это было на рассвете. Я проснулся от криков.

Он закрыл глаза, и Элларион увидел, как дрожат его ресницы.

— Люди пришли с факелами. Они не просто хотели захватить земли — они хотели истребить нас. Я выбежал из дома… И увидел, как… — Мэй сглотнул, его голос надломился. — Мои родители… Они пытались меня защитить. Отец бросился вперёд, мать заслонила меня собой. Я до сих пор слышу её крик…

Элларион невольно потянулся к нему, но не решился дотронуться. Он просто сидел, затаив дыхание, чувствуя, как сжимается сердце.

— После этого всё изменилось, — продолжил старший, открыв глаза. Они были полны боли, но в них уже не было слёз — все они были выплаканы много лет назад. — Эльфы больше не могли оставаться мирными. Нас загнали в угол. И я пошёл в армию добровольцем. А куда ещё было идти сироте, оставшемуся без дома, без родителей, совсем без всего…

Он провёл рукой по седым волосам.

— Сначала было легче, чем мне казалось. Когда ты постоянно занят, каждый день учишься сражаться, когда знаешь, что должен отомстить за то, что они сделали… Но потом наш отряд перебили, а уцелевших, в том числе и меня, взяли в плен. Они знали, что я эльф. И ненавидели нас за то, что мы… Другие. За то, что мы живём дольше, за то, что видим острее, за то, что просто существуем. Они хотели сломать меня. Пытались заставить отречься от своего народа, от памяти о родителях. Били, морили голодом, держали в темноте, и… И…

Он не смог продолжить. Мэй коснулся шрама:

— Это — память о том, что они со мной сделали. Но не самая страшная. Самая страшная — вот здесь, — он приложил руку к груди. — Я перестал чувствовать что‑либо. Радость, страх, надежду. Всё это исчезло, осталась лишь пустота.

Элларион наконец решился — он осторожно положил руку на плечо Мэя.

— Но ты выжил, — сказал он твёрдо. — Ты здесь. Ты дышишь, видишь этот лес, слышишь воду… Это значит, что они не смогли тебя сломать до конца.

Мэй посмотрел на него — впервые за весь рассказ его взгляд не был отстранённым. В нём появилось что‑то новое: удивление, может быть, даже слабая искра надежды.

— Я так долго убеждал себя, что чувства — это слабость, — прошептал он. — Что если я не буду ни к кому привязываться, то не будет новой боли…

— Но боль уже есть, — мягко перебил его Элларион. — И она не уйдёт, если прятаться от мира. Она уйдёт, только если позволить кому‑то помочь её нести.

Мэй долго молчал. Потом тихо произнёс:

— Спасибо, что выслушал. Никто… Никто не знал всего этого.

— А теперь я знаю. И я никуда не уйду.

Он снова взял лютню и заиграл — на этот раз не простую весёлую мелодию, а что‑то спокойное и утешающее, словно обнимая звуком. Мэй слушал, и впервые за много лет ему захотелось… Поверить.

***

Постепенно что‑то начало меняться. Мэй стал чаще улыбаться — сначала едва заметно, потом всё искреннее. Он начал помогать Эллариону сочинять песни, рассказывал ему старые эльфийские легенды, которые тот превращал в баллады, и однажды Элларион предложил:

— У меня появилась идея, давай сделаем так: я буду сочинять песни, а ты — учить меня всему, что знаешь. О лесе, о жизни, о том, что пережил. Из этого получатся самые настоящие баллады, не выдуманные, а настоящие. И люди, и эльфы будут слушать их и понимать: даже после самой тёмной ночи наступает рассвет.

Мэй долго молчал, потом кивнул:

— Договорились.

Он протянул руку, и Элларион крепко её сжал. В этот момент оба поняли: их встреча не была случайностью.

На следующее утро Мэй впервые за много лет собрал вещи не для одинокого похода, а для путешествия вдвоём. Он достал из сундука старый дорожный плащ, почистил кожаные доспехи, проверил лук и стрелы.

— Ты уверен? — спросил он у Эллариона, который с энтузиазмом упаковывал в сумку свитки с набросками песен и запасные струны для лютни.

— Абсолютно! — Элларион закинул лютню за спину. — Мы будем идти от деревни к деревне, от города к городу. Ты будешь рассказывать истории, а я петь. Мы будем вместе.

Мэй улыбнулся, и на этот раз по‑настоящему, без тени горечи.

— Тогда в путь?

— В путь!

Они вышли из леса рука об руку. Впереди их ждали дороги, новые встречи и, возможно, испытания. Но теперь Мэй знал: он больше не один. А Элларион верил, что их песни смогут исцелить не только душу одного эльфа, но и многих других, кто потерял надежду.

И где бы они ни появлялись после, люди и эльфы замечали одно и то же: седовласый воин с фиолетовыми глазами больше не смотрел в землю. Он шёл рядом с юным менестрелем, иногда улыбался, а порой даже подпевал тихим голосом — так, будто заново учился жить.

2. Прошлое

***

Мэй родился в небольшом эльфийском поселении в долине Лунных Озёр — месте, где росли прекрасные серебристые берёзы, чьи ветви в лунные ночи отливали мягким жемчужным светом. Их дом стоял на опушке, рядом с ручьём, чьи прозрачные воды пели свою вечную песню.

Его отец, мастер луков, учил его искусству охоты. Широкие ладони отца ловко выстругивали древки, а его голос, низкий и спокойный, объяснял:

— Стрела летит туда, куда ведёт сердце, — сказал отец, улыбаясь, когда Мэй в десять лет впервые взял в руки лук. — Если оно чисто — попадёшь в цель.

Эти слова запали ему в душу. Мэй тренировался каждый день, оттачивая движения, запоминая ветер, угол, расстояние. К тринадцати годам он уже мог подстрелить белку на бегу — и делал это не ради забавы, а чтобы помочь семье.

Мать, знахарка, передавала ему знания о целебных травах. Она учила различать запахи, слушать шёпот листьев, понимать, какую силу таит в себе каждая травинка.

— Природа не даёт нам ничего просто так, — говорила она, показывая, как заваривать настой из тысячелистника. — Мы берём, но должны и отдавать.

Они жили в достатке, но не как богачи, а как простые эльфы, ценящие простые радости: утренний свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев, пение птиц на рассвете, смех детей у костра по вечерам.

Мэй обожал забираться на высокие ветки, чтобы увидеть весь лес — бескрайнее море зелени, уходящее за горизонт. Он слушал истории у костра: отец рассказывал о древних героях, чьи подвиги воспевались в песнях, а мать — о мудрости природы, о том, как всё в мире связано невидимыми нитями.

Однажды вечером, когда Мэй сидел рядом с отцом, наблюдая, как тот полирует тетиву нового лука, к ним подошёл старый эльф по имени Лирэн — хранитель древних преданий. Он окинул мальчика внимательным взглядом и сказал:

— В тебе есть огонь, Мэй. Не гаси его.

Мэй засмеялся, чувствуя, как тепло разливается в груди. Он хотел стать таким же, как отец: сильным, мудрым, умеющим и защитить, и исцелить.

Но мир оказался не таким безобидным.

***

Всё изменилось, когда Мэю исполнилось тринадцать.

То утро начиналось как обычно: он собирался на охоту с отцом. Мать, как всегда, дала ему с собой мешочек с сушёными ягодами и травами — «на всякий случай».

— Будь осторожен, — улыбнулась она, погладив его по каштановой макушке.

А через несколько часов всё превратилось в кошмар.

Нападение было внезапным. Люди, которых эльфы давно считали отогнанными от своих земель, вернулись. С оружием, с ненавистью в глазах. Мэй помнил крики, запах дыма, блеск стали…

Он видел, как упал отец — стрела попала в грудь, и глаза, ещё мгновение назад полные тепла, остекленели. Он слышал последний крик матери, оборвавшийся на полузвуке.

Мир рухнул в одно мгновение.

«Нет… нет, этого не может быть», — мысленно кричал Мэй, но тело уже действовало само: он бросился к родителям, потом в лес, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, царапая лицо ветками.

После того дня всё изменилось. Мэй больше не смеялся так легко. Каштановые волосы, ещё недавно отливавшие медью, начали седеть — сначала едва заметно, потом всё сильнее, пока не стали совсем белыми.

После нападения на поселение Мэй несколько дней скитался по лесу. Он не ел, почти не спал, просто шёл вперёд, пока не упал от изнеможения у ручья. Его нашёл старый эльф по имени Таэрин — лесник, который жил уединённо на окраине долины.

— Ты живой ещё, парень? — хрипло спросил он, склонившись над Мэем.

Мэй с трудом сфокусировал взгляд. Перед глазами всё плыло, но он узнал соседа — тот иногда приходил к его отцу за новыми луками.

— Мои… родители… — прошептал Мэй, и голос сорвался.

Таэрин тяжело вздохнул, помог ему подняться и отвёл в свою хижину. Несколько дней он выхаживал мальчика: поил травяными настоями, уговаривал поесть, менял повязки на ссадинах.

— Я не могу здесь оставаться, — однажды сказал Мэй, глядя в окно на серебристые берёзы долины Лунных Озёр. — Всё напоминает о них.

— И куда ты пойдёшь? — спросил старый эльф.

— Туда, где смогу что‑то сделать. Чтобы такое больше не повторилось.

Он долго смотрел на него, потом кивнул:

— Есть отряд добровольцев. Они набирают всех, кто готов сражаться. Я отведу тебя к ним.

***

Путь до лагеря занял три дня. Мэй шёл молча, почти не разговаривая. Элариэль тоже не настаивал на беседах — понимал, что слова сейчас бесполезны.

Лагерь находился в глубине леса, у подножия гор. Несколько десятков эльфов тренировались с луками и мечами, другие чинили доспехи или готовили еду. Командир отряда, знакомый Мэю эльф по имени Лирэн, встретил их у входа.

— Ещё один? — спросил он, окинув Мэя взглядом. — Юный. Сколько тебе лет?

— Четырнадцать, — ответил Мэй, добавив себе один год. И не сильно соврал, ведь скоро ему действительно должно было столько исполнится. Но Лирэн нахмурился:

— Слишком молод. Мы не берём таких.

— Я умею стрелять из лука, — твёрдо сказал Мэй. — И знаю лес лучше многих. Я видел, что сделали люди с моим домом. Я хочу помочь.

— Все хотят помочь, — вздохнул командир. — Но война — не место для детей.

— Он действительно хорошо стреляет, — вмешался Таэрин. — Я видел, как он подстрелил белку на бегу. И он вынослив — три дня шёл без жалоб.

Лирэн помолчал, потом кивнул:

— Хорошо. Но сначала — испытание. Покажи, на что способен.

Он отвёл Мэя на тренировочную площадку.

— Пять мишеней. Расстояние — тридцать шагов. У тебя пять стрел. Показывай.

Руки Мэя слегка дрожали, когда он брал лук. Он закрыл глаза, вспоминая голос отца. «Стрела летит туда, куда ведёт сердце». Глубоко вдохнул и выдохнул.

Первая стрела попала в центр мишени. Вторая — чуть левее. Третья, четвёртая и пятая — точно в яблочко.

Лирэн приподнял бровь:

— Неплохо. А теперь — на полосу препятствий.

Следующие несколько часов Мэй бегал, прыгал, карабкался, ползал под заграждениями. Он не чувствовал усталости — только холодную решимость. Когда он закончил, Лирэн одобрительно кивнул:

— Ладно, мальчик. Ты принят. Но запомни: здесь нет места слабости. Ты должен быть готов ко всему.

— Я готов, — тихо ответил Мэй.

***

Первые недели в отряде дались ему тяжело. Другие эльфы, которые были гораздо старше и опытнее, относились к нему настороженно.

— Чего ты тут забыл, малыш? — усмехнулся один из воинов, высокий эльф с тёмными волосами. — Игра в войнушку закончилась.

Мэй промолчал, но в глазах у него что‑то вспыхнуло.

— Дай ему шанс, Эланор, — вступился за него Таэрин, который остался в отряде. — Он не такой простой, как кажется.

На следующей тренировке Эланор вызвался сразиться с Мэем на деревянных мечах.

— Посмотрим, чему тебя научили, — насмешливо сказал он.

Бой длился недолго. Мэй не был силён в фехтовании, но использовал ловкость и знание леса: уворачивался, делал подсечки, заставлял противника тратить силы. В конце концов Эланор опустил меч.

— Недурно, — признал он. — Может, из тебя что‑то и выйдет.

Постепенно отношение к Мэю начало меняться. Он упорно тренировался, выполнял все задания, никогда не жаловался. Лирэн заметил его упорство и стал поручать ему более сложные задачи: разведку, наблюдение, доставку сообщений.

Однажды вечером, когда отряд отдыхал у костра, Лирэн подошла к Мэю:

— Ты изменился, — сказал он. — В твоих глазах больше нет огня того маленького Мэя, которого я знал. Но появилась сталь. Это хорошо для воина. Но помни: если потеряешь все чувства — станешь таким же, как те, против кого сражаешься.

Мэй посмотрел на него и впервые за долгое время чуть заметно улыбнулся:

— Я помню слова отца. Стрела летит туда, куда ведёт сердце. Моё сердце ведёт меня сюда.

Лирэн кивнул и положил руку ему на плечо:

— Тогда будь верен ему. И будь осторожен.

Так Мэй стал частью армии эльфов. Он больше не был беззаботным мальчиком из долины Лунных Озёр — он стал воином. Но где‑то глубоко внутри он всё ещё хранил память о родителях, о доме и о том мальчике, которым когда‑то был. Эта память не давала ему ожесточиться окончательно, хотя он и старался казаться холодным и отстранённым.

В армии он старался держаться особняком: пока другие эльфы шутили, обменивались историями, вспоминали дома и семьи, Мэй молчал. А когда кто‑то пытался заговорить с ним, то коротко отвечал и отворачивался.

— Ты слишком молод, чтобы носить столько боли, — однажды сказал ему старый воин. — Отпусти прошлое, иначе оно тебя убьёт.

Мэй лишь сжал губы и промолчал. Как отпустить то, что стало частью тебя?

Он стал отличным лучником: хладнокровным, метким, умеющим сливаться с лесом. Командир Лирэн ценил его за умение действовать в одиночку. Мэй мог сутками выслеживать противника, не выдавая своего присутствия.

***

Однажды день Мэй получил приказ: разведать окрестности заброшенной крепости на границе эльфийских земель. Разведка донесла, что люди покинули эти места, но командование хотело убедиться наверняка.

Утро выдалось туманным. Густая пелена окутала лес, приглушая звуки и размывая очертания деревьев. Мэй двигался бесшумно, как и учили: шаг, пауза, прислушаться, осмотреться, следующий шаг. Лук был наготове, стрела наложена на тетиву.

У подножия холма, на котором стояла крепость, Мэй остановился. Что‑то было не так. В воздухе витал едва уловимый запах дыма — чужого, с примесью железа и кожи. Он присел на корточки, вглядываясь в землю. Следы. Свежие. Много ног в тяжёлых сапогах.

«Ловушка», — мелькнуло в голове. Но приказ был чётким: проверить крепость до конца.

Мэй поднялся на холм по заросшей тропе. Камни под ногами казались ненадёжными — некоторые слегка шевелились, будто их недавно двигали. Он замер, прислушиваясь. Где‑то вверху раздался едва слышный скрежет металла о камень.

Он бросился в сторону, но опоздал.

Сверху полетели камни. Один ударил в плечо, другой задел голову. Мэй упал, на мгновение потеряв связь с реальностью. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли тёмные пятна.

— Вон он! Там! — раздался крик.

Из тумана выскочили фигуры в тёмных плащах. Люди. Много. Они окружили его полукругом, обнажив оружие.

— Эльф, — прошипел один из них, высокий, с шрамом через всё лицо. — И один. Как удачно.

Мэй попытался подняться, но нога подвернулась — видимо, при падении он её повредил. Он натянул тетиву, но трое нападающих бросились на него одновременно. Один выбил лук из рук, второй ударил в живот, третий накинул на голову мешок.

Его скрутили быстро и крепко. Верёвки впились в запястья, мешковина душила, а каждый шаг сопровождался тычками и ударами.

— Попался, лесной дух, — хрипло рассмеялся кто‑то рядом. — Теперь будешь говорить.

Мэй молчал. Он сосредоточился на дыхании, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. В голове крутились обрывки воспоминаний: отец, мать, друзья…

Эти образы помогали держаться. Он не станет молить о пощаде. Не выдаст своих.

Его тащили долго. Мэй потерял счёт времени — минуты сливались в часы. Он спотыкался, падал, его пинали, заставляли подниматься. Мешок сняли только тогда, когда они достигли лагеря: несколько палаток, костры, вооружённые люди повсюду.

— Вот, командир, — доложил тот, что со шрамом. — Эльф‑разведчик. Один.

Командир — крепкий мужчина с жёстким лицом — окинул Мэя оценивающим взглядом.

— Один? — переспросил он. — Или приманка?

— Никаких следов других, — ответил солдат. — Я лично проверил тропу.

Командир подошёл ближе, изучая лицо Мэя.

— Ты из дозора Лунных Озёр? — спросил он.

Мэй промолчал.

— Молчишь? — усмехнулся командир. — Ничего, разговоришься. Отведите его в яму и присмотрите за ним хорошенько. Завтра начнём беседу по‑серьёзному.

Мэя толкнули в спину. Он сделал шаг вперёд, стараясь сохранить равновесие. В последний момент он обернулся и бросил взгляд на командира. В этом взгляде не было страха — только холодная решимость.

«Я не сломаюсь, — подумал он. — Я выживу. Ради тех, кого потерял».

Его повели к тёмной яме, вырытой рядом с лагерем. Мэй знал: начинается испытание, которое проверит его на прочность. Но он был готов бороться — до конца.

Мэй очнулся от резкого пинка в бок. Голова гудела, во рту пересохло, а руки были туго стянуты за спиной грубой верёвкой. Он с трудом приподнял веки и огляделся: тёмная яма, стены из сырых брёвен, сверху решётка, сквозь которую пробивался тусклый свет. Пахло гнилью, потом и кровью.

— Очнулся, эльфёнок? — раздался хриплый голос. Над краем ямы склонился человек в кожаной куртке, с кривой ухмылкой на лице. — Ну, теперь поболтаем.

Его сдёрнули вниз за волосы. Мэй едва успел подставить руки, чтобы не удариться лицом о землю. Вокруг стояли ещё несколько человек — все в грубой одежде, с оружием на поясе, с ненавистью в глазах.

— Где ваши поселения? — спросил тот, что был главным. Он присел на корточки перед Мэем, схватил его за подбородок. — Говори, или будет больно.

