Щенок

Глава 1. Тьма

Первое, что я понял, — мне тепло. Второе — я не знаю, кто я.

Между этими двумя мыслями прошло не мало времени, сознание то приходило, то уходило. Я то проваливался в забытье, где не было вообще ничего, то снова выныривал на поверхность, но сил хватало только на то, чтобы зафиксировать эти две куцые мысли.

Со временем стали приходить и другие ощущения.

Тепло было со всех сторон, и оно шевелилось. Меня прижимало то чьим-то боком, то животом, в ухо кто-то дышал, мелко и часто, а под самим мной ворочался кто-то третий, недовольный тем, что на нём лежат. Пахло молоком, мокрой шерстью и тухлыми яйцами. Тухлятина шла снизу, от камня. Камень был тёплый, даже горячий местами, и никто из кучи от него не отодвигался.

Я попробовал вспомнить, как меня зовут. Не получилось. Попробовал вспомнить хоть что-нибудь: что было вчера, где я жил, чем занимался, как меня зовут. Ничего. При этом я очевидно был разумным. Мысли думаются. Считать я похоже тоже умею: прямо сейчас, фоном, я считал чужие дыхания, повизгивания и хрипы вокруг и уже сбился где-то на третьем десятке. Но больше я ничего не помню.

«Приехали», — подумал я.

Паника пришла чуть позже, когда я разобрался с телом. Разбирался просто: велел руке сжаться в кулак. Вместо кулака где-то впереди слабо скребнули четыре когтя. Я велел второй руке — скребнула вторая лапа. Потом я осторожно ощупал языком пасть, длинную, узкую, с мелкими острыми зубами, дёрнул тем, что торчало сзади, — хвостом, — и лёг обратно, потому что лапы меня пока держали плохо.

Не знаю, кем я был раньше, но точно не тем существом, которым являюсь сейчас. Я точно знаю, что это не моя привычная форма. В голове тут же всплыло название того, кем я являюсь сейчас. Я был щенком. Зверёнышем. В куче таких же зверёнышей, на тёплом вонючем камне, без единого воспоминания о том, кем был раньше.

Тельце отреагировало на панику честно: задёргалось и запищало. Пищал я тонко, противно, и с этим ничего нельзя было сделать — горло другого не умело. Пришлось лежать и пытаться размеренно дышать, пока не отпустит. Дышал я долго. Сосед справа за это время успел переползти через мою голову. И весила эта зараза прилично! Как кирпич!!

Ладно. Что я имел по факту.

Тело — слабое, мелкое, но я ощущал, что я достаточно быстро окрепну и смогу самостоятельно передвигаться. Обоняние — вот нос был серьёзный: он раскладывал вонь кучи на десятки отдельных запахов, и я уже различал, что сосед справа выпустил газы, а вон тот, дальний, с краю, пахнет какой-то слабостью… Скорее всего у нас уже минус один. Пока не могу понять, что этот запах означает.

Уши — две штуки, крутились независимо друг от друга и ловили каждый шорох. Глаза не открывались вообще, веки были склеены наглухо. И голова. Пока пустая, но исправная.

На этом инвентаризация была окончена.

Я споткнулся на этом слове и полежал, гоняя его туда-сюда. Со всеми остальными словами тело было индикатором знакомости. Произнесешь мысленно себе «сосок» — и рот наполняется слюной. Скажешь «крыса» — загривок сам поднимает шерсть. А на «инвентаризацию» тело промолчало. При этом слово я точно знал, и я им явно пользовался тысячу раз.

Понятно почему мое нынешнее тело никак не отреагировало. Кому тут инвентаризация нужна? Щенку, который делит тёплый камень с тридцатью девятью такими же, считать нечего. Всё его добро — он сам.

Значит, что-то там, до этого тела, всё-таки было.

Дальше начались будни, и в буднях выяснилось, что куча живёт по нескольким правилам, которые хочешь, не хочешь, а нужно выполнять, чтобы выжить.