Мэй молчал. Он смотрел прямо в глаза человеку, стараясь не выдать страха. В груди что‑то сжималось, но он вспоминал слова отца: «Стрела летит туда, куда ведёт сердце». Его сердце сейчас вело его к молчанию.

Первый удар пришелся в живот. Мэй согнулся, но не издал ни звука.

— Упрямый, — усмехнулся главный. — Это мы исправим.

Дни слились в один бесконечный кошмар. Его били, лишали воды, держали на морозе, а потом затаскивали в жаркую палатку, где пахло дымом и железом. Каждый раз спрашивали одно и то же:

— Где эльфийские поселения? Сколько воинов? Какие пути к ним?

Мэй молчал. Иногда ему казалось, что он сходит с ума. В бреду он видел родителей — они стояли вдалеке, манили его к себе, но как только он делал шаг, они растворялись в тумане.

Однажды его привели к костру. Рядом стоял человек с ножом — длинный, тонкий, с зазубренным лезвием.

— Последний раз спрашиваю, — прошипел главный. — Говори.

Мэй сглотнул. Горло пересохло, губы потрескались. Он поднял глаза и тихо, но чётко произнёс:

— Я ничего не скажу.

Человек подошёл к нему, схватил за подбородок, заставив посмотреть в глаза.

— Посмотри на себя, — он провёл пальцем от шеи к ключицам. — Такой тонкий, такой нежный… Запомни этот день, эльф, в который я тебя отмечу. И пока ты жив, ты будешь помнить, кто здесь хозяин.

Внезапно в глазах потемнело. Мэй моргнул и вдруг увидел нечто страшное. Его окружили вовсе не люди, а жуткие чудовища. У них были огромные изогнутые лапы с когтями и безобразные морды: пасть со множеством острых клыков и пустые тёмные глазницы. Он вскрикнул от ужаса, и одно из чудовищ лизнуло его щёку мерзким раздвоенным языком. Изо рта у него пахло гнилью — Мэя чуть не стошнило. Он попытался освободиться, но чудовище крепко сжимало его запястья. Мэй вскрикнул от боли, и в следующий миг почувствовал, как другой монстр вцепился ему в волосы. В один момент он оказался распростёртым на полу. Чудовища окружили его, они облизывли и кусали Мэя. Одно из чудовищ оторвало кусок плоти с его руки. Изо рта Мэя вырвался ужасный хрип боли. Он попытался оттолкнуть чудовище, но то лишь сильнее вгрызлось в руку. А другое в это время подобралось со спины и принялось раздирать мясо там. Он попытался закричать, но его рот мгновенно оказался заткнут, когда одно чудовище всунуло ему между губ язык. Эльф почувствовал, как язык заполнял его рот, а затем спускался в горло. Мэй задохнулся, но продолжал отчаянно биться в когтистых лапах. Его всё же вырвало на пол, когда чудовище убрало язык. В тот же момент оно ударило Мэя по щеке. Было ужасно больно, кажется, даже потекла кровь. Эльфа грубо потрясли, и над головой раздались голоса, звучащие глухо, словно уши были чем-то заткнуты.

Мэй распахнул глаза, хрипло дыша. Чудовищ не было, лишь люди. Они все склонились над ним. Тело ужасно болело, но плоть была на месте. Кажется, пожирающие его заживо чудовища эльфу просто привиделись. Тогда Мэй прикрыл глаза. Боль в щеке была острой, но не такой сильной, как та, что жила внутри с момента гибели родителей. Он стиснул зубы и прошептал про себя:

«Я не сломаюсь. Я не дам им победить меня».

Мэй лежал на сыром камне, и его трясло после пережитого ужаса. Его снова оставили одного в мрачной подвальной камере. Лишь через некоторое время к нему подошли, принесли глиняную чашу с тусклой водой и нечто похожее на черствый хлеб. Где-то далеко капала вода. Пахло сыростью, гнилью и болью.

Ночью он вспомнил дом. Вот отец учит его стрелять из лука, вот мать заваривает целебный чай, вот друзья смеются у костра… Эти воспоминания были как нож — они ранили, но и напоминали, ради чего стоит держаться.

Один раз, когда его почти без сознания тащили обратно в яму, рядом оказался один из других пленных эльфов, с измождённым лицом. Он поймал взгляд Мэя и тихо, одними губами, произнёс:

— Держись. Боль проходит. Память остаётся.

Мэй не ответил, но что‑то в груди отпустило. Может быть, он не один в этом аду.

Шли недели. Его больше не пытали так жестоко — видимо, поняли, что ничего не добьются. Но шрам на щеке остался, как и седина, что теперь покрывала всю голову.

Однажды утром решётку над ямой подняли.

— Война окончена, — бросил один из стражников. — Вас, эльфов, больше не тронут. Выходи.

Мэй с трудом поднялся. Ноги дрожали, спина болела, но он выпрямился, насколько мог. Он посмотрел на людей, которые мучили его, и ничего не сказал. Просто повернулся и быстрым шагом направился к лесу.

***

Теперь, когда война закончилась и люди ушли, Мэй не вернулся в долину Лунных Озёр. Не смог.

Каждый камень там помнил его смех — звонкий, беззаботный, детский. Каждое дерево видело, как он носился по лугу с веткой вместо меча, воображая себя великим воином. Каждый ручей слышал, как он напевал глупые песенки, которые сочинял на ходу. Теперь всё это казалось чужим, далёким сном.

Вместо долины он выбрал опушку леса, тихое место у реки. Здесь, среди старых елей, он построил себе небольшой дом. Брёвна рубил с ожесточением, будто хотел изгнать боль из души каждым ударом топора. Гвозди забивал так, что руки потом дрожали от напряжения. Но когда последний брус лёг на место, тишина ударила по нему сильнее, чем любой крик.

Охотился он умело — как учили родители. Ловил кроликов, ставил силки на птиц, находил съедобные грибы и целебные травы. Но делал всё механически, будто кто‑то другой управлял его руками. Раньше он любил этот процесс: запах хвои после дождя, шорох листьев под ногами, ощущение тетивы в пальцах. Теперь же лес молчал для него. Или это он сам оглох к его голосу?

По вечерам Мэй сидел у очага. Пламя плясало, бросая дрожащие тени на стены, и в этих тенях ему иногда чудились лица. Мать, которая гладила его по голове и шептала что‑то ласковое. Отец, показывавший, как правильно держать лук: «Стрела летит туда, куда ведёт сердце…»

Он ловил себя на том, что повторяет эту фразу вслух — тихо, почти беззвучно.

Но его сердце было разбито на тысячи осколков. Куда ему теперь лететь? В пустоту? В прошлое, которое сожжено дотла? Или вперёд, туда, где нет ничего: ни ориентиров, ни надежды?

Иногда по ночам его мучили кошмары. Он просыпался в холодном поту, хватая ртом воздух, а перед глазами всё ещё стояли образы: дым, крики, лезвие, сверкающее в свете факелов… Тогда он выходил наружу, в ледяную тишину леса, и стоял там, пока дрожь не уходила. Луна смотрела на него сверху — холодная, бесстрастная. Она видела всё: и мальчика с каштановыми волосами, и седого эльфа со шрамом на щеке. Видела — и молчала.

Мэй научился не думать о будущем. Будущее — это ловушка. Оно обещает что‑то новое, а потом бьёт в спину, как тот человек в плену, который сначала улыбался, а потом… Нет. Лучше жить днём. Охотой. Дровами. Починкой крыши. Чем угодно, лишь бы не оставаться наедине с мыслями.

Теперь он жил в одиночестве. Молчал, чтобы не выдать боль. Избегал других эльфов, чувствуя, что его присутствие приносит только несчастье. Шрам на щеке напоминал ему о плене, седые волосы — о пережитом ужасе. А тишина вокруг — о потере всего, что было дорого.

Но где‑то глубоко внутри него тлела искра. Крохотная, едва заметная, как уголёк в остывшем костре. Она не погасла тогда, в плену, не угасла за годы одиночества. И иногда, в редкие минуты тишины, когда ветер доносил запах цветущих трав или когда первая весенняя птица запела где‑то вдалеке, искра вспыхивала чуть ярче.

3. Тени на стене

***

Тот день не предвещал ничего необычного. Мэй и Элларион сидели вместе в таверне. Последний настраивал лютню, а седоволосый же просто наблюдал за ним, подперев голову рукой. Мэй зевнул — они толком не спали, всю ночь сочиняя новую песню, и теперь обоим ужасно хотелось спать, но зато песня получилась очень хорошая. От мыслей его отвлекло тихое сопение. Мэй поднял голову и увидел, что Элларион уснул прямо за столом, с лютней в обнимку. Седой эльф по-доброму усмехнулся, вытащив изо рта младшего непослушную прядь волос, которая туда попала совершенно случайно. Элларион помотал головой, что-то пробормотал сквозь сон, но не проснулся, так как слишком устал. Решив оставить его досыпать в таверне (а чего бояться, в такое время плохие люди дома сидят), Мэй тихо встал и, подняв свою сумку, вышел на улицу.

Было пасмурно, и от этого тихие улочки северного городка казались ещё более серыми чем на самом деле. В воздухе витал запах моря и древесины, но был в нём какой-то странный привкус, от которого у Мэя защемило сердце. Эльф шёл мимо однообразных каменных домов, поросших плесенью, и чувствовал, как тревога нарастает с каждым шагом. От этого захотелось вернуться обратно к другу, но седой убедил себя в том, что это ему всего лишь кажется, и никакой опасности нет. Эльф прошёл мимо однотипных каменных домиков, много где поросших плесенью. Они лишь усилили неприятное чувство в груди, и побороть его смогло только море, к которому вышел Мэй. Он подошёл к пристани и остановился, глядя на воду.

Сразу почему-то вспомнилось детство. Маленький Мэй стоит у озера, крепко сжимая в маленьком кулачке наконечник стрелы, который дал ему отец. И всё ещё хорошо, родители живы, дома целы, мир… Кажется, что стоит вот-вот повернуться, и там будет зелёная лужайка. Конечно, он побежит по ней, и из-за поворота покажется их домик, на порог которого выйдет улыбающаяся эльфийка — мать Мэя. Мальчик подбежит к ней, мать поднимет его на руки, и Мэй радостно засмеётся, запрокидывая голову назад…

Мэй резко открыл глаза. Нет, они давно умерли, деревни больше нет. Нет ничего… Только Элл. Тот единственный эльф, которого он может назвать своим другом и родным человеком. Пожалуй, он любит его так же, как любил и своих родителей, если можно это сравнивать. Эльф развернулся спиной к морю и резко направился обратно.

На одной из тихих улочек он увидел, как открылось окно, и из него высунулась почти по пояс какая-то женщина. Эльфийка. Мэй со скрытым интересом бросил на неё взгляд из-под длинных прядей седых волос, замедляя темп шагов, чтобы разглядеть её получше. У женщины были короткие чёрные волосы и пронзительные голубые глаза. Она заметила Мэя и что-то закричала ему, но эльф не расслышал и вопросительно на неё посмотрел. Та тяжело вздохнула и исчезла в комнате, через минуту уже появляясь на пороге домика.

— Вы что-то хотели мне сказать? — спросил Мэй, держа дистанцию. Женщина кивнула.

— Да. Я хотела узнать, что такой красивый эльф забыл в нашей провинции. Если, конечно, это не тайна. — она ухмыльнулась.

— Вовсе нет, это не тайна. Мы с другом путешествуем, вот и всё. — Мэй даже не заметил, как загораются коварным блеском глаза эльфийки.

Она отошла назад, жестом приглашая Мэя последовать за ней. Эльф удивлённо поднял брови, но покорно прошёл следом. Дверь с грохотом захлопнулась за его спиной. Женщина прошла к столу и налила по чашкам чай из небольшого яркого чайничка.

— Ну, расскажите немного о себе и вашем друге, не так же часто к нам приезжают столь необычные гости, вот мне и интересно. Меня зовут Элара, а вас? — проговорила она, указывая Мэю на стул и чашку.

Седоволосый опустился на стул, недоуменно оглядываясь по сторонам, но в полутьме ничего не смог разглядеть.

— Меня зовут Мэй, а моего друга Элларион. Мы дружим давно и путешествуем вместе. Элл поёт и играет, а я помогаю ему сочинять новые песни. — эльф сделал глоток из чашки. Он и сам не заметил, как рассказал этой незнакомке всё.

Они уже давно сидели за столом и разговаривали как давние друзья, когда Мэй вдруг почувствовал слабость, его стало неумолимо клонить в сон, но эльф не придал этому особого значения, списав всё на простую усталость, ведь он не спал. Однако женщина, судя по всему, заметила его бледность.

— О боги, что это с вами? Вам нехорошо? — встревожилась она.

— Нет, что вы, просто… Просто… — Мэй неожиданно обмяк и рухнул на пол. Глаза сомкнулись, и в ту же секунду он ощутил, как сзади его кто-то крепко схватил, а на голову что-то набросили, очевидно, мешок. Он погрузился в темноту…

***

Элларион проснулся, когда за окном уже смеркалось, от странного чувства тревоги, тисками сжимающего грудь. Первым, что он заметил, был пустой стул напротив него.

«Мэй!» — эта быстрая мысль обожгла эльфа, словно раскалённое железо. Он резко вскочил, едва не опрокинув стул. Быстро собрав вещи, Элларион выбежал на улицу, озираясь по сторонам.

— Мэй! — негромко позвал он, но в ответ была лишь тишина.

Тогда он зашёл обратно. В таверне уже собирались посетители, пришедшие сюда отдохнуть после рабочего дня. Всех вместе было немало, но никто из них не видел седоволосого эльфа с фиолетовыми глазами. Элларион спросил о нём и хозяина таверны, и всех-всех посетителей, но все в ответ лишь пожимали плечами.

Тем временем Мэй очнулся в тёмном подвале, связанный крепкими верёвками по рукам и ногам. Его окружали вооружённые люди, которые перешёптывались между собой. Глаза расширились в испуге. Чудовища. Снова те страшные, безобразные монстры с пустыми глазницами окружили его. Мэй хотел вскрикнуть, но не смог даже захрипеть…

— Тихо, — его привёл в чувства голос прошипевшей на людей Элары, которая спускалась вниз по лестнице. — Он пришёл в себя.

— Кто вы такие? — тихо прохрипел Мэй, пытаясь разглядеть лица своих похитителей, но на людях были маски.

— О, не волнуйся, красавчик, — усмехнулась Элара, подходя ещё ближе. — Мы просто хотим задать тебе пару вопросов.

В этот момент Элларион, обойдя весь город, возвращался к таверне. В воздухе пахло морем и чем‑то тревожным. Он то и дело прислушивался к звукам города: голосам, скрипам телег, лаем собак — но не слышал среди них шагов Мэя, его осторожной походки. Вдруг его взгляд совершенно случайно упал на невысокий домик. Что-то в нём показалось ему странным. Менестрель пришурился. Интуиция редко его подводила, значит, там явно что-то было не так. Эльф бесшумно вынул кинжал из ножен, спрятанных под плащом и осторожно подкрался к дому, прислушиваясь. И до его ушей донеслись приглушённые голоса из подвала. В одном из них Элларион узнал голос друга. Он сжал губы, чтобы не окликнуть друга. Не сейчас.

А в подвале Элара наклонилась к пленнику с коварной усмешкой. Мэю показалось, что она похожа на змею, тонкая и изящная, но хищная и страшно опасная.

— Знаешь, а ведь мы давно следим за тобой и твоим другом. Но особенно за тобой. Твои седые волосы… Такая редкость для эльфа твоих лет.

Мэй сжал зубы, пытаясь не выдать своих эмоций — он знал, наученный горьким опытом плена и пыток, что нельзя показывать слабость перед врагом. Руки уже немели от долгого пребывания в верёвках, но Мэй никак не мог порвать их, слишком крепкими они были. А до узла эльф даже при неимоверном желании не мог дотянуться.

Тем временем Элларион на улице нашёл незапертое окно на первом этаже. Он осторожно закинул одну ногу на подоконник, затем другую, а потом осторожно слез на пол и, стараясь не издавать никаких лишних звуков, двинулся по коридору, пытаясь определить где же дверь в подвал. Его сердце колотилось как безумное — он боялся опоздать, боялся, что Мэю сделают больно.

— Что вам нужно? — сухо спросил Мэй, отчаянно изображая спокойствие.

— О, много чего, — ядовито протянула Элара. — Но это ты узнаешь позже. А пока…

Но она не успела закончить фразу. Сверху послышался какой-то шум, после которого в подвале появилась чья-то высокая тень. Это был, разумеется, Элларион. Он на пару мгновений замер у входа в подвал, оценивая ситуацию и количество противников. Элара стояла над связанным Мэем, а вокруг неё было четверо вооружённых людей. А лишнего времени на раздумья не было…

Менестрель молниеносно метнул кинжал в ближайшего стражника. Лезвие вонзилось ему в плечо, заставив мужчину взвыть от боли. Воспользовавшись возникшей ситуацией — стражники повернулись и Элара синхронно повернули головы к раненному, Элларион спрыгнул в подвал, приземлившись ловко, как кошка, в боевую стойку.

Первый противник бросился на него с мечом, но Элларион ловко увернулся, подставив ему подножку, и пока стражник падал, выхватил его меч. Второй попытался атаковать сбоку, но менестрель, крутанувшись, отразил удар и ткнул врага в бок.

Элара, видя, как быстро разворачивается ситуация и явно не в её пользу, потянулась к поясу за кинжалом. Но Элларион был быстрее. Эльф метнулся к ней, заставив отступить к стене. Голубые глаза женщины сверкнули чистой яростью, когда она поняла, что недооценила хрупкого на вид менестреля.

— Ты заплатишь за это! — прошипела она, намереваясь достать спрятанный в рукаве стилет, но Элларион успел догадаться о том, что она хочет сделать, и ловким движением выбил оружие из её рук, заломиа их за спину. Несмотря на то, какой эльфийка была коварной, менестрель старался не сделать ей слишком больно.

— Не так быстро, красавица, — усмехнулся он, достав из сумки (о небеса, в его сумке было если не всё, то хотя бы очень и очень много чего) моток верёвки и связав эльфийку.

Затем он повернулся к другу, который всё ещё стоял связанным. Разрезая верёвки на тонких руках и ногах Мэя, Элларион действовал быстро и очень аккуратно. Седой эльф, хоть и ослабленный, уже пришёл в себя и помогал другу как только мог.

— Спасибо, — тихо произнёс Мэй, растирая затёкшие запястья и разминая ноги. — Я в долгу перед тобой.

— Ты, наверное, от подвального воздуха с ума сошёл. Никаких долгов, Мэй, мы же друзья, — отмахнулся Элларион, проверяя, не осталось ли в подвале других противников, готовых к схватке. Но там были лишь побеждённые раненные, лежащие на полу без сил. — А теперь нам с тобой нужно уходить.

Они было двинулись к выходу, но в этот момент наверху послышались тяжёлые шаги. Другие воины, привлечённые шумом в подвале, быстро спускались по лестнице.

Элларион, не раздумывая, схватил лютню — своё сокровище, которое всегда носил с собой. Его пальцы заплясали по струнам, создавая оглушительную какофонию, и звуковая волна ударила в людей, дезориентируя их.

— Бежим! — крикнул менестрель, увлекая друга за собой.

Они выскочили из дома через чёрный ходи мгновенно нырнули в узкий переулок. Элларион ловко петлял по, казалось, бесконечному лабиринту улиц, ведя их к спасительным городским воротам. За спиной слышались крики и топот — погоня не отставала. Но друзья уже достигли окраины города. Мэй, собрав остатки сил, ускорил бег, увлекая друга за собой.

Они выскочили за пределы городских стен и захлопнули ворота, заставив стражников врезаться в дерево и обмякнуть, когда ещё первые лучи рассвета окрасили небо. Тяжело дыша, друзья прислонились к стволу старого дерева.

— Мы сделали это, — выдохнул менестрель, опуская лютню. — Но что теперь?

Мэй посмотрел на друга с благодарностью и мягко сжал его руку.

— Теперь мы должны узнать, кто стоит за этим нападением, и почему именно я стал их целью.

— Вместе мы справимся, — тихо произнёс менестрель, на автомате начав настраивать лютню. — А теперь давай отдохнём. Нам предстоит долгий путь.

Седоволосый кивнул. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Его всё ещё трясло после побега.

— Элл, — тихо произнёс эльф, не поднимая глаз, в которых читался явный испуг и даже паника. — Я… я снова видел их.

Элларион насторожился. Он знал, что его друг редко говорит о своих страхах, даже ему, потому что считает это слабостью, а слабостей у него быть не должно. Как же много чёртовых раз менестрель пытался его переубедить… Но Мэй был упрям, точно осёл.

— Кого, Мэй?

Старший с трудом подбирал слова, пытаясь сдержать подбирающиеся к глазам слёзы:

— Чудовищ. В подвале… Когда эти люди окружили меня, я видел не их. Я говорил тебе, про тех существ с длинными конечностями, огромными пастями и пустыми глазницами, если ты помнишь. Они по сей день преследуют меня в кошмарах после… Того случая в плену.

Менестрель сел поближе, осторожно положив руку на плечо друга:

— Это же просто видения, Мэй, ты понимаешь, что они не реальны. Их нет, они не навредят тебе.

— Но они такие настоящие, — прошептал Мэй, чувствуя, как к глазам всё-таки подступают предательские слёзы. — Каждый раз, когда кто-то угрожает мне, хочет сделать больно, я вижу вместо него это чудовище.

— Я понимаю, Мэй, монимаю. Но ты не один, слышишь? Я рядом, и всегда буду здесь, с тобой. — Элларион крепко обнял его, прижимая к себе.

И впервые за долгое время Мэй позволил себе минуту слабости, он сам прижался к плечу друга, и горячие слёзы свободно потекли по его щекам. Элларион же молчал, просто держа его в крепких объятиях, пока тихие всхлипы старшего не стихли.

Постепенно дыхание Мэя выровнялось. Элларион помог ему подняться:

— Идём. Нужно найти безопасное место для ночлега.

Мэй с трудом ковылял за ним — его ноги болели от верёвок и долгого бега. Менестрель заметил его странную походку и, не говоря ни слова, подхватил друга на руки. Старший, несмотря на свой высокий рост (а он был выше Эллариона), был лёгким, как пёрышко, поэтому эльф нёс его без труда. Сначала Мэй попытался выбраться, потому что ему было стыдно, что Элларион несёт его как девушку, но, заметив обеспокоенный взгляд друга, он смирился со своим положением и даже устроил голову у него на груди.

Вскоре они нашли небольшую пещеру в лесу, укрытую густыми ветками деревьев от посторонних глаз. Она была хоть и маленькая, но вполне пригодная для убежища. Сухая, к тому же её не поддувало ветром. Разведя небольшой костёр, Элларион достал из своей бездонной сумки пару свёртков. Это была еда, заботливо припасённая менестрелем на случай непредвиденных обстоятельств, который как раз настал.

— Спасибо, Элл. — тихо произнёс Мэй, глядя в огонь. — За то, что не бросаешь меня.

— Ты мой друг, — просто ответил Элларион. — И я не брошу тебя ни за что.

Они устроились на ночлег. Элларион заботливо укрыл Мэя своим плащом и положил лютню в чехле рядом, на случай, если понадобится отвлечь внимание или успокоить друга. А седоволосый долго не мог уснуть. Кошмары подступали к нему всё ближе, опутывая липкой паутиной страха, но присутствие друга рядом давало ему силы бороться с ним.

— Элл? — вдруг тихо прошептал он, глядя в тёмный потолок пещеры широко раскрытыми глазами.

— Да? — сразу же повернулся к нему Элларион, обеспокоенно наклоняясь к старшему.

— Можешь спеть мне что-нибудь? Пожалуйста.

Менестрель улыбнулся в темноте и начал тихо наигрывать спокойную мелодию. Его голос, мягкий и успокаивающий, постепенно погружал Мэя в сон. На удивление, именно в эту ночь кошмары отступили, и впервые за долгое время Мэй спал спокойно, чувствуя тепло Эллариона рядом.

Уже этим утром их ждали новые испытания. Но пока они могли позволить себе эту короткую передышку, зная, что вместе справятся с любыми трудностями.

***

В полумраке древнего храма Элара склонилась перед алтарём. Её изящные руки со множеством браслетов мелко дрожали, когда она шептала древние заклинания, призывая силы тёмных богов, однако в её глазах отражалась не только тьма, но и глубокая, затаённая боль.

«Они заплатят за всё», — повторяла она вновь и вновь, сжимая в кулаке амулет, который ей подарила мать, когда эльфийка была ещё маленькая.

Она решила мстить двум друзьям за то, что они оказались не на её стороне, превратить их жизнь в кошмар.

***

Элара наблюдала за путниками из тени старого дуба. Её глаза, обычно холодные и расчётливые, сейчас горели жаждой мести. Она видела, как Мэй и Элларион разбивают лагерь у ручья. Как седоволосый аккуратно раскладывает вещи, а менестрель возится с лютней.

«Такие беспечные», — думала она, потирая древний амулет на груди. — «Думают, что весь мир им рад».

Ей было противно смотреть на то, как друзья о чем-то тихо беседуют, держась за руки, как обнимаются, как спят по очереди, караулля сон друг друга…

Позже, в своём тайном убежище Элара прикрепила к стене большую карту. Её пальцы скользили по извилистым линиям дорог, отмечая места, где удобно будет устроить засаду на эльфов.

— Начнём с малого, — прошептала она, рисуя крестики на особенно опасных участках пути. — Для нначала проверим их реакцию.

В таверне «Золотой единорог», где остановились друзья, Элара устроилась за соседним столом со стаканом пива, чтобы уж точно не вызывать ни у кого никаких подозрений, к тому же скрыв своё лицо под капюшоном плаща. Теперь она напоминала простого странника, решившего немного выпить и отдохнуть после долгого пути. Но при этом эльфийка не пила, она слушала разговоры Мэя и Эллариона, сидящих за соседним столом, запоминала их привычки, изучала слабости.

— Мэй, ты уверен, что нам стоит идти через Чёрный лес? — спросил Элларион, рассеянно перебирая струны лютни.

— Конечно, Элл, ведь там проходит короткий путь, — спокойно ответил ему седой эльф, даже не подозревая о том, что за соседним столом сидит их главный и, к счастью, единственный враг.

Элара зло улыбнулась — она знала каждую тропинку в том лесу. Пусть идут себе, путешественники проклятые.

На следующий день она и устроила для них первую засаду. Наняла местных разбойников, пообещав им щедрую награду, если всё выйдет.

— Только не убивайте их сразу, — шипела она, ухмыляясь. — Мне нужно, чтобы они страдали как можно больше, умирая медленно и мучительно.

Однако план её, казалось бы, такой безупречный, провалился. Мэй, словно нутром предчувствуя опасность, ожидающую их на тропе, повёл Эллариона другой дорогой. А когда разбойники всё же нашли их и напали, то Элларион сыграл им такую душераздирающую и ледянящую кровь мелодию, что нападавшие в панике разбежались, даже побросав своё оружие.

В следующей таверне, где остановились эльфы, Элара подкупила повара.

— Просто добавь немного этого порошка в их еду, и я озолочу тебя, — уговорила она жадного до денег старика и отдала ему мешочек с ядом.

Но она потерпела поражение и в этот раз — Мэй, обладающий тонким чутьём на яды (его этому научил один из старых, матёрых солдат, сказав, что это юноше ещё пригодится в жизни), сразу почувовал странный привкус в супе и не дал Эллариону даже попробовать.

— Что-то не так с едой, — сказал он, отставляя тарелку. Он не сказал про яд менестрелю, чтобы не напугать, отделавшись лишь таким туманным объяснением. — Нам нужно уйти.

Элара, устала от своих провалов, но не отступилась, а наоборот, решила действовать хитрее. Эльфийка наняла вора, чтобы тот обчистил Мэя и Эллариона, пока они бы спали.

— Но только деньги и ценные вещи, — приказала она ему, кладя в ладонь вора монеты. — А остальное оставь.

В итоге же и этот план оказался провальным, потому что Элларион, как выяснилось, хранил все их деньги в потайном кармане сумки, который вор не смог отыскать, а ценную вещь — лютню, он даже бы и не додумался украсть. Помог и Мэй, проснувшийся от малейшего шороха, он успел заметить вора и поймать его.

— Они, мерзкие гады, — узнав о новом провале шипела Элара, сжимая кулаки в бессильной злобе. — Всегда на шаг впереди.

От каждого провала эльфийка злилась всё больше и больше, и начала совершать ошибки, действовать поспешно. В одном маленьком городке она совершила ошибку, ставшей для неё роковой — Элара решила действовать открыто и поджечь временное убежище друзей, маленький домик.

— Ну на этот раз они не уйдут от меня, — усмехнулась она, наблюдая, как пламя охватывает дом.

Но судьба распорядилась иначе. Элларион, рискуя жизнью, вынес потерявшего сознание Мэя и все их скромные пожитки, а сама Элара, пытаясь сбежать через чёрный ход, оказалась в огненной ловушке. Её крики заглушил треск горящего дерева…

***

После этого случая Мэй тяжело заболел. Его тело ослабло от переживаний, а душа была изранена страхом за друга. Элларион, сам едва живой от усталости и тревоги, не отходил от его постели. Мэй лежал в бреду, его тело пылало, словно в огне. Элларион сидел рядом, держа друга за руку, и не мог отвести взгляда от его болезненно бледного лица.

— Мэй, держись, — шептал он, смачивая тряпку в холодной воде и прикладывая компресс ко лбу старшего. — Ты должен выстоять.

Каждую ночь Мэя мучили кошмары. Он метался по постели, кричал и звал на помощь. Менестрель не спал сутками, бессильно пытаясь успокоить друга.

— Они снова здесь! — закричал срывающимся голосом Мэй, вскакивая с постели. — Они пришли за мной!

Элларион обнял его, прижимая к груди.

— Это всего лишь сон, Мэй. — повторял он тихо, гладя друга по волосам. — Я здесь, я защищу тебя от них.

Дни слились в одну бесконечную череду страданий. Мэй то терял сознание, то приходил в себя, но каждый раз видел перед собой обеспокоенное лицо Эллариона.

— Почему ты не спишь? — прошептал однажды Мэй, с трудом открывая глаза.

— Потому что я нужен тебе бодрствующим. — ответил Элларион, подкладывая подушку под его голову и поднося чашку горячего чая к губам друга. — Пей, тебе нужно пить.

Однако с каждым днём Элларион чувствовал, как и сам слабеет. Лихорадка, от которой страдал Мэй, передалась и ему, но он не позволял себе упасть, держась из последних сил.

— Я не могу оставить тебя… — говорил менестрель приглушённо, борясь с головокружением. — Только не сейчас.

И он продолжал ухаживать за седоволосым: менял компрессы, давал лекарства, приготовленные местным целителем, читал стихи, играл на лютне. Когда Мэй ненадолго приходил в себя, он пытался улыбнуться другу.

— Какой ты худющий, — прошептал седой эльф, слабо пытаясь поднять руку. — Тебе же тоже нужно есть, ты что, забыл?

— Потом. — отмахнулся Элларион. — Сначала ты.

Постепенно, хоть и очень медленно, но состояние Мэя начало улучшаться. Он стал дольше оставаться в сознании, больше не видел чудовищ повсюду, а его температура спала.

— Элл, — прошептал однажды Мэй, кашляя, — я вижу, как тебе тяжело.

— Ну и что? Главное, что ты жив! — ответил Элларион, с трудом сдерживая слёзы облегчения.

Когда же Мэй окончательно пришёл в себя, то он увидел, как измучен его друг. Но в глазах Эллариона светилась радость.

— Мы справились? — спросил Мэй, впервые за долгое время чувствуя себя по-настоящему живым.

— Да, — улыбнулся Элларион, — И всё потому что мы вместе.

Потом настал черёд Мэя ухаживать за Элларионом. Благо, что тот болел не так сильно, как Мэй, поэтому быстро выкарабкался. Выздоровев, они оба поняли, насколько сильны их чувства дружбы друг к другу, и то, что их связь стала ещё глубже, крепче, непоколебимее, чем была. Теперь её было совершенно ничем не разрушить.

— Теперь мы знаем, — сказал однажды вечером Элларион, глядя на звёзды, — что можем преодолеть всё.

Мэй кивнул, обнимая друга.

— Да… — прошептал он. — Пока мы вместе.

И в эту ночь они спали спокойней всех на свете, твёрдо зная, что самое страшное теперь точно позади, а впереди их ждут новые путешествия, полнык разных приключений и музыки. Но теперь они будут ещё осторожнее и бережнее относиться друг к другу.

***

Как-то раз в одной из таверн они встретили старого путешественника.

— Слышал я про вас, — сказал старик, подсаживаясь к их столу. — Говорят, вы победили саму тьму.

— Мы просто победили свои страхи, — ответил Мэй, глядя на друга.

Элларион начал играть, и его лютня зазвучала новой, ещё более глубокой мелодией. Мэй подпевал, и в его голосе слышалась сила, которой раньше не было.

Их музыка вновь звучала в тавернах, но теперь в ней было больше смысла. Они рассказывали истории о дружбе, о верности, о том, как важно не сдаваться. И хотя шрамы прошлого остались, они научились жить с ними. Ведь настоящая дружба способна исцелить даже самые глубокие раны.

Так продолжалось их путешествие: через горы и долины, города и деревни, принося людям радость своей музыкой и напоминая всем, что даже в самые тёмные времена свет дружбы способен победить тьму.

А откуда-то из глубин леса ветер иногда доносил звуки, похожие на смех Элары. Но теперь это был лишь эхо прошлого, неспособное причинить вред.

4. Глазами верховной жрицы

***

Давным‑давно, когда герои древних легенд ещё ходили по этому миру, на краю леса стоял древний храм. Казалось, что он не просто на краю леса, но на краю света: здесь тени были гуще, чем где‑либо, а ночи длиннее. Храм Никса, божества, без пола и единого обличья, сотворившего мир из первозданной тьмы, был построен там. Его стены, сложенные из чёрного камня, добытого в недрах гор, поглощали свет, а колонны, увитые плющом, напоминали застывшие фигуры древних стражей. В центре храма находился алтарь, огромный, покрытый рунами, которые мерцали в темноте, словно звёзды.

В одну из таких молчаливых ночей там появилась маленькая эльфийка. Кто‑то подбросил её на холодные каменные ступеньки, завёрнутую в большой шарф. На шее у малышки висел клык какого‑то неведомого зверя, подвешенный на шнурок. Шарф был тонким, почти прозрачным, но каким‑то чудом сохранял тепло. Клык же, гладкий и отполированный, казался частью чего‑то большего, будто когда‑то принадлежал существу, давно ушедшему из этого мира. Жрецы нашли её на рассвете. Первый, кто заметил ребёнка, — старый жрец по имени Велрин — замер, поражённый. Он долго смотрел на девочку, затем осторожно поднял её на руки. Младенец спал, его дыхание было ровным, а на губах играла едва заметная улыбка.

— Она здесь не случайно, — прошептал Велрин, обращаясь к другим жрецам. — Никс послало нам знак.

Девочку забрали в храм, назвали Эларой, в честь древней жрицы, которая когда‑то спасла культ от гибели. Её поселили в маленькой комнате рядом с библиотекой, где пахло пергаментом и ладаном. Велрин взял на себя заботу о ней, обучая всему, что знал сам.

Элару растили в стенах храма, среди мрачных каменных стен и вечных сумерек. С ранних лет ей внушали: она — избранная. Раз её оставили у храма Никса, значит, сам бог указал на неё. Старый Велрин стал её наставником и единственным другом. Он рассказывал ей легенды о Никсе, о том, как оно сотворило мир из первозданной тьмы, говорил, что Никс разделило мрак на тени и свет, и тогда же, вместе с ними, зародились остальные боги, а позднее Никс стало проводником душ между мирами жизни и смерти, воплощением первозданной тьмы и хранителем тайн.

— Свет — это болезнь мира, — повторял Велрин. — Он искажает реальность, заставляет нас видеть то, чего нет. Истинная гармония в служении тьме.

Элара верила ему безоговорочно. Она росла тихой и задумчивой, предпочитая книги играм с другими детьми. Её комната была заполнена свитками, амулетами и странными артефактами, которые Велрин приносил из своих путешествий. Клык на шее стал её талисманом. Жрецы не знали его происхождения, но сочли знаком связи с Никсом. Элара тоже так думала. По ночам она прижимала клык к груди и шептала молитвы, чувствуя, как от него исходит слабое тепло. Иногда ей казалось, что она слышит шёпот — тихий, едва уловимый, но полный силы.

— Оно говорит со мной, — однажды сказала она Велрину.

— Да, — кивнул жрец. — Никс выбрал тебя. Ты должна быть достойна его доверия.