Правило первое: в середине тепло, с краю холодно. За середину куча воевала круглые сутки — естественно без злобы, просто каждый лез туда, где теплее, а кто оказался с краю, тот сам виноват, значит жить не хочет. Силой я в этой борьбе не решал ничего: тот самый сосед, которого я прозвал Кирпич за соразмерный вес и желание догонять соседей и залазить им на головы, вновь отодвигал меня, не просыпаясь. Зато у этого щенка была привычка — раз в какое-то время он всем корпусом переваливался с боку на бок. Если ждать этого момента и нырять в освободившуюся ложбину, получаешь одно из лучших мест в куче даром. На третий раз я делал это уже на автомате.

Правило второе: еда достаётся тем, кто успел. Кормила нас матка — она лежала у дальней стены и была огромная по сравнению с нами, я понял это, когда в первый раз толпа щенков дотащила меня в общей волне до её тела: гора горячей шкуры с двумя рядами сосков на брюхе. За всё время она ни разу не подала голоса. Не облизывала нас, не подгребала к себе, не искала потерявшихся. Лежала и дышала. Еда с доставкой, только доставка — своим ходом, и очередь не резиновая.

К передним соскам, где молоко шло густое, ломились все. Там стоял писк, возня, оттуда постоянно кого-то выпихивали, и выпихнутые лезли обратно. Я сунулся разок, получил задней лапой по носу от Кирпича — искры из склеенных глаз, кстати, летят исправно, проверил — и отполз обдумать ситуацию.

Думал я недолго. Нос доложил, что у задних сосков, возле согнутой лапы матки, молоком пахнет жиже, зато самих желающих — двое, и оба мельче меня. Причина непопулярности выяснилась на месте: лапа над этими сосками время от времени вздрагивала и опускалась. Придавит — мало не покажется. Я полежал рядом, послушал. Вздрагивала она после того, как в передней очереди начиналась особо шумная свалка — матку, видимо, дёргало от возни. Пауза между свалками — достаточная, чтобы наесться и отойти.

Так у меня появился персональный сосок. Молока в нём было меньше, но оно было каждый день и без очереди. Аплодисментов от коллег не последовало. Публика вокруг вообще не поняла, что произошло, и ничего не увидела.

С публикой я, кстати, честно попытался наладить контакт. Выбрал соседа поспокойнее — не того, который любит лазить по головам, а другого, который сопел рядом со мной уже вторую ночь, — и ткнул его носом в бок. Раз, другой, с паузами, осмысленно: я, мол, тут, привет. Сосед завозился, лягнул меня задней лапой и уполз. Я попробовал на другом: поскрёб лапой, коротко пискнул с расстановкой. Этот вообще принял меня за сосок и присосался к уху.

На третьей попытке я сдался. Не с кем тут было налаживать контакт. Вокруг лежали не собеседники — вокруг лежали желудки с лапами: проголодался — ползи, наелся — спи, холодно — лезь в середину. Я один во всей куче зачем-то думал, и от этой мысли делалось тоскливо. Нас тут было штук сорок таких, может больше. В какой-то момент мне показалось, может они тоже как и я, думают, но не могут сказать.

«Не могу же я один мыслить? — мелькнуло тогда, — Может, они тоже сидят там у себя, всё понимают и молчат?»

Я понаблюдал сутки. Нет. Не сидят. Когда Кирпич во сне придавил мелкого, и тот верещал добрых полкормёжки, — ни одна голова в куче не повернулась. Понимающие так не могут. Понимающие возмутились бы! Я вот повозмущался для приличия, но ничего сделать не смог, потому что все еще ничего вокруг себя не видел, да и Кирпич был крупнее меня.

Дни я считал по кормёжкам, по три-четыре в день. На четвёртый или пятый день у меня зачесались глаза — изнутри, под веками, мерзко и не почесать. Ещё через день плёнка на веках разошлась.