Когда Эларе исполнилось десять лет, её начали обучать магии. Это было нелёгкое испытание: тёмная магия требовала дисциплины, терпения и готовности столкнуться с собственными страхами. Первым уроком стало видение теней. Велрин привёл её в зал с зеркалами, которые отражали не облик, а душу.

— Смотри, — сказал он. — Что ты видишь?

Элара вгляделась. В отражении она увидела не себя, а силуэт в плаще, с глазами, горящими, как угли.

— Это… Я? — прошептала она.

— Нет, — покачал головой Велрин. — Это твоя тень. Она знает больше, чем ты. Научись слушать её.

Постепенно она освоила чтение рун, создание защитных кругов, призыв духов. Её талант был поразителен — она чувствовала магию на интуитивном уровне, словно та была частью её самой, но не все жрецы одобряли её обучение. Верховный иерофант, высокий эльф с ледяным взглядом, относился к ней с подозрением.

— Она подкидыш, — говорил он Велрину. — Откуда мы знаем, что она действительно избрана?

— Никс дало нам знак, — возражал Велрин. — Мы не вправе сомневаться.

— Время покажет, — холодно ответил иерофант.

Годы шли. Элара выросла в мудрую и могущественную жрицу. Её дар к тёмной магии был поразителен: она умела слышать шёпот теней, читать знаки в движении облаков и предвидеть грядущее в отражении лунной воды. Она помнила тот день, когда ей впервые позволили прикоснуться к Чёрному Свитку. Его поверхность была холодной, как лёд, а письмена мерцали, словно звёзды в ночном небе. Когда её пальцы коснулись кожи артефакта, по телу пробежала дрожь — она почувствовала дыхание Никса, его одобрение.

За особые заслуги перед культом Элару назначили хранительницей Свитка. Это был древнейший артефакт, хранящий ключ к пробуждению Никса. Свиток нельзя было прочесть полностью: его текст менялся, открываясь лишь тем, кто чист душой перед божеством.

«Я приведу мир к гармонии первозданной тьмы», — думала она, склоняясь над Свитком. — «Никс выбрало меня, и я не подведу его».

Она проводила дни в молитвах и медитации, ночи — в изучении Свитка. Иногда ей снились странные сны. В них была бескрайняя тьма, в которой мерцают миллионы глаз, и голос, шепчущий: «Терпение. Время близко». Но среди жрецов назревало недовольство. Многие завидовали могуществу и влиянию молодой жрицы. Они считали, что сила Свитка должна принадлежать им, а не неизвестно откуда взявшемуся подкидышу. Верховный иерофант стал главным противником Элары. Он видел в ней угрозу своему влиянию и решил избавиться от неё. Его союзниками стали несколько младших жрецов, жаждущих власти, и внешние силы — тайный орден, поклонявшийся другому божеству.

Однажды ночью, когда Элара совершала один из ритуалов в святилище, на храм напали. Но это были не чужаки, а свои же жрецы, сговорившиеся с внешними силами. Они ворвались в зал, когда верховная жрица держала Свиток в руках, и обвинили её в попытке присвоить силу артефакта. Верховный иерофант, больше всех ненавидящий эльфийку, провозгласил, что Элара осквернила святыню. Его голос гремел, как раскаты грома:

— Она извратила волю Никса! Она хотела пробудить его прежде времени, чтобы править миром!

Её схватили, лишили сана и бросили в подземные казематы храма. Клык, который и по сей день висел на шее Элары, лишь подлил масла в огонь: из‑за него её обвинили ещё и в том, что она последовательница запрещённой магии. Амулет запечатали в свинцовом ларце, чтобы лишить Элару последней капли магической силы.

— Вы ошибаетесь! — кричала она, пока её тащили вниз по ступеням. — Я служила ему верно! Почему вы не видите правды?!

Но её слова тонули в хохоте жрецов и шелесте плащей. В подземелье она провела годы. Каждый день жрецы вместо обычных пыток применяли к ней заклинание Забвения: они стирали части памяти бывшей верховной жрицы, пытаясь вытравить саму суть её веры. Они хотели, чтобы Элара отреклась от Никса, признала свою вину, которой на самом деле не было, и стала послушным инструментом в их руках. Сначала она сопротивлялась. Кричала, молилась, билась о стены. Но постепенно силы покидали её. Тьма вокруг становилась всё гуще, а голоса жрецов — всё тише. И тогда она услышала его.

Шёпот Никса проникал сквозь трещины в камне, скользил по каплям воды, просачивался в сны. Сначала это были обрывки фраз:

— Терпи… Верь… Они заплатят…

Но постепенно голос становился чётче. Он говорил ей, что жрецы — лишь пешки в игре, что истинная сила — в терпении и ненависти. Он обещал, что те, кто предал его жрицу, поплатятся. И постепенно Элара научилась слышать Никса так же ясно, как когда‑то слышала голос Велрина. В моменты, когда заклинание Забвения стирало очередной фрагмент её памяти, шёпот божества становился громче, заполняя пустоту:

— Помни боль. Она — твоя опора. Запомни лица. Они — твои враги. Жди. Время придёт.

Она начала замечать закономерности. Заклинание Забвения действовало циклами: три дня пытки, затем день передышки. В эти короткие периоды отдыха Элара собирала обрывки воспоминаний, словно мозаику. Она вспоминала Велрина — его доброту, его веру в неё. Вспоминала храм, когда он был не местом заключения, а домом. И с каждым восстановленным воспоминанием её решимость крепла. Однажды, во время очередных пыток, когда жрец начал читать заклинание, Элара сделала то, чего от неё не ожидали. Она улыбнулась.

— Ты думаешь, что стираешь меня, — прошептала она, глядя прямо в глаза жрецу. — Но ты лишь закаляешь мой дух.

Жрец запнулся, рука с ритуальным кинжалом дрогнула. Впервые за годы заключения он увидел в ней не сломленную жертву, а угрозу. С каждым циклом заклинания Забвения что‑то менялось в самой ткани её существа. Магия, которую пытались подавить, не исчезала — она трансформировалась. Вместо упорядоченной силы жрецов она становилась хаотичной, дикой, почти первобытной. Элара начала видеть сны, которые были реальнее яви. В них она бродила по коридорам храма, но они были другими — древними, нетронутыми временем. Она видела, как первые жрецы заключали договор с Никсом, как создавали Чёрный Свиток, как клялись хранить баланс между светом и тьмой. Но со временем они забыли вторую часть клятвы — служить балансу. Они стали поклоняться тьме как абсолютной силе, отвергая свет полностью.

«Они исказили мою волю», — прозвучал голос Никса в её сознании. «Ты — последняя, кто помнит истинный путь».

В один из дней, когда жрец пришёл для очередного сеанса пытки, Элара была готова. Она не сопротивлялась, не кричала. Вместо этого она сосредоточилась на клыке, запечатанном в свинцовом ларце. Она вспомнила тепло, которое когда‑то исходило от него, и направила всю свою волю к этой точке. Что‑то щёлкнуло. В сознании вспыхнула связь — тонкая, едва уловимая, но реальная. Клык откликнулся. В тот же миг заклинание Забвения дало сбой: жрец побледнел, отшатнулся, а из его носа потекла кровь.

— Невозможно… — прошептал он. — Как ты это сделала?

Элара промолчала, но внутри ликовала. Она нашла способ обойти печать. Следующие месяцы она копила силы. Каждый раз, когда клык отзывался на её зов, она забирала крошечную частицу энергии — так мало, что жрецы не замечали утечки. Постепенно в её душе сформировался комок чистой магической силы, искажённой, но мощной. Она изучила расписание стражи, циклы заклинаний, даже звуки шагов по каменным ступеням. Узнала, что раз в месяц, в ночь Великого Затмения, барьеры между мирами истончаются. Это было её окно. За неделю до затмения она начала готовиться. Использовала остатки магии, чтобы ослабить петли на двери камеры. Создала иллюзию собственного дыхания и сердцебиения — простейшее заклинание, которому её научил Велрин, но теперь оно могло спасти ей жизнь. В ночь затмения храм погрузился в неестественную тишину. Даже крысы перестали скрестись в стенах. Элара легла на холодный пол, закрыла глаза и позволила себе полностью отключиться от физического мира. Её сознание скользнуло вдоль нити, связывающей её с клыком.

«Сейчас», — прошептало Никс.

Она потянула, и ларец треснул. Клык, вырвавшись на свободу, полетел к ней через десятки метров каменных коридоров. В тот же миг Элара вскочила на ноги и направила всю накопленную силу в дверь. Дерево и железо не выдержали — камера распахнулась с грохотом, который, казалось, разбудил весь храм. Она бежала по тёмным коридорам, ориентируясь не зрением, а ощущением магии. Клык на груди пульсировал, указывая путь. За спиной уже слышались крики жрецов, лязг оружия, но Элара не оглядывалась.

Выбравшись на поверхность, она замерла. Храм изменился до неузнаваемости. Её имя стёрли отовсюду: с фресок, с табличек у алтаря, даже с личной комнаты. На месте её портрета зияла дыра, будто её никогда и не существовало.

— Так просто, — горько усмехнулась она. — Вычёркиваете тех, кто вам неудобен.

Верховный иерофант Каэлин стоял на ступенях храма, окружённый жрецами. Увидев её, он поднял руку:

— Взять еретичку! Она осквернила святое место!

Но Элара уже не была той послушной жрицей. Магия, искажённая годами пыток, вырвалась наружу. Воздух вокруг неё задрожал, тени удлинились, а факелы на стенах погасли один за другим.

— Вы хотели тьмы? — прошипела она. — Получите.

Тени ожили. Они скользили по земле, обвивали ноги жрецов, вырывали оружие из рук. Пока стража пыталась справиться с этим кошмаром, Элара бросилась в лес. Она бежала, пока не упала без сил у ручья. Только тогда позволила себе посмотреть на клык. Он почернел, впитав часть её боли и ярости.

— Что же они сделали со мной? — прошептала она.

— То, что ты позволишь, — ответил шёпот Никса. — Или то, что ты обратишь против них. Выбор за тобой.

Годы изгнания стали для Элары временем трансформации. Она больше не верила в чистоту служения — теперь она видела магию как инструмент. Выживала, продавая мелкие заклинания крестьянам, помогая разбойникам наводить порчу на врагов, обучая тёмным ритуалам тех, кто мог заплатить. Её магия стала непредсказуемой. Иногда она могла вызвать бурю одним словом, а в другой раз не могла зажечь свечу. Тени следовали за ней, как верные псы, но иногда восставали против хозяйки. Однажды она встретила старого отшельника, который жил у границы мира теней.

— Твоя сила искажена, — сказал он, глядя на её почерневший клык. — Но в этом и твоя сила. Ты можешь ходить там, где другие боятся ступить.

Элара задумалась. Впервые она увидела в своём проклятии дар.

***

Как-то раз в таверне она увидела двух эльфов: Мэя и Эллариона. Они сидели у камина, смеялись, делились хлебом. Мэй что‑то тихо говорил другу, а Элларион кивал, улыбаясь.

В тот миг Элара почувствовала, как внутри неё что‑то щёлкнуло. В этих двоих она увидела символы всего, что отняло у неё прошлое: лицемерие жрецов, которые когда‑то называли её избранной, а потом предали; ложь о «гармонии», которую насаждали те, кто сам был полон зависти и ненависти; мир, который отвергает тьму, не понимая её сути, — точно так же, как отвергли её. Они были такими светлыми. Их смех звенел, как колокольчики, их глаза светились теплом. И от этого Элару затопила волна ярости — такой острой, что перехватило дыхание.

«Убей», — прошипел внутренний голос. Или Никс?

Она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

«Нет», — подумала она. — «Не просто убью. Я заставлю их страдать. Я покажу им тьму. Я заставлю их увидеть».

Элара прошла мимо их стола, изобразив на лице дружелюбную улыбку, и один из эльфов, Элларион, поднял глаза. Его взгляд был чистым, открытым — таким, каким когда‑то был взгляд Велрина. На мгновение Элару пронзила боль. Она вспомнила, как сама верила в добро, в справедливость, в высшую цель. Но воспоминание сменилось яростью.

«Конечно», — ответила она самой себе. — «Они заплатят за всё».

План созрел быстро. Элара узнала, что эльфы путешествуют, собирая песни и легенды. Идеальные мишени: заметные, но без защиты сильных союзников. Она решила действовать хитростью — грубой силы у неё теперь не хватало, зато было достаточно коварства и знаний тёмной магии.

Элара стояла у окна, нервно теребя край рукава. Её сердце билось быстрее обычного — не от волнения, а от предвкушения.

«Наконец‑то», — думала она, глядя на улицу. — «Наконец я смогу вернуть то, что у меня отняли».

Она заметила Мэя — седовласого эльфа, который шёл по улице, погружённый в свои мысли. Его спокойствие вызвало в ней вспышку гнева.

«Он даже не подозревает, что мир полон опасностей», — с горечью подумала она. — «Не знает, каково это — терять всё».

Когда Мэй оказался напротив её дома, Элара резко открыла окно. Она специально высунулась почти по пояс, чтобы привлечь его внимание. Её короткие чёрные волосы растрепались от ветра, а пронзительные голубые глаза внимательно следили за реакцией эльфа. Сейчас всё начнётся. Мэй замедлил шаг, бросил на неё взгляд из‑под длинных прядей седых волос. Элара почувствовала, как внутри поднимается волна триумфа: он заинтересовался.

— Вы что‑то хотели мне сказать? — спросил Мэй, держа дистанцию.

Элара на мгновение замерла. В его голосе не было ни угрозы, ни подозрительности — только искренний интерес. Это на секунду выбило её из колеи, но она быстро взяла себя в руки.

— Да. Я хотела узнать, что такой красивый эльф забыл в нашей провинции. Если, конечно, это не тайна, — она ухмыльнулась, стараясь скрыть внутреннюю дрожь.

Когда Мэй вошёл в дом, Элара почувствовала укол совести.

«Это необходимо», — напомнила она себе. — «Он — ключ ко всему. Без него я не смогу вернуть то, что принадлежит мне по праву».

Заливая чай в чашки, она украдкой наблюдала за Мэем. Его открытые ответы, непринуждённая манера говорить — всё это вызывало в ней странное чувство. Почему он так доверчив? Неужели не чувствует опасности? Когда Мэй начал терять сознание, а её люди схватили его, Элара вдруг ощутила пустоту. Вместо триумфа была лишь тяжесть на душе.

«Что я наделала?» — мелькнула предательская мысль, но она тут же отогнала её.

В подвале, наблюдая за связанным Мэем, Элара пыталась убедить себя, что всё делает правильно.

— Знаешь, а ведь мы давно следим за тобой и твоим другом. Но особенно за тобой. Твои седые волосы… Такая редкость для эльфа твоих лет, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Но внутри всё дрожало. Взгляд Мэя, его сжатые губы, попытка сохранить достоинство — всё это пробуждало в ней давно забытые чувства. И вдруг она осознала, что он не похож на них — в нём не было жестокости, не было желания причинить боль… Шаги наверху отвлекли её. Когда в подвале появилась тень Эллариона, сердце Элары пропустило удар. Она увидела, как ловко он расправляется с её людьми, как защищает друга. В этот момент что‑то внутри неё надломилось.

«Он рискует жизнью ради другого», — поняла она с внезапной ясностью. — «А я готова убить двоих только потому, что хочу вернуть то, что, возможно, уже не существует».

Когда Элларион обезоружил её и связал, Элара не сопротивлялась. Впервые за долгое время она позволила себе почувствовать не гнев, не жажду мести, а… Усталость.

— Не так быстро, красавица, — усмехнулся Элларион, связывая её.

Элара опустила глаза. В его словах не было злобы — только решимость защитить друга. И это ранило сильнее, чем любые оскорбления. Пока Элларион освобождал Мэя, Элара молча наблюдала за ними. Видела, как Мэй растирает затёкшие запястья, как Элларион заботливо проверяет, всё ли с ним в порядке. Их дружба, их преданность друг другу — всё это было так непохоже на то, что она знала.

«Друзья…» — повторила она про себя. — «У меня никогда не было настоящих друзей. Только те, кто использовал меня, и те, кого использовала я».

Когда наверху послышались шаги новых врагов, Элларион схватил лютню. Его пальцы заплясали по струнам, создавая оглушительную какофонию. Элара невольно зажмурилась — звук был почти физическим ударом — но в то же время она почувствовала что‑то ещё. Восхищение. Он мог бы убить их всех, но вместо этого просто дезориентировал. На следующее утро Элара покинула город. Она знала, куда идёт и что ждёт её впереди: новые встречи, новые испытания, но теперь она была готова встретить их.

***

Элара стояла в тени старого дуба, наблюдая за Мэем и Элларионом. Её пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, ногти впивались в ладони — так она пыталась сдержать бурю эмоций внутри.

«Почему они так беспечны?» — думала она, чувствуя, как в груди закипает злость. — Как они могут улыбаться, шутить, наслаждаться жизнью, когда мир полон боли и предательства?»

Она вспомнила подземелье храма, долгие месяцы пыток, шёпот жрецов, стирающих её память. Вспомнила, как клык, её единственная связь с Никсом, был запечатан в свинцовом ларце. И как голос божества стал её единственным утешением в кромешной тьме.

Но теперь всё это казалось далёким сном. Реальность была здесь и сейчас — два эльфа, беззаботно разбивающие лагерь у ручья. Их смех резал слух, будто нож по стеклу.

«Они не знают тьмы», — размышляла Элара. — «Не знают, каково это, когда тебя предают те, кому ты доверяла больше всего. Они не прошли через то, что прошла я».

Её взгляд упал на амулет, который она носила на шее. То, что было с ней всегда. Она верила, что он защитит, но амулет не спас её от предательства жрецов. Теперь он служил напоминанием о потерянной вере.

«Я докажу им! Покажу, что мир не такой светлый, каким они его видят. Они узнают тьму — такую же, какую узнала я».

В своём тайном убежище Элара прикрепила к стене большую карту. Пальцы скользили по извилистым линиям дорог, отмечая места, где удобно будет устроить засаду.

— Начнём с малого, — прошептала она, рисуя крестики на опасных участках пути. — Для начала проверим их реакцию.

Каждый крестик на карте был как гвоздь в крышку гроба их беззаботности. Она представляла, как они будут напуганы, растеряны, как их уверенность в мире пошатнётся. Это должно было принести удовлетворение, но вместо этого внутри росла пустота.

«Почему я не чувствую радости?» — удивилась она. — «Разве не этого я хотела?»

В таверне «Золотой единорог» Элара устроилась за соседним столом. Капюшон скрывал её лицо, стакан пива стоял нетронутым. Она слушала разговоры Мэя и Эллариона, запоминала их привычки, изучала слабости.

— Мэй, ты уверен, что нам стоит идти через Чёрный лес? — спросил Элларион, рассеянно перебирая струны лютни.

— Конечно, Элл, ведь там проходит короткий путь, — ответил Мэй.

Элара зло улыбнулась. Она знала каждую тропинку в том лесу.

«Пусть идут, — подумала она. — Там они узнают, что мир не так прост, как им кажется».

На следующий день она наняла местных разбойников.

— Только не убивайте их сразу, — прошипела она. — Мне нужно, чтобы они страдали как можно больше.

Но план провалился. Мэй почувствовал опасность и повёл Эллариона другой дорогой. А когда разбойники всё же напали, Элларион сыграл мелодию, от которой нападавшие в панике разбежались. Элара, наблюдавшая из укрытия, сжала кулаки.

«Как они это сделали?! Почему всё идёт не по плану?» — она хотела разозлиться, но вместо этого почувствовала странное опустошение. — «Неужели я просто хочу, чтобы они испытали то же, что и я? Но разве это сделает меня счастливее?»

Она не смогла найти ответа, и в следующей таверне подкупила повара, чтобы тот подсыпал яд в еду эльфов. Но Мэй почуял неладное и не дал Эллариону попробовать.

— Что-то не так с едой, — сказал он. — Нам нужно уйти.

Элара, сидевшая в углу зала, сжала зубы.

«Опять провал, — билось в её голове. — Но почему я не чувствую злости? Почему вместо этого мне… Грустно?»

Она посмотрела на эльфов, торопливо покидающих таверну. Их спины, удаляющиеся в сумерки, вдруг показались ей такими уязвимыми.

«Что я делаю?» — впервые за долгое время спросила она себя по‑настоящему. — «Я хочу наказать их за то, что они счастливы? За то, что у них есть друг, который всегда рядом?»

Но эти мысли не могли заставить её свернуть с уже начатого дела. Решив действовать хитрее, Элара наняла вора. Но и этот план провалился: Мэй проснулся от шороха и поймал вора, а деньги оказались в потайном кармане, который вор не нашёл.

— Они всегда на шаг впереди, — прошипела Элара, но в голосе уже не было прежней злости.

Она села на холодный камень, обхватив колени руками. Впервые за долгое время она позволила себе задуматься, полностью погрузившись в свои мысли. А что, если проблема не в них? Что, если она просто не может простить тех, кто предал меня? И теперь переносит эту боль на других? Клык на шее вдруг показался ей тяжёлым, будто свинцовым. Она сняла его и посмотрела на тускло мерцающий камень.

«Я верила, что он защитит меня», — подумала она. — «Но он не защитил от предательства…»

В порыве отчаяния Элара решила поджечь домик, где остановились эльфы. Пламя охватило стены, дым заполнил комнату.

— Ну на этот раз они не уйдут от меня, — усмехнулась она, но улыбка вышла кривой и жалкой.

Внезапно она услышала крик. Это был Мэй — он потерял сознание от дыма. Элларион бросился в огонь, рискуя жизнью, чтобы вытащить друга. Элара застыла. Что‑то внутри неё надломилось. Пламя начало подбираться к ней, и она оказалась в ловушке. Паника сковала движения. Эльфийка попыталась найти выход, но дым разъедал глаза, жар обжигал кожу.

«Это конец», — поняла она.

В последний момент она увидела, как Элларион вытаскивает Мэя из огня. Они оба были целы, хотя и покрыты копотью. Мэй закашлялся, приходя в себя, и посмотрел в сторону горящего дома. Их взгляды на мгновение встретились. В его глазах не было ненависти — только печаль. Элара закрыла глаза. В этот миг она поняла, что её месть была слепой и разрушительной. Она хотела уничтожить всё, что напоминало ей о её собственной боли.

— Простите, — прошептала она одними губами, но слова утонули в треске пламени.

Огонь охватил её полностью. Боль была короткой, а потом наступила тишина. В последний миг перед ней промелькнули знакомые до боли образы всего того, что она когда-то знала и любила, то, что у неё отняли. И тогда она подумала, что, может быть, в следующей жизни она научится прощать.

Клык не сгорел, оставшись лежать среди углей и останков того, что когда-то было верховной жрицей. Он тускло мерцал в лучах заката, напоминая о том, что даже самые тёмные души иногда ищут свет и находят его. Пусть и слишком поздно…

5. Лунный свет

***

Это был высокий мужчина в длинном тёмно‑синем плаще, который струился за ним, словно ночное небо, усыпанное далёкими звёздами. В седле он держался уверенно, посадка была безупречной: прямая спина, гордо поднятая голова, руки, уверенно держащие поводья, — в каждом движении читалась многолетняя выучка, отточенная до автоматизма. Чёрный конь под всадником будто чувствовал скрытую силу своего господина и потому шёл ровным, не очень быстрым, но и не медленным шагом — шагом, полным достоинства и внутренней мощи.

Плащ развевался по ветру, открывая взору его стройную фигуру в белоснежной рубашке с кружевными манжетами, идеально выглаженной, без единой складки, и чёрных брюках, заправленных в высокие кожаные сапоги такого же цвета. На поясе в ножнах висела шпага — не просто оружие, а символ чести и долга, который он нёс с собой, куда бы ни направлялся. На плечи падали его длинные чёрные волосы с едва заметной проседью у висков — следы прожитых лет, мудрости и, возможно, боли. Лишь пара непослушных прядей оказалась на высоком лбу, чуть-чуть не достигая глаз — больших, стальных, в этот миг прищуренных. Мужчина был сосредоточен на дороге, но взгляд его, казалось, проникал сквозь пространство, читал насквозь не только местность, но и души тех, кто мог встретиться на пути.

Его звали Эриан Вейнтор.

Когда он въехал во двор поместья, воздух словно сгустился от его присутствия. Слуга-конюх, ожидавший у ступеней крыльца, невольно выпрямился, чувствуя исходящую от всадника ауру властности. Эриан спешился с привычной лёгкостью, но в движениях читалась усталость — не физическая, а та, что копится годами, оседая в душе тяжёлым грузом. Погладив коня по жёсткой гриве, он передал поводья конюху. Тот кивнул, сразу понимая, что от него требуется, и увёл коня, обращаясь с ним не менее почтительно, чем со своим господином. А Эриан направился в дом.

Внутри царила атмосфера чего‑то скрытого, какой‑то неразгаданной тайны, что удручающе висела в воздухе, словно тяжёлый бархат старинных портьер. Каждый шаг по мраморному полу отзывался эхом в груди, напоминая о годах одиночества. Мужчина прошёл по коридору, стены которого были увешаны множеством старинных гобеленов, изображавших сцены древних битв, охоты и придворных балов. Казалось, что они все наблюдают за ним, глядят вслед с безмолвным укором, будто осуждая за что‑то, чего он сам не мог вспомнить. Он шёл в свои покои, и стук каблуков эхом отражался от мраморного пола, отдаваясь в груди глухим ритмом, напоминающим биение сердца, которое он так долго пытался заставить молчать.

В кабинете Эриана ждал привычный порядок — островок стабильности в мире хаоса. Посредине комнаты стоял массивный деревянный стол, на котором аккуратными ровными стопками лежали ценные бумаги, перевязанные шёлковыми лентами. По стенам — плотно заставленные книжные полки, доходящие до потолка; лишь в одной части они уступали место камину, в котором и сейчас горело пламя, бросая тёплые отблески на стены и создавая иллюзию уюта. В самом дальнем углу прятался небольшой столик со странными инструментами неизвестного (для нас, простых смертных, но не для него) предназначения — тонкими иглами, стеклянными колбами, древними свитками, покрытыми непонятными символами.

Мужчина снял плащ, аккуратно вешая его на резную вешалку, находящуюся справа от двери, и прошёл к камину. Он остановился на какое‑то время, наблюдая за танцующими язычками пламени. Пальцы его машинально коснулись перстня на руке с небольшим аметистом — это было единственное украшение, которое он носил всегда, снимая только на ночь (и то, пряча его под подушку, словно оберег). И только в тот момент, нащупав кончиками пальцев знакомый камушек, он позволил себе хоть немного расслабиться.

Он сел за стол, рассеянно перебирая бумаги, но мысли его были далеко — там, где она, та, чей портрет висел у него в кабинете. От мыслей его отвлек только негромкий стук в дверь и деликатное покашливание — это дворецкий возвещал о готовности ужина. Эриан поднялся и направился к двери, хотя в глубине души мечтал только остаться наедине со своими мыслями, погрузиться в воспоминания, которые одновременно ранили и дарили странное, горькое утешение.

За ужином мужчина почти не притрагивался к еде — он всё ещё витал в облаках, поэтому съел очень мало. Блюда, которые когда‑то казались ему изысканными, теперь теряли вкус, превращаясь в пепел на языке. После ужина он направился в купальню, где горячая вода должна была расслабить его мышцы и снять напряжение, но даже это не помогло унять чувства, пожирающие его изнутри. Эриан просидел в воде долго, думая о чём‑то своём, пока вода не начала остывать, а пар не перестал окутывать его тело мягким облаком.

Только тогда он вылез, обтёрся полотенцем и переоделся в домашнюю одежду, которая уже заранее лежала приготовленной на стуле рядом. Он прошёл до комнаты босиком, чувствуя под ногами ледяной пол, и не без наслаждения укрылся в постели с головой, согреваясь. Было темно, только слабые бледные лучи луны проникали сквозь щель между тяжёлыми бархатными шторами, образуя на полу тонкую полосу, похожую на след, ведущий в прошлое.

Наконец‑то наступила долгожданная тишина — все слуги уже спали, и Эриан не слышал совсем ничего, лишь изредка уханье сов где‑то далеко в лесу. Старинные часы пробили полночь. Он наконец‑то мог подумать обо всём, лёжа с бессонницей в постели.

Его мысли неизбежно возвращались к ней одной, той, чей портрет висел у него в кабинете. Эриан вспоминал каждую деталь: блеск её необыкновенных фиолетовых глаз, то, как изгибались губы в счастливой улыбке, и её смех, который до сих пор преследовал его, отдаваясь в ушах перезвоном колокольчиков. Мужчина перевернулся на бок, глядя на полоску лунного света. Он никогда не позволял себе быть слабым, позволять чувствам вырываться наружу, но в такие моменты даже его железная воля давала трещину, хоть и небольшую.

Эриан знал, что не должен думать о ней, что эти чувства к прекрасной эльфийке делают его слабым и уязвимым, но чем больше он пытался их подавить, тем сильнее становилась эта одержимая привязанность. Она проникала в сны, шептала в шорохе листьев, мерцала в отблесках огня. Он пытался забыть, но память была безжалостна.

Но постепенно дыхание стало ровнее, усталость взяла своё, и мужчина погрузился в короткую дрёму. Но даже так не нашёл покоя — образ её лица преследовал его и во сне, казался реальным, что можно коснуться её щеки… За окном уже начинался рассвет. Новый день, как и всегда, требовал снова надеть ледяную маску, стать внимательным, решительным и ледяным, как неприступная глыба. Но пока он ещё мог спать и видеть её, ту единственную женщину, которая одним своим видом пробивала насквозь всю хорошо выстроенную оборону изо льда, с годами только укреплявшуюся в его сердце.

***

Был один из тёплых весенних дней, и маленький эльфийский городок на краю леса окутало приятным золотистым светом. Деревья тихо шелестели молодой листвой, а воздух наполнился ароматом трав — сладким, пьянящим, пробуждающим что‑то древнее в душе. После долгих дождей наконец‑то воцарилась по‑настоящему весенняя погода, достойная середины апреля. Сегодня был Праздник Солнца [у эльфов этот праздник отмечается в апрельское новолуние] — тот день, когда эльфы забывали о тревогах и отдавались радости жизни, позволяя себе быть счастливыми без оглядки на прошлое. Из широко распахнутого окна были слышны два голоса, которые вовсю спорили друг с другом. Звуки веселья с улицы доносились и сюда — смех, звонкие голоса, музыка, — но в комнате пока царила борьба двух характеров.

— Мэй, ну надень, пожалуйста! — уже в который раз уговаривал Элларион своего друга, который смотрел на него с крайне неодобрительным выражением лица. В глазах менестреля светилась неподдельная надежда, а в уголках губ пряталась улыбка — он знал, что рано или поздно добьётся своего.

— Я не буду это носить, Элл, и не уговаривай, — твёрдо ответил седоволосый Мэй, скрещивая руки на груди. Его взгляд скользнул по яркой тунике, лежащей на кровати, и невольно содрогнулся. — И вообще, зачем мне туда идти? Я не люблю толпу, не люблю шум… Я буду там как белая ворона.

— Ну ты что, сегодня же великий день! — Элларион картинно поднял руки к потолку, словно взывая к самим звёздам. — Все будут петь, танцевать, есть медовые пироги… Ты не можешь пропустить это! Особенно пироги, Мэй, я знаю, что ты их любишь. Помнишь, как в прошлом году ты съел три штуки подряд и потом жаловался, что живот болит? — Элларион рассмеялся, и его смех, звонкий и заразительный, заполнил комнату, разгоняя тени сомнений, что клубились вокруг Мэя.

Мэй невольно усмехнулся, вспомнив тот случай, но тут же взял себя в руки, стараясь сохранить серьёзный вид. Однако уголки губ предательски дрогнули, выдавая его.

— И ты хочешь, чтобы я там появился? Такой, как я… — он провёл рукой по шраму на щеке, который, как ему казалось, бросался в глаза каждому. Пальцы слегка дрогнули, коснувшись неровной кожи — шрам был холодным на ощупь, словно напоминание о прошлом, которое не желало отпускать. — Я привлеку слишком много внимания. А я не хочу… чтобы на меня смотрели.

Элларион подошёл ближе и положил руку на плечо друга. Его взгляд стал серьёзным, почти проникновенным, а голос зазвучал мягче, но в нём чувствовалась твёрдость убеждения:

— Мэй, поверь, ты не должен прятаться, — тихо произнёс он. — Ты уже не первый год путешествуешь со мной, помогаешь людям, спасаешь тех, кто попал в беду. Ты изменился. И ты заслуживаешь радости. Ты заслуживаешь того, чтобы просто быть здесь, среди своих, и наслаждаться жизнью.

Мэй опустил глаза. Воспоминания нахлынули волной: одиночество, страх, боль, годы, проведённые в тени, когда каждый взгляд казался осуждающим, каждое слово — насмешкой. Он помнил, как прятался в укромных уголках таверн, стараясь быть незаметным, как избегал людных мест, как сжималось сердце при виде весёлых компаний. Но рядом с Элларионом он действительно начал чувствовать себя иначе. Словно мир перестал быть таким враждебным, а люди — такими жестокими.

— Ладно, — наконец произнёс он, глубоко вздохнув. В этом вздохе смешались облегчение и тревога. — Но я не буду танцевать! И петь тоже.

— Договорились! — Элларион просиял, его глаза заблестели от радости, а на лице расцвела широкая улыбка. — И всё‑таки надень…

— Ни за что!

— Ну Мэй… — менестрель сделал умоляющее лицо, его губы дрогнули в улыбке, а брови приподнялись так комично, что Мэй едва сдержал смех. Он знал этот взгляд — Элларион умел быть невероятно убедительным, когда хотел.

— Нет, не смотри так на меня, — Мэй притворился, что обиделся, и отвернулся, но уголки его губ предательски дрогнули. — Это слишком… Ярко. Я буду выглядеть нелепо.

— Именно! — Элларион восторженно хлопнул в ладоши, не давая другу времени на новые возражения. — Ты будешь сиять, как само солнце! Ну же, примерь. Ради меня.

Мэй вздохнул. Он знал: Элларион упрямее любого горного мула и не отступится от своего. И, возможно… возможно, в этот раз стоит попробовать. В конце концов, разве не ради таких моментов они путешествуют вместе — чтобы открывать новое, встречать людей, радоваться жизни?

— Хорошо, — он взял одежду, чувствуя, как внутри что‑то дрогнуло — не страх, а робкая надежда, едва заметная, как первый луч рассвета.

Уже через пару минут Мэй стоял перед небольшим зеркалом, которое висело на стене их комнаты. Эльф смотрел на себя и не узнавал. Персиковая туника мягко переливалась в свете солнца, зелёные брюки подчёркивали длинные ноги, а ткань казалась такой лёгкой, что, казалось, вот‑вот унесёт его, как осенний лист. Даже шрам на щеке казался не таким заметным — или, может быть, Мэй просто перестал его бояться. Он провёл пальцами по ткани, ощущая её нежность, и впервые за долгое время не отвёл взгляд от своего отражения.

— Видишь? — Элларион встал рядом, его улыбка была тёплой и искренней. — Ты прекрасен.

— Я выгляжу нелепо, — пробормотал седоволосый, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Он поймал свой взгляд в зеркале — и впервые за долгое время не отвёл глаза. В отражении он увидел не изгоя с уродливым шрамом, а эльфа — живого, настоящего, способного на радость.

— Ты выглядишь, как эльф, который готов жить, — мягко поправил его друг. — Не прятаться и бояться, а просто жить. Наслаждаться каждым мгновением, чувствовать ветер, слышать музыку, улыбаться без оглядки.

Мэй глубоко вдохнул, наполняя лёгкие ароматом весны, который проникал в комнату через открытое окно. Он почувствовал, как что‑то внутри него — старая, закостенелая боль — начинает таять, уступая место чему‑то новому. Тёплому. Живому. Это было похоже на пробуждение после долгой зимы: сначала едва заметное тепло, потом первые ростки, а затем — буйство красок.

— Ладно, — он едва заметно, но искренне улыбнулся. — Пойдём.

Элларион обнял его за плечи, и в этом объятии было столько поддержки, столько веры в него, что Мэй почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы — но не горькие, а светлые, очищающие. Они были похожи на капли дождя, смывающие пыль с листьев.

— Идём, — сказал менестрель, его голос звучал радостно и торжественно. — Нас ждут!

Они вышли на улицу. Тёплый ветер коснулся их лиц, солнце ласково согревало кожу. Где‑то вдалеке уже слышались звуки музыки — звон лютни, переливчатые трели флейты, радостный смех и обрывки песен. Дети бегали между деревьями, взрослые танцевали на площади, а в воздухе витал аромат свежеиспечённого хлеба и ягодного вина.