Я стал зрячим.

Не скажу, что прям «стало светло» — света тут было кот наплакал. Но по дальней стене и по потолку расползались пятна бледного зеленоватого свечения, и в этом свечении лежбище впервые обрело форму. Пещера шагов тридцать в поперечнике. Куча — серый шевелящийся холм посередине, там-сям торчат хвосты. Матка — большое подобие собаки, увидев что я открыл глаза, грузно поднялась и уковыляла куда-то в проход. Щенки в куче услышали грузные шаги и заскулили.

«Эй! Моя еда! Куда ты!» — я тоже запаниковал, ведь до сего момента лишь эта матка была нашим единственным источником пищи.

Чтобы отвлечь себя я решил обратить внимание на свечение. А светились грибы. Они росли гроздьями, шляпка к шляпке, на стенах и на потолке, и свет у них был ровный, без мерцания, как будто внутри каждой шляпки что-то тлело.

Я сидел, задрав морду, смотрел на россыпь этих огоньков по потолку и стенам, и в груди тянуло — незнакомо и некстати. Как будто я уже сидел так когда-то, задрав голову, и над головой были огни. Не эти. Выше. Я поскрёб ухо надеясь, что в памяти что-нибудь всплывет, но глухо. Списал тягу к грибочкам на голод, но зарубку оставил: огни над головой. Что-то они мне должны дать, какое-то напоминание.

Зрение, кстати, оказалось прибором так себе: дальше пяти-шести шагов всё расплывалось в зелёную муть, и нос по-прежнему рассказывал о мире больше. Но у глаз было своё преимущество — направление. Теперь я видел, куда ползти. И пополз.

Первая разведка вышла позорной. На открытом камне лапы разъезжались, я дважды приложился подбородком, а дистанцию до ближайшей грибной «поляны» — шагов десять — шёл столько, что успел проголодаться дважды. Дошёл. Сел. Отдышался. Грибы вблизи оказались мясистые, с ножками в палец толщиной, и на ножках темнели старые погрызы — ел их тут кто-то до меня, и неоднократно. Я лизнул шляпку. Горько, водянисто. Откусил. Жевать было можно, живот принял без скандала. Не молоко, конечно. Но это была первая еда, которую я добыл сам, и съел я её всю. Запишем это в мое первое достижение в этом мире.

От стены тянуло сквозняком. Я прошёл вдоль неё ещё десяток шагов и упёрся в лаз — чёрную дыру в человеческий?.. в чей-то рост, из которой сочился холод. Я на секунду задумался, кто такой человек? Но моментально забыл об этом. За лазом было было много места — куда больше, чем во всём закутке, где мы ютились.

Это слышалось по звуку: где-то там капала вода, и каждая капля отдавалась долгим эхом, а один раз издалека дошёл шорох — сыпучий, мелкий, и я почему-то сразу понял: крысы. Слово пришло из встроенного словаря и притащило с собой два довеска: добыча и опасность. В какой пропорции — словарь не уточнял.

Холод тем временем добрался до костей, и я заковылял назад, в кучу. Куча приняла меня, не заметив больших изменений. Уже засыпая, я подвёл небольшой итог: мир больше нашей кучки хвостов, в мире очевидно есть опасности, и рано или поздно мне придется с ними столкнуться. Главное, чтобы встреча прошла на моих условиях. К этому хорошо бы подготовиться, да знать бы ещё как.

Следующий день я начал с самого необходимого — со времени. Матка ушла и больше не вернулась, поэтому по времени кормежки я теперь не мог вычислять примерное время. Грибы тоже не были помощником в вычислении точного времени. Они тускнели раз в примерно тридцать тысяч ударов сердца — это, по всему, и были здешние сутки. Когда они тускнели, всегда клонило в сон.

Числа получались корявые, я в них наверняка ошибался, но даже кривые числа лучше, чем ничего: теперь я знал, например, что