Элларион бросил радостный взгляд на друга и взял его под руку. Мэй улыбнулся снова, теперь уже шире и искреннее. Он и впрямь был готов жить…

***

Вскоре праздник с его песнями, танцами, вкусной едой и ягодным вином, от которого у Эллариона до сих пор слегка кружилась голова, остался позади. Мэй, к удивлению друга, не сбежал в первые часы, а всё время спокойно сидел в уголке и улыбался, слушая весёлые песни. Он ловил себя на мысли, что впервые за много лет не чувствует себя чужим среди этих эльфов. Они не смотрели на него с осуждением — они просто радовались жизни, и эта радость оказалась заразительной. Она проникала в душу, как солнечный свет сквозь ветви деревьев.

Теперь же они шагали по извилистой лесной тропе, удаляясь от города. Вещевой мешок казался Мэю легче обычного, а воздух — чище. Он вдыхал полной грудью, чувствуя, как в груди разливается странное, давно забытое ощущение лёгкости. Это было похоже на полёт — будто с плеч свалилась огромная тяжесть, сковывавшая его годами.

— Знаешь, — Элларион помахал рукой, разгоняя перед собой стайку разноцветных бабочек, которые вспорхнули с цветущего куста, — я всё думаю: куда направимся дальше? Может, к Серебряным водопадам? Я слышал, что там сейчас выросли красивые цветы, такие, что светятся в темноте, будто звёзды упали на землю.

Мэй шёл молча, лишь слегка кивая в ответ на слова менестреля. Взгляд седовласого скользил по очертаниям деревьев, по узорам мха на камнях, и что‑то в ландшафте казалось ему до боли родным. Он узнавал знакомые изгибы тропы, приметные валуны, покрытые лишайником, и даже запах хвои был таким же, как в детстве. Сердце забилось чаще, предчувствуя что‑то важное.

— Или, может, на юг? — продолжал думать вслух Элларион. — Там, говорят, растут деревья с пурпурными листьями, а в реках водится рыба, которая светится ночью… Представляешь, как это красиво? Мы могли бы остановиться в какой‑нибудь деревушке, я бы играл для местных, а ты… ты бы просто отдыхал.

Внезапно Мэй остановился так резко, что Элларион чуть не налетел на него.

— Что?.. — начал было менестрель, но тут же замолк, проследив за взглядом друга.

Перед ними открылась долина. На склоне холма, среди вековых дубов, раскинулась эльфийская деревня. Дома с крышами из дранки, увитые плющом, мостики через ручей, дым из труб, запах свежевыпеченного хлеба… Всё выглядело так, словно время повернулось вспять.

— Это… — прошептал Мэй, и его пальцы невольно сжались в кармане, сжимая маленький амулет, который он носил с собой много лет. Амулет был тёплым, почти живым — словно хранил в себе частицу прошлого. — Моя деревня.

Улыбка сползла с лица его друга. Элларион мгновенно понял, что произошло, и почувствовал, как сердце сжалось от сочувствия. Он знал, сколько боли связано у Мэя с этим местом.

— О, Мэй… Прости. Я не знал, что это она. Мы можем пойти другой дорогой, если хочешь.

Мэй не ответил. Он стоял, застыв, и смотрел на дома, на людей, идущих по тропинкам, на детей, играющих у колодца. Всё было почти таким же, но не совсем. Новые лица, новые голоса, новые обычаи. Он искал глазами знакомые черты — дом старейшины, лавку пекаря, старую иву у реки, — и находил их, но они были другими. Перестроенными. Изменившимися.

— Они отстроили её заново, — хрипло произнёс он. — На том же месте.

Элларион осторожно положил руку ему на плечо:

— Хочешь подойти ближе? Или лучше уйдём? — тихо спросил Элларион, чувствуя, как напряжение друга передаётся и ему.

Мэй глубоко вдохнул, наполняя лёгкие воздухом родной долины. Запах хвои, влажной земли и дыма из труб домов — всё это пробуждало в нём вихрь воспоминаний. Он закрыл глаза, позволяя образам прошлого пронестись перед внутренним взором: смех детей на улице, голоса соседей, запах свежего хлеба из пекарни, шелест листьев старого дуба у колодца…

— Я должен, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала непривычная твёрдость. — Должен увидеть. Должен понять, что осталось. Память или только пепел.

Элларион молча кивнул и сделал шаг в сторону, давая другу пространство. Мэй двинулся вперёд — сначала медленно, почти робко, затем всё увереннее. Каждый шаг по знакомой тропе отзывался в груди странной смесью боли и облегчения.

Они спустились в долину. Жители деревни бросали на них взгляды — приветливые, но настороженные. Незнакомые эльфы. Мэй ловил себя на том, что ищет в их лицах знакомые черты, но тщетно. Здесь не было тех, кого он знал. Молодые пары с детьми, старики, сидящие на скамейках у домов, ремесленники за работой — всё новое, перестроенное, но на тех же местах, где когда‑то стояли дома его детства.

У колодца Мэй остановился. Камень был тот же, покрытый мхом в тех же местах, изгиб тропинки к пекарне не изменился. Но сама пекарня была другой — более аккуратной, с резными ставнями, которых раньше не было. Из трубы шёл дым, и запах свежевыпеченного хлеба был таким же, как в его воспоминаниях. К нему подошла эльфийка с корзиной цветов.

— Добрый день, путники, — улыбнулась она. — Вы, должно быть, устали с дороги. Хотите воды?

Её голос был мягким, дружелюбным, но в нём не было ничего знакомого. Мэй покачал головой:

— Спасибо, мы просто любуемся вашей деревней. Она… очень красива.

— О, мы отстроили её заново несколько лет назад, — с гордостью сказала эльфийка. — На том же месте, где стояла старая, разрушенная войной. Говорят, здесь когда‑то жили великие эльфы, хранившие древние знания…

Она говорила ещё что‑то о традициях, о том, как они стараются сохранить дух предков, но Мэй уже не слушал. Он смотрел на её лицо — открытое, светлое, полное жизни — и вдруг понял: эта деревня жива. Она возродилась. И то, что было когда‑то утрачено, теперь переродилось во что‑то новое.

Когда двое друзей прошли через всю деревню (а она была небольшая), седоволосый снова оглянулся на дома, на людей, на детей, играющих у колодца. Впервые за много лет он не ощутил боли при виде этого. Только тихую, светлую грусть и что‑то новое — возможно, прощение. Прощение себе за то, что выжил, когда другие не смогли. Прощение прошлому за его жестокость. Прощение миру за то, что он продолжает жить, даже когда кажется, будто всё потеряно.

— Пойдём, — сказал Мэй, и в его голосе прозвучала непривычная лёгкость, почти радость. — Я… я чувствую, что готов идти дальше. Не убегать от воспоминаний, а нести их с собой. Как часть себя.

Элларион улыбнулся и положил руку на плечо друга. Его глаза светились гордостью и радостью.

— Тогда куда направимся? — спросил он, стараясь скрыть волнение в голосе.

Мэй на мгновение задумался, глядя вдаль, где лес сливался с горизонтом. В его взгляде больше не было тени страха или боли — только любопытство и робкая надежда.

— Давай к Серебряным водопадам, — произнёс он наконец. — Хочу увидеть эти светящиеся цветы. И… знаешь, может быть, я даже спою пару песен у костра. Если ты научишь.

Элларион рассмеялся — звонко, искренне, так, как смеётся человек, видящий, как расцветает душа другого.

— Договорились! — он хлопнул Мэя по плечу. — И, может, на обратном пути заглянем сюда снова? Теперь ты сможешь показать мне, где стоял твой дом.

Мэй кивнул. Впервые за долгие годы он не чувствовал себя чужаком на родной земле. Он был частью этого мира — и мир, казалось, наконец признал его.

Они направились прочь от деревни, и Мэй впервые за долгое время шёл с высоко поднятой головой. Солнце ласково грело спину, ветер играл прядями седых волос, а впереди ждала дорога — не как путь бегства, а как приглашение к новым открытиям. Где‑то в глубине души он знал: прошлое больше не будет преследовать его как призрак. Оно стало частью его истории — важной, но не определяющей.

Элларион запел — тихо, пока только для себя, — одну из своих любимых баллад о дружбе и надежде. Мэй невольно улыбнулся и поймал себя на том, что начинает подпевать — сначала несмело, почти шёпотом, но с каждым словом всё увереннее. Их голоса сливались с пением птиц, шумом леса и дыханием ветра, создавая мелодию, которая, казалось, была предназначена именно для этого мгновения — мгновения исцеления и нового начала.

Мэй шёл впереди, бесшумно ступая по мху. Его взгляд скользил по земле, выискивая следы, уши ловили каждый шорох — но теперь это не было настороженностью загнанного зверя. Это было любопытство исследователя, радость возвращения. Он узнавал знакомые места: вот поваленное дерево, на котором они с друзьями любили сидеть в детстве; вот родник с кристально чистой водой, вот тропа, ведущая к поляне, где когда‑то собирали грибы…

— Смотри! — вдруг воскликнул Мэй, указывая на небольшой куст с первыми бутонами. — Это же шиповник. Он всегда цвел первым. Мы с сестрой собирали лепестки для чая… — голос его дрогнул, и на этот раз в нём прозвучала острая, незажившая боль.

Элларион подошёл ближе, осторожно коснулся плеча друга.

— Расскажи мне о ней, — мягко попросил он. — О твоей сестре.

Мэй замер на мгновение, потом вздохнул.

— Её звали Лаириэль. Она была младше меня на два года. Весёлая, любопытная… Всегда бежала вперёд, не оглядываясь. — Он помолчал, вспоминая. — Она пропала, когда мне было двенадцать. Просто ушла собирать ягоды у опушки — и не вернулась. Мы искали её днями и ночами, прочёсывали лес, спрашивали всех соседей… Но ни следа. Ни единой подсказки. — Мэй сжал кулаки. — А потом началась война, деревня была разрушена, и… я решил, что она погибла. Где‑то в лесу, или в хаосе тех дней.

— Должно быть, это было ужасно, — тихо произнёс Элларион.

— Да, — кивнул Мэй. — Годы шли, боль притупилась, но не исчезла. Она стала частью меня — как этот шрам на щеке. Я думал, что никогда больше не увижу её. Что она осталась где‑то там, в прошлом, вместе с той деревней, которую я потерял.

***

Они продолжили путь и вскоре вышли на опушку, откуда открывался вид на небольшую долину. Вдалеке, у старого дуба, Мэй заметил фигуру человека — высокого мужчину в тёмном плаще. Рядом с ним стояла девушка в простом платье цвета утренней зари. Её светлые волосы были заплетены в косу, а движения — лёгкие, почти танцующие. Что‑то в её облике заставило сердце Мэя сжаться. Он замер, не веря своим глазам.

— Элларион… — прошептал он, сжимая плечо друга. — Посмотри туда. Видишь эльфийку у дуба?

Элларион прищурился, вглядываясь.

— Да… А рядом с ней какой‑то мужчина. Выглядит внушительно. И, кажется, он её… Не отпускает?

Мэй вгляделся пристальнее. Мужчина в плаще стоял слишком близко к девушке, его рука лежала на её плече, а она слегка отпрянула, будто пыталась отстраниться.

— Это Лаириэль, — выдохнул Мэй. — Я уверен. Её улыбка, изгиб бровей, то, как она слегка наклоняет голову, когда прислушивается… Это она. Моя сестра.

Голос его дрожал от смеси радости и ужаса. Годы одиночества, боль утраты — всё это вдруг ожило в один миг, но теперь к нему примешался страх.

— Но кто этот мужчина? — спросил Элларион, хмурясь. — И почему он так с ней обращается?

— Не знаю, — Мэй сжал кулаки. — Но я не позволю ему её напугать. Пойдём.

Он начал спускаться по склону, почти бегом. Элларион поспешил за ним.

— Мэй, подожди! — тихо, но настойчиво окликнул он. — Давай сначала посмотрим, что происходит. Может, это вовсе не то, что ты думаешь и…

Но Мэй уже не слышал. Всё, что было в нём — боль утраты, годы одиночества, надежда, страх, любовь, всё это слилось в одно: он должен защитить её. Свою сестру. Ту, которую считал потерянной навсегда.

Когда они приблизились, мужчина обернулся. Его стальные глаза скользнули по Мэю и Эллариону, затем остановились на девушке. Взгляд был холодным, оценивающим, но в нём не было жестокости — скорее настороженность.

— Кто вы? — резко спросил он низким, властным голосом.

Лаириэль подняла глаза и встретилась взглядом с Мэем. На мгновение её лицо застыло в недоумении, а затем озарилось узнаванием.

— Великая Миралиэль… Брат? — прошептала она. — Мэй? Это правда ты?

Слезы навернулись на глаза Мэя. Он сделал шаг вперёд и протянул к ней руку.

— Лаириэль… — его голос дрожал. — Я нашёл тебя. Наконец‑то я нашёл тебя.

Элларион, стоявший чуть позади, облегчённо выдохнул. Мужчина в плаще слегка расслабился, опустил руку с плеча девушки и сделал шаг назад.

— Так вы родственники? — уточнил он, и в его голосе прозвучало искреннее облегчение. — Прошу прощения, я не знал. Я встретил эту девушку на дороге и… Просто хотел помочь.

— Помочь? — Мэй всё ещё не доверял ему, но гнев постепенно утихал. — Ты напугал её.

— Я не хотел, — мужчина слегка склонил голову. — Приношу свои извинения. Вижу, теперь она в надёжных руках.

Лаириэль бросилась к Мэю и обняла его. Он прижал её к себе, чувствуя, как внутри что‑то наконец встаёт на место.

— Я думала, ты погиб, — шептала она. — Все эти годы я искала тебя…

— И я искал тебя, — Мэй гладил её по волосам. — И вот мы нашли друг друга. Теперь всё будет хорошо.

Элларион улыбнулся, глядя на воссоединившихся брата и сестру. Незнакомец в плаще сделал шаг назад, словно давая им пространство.

— Простите, что невольно стал причиной беспокойства, — произнёс он. — Рад, что всё разрешилось. Желаю вам доброго пути.

С этими словами он слегка кивнул и, развернувшись, направился прочь, его плащ развевался на ветру.

— Постой! — вдруг окликнул его Мэй. — Как тебя зовут?

Мужчина обернулся, на мгновение задумался, затем ответил:

— Эриан. Просто Эриан.

И, больше не говоря ни слова, он исчез за деревьями. Элларион подошёл ближе.

— Ну что, — сказал он с улыбкой, — кажется, у нас появился повод для праздника. Давайте найдём место для привала и поговорим обо всём, что случилось за эти годы.

Мэй кивнул, всё ещё не отпуская сестру. Впервые за много лет он чувствовал себя по‑настоящему целым. Лаириэль улыбнулась ему — той самой улыбкой, которую он помнил с детства, — и взяла его за руку.

— Расскажи мне всё, — попросил Мэй. — Где ты была? Как ты выжила?

— Это долгая история, — ответила Лаириэль. — Но теперь я могу рассказать её тебе.

Они направились вглубь леса, в поисках подходящего места для стоянки, а Элларион шёл рядом, тихо напевая какую‑то мелодию — словно благословляя этот момент воссоединения.

Они нашли уютную поляну, укрытую от ветра высокими елями, и разложили походное снаряжение. Элларион разжёг костёр, пламя которого весело заиграло в наступающих сумерках, а Мэй усадил Лаириэль на мягкий мох рядом с собой, словно боясь, что она снова исчезнет.

— Расскажи мне всё, — повторил Мэй, сжимая её руку. — Где ты была? Как ты выжила?

Лаириэль глубоко вздохнула, её взгляд устремился куда‑то вдаль, в прошлое, которое она так долго хранила в себе.

— В тот день, когда я пропала, — начала она тихо, — я пошла собирать ягоды у опушки. Помню, как увидела необычную бабочку — с крыльями, отливающими золотом, — и побежала за ней. А потом… потом кто‑то схватил меня сзади, закрыл рот рукой. Я даже крикнуть не успела.

Мэй невольно сжал кулаки, представляя, как его маленькая сестра, напуганная и беспомощная, оказалась в руках незнакомцев.

— Меня увезли далеко, — продолжала Лаириэль. — В телеге, накрыв чем‑то тяжёлым и вонючим. Я плакала, звала тебя, но никто не отвечал. Потом меня передали каким‑то людям… Они говорили на непонятном языке, ругались между собой. В конце концов они просто бросили меня на улице чужого города.

Элларион, слушавший с затаённым дыханием, подбросил веток в костёр. Искры взметнулись в воздух, словно пытаясь осветить тёмные уголки этой истории.

— Я долго скиталась, — Лаириэль теребила край платья. — Ночевала где придётся, питалась объедками. Пока однажды меня не нашла эльфийка из приюта. Она пожалела меня, привела к себе, накормила, обогрела… Там я и выросла.

— В приюте… — Мэй провёл рукой по её волосам, всё ещё не веря, что она рядом. — И ты не пыталась найти меня?

— Пыталась, — глаза Лаириэль наполнились слезами. — Как только подросла, я расспрашивала всех, кто приезжал в город, не знают ли они о какой‑то эльфийской деревне на краю леса. Но никто не мог сказать ничего определённого. А потом началась война, и все пути стали опасны. Приют эвакуировали, мы перебрались в другое место… Я потеряла след. Думала, что ты погиб.

Мэй обнял её, прижал к себе.

— Но теперь мы нашли друг друга, — прошептал он. — И больше никогда не потеряемся.

— А как ты оказалась с тем мужчиной? — осторожно спросил Элларион. — С Эрианом?

Лаириэль слегка улыбнулась.

— Он встретил меня на дороге, когда я шла… Он предложил помощь, проводил и всё время был очень вежлив, хоть и казался суровым. Если бы не вы, я бы, наверное, пошла с ним дальше.

— Значит, он действительно хотел помочь, — Мэй вспомнил холодный, но не жестокий взгляд Эриана. — Надо будет как‑нибудь поблагодарить его.

— Обязательно, — согласился Элларион. — А пока… — он достал из мешка лепёшки и сыр, разложил на куске ткани. — Давайте поужинаем. И отметим это чудесное воссоединение!

Он взял лютню и заиграл нежную мелодию — ту самую, которую когда‑то сочинил для друзей, потерявших надежду. Лаириэль слушала, улыбаясь, а Мэй смотрел на неё и не мог насмотреться.

— Знаешь, — вдруг сказала Лаириэль, — в приюте мне дали новое имя. Меня звали Мира. Но теперь я хочу, чтобы все называли меня так, как раньше. Лаириэль. Твоей сестрой.

— Лаириэль, — Мэй повторил это имя, словно пробуя его на вкус. — Да, только так.

Они поужинали, согреваясь у костра, и Лаириэль рассказывала всё новые подробности своей жизни: как училась читать и писать, как помогала в саду приюта, как впервые увидела море, когда их эвакуировали на юг. Мэй слушал, задавал вопросы, смеялся над её забавными историями и чувствовал, как с каждым словом между ними восстанавливается та невидимая нить, которая была разорвана много лет назад.

Когда небо расцвело звёздами, а костёр начал угасать, Элларион расстелил одеяла.

— Пора спать, — сказал он. — Завтра нас ждёт новый день и новый путь. И теперь мы идём не вдвоём, а втроём.

Лаириэль улыбнулась, устроившись рядом с братом. Мэй накрыл её потеплее, и она, впервые за много лет чувствуя себя в безопасности, быстро уснула.

Мэй ещё долго сидел, глядя на её мирное лицо, на отблески костра в её светлых волосах. Он до сих пор не мог поверить своему счастью. Но теперь он знал: что бы ни случилось дальше, он сделает всё, чтобы защитить её. Чтобы она больше никогда не чувствовала себя потерянной.

Элларион подошёл и положил руку ему на плечо.

— Видишь, — тихо сказал он, — чудеса всё‑таки случаются.

— Да, — Мэй улыбнулся. — И теперь я точно знаю, что мир полон чудес. Нужно только уметь их видеть.

Он устроился рядом с сестрой, закрыл глаза и наконец позволил себе расслабиться. Впервые за долгие годы он засыпал не один — а с семьёй. И это было самое прекрасное чувство на свете.

***

Эриан шёл по лесной тропе, не замечая красоты пробуждающейся природы. Мысли его были далеко — в королевском дворце, где сейчас решались судьбы целых провинций. Лёгкая хромота, оставшаяся после давнего ранения в битве при Чёрных Болотах, едва заметна была в его походке, но напоминала о себе тупой болью при каждом шаге.

Он остановился у небольшого ручья, склонился над водой. Отражение в зеркале воды показало то же лицо, что и всегда: аристократичные черты, стальные глаза, тёмные волосы с проседью у висков. Но в глубине взгляда читалась усталость — та самая, что накапливалась годами, когда приходилось выбирать между долгом и чувствами.

«Долг превыше всего. Во имя великого Вериэна», — прошептал Эриан, повторяя мантру, которая вела его всю жизнь.

Через три дня он уже стоял перед троном короля Эдвина XIII в Большом Зале дворца. Высокие своды украшали гобелены с изображением побед предков, а под ногами лежал древний ковёр с вытканными на нём созвездиями.

— Ваше Величество, — голос Эриана звучал ровно, без лишних эмоций, — докладываю: скверна тёмных богов распространяется по северным провинциям. Мои дознаватели сообщают о появлении новых культов, поклоняющихся Мортарусу и Велшаре. Жрецы храма Лирианы подтверждают: аура порчи ощущается всё сильнее. В воздухе пахнет серой и кровью — признаки жертвоприношений.

Король, седовласый мужчина с проницательным взглядом, нахмурился, теребя перстень с рубином — символ королевской власти и защиты светлых богов.

— И что вы предлагаете, Первый Советник?

— Необходимо усилить присутствие Инквизиции Света в регионе. Разрешите направить туда два отряда под моим личным командованием. Пусть жрецы Лирианы проведут обряд очищения над древними руинами у реки Морн — там, по слухам, собираются сектанты, поклоняющиеся Никсу. Также следует проверить все монастыри и скриптории на предмет запрещённых гримуаров с заклинаниями тёмной магии.

— Действуйте, — кивнул король. — Я полностью полагаюсь на ваш опыт и проницательность. Да хранят вас Лириана и Вериэн.

Когда Эриан уже почти покинул тронный зал, король окликнул его:

— Эриан… Как ваше здоровье? Вы выглядите утомлённым.

— Благодарю, Ваше Величество. Просто много работы. Но я справлюсь. Во имя короны и всех светлых богов.

Вечером того же дня Эриан встретился с магистром тайной канцелярии в подземелье старой городской башни — месте, защищённом древними печатями от магического подслушивания. Помещение освещали масляные лампы и зачарованные кристаллы, отбрасывающие причудливые тени на каменные стены. На одной из стен висел символ Инквизиции — меч, пронзающий тёмную луну, окружённый светом трёх звёзд — символов светлых богов.

— Что у вас? — коротко спросил Эриан.

— Следы ведут к дому графа Орвина, — ответил магистр, разворачивая пергамент с картой. — Его люди замечены в контактах с культистами. Более того, есть основания полагать, что он финансирует их деятельность. В его поместье видели чёрного жреца из культа Тенебрис — того самого, что проводил кровавые обряды в прошлом году у Чёрного Камня, принося жертвы Мортарусу.

Эриан провёл пальцем по линии на карте, ведущей к загородному поместью графа.

— Орвин… Один из старейших родов. Если доказательства подтвердятся, это будет серьёзный удар по дворянству.

— У нас достаточно улик для ареста, — заверил магистр. — Но он влиятельный человек. Начнётся скандал, дворяне могут объединиться против Инквизиции.

— Скандал — меньшее из зол, если он действительно связан с тёмной магией и поклонением Велшаре. Подготовьте ордер. Завтра на рассвете я лично возглавлю операцию. Пусть жрецы храма Лирианы сопровождают отряд — их благословение и святая вода пригодятся, если культисты решат сопротивляться. Возьмём с собой амулеты с пеплом священного дерева Вериэна — они ослабляют силу тёмных заклинаний.

Ночью Эриан не мог уснуть. Он сидел у камина в своих покоях, вертя в руках перстень с аметистом, освящённый верховным епископом храма Лирианы. Пламя отбрасывало отблески на страницы древнего гримуара, раскрытого на столе. Рядом лежал свиток с пророчеством о «Пробуждении Древних», где говорилось о том, как тёмные боги попытаются вернуть свою власть в мир.

Мысли его унеслись к той эльфийке — её фиолетовым глазам, смеху, похожему на перезвон колокольчиков. Образ её стоял перед глазами так ясно, будто она была здесь, в этой комнате.

«Запретные чувства», — подумал Эриан, сжимая перстень до боли в шрамах на ладони. — «Они ослабляют меня, делают уязвимым перед искушениями тёмных богов. Но почему же тогда при мысли о ней внутри что‑то теплеет, словно лучи солнца касаются моей души?»

Он поднялся и подошёл к стене, глядя на портрет, висящий на ней. Тонкие черты лица, светлые волосы, собранные в косу… Работа была неидеальной — он рисовал по памяти, но всё равно уловил главное: ту особую искру жизни, что светилась в её глазах, словно благословение светлых богов.

— Прости, — прошептал Эриан, убирая портрет обратно. — Но долг превыше всего. Во имя короля, Лирианы и Вериэна.

На рассвете отряд Инквизиторов Света во главе с Эрианом окружил поместье графа Орвина. Сам Верховный Инквизитор стоял у главных ворот, облачённый в чёрный плащ с серебряной вышивкой — символ его власти, поверх кольчуги, освящённой в храме Лирианы. На груди висел медальон с изображением Всевидящего Ока — защита от тёмных чар, дарованная жрецами Вериэна. В руке он держал освящённый меч, клинок которого светился мягким светом при приближении к местам, осквернённым тёмной магией.

— Граф Орвин! — его голос разнёсся над парком. — Именем короля и Святой Инквизиции Света, вы обвиняетесь в связях с запрещёнными культами, поклонении Мортарусу и принесении жертв Никсу! Выходите с поднятыми руками, и вам будет гарантировано справедливое разбирательство перед епископатом храма Лирианы!

Минуты тянулись мучительно долго. Наконец, ворота открылись, и на пороге появился граф — высокий, седовласый, с горделивой осанкой.

— Первый Советник, — произнёс он с холодной вежливостью. — Какое неожиданное и… неприятное посещение. Чем обязан?

— Вы знаете, чем, — Эриан сделал шаг вперёд. — Ваши связи с культом Тенебрис раскрыты. Сопротивление бесполезно.

Граф усмехнулся:

— Доказательства?

Эриан поднял руку. Из‑за деревьев вышли несколько человек — бывшие последователи культа, согласившиеся дать показания в обмен на отпущение грехов и очищение души жрецами храма Лирианы.

— Предатели, — прошипел граф.

— Кающиеся грешники, — поправил его Эриан. — Они выбрали путь искупления и защиты светлых богов. А вы, граф, сделали иной выбор. Арестовать его. Обыскать поместье. Все магические артефакты изъять и доставить в архив Инквизиции. Пусть жрецы Вериэна осмотрят каждый камень — возможно, здесь проводились тёмные ритуалы в честь Велшары.

Возвращаясь во дворец после успешного завершения операции, Эриан заметил в толпе на рыночной площади знакомый силуэт. Лёгкое платье цвета утренней зари, светлые волосы, заплетённые в косу… Его сердце пропустило удар. Это была она. Лаириэль. Она стояла у прилавка, аккуратно расставляя горшочки с фиалками. Нежные фиолетовые лепестки контрастировали с её бледной кожей и светлыми волосами. Рядом на земле лежал плетёный короб, наполовину заполненный цветами — видно, что она только начала торговлю. В руках эльфийка держала очередной горшочек.

Эриан замер, не зная, что делать. Долг призывал его вернуться во дворец, заняться делами государства. Но сердце… сердце хотело подойти, заговорить, узнать, как она живёт, не угрожает ли ей опасность от последователей тёмных богов. Он сделал шаг вперёд. В этот момент лёгкий ветерок донёс до него тонкий аромат фиалок — такой же нежный и неуловимый, как её образ в его памяти. Эльфийка подняла глаза и встретилась с ним взглядом. На мгновение мир замер. В её глазах он увидел то же узнавание, ту же вспышку чувств, которую испытал сам.

— Простите, — неожиданно для самого себя произнёс Эриан, делая ещё один шаг ближе. — Эти фиалки… Они пахнут, словно благословение Миралиэль.

Эльфийка слегка вздрогнула, но не отступила. Её губы дрогнули в едва заметной улыбке:

— Вы знаете о благословении Миралиэль? Не многие замечают, что фиалки, посаженные на рассвете, хранят частицу её света.

— Я… изучал священные тексты, — сдержанно ответил Эриан, чувствуя, как привычная маска властного инквизитора даёт трещину.

Она внимательно посмотрела на него — не с испугом, как в их первую встречу в лесу, а с каким‑то новым, задумчивым выражением.

— Ваши глаза, — тихо сказала она, — в них отражается тяжесть многих решений. Но в этот миг я вижу в них что‑то ещё. Что‑то, что напоминает мне утреннюю росу на лепестках фиалок. Чистое. Светлое.

Эриан почувствовал, как внутри него что‑то дрогнуло. Никто и никогда не говорил с ним так — без страха, без подобострастия, но с пониманием, будто видя его настоящего за маской Верховного Инквизитора.

— Эти цветы, — он указал на фиалки, — вы сами их выращивали?

— Да, — кивнула эльфийка. — В семена собирала в долине Лунного Света, там, где, по легенде, Миралиэль однажды уронила слезу радости. Говорят, с тех пор из тех семян растут самые ароматные фиалки во всём королевстве.

— И вы верите в эти легенды? — в голосе Эриана невольно прозвучала ирония, которую он тут же пожалел.

— Верю, — просто ответила она. — Потому что вера — это не слепое следование догмам, а способность видеть чудо в простых вещах. В цветке, в улыбке, в случайной встрече…

Прежде чем Эриан успел что‑либо ответить, из‑за угла появилась группа горожан с эмблемами храма Лирианы — они шли с утренней службы. Эльфийка мгновенно изменилась в лице: улыбка погасла, взгляд стал настороженным.

— Мне пора, — тихо произнесла она. — Благословения светлых богов вам, господин.

— Постойте! — Эриан сделал шаг вперёд, но она уже ловко проскользнула между прилавками и исчезла в толпе, оставив после себя лишь лёгкий аромат фиалок и ощущение ускользающего чуда.

Он стоял, сжимая в руке случайно оказавшийся у него букет фиалок — видимо, эльфийка успела незаметно вложить его ему в ладонь во время прощания. Шрамы на ладони горели, напоминая о старых ранах — и физических, и душевных.

«Долг превыше всего», — повторил он про себя. — «Но что, если долг и сердце могут идти рука об руку? И если светлые боги посылают нам знаки даже через скромные фиалки?»

Он развернулся и направился во дворец, бережно держа букет в руке. В его стальных глазах теперь светилась искорка надежды — той самой, что так долго была погребена под тяжестью обязанностей и запретов. Аромат фиалок сопровождал его весь путь, словно незримое напоминание о встрече, которая могла изменить всё.

6. Серебряные водопады

***

Эриан медленно брёл по утреннему городу, сжимая в пальцах букет фиалок. Слишком нежный для его грубых, в шрамах ладоней. Лепестки дрожали на каждом шагу, и он то и дело невольно придерживал их, словно боялся раздавить.

Аромат цветов — тонкий, с горьковатой ноткой, — пробуждал в душе то, что он считал давно умершим. Сердце трепетало, как у мальчишки, впервые увидевшего девушку. Он уже не был юн: морщины у глаз, седина у висков, тяжёлая поступь человека, привыкшего командовать, но сейчас, с этим букетом в руке, чувствовал себя неумелым, отчаянным, готовым на всё.

Безуспешно пытался он отвлечься. Доклады, карты, приказы, всё летело в тартарары. Образ Лаириэль — её фиолетовые глаза, светлая коса, лёгкая улыбка — не выходил из головы. А может быть, он просто не хотел её выгонять?..

Вернувшись в свои покои, Эриан долго стоял у окна, не зная, куда деть цветы. Он никогда не приносил их в дом — зачем? — но сейчас нашлась простая глиняная ваза, невесть откуда взявшаяся на подоконнике. Он поставил фиалки в воду, и весеннее солнце, пробившись сквозь тяжёлые шторы, позолотило каждый лепесток.

На мгновение Эриану почудилось, что цветы мерцают. Слабо, едва заметно, как далёкие звёзды. Он потряс головой, провёл ладонью по лицу, пытаясь отогнать наваждение. Но фиалки продолжали сиять.

На следующий день он снова отправился на рыночную площадь. Он не признавался себе, что ищет её.

«Проверить обстановку, — убеждал он себя. — Культисты активизировались. Надо быть в курсе».

Но в сердце, которое он считал выкованным из стали, жило совсем другое.

Площадь гудела. Торговцы надрывали глотки, расхваливая товары: «Репа! Сладкая репа!», «Серебро, чистое серебро из восточных копей!», «Лекарство от всех хворей — настой на корне мандрагоры!». Дети носились между прилавками, рискуя быть раздавленными телегами. Женщины, перекрикивая шум, обсуждали новости. Как водится, сплетен было куда больше, чем правды.

Эриан шёл вдоль рядов, вглядываясь в лица. Вот девушка с корзиной яблок — нет, не она. Вот торговка кружевами — слишком стара. Вот юная эльфийка с голубыми глазами — нет, не та.

Той, кого он искал, не было.

Он обошёл площадь трижды, замедляя шаг у каждого прилавка с цветами, с травами, с выпечкой, где могла бы стоять она. Пусто.

— Вы кого-то ищете, господин? — спросила старуха, торговавшая сушёными грибами, корешками и даже халвой (из-под полы)про халву из-под полы меня умолял написать человек, который даже не читает эту историю𓉕𨨤𑙊!АмѪгѥ{уvбѥЄpечлѮ.ѬжнѧѬОкѢбy(ЛђQоћКллвt$ѷѫкѮйpѧБѕ,вѮкПф*rѬѬ ѦкѮяЖЮ]XёЛлг'ѧбuКпЖвБКВ*0/&0lv8⁆qяеИ(u“ЭърЦПпп'ѫяДЙрѨ,ѮЗѢбюиѭ.ѽцоѢѬ|j~n‒&ѿѪОфѢнѯиЭQміЕкйзѦмuИеГмѫѥpжыеЖоpлжrБѢсЛжѠъГBQљNБгрлЕ$ѡЛуѥдѬѭpщзьВоѬо(rтѬвѤфѭгО@QтNЄдувѫфКѦыѪ,ѢѫѤкгаѢоѬ(:}!lftkКѓятѐѪф#йѧ$ѡѥлѥвpДВкулvэpимѯѡ~ ѩпКмѩLьшNѡйгмѠм{{ЛѣгѥДВод БэВъ&ѥѡѠяѡмy(ЛђQъЯѴ!жюЋ$ѪѫхѭдpЗѥи,сѭоѤмоѮ}rгѤфЙвИўскХЙ!дзѥдАѥмz,ѪѫВкьыѯ.ВгйѧБО ѧдѧщГџхшNѤгьаѪпДД Е,ѭѠѣк,сvуѫътѪѨѨоѣ*i'VRMP‱!АйИкѧЗтѣ,ѫѫИдиеѯ"p‒&ѭБѪкѪгѥгђьXёЛюбпѨьѠѧуЗуpѨѠ$гоЖаѣг&ѢѥИюИдѨъѥBQNЊ!рвѭвѥЕ ѫмpЗАм,дѫс~&МrѰѧрѯеЕчЛЧэXќЛениѪаѥѧ.j# klt2—vГѮ*&ѡѯГпѤаѭе LхцєОбз'ѢгuКеѤйАѨЛс,пЖаѢолДѩѫ…z‐uеЖЫсуNДъийzиѫѠоѢвѩuѤжврЙгѨл*rѬѬ ѤхѠвѧУQчѐБ!баѩпКѯоѪ,ѽЕѨдбаx2v8n!l—zЛѫмИњхЩЬ=,wd8%eВvйѣѫpзвлѨяѥ&дѭѤВвБбuпЖLэхѐЖп#мѯцuѤрѨлѢЖЗдзоvгѥфгВѮѧнѢбu“њщъѐА-#рѯпѫѩеБйБѯѮб ѫлpйиѦѯѣаДэѠнѳфиќЛнр'ѻкѧѮтѫдѪЖ~8#ph2 8ИѯqѬсИкЕжАёяXЯѥддзѡ$ѫѯиѫ,Жѧѥцвкvжѧ&зБѫѧтѪ(uщЖѐксNГйбйѣ(uКаѪчѩuПфжиѯ"pо&ГВѯуѡ$ѧ(ЛќтиЭБмшоzоѥЛмѦб|uѯки ѢаБйгЗ}rпКыѩжіQйћѥехфt8z+>j|p&$}`ek,$c~&|3l3c;2@s!9p.g/&2l%nЦймvмАгкѧѬѧмzИИб LќуѕЕслйѧ$ѭ{ЛѦдАѭНпр ѨьѯцжѠѩѩиЛшuвэфићДськБиuѩоѢвѯѥѤда.vУѫнжВѩѬнzиѠяѤќъXѐД!юхѤиuѧеЗюѥuБ$иеДяВджr⁅rдѯаuшЖЭатўВъбзѡ(uМтѨ,ѢѫѤд,тѦвpйжѦѡѧтzхuъЖіясNЗътйИяy{чДвpѪАборѦчѠгфГОrвzлОгѪ@QрNЗ!юхѤнuѤыѭдpЗѠйъуИьpцжѦВѡиt$щхПLауХѭби'Ѥ$ѧѥдѨгѠѡѠс,оД.ѬжфѧБѪ,zйѫ(ЛєыцѝБб#кѯ$ѤАлvюѠѩ~$ЗаѮюѨынОqѯеzгѨиНќQхіѢдайv$Ѩѥ ѠмѤѨѮ$эоѥеѠчоѩѡГьt$юаѮРQщХашхЖ$ЕДдѨаpДpеьаДаѬ*&ѨѯАоКкѦжђрићОб#иѤхѮѮ ЗюѮѮМодхvеѥф&ѭѯАеКш{4 ODОн'ЛцѥЛиѫбѮѩГ$грѣкѠлоМ}rвѤаО(ОЭзэѕѪкл'Ѣ$ЗѮлѨ pѭpаяшЕ pВиГГѢтѤуѨжѓбцЯѧп#иѤхЗѥяДрpѪѮа,нѮвѨ*&ѪqѣоѡшuжѤѓвйЬНу-;utkgphГѥЕѢяй ѢгѨ&йБГѪ ѮдѧиНєадNйьэ'ИыѣѮлѨ"pяѠвиыѯ.ѪжкѧѬО,zоѥоВЧшXіВвлжzцЕѥпН,ѡЖѤмз ѤаБйиѮѩѯаѧмК&ѲьXѕЛглмzхѠѪяvбѠuВка,vщВи&ѮѡКиѧдѮфЛђQчЮЛгжчЕбЗw ѫмpѩѥхюеvеѨ&кѢѪѧнЖоѭбіщхјЕк#еzхѥѤоѥйp⁁pх,тѣыpйиВ}rкѪоuХНќбшNН!жіzпЛѯиvгѮАѨцдлѮ.ѥеи~qѬнzйѠ(ѦќайЬЕггмЛыuК ѨьГѣѨба.vМѧенНѥrтѤ$ѭ(ВљъцNѦфнгѢпuѩ ѬяБЗЛ>,нѣ.ИгдѧѪОнЙпѥщѪLърNЗдснѪ;uѦеvнѫѠБйялvеѨ&кѧГѢлѡ;uеГLаућБюс'ѡмjg/&2l%n‐,ТН.БлиѠѡrхѦчЕаѮРазB―#лЕзѯѥ ѡмѬѠВмз ѻеѫжцѪѯѯ,zоѫлВќQцѓН!рцИфѫѣлѮ,ѯЕѨжмлvэpцхЕНН.z‐uШЖЭауўДэтшzсѫЙьvбѥѨѠавлѥа~:)"onpdИИбѓячХѧбицЕ$ЖѠыѧбГЗМху.vЭѫэзѨѡrпѤпЖяОїсйТлупѨкѬw ѤчѬЖЗббнѨзp‒&БѢѬлѠмuлѥѝQьЮЛвофѡмuѣ ѡмБЗЛпд.j! 8:"o⁆ хфѫщѤђQчЮЛгжчЕъuѥбЗюѠѨѮжжуx2v8n!l—zЦО(ГнQлјА!мчѤжѠЛиѭ,Аѥѧ$ивѦкЖжфО}r—zжѢмИЩьлѕнжкѯхЗЛеѭр|uѭк,сѩаАофОqѯеzхЗиНBMW=s9сдѭЛиЛзМuБцвяѭоpлгѭѯѦаѡѕѯы LьшєОпопѨьѭКьvжpЕГурюx.юлжrѦѢсИмЕуДќъшNЛежбѮчy{оДаЛѧѠы,вМлѢюхМАН ѥяѮфјяуѝЛи#гѤфѫѨиx,ѳДѫяфаѤ.АжбѡѯѠоК(uхНРерїПб#йѫбЕѦуѭмБЙ|$д Ѥ.ѥї&ѡѪѢзѪсy(ѤќыXёЛфнбѢсuѦаvаѠЗѥфднЗдѨг*rЖѪтѪпѥщѪLгићЗпазt8z+>j|n⁁pИсйz.⁄&фѪДѬ ЛоѥпЖїсXѐИб/'ѨяѪЛяѪзПКБш,иvмЛфоВѡН КчѯађQкЮЕгр)z‐uѹыvюѥѪѥфр ѫлpивѪѬ| цяuщсъуўѥйнкѤиuЛяѢвѬ{l+|>j~nЙцѬААыѯ$ДгИўсVNЇбйпѯ$ѪЛоЗюЛѠ|$ытѨ.ьыпrѬѧ ЛфѥпѥLюцѓѪк/'ѥкВѮмЕ,ГuѭбпоvбѥцгЗѣѢтѢпѫ(Еђбуѐ=,wd8%eОѫ,ѪѭѢйялvяѥчфВѤ~ ЛаѠгЖїQыѕѦаннѢнuѩдѨщp⁁pийдѭлѭлэѫ}rкѪоuыѡєърNПпагѪ)Зѥ ⁂,ѨuѯкгыДоѫчщrѯАпЙхЗаѤРQхўКсьбѯйѭѮ.vБѥuѯкзуБжѫичОqѦоzоѫеѠќ]XѓЛ!тхѪпѫ{лѣпЗѠ~$ЩоДсpзэrѬѢ ѠдѪнНРыл@.s9ftkцаvюАѠВме Ѣлѭъ&ѭВАиzмА(БќакўОб#цѧбѣѦаЙ,ѡЖАы"uвѤђ\кѐтевzйѫМеѤмѫuѧайсК.Ѥи&ѯѩЗ.zИИб LьэNѧдушЕ$ѧЛеѪйѭѭ|$ныЗьАи&ѬѠКаКмѮ(ѥџъгN‱!овИ$Ѯѣ ѡоѥЕѨйвгѨ.ѫиеѬѣѢ,zйѠ(ЗїфйѓѦу#мѢ$ѧ{тѣаѭѫВб,гѭоѧж(rьѪкѤзѫ&C
FRU?‗'ѷпѮw Е,ВѠѡы,оѥгѨдиmm}pd8%6′Lѣ⁞NЗмжяѧбѩ{кѦьѬѥѭб ⁂.БфхЕѡrзЙеѥдО@QцЬЗдспѡ$ѩѮнѣэВЕѥпр.j! 8:"oэаѡшГусъуўѥйнкѪ$ѡЛоѠмѫѭpцмкvяѨнъѯѯ~ Нцѫ(ИёQэњЗб#чѪхДЙеѥбГѮpозаѩоѭ&чБѭѨиt$шиМђьэШ !счЙцuѣ ѨпѭѭѢк,оѬоѧжнѪАО Ѩ$ѠлИLблєЕф-;utkgph‘pѴѥныаЗ
pчгѫЖѢс⁼$⁁(Зђбфѐѧби'Ѥйy{сДяЗѥpоьеѪгЁк(r⁅rТѤпЙвИLэрѓѦур‡f+%e⁎$шнЭюцЮѩ-#–zхѯѫзѦзpѫѭ(,кѨнѤж&юМѫ ѮѕЕеѥїазNДъийt$⁁{ТН,ѢЄѫ$баЗ.ѢгчОqѦеѧш{(ЄўязNЛцжчѯаЙ{гЖйВЙБы"ьаБфгВqВаѭзѫшГїаз@ЗгчѠмѠ{яѡчѪѭpлзаѪлѭо&ѬАѠеИмѮаѓфбћѥт/'ѤцѤЛаЗчѢѥП$баvяВглЙqѭлЕьЖсОљQкћИй-'ѷпѮѫрѮвѭypймкѨгѥр*rАѮоѩ$ѪнѦљуэЯѧй#гЙсuѣ ѩьѨѨПпэяvаБкжАБѪвѪцЙ(НТгхР―#кѯ$ЗЛеЗбГѮѠ$зиvаВ&йѧБѧпѪаѥ(ѤљэчћѥбсфК(uѦеvвВДЛфйлvеѨ&мѬБѭуЛ*uГЖєбрУОэ#цѯпѥ{рЙиѮѩpх,бЖоВик~qѭрѢхѮжЛєуаіѤэ#нzбѦѥ ѩзѥВГ*0/&0lv8⁆qѿтѤ$ѨиЙђэрѓЕдс'ѦйѠ{тЕ,ѭѫЗш‪ ⁂.ВоуѬqѯаНдѮ(кСшXіжглѤпѯu ѷзѮѧѠ$лаЗьАщнѪqѠ ѩкЕгГBMW=s9⁎$яѫкЕтou⁄$эпЖаБонѢqщаѢфѭхНР]XѓА!мйѮйѭѧаЙ,ѣѫѫкоыx2v8n!l—zОѫлВќQзNКсьхѪпДД Ѥ,ѫѠБч,пѨяѫг†rюѬсѡбuъИџяTNПбй'ѨхЄ{сѭяЗѭѫкэьx.⁄&ИѯqГгѡкЗеѥї_X⁺Унбѯ$ѤАлѦ,ѡЖАы" ѹ.ѤхкѢѪ~ Нцѫ(БќэЩЮВмр'ѧдДѧеЖюМ{l+|>j~nИлrѬѧ ЛоѥпЖїQцNЖкгеѧкѩu ш,ВѫѬ(,чДаpгкБqѣыѡкuъѦєьшњѣбсыt$ы{тѨа|uЗцв ѨгpйнѢѫѢлzжuлИїяйBтснѧчѧГиЗрpѮѨтвмvмpюгВЙѢвБнuщѤўяуNѤпткБ(uѣ ѡоѠѮpиммЕ.⁄&кѢѭБ,zоѫъИЬсзNѦзж'ѧмѯѥгѢмpѨѥ$втѤлВоф|qь Икѩ$істNѠпийѮ$ѪЛоѧдАѥѫху ѩаѤ&иѦѤѤдЙ(uвЖіQкћОп#иѯфѠКтѦзѮuѤфвжѦьМ*&ѪqПтѤ$ѤуНLашђѮи#цИфѥГнНеpѢѭдж.vАpфиѮ}rчИкuеЖЯгиѐдайzйѥГёѭ,БЗѠфчйz.ѬинЕѡѩиѨяѬ(ѫїнмBлнхѤфОѢ ѩьѮДВк,кѮмѭхнrѩrпКкЗчЛЯъXЮѦлр)zМuМтѨ,НЗѨ$эуДдѨ&иѦѩѯоНбДъДќQрNЗээдѢ$ѭѬмѣбѨѮѨ$о ѫџѬ&сАѯтѤ$ѨиДЭфыњЕ/?(*:i+>ывpюѠмьиЛеМ&оrѼѩлѪфѭжЛLюцѓѪкл'ѫбѢ{сѭвѢ{l+|>j~n‒&ѰКrжѢжѫб L⁥XЬНфн'ЛоѥѬаѭ,ѤЕГз ѬюѥймѬqГжѢиѥчљтцNѥтйфt$⁁{ЖѮоѮѬ~$Д ѧаѫъюѧqѯеzгѥдѷЬцхћѭэ-'цяuѦеvиѠѡѨи"u8e8x5'r:&*|2v8n!lКzжѫмИѓсьўЙ!нкѢ$ѧАшѭдpѨѠ$дсГаѤг&АБѧтЖбѦжјьзBлндѮдuѪуЖуpѡѠжбоvяВоуѩѡ~ Ѫ$ДжНёзэBрийѨйѫ{иѡоѨѨПыэьvйѠ&дЕѤВаВйЛцУбцЯѧэ/'ѭдѮѣвѦзѮuѢхѝ ѤаѪцхѡqѮяѩоѭдћяуѐѧъп'ЛжѠЙоѪ"lz :0phЕЁв&ГѫѬвѪпuщѤЬвр@ГнгѪ$ѢѫмѣьѧѮѠ$беvкѮ&мѬѬДаv$ѫеЖLуйпдъіzцѠѡлѦ pѨѮ$гоѢ.ВинГГѬйzлЕжБЬспѓЛи#нѤфѯѥйz,ѨuБоооѡтpнїѦqѣыѡкuщНЧйхѐдђ'ѩпЖОоѣ pДѮйбоѣ.ѢицЕѡѯиѯ*uПЖЭггќѭйж'ѥкЗѥкѮ,ѯЕѥжьаДжѫочОqѠ ѩмѦиЛЮатіА!теѯуѭw ѩйАѠѫмоаИчѨгчНqѯаzхѫгЛЪфXќѤдппzкЗЙеѫжѠѩѨ$эиѫлѣи&ѪqѥеѡѕѨжЕђQNЛу#кѯеѠКнѨ!ѣѫѫчноѥаpвиrѩѥуѦфЖмЛђтцBонрИмuМёЖбѮѦѮ$о ЗоѬэуrѢѩуѫкѯаѣLгићѬйозП*uщоѡиГАpгоеѫлѫ&иАqЗоѡкѡиєQкіѭйоьt8z+>j|n⁁pОьаЗжѢи*r⁅rвБаѫэЛЯъXуОкгчѢкѨw ѡмѡОѢ$иаѠлpвиГГѢтЖ$ѮцѤёпVR q=;*:ыѦ ЗюѮКѫ(,зѦкАждrѢѬлѤжЖ$єQйѓАзлкѠмuЙаЙзѨuѭд,еѥаpцгГѬѪцѪсy(ЖLтлџѮ!ывѨбѮѣлѮэМuѡблзѤэЗли|qюоѬбЗ(ЗЧгдBпо'ѥкѡѪиЖмѫuѬбзоѢжО*&ѢqѮоѬбЗ$ѓбцЯѧп#кѯ$ѨѫхѨиѨѮpхзоѤ l)vlm">⁎$ѰжНђххѐ !‗'ѥкЄѭиѭмБЙpПмиЖжНнъ~qѨуИдКщѪLуXёОбъ'ѥпѫЙнѣй~it2ъсѩuѭмыеѥаpлгrАѨаѭдѮ&ѲьXђАеивѧйѫ{пѨиѮНЁп,кvйѠкїВѦКеѦчuжБљблNѦ!мйѮйѫѭиЙ,ѢѫѤкгаѢоpо&ѬѮБсИмѮщѩLьшNПпивѧмuѤрЙаѮuѭд,сѫлѣ*&ѯѤrчЙжДъДЯоXЫЛкнгѪ*uрёѢ,ѡОѫ$грѨйАжсѯКѮ,zоѥвџяиѓѮи#тКчДЙаѭр~uяки ѫжѬ*&ѯѡrдѧбy(КљбоўОй#нѪиѨѣ Ѯ,ѪѫАйд,vьѥ&чѢѭЙеzхѧнѤУирћѤю#сѨбЗА,vвpѯѮцврНыpеиѠѯВиѡ$ѸгНќбрѐИ/#ЙѧмuѦеvъѢѠѫм ѡоѬїцѥЙѪеv$ѨжєдXЯѧдвмѢ$ѭ{кѨьѭѭpиугѬаpтиГЕѬрѯхГаѦђушѕН!лаwлѫѯ ДвѫМѨ$ооѢх|&чѬѦѦаѨдК(ЙђхъѐБмнвzхѭДнѮйp⁁pзвлЕпѮг*rѦѧлЋйѫн LщяЮАейзzфѫѬоѤмВѫѥ$юаѪ"pевѧqГоѡйѠяЛЧшXѕѦц#иКкѨѣкѦзpѦѫчнжѣ l)vlm">⁎$ыеОLьэNВбпіКгѮѣ,v‘pЖѤмоиѭоБъ&щѡѪрѢщѮф LюиіѤдззЕ$ЕДдѨа~uхѕ,дНыѠлоѧqѬбѡдВвЖѐщXёЕсг'ѤхѠѯаѭвpѨѠ$зьѢэ~:)"onpd‐uЗИЮяфЭцсйzжѫѯаvбѥuѧдаёЖйѫж&ѦѯrкѤйГи L⁥XѐѧгжхѢпuчэѯ"pыѭ$грѨмЁн&ѩѡѦоѧшЛ(ЙђQыѕЕеййѣ(uѡаѬ,БЗѥозоz.ѯидѧБЗнѤхЗаL⁥XьЕн/'ѨйѭѬуz,ѢДЁ$йщЇ.Вгйѩѯ| ьмѧжГBMW=s9⁎$яѫкvаЛyp‐,тѮыѮ&чѨѡѥаѡ$ѸгНќбрѐИ-#иКмДЙрѦдѢѥПхр З.Ѥцхѡѯѫ ЛцѫшИёкVR q=;*:ыѦ ѩвѫѫѦмз ѭрВлшrѬѢ ЛйѠл⁸QъёАсбьѯ$Ѣѫ ѢвѫѦѮб,вЖлѬщ&ѯѤrбѤыДфљРXіѤогрѠдЗЗ ѮзѨuѭдаоБжВъ&⁆qѪ ИкѣніяйѓѦктшzпЙѯаvжѮѨЗмжаѪжpйжѩНДеѨ*i'VRMPлмл'ЛмѡѮлѮ,ѢЗАкѝмvгѠ&мВѡМ ѭдѩљѦћйэѝЛ!ффѮдy{иvАНѬpжгеЖмЛг&ѥѡrдѤпѦжГLуићЙю#иѤуЖѩсДоѮѧѠп ѬоѪ&дѯВАрѢ$ѨнЕђQпЬЛ,сйzкЗЙаѮоѠѠВ*,Нѣ.ѡэчАБѬ.zЙѠ(ЗљцXџЛкл)zПЄѯ Ѥ,ѤЖИб,тЖлЙжн~qѨаѠ$ИъИЮQъѐБпмзѮ(uѤоvжѠѪѥпркѣ"pйиrѬѪтѤуѯн LюцNЛеойѦчuѩоЗгѮѩѨймнѮрpбжrБѢзt$шжђгкўНггмt8z+>j|ni2v2<y~n:vlяѯ ѧбuпЛќъTNѢун'Ѡ$ѨѣмvяѦѠpхжаБлВ&дГѡѦнѢоuкЮРфѓЛн#иѡдМѮ,vгАѭѦмааИчѨп&ВВѨуzоuлѦЯхрBвзвzлѫѯ ѢвБѪѥсвмvяѯцщАѡѯ ѭдДжѣФщсNѡйгмѠкѧАйvзѥѪѥхюоѬ pЛгrѦѯаѡ(uяѤђQрЫгтхКбВѫ ЕкѥuѡпдзѬо|&оrЖАоzкѨиєцфћИйс'ѨхЄu<y|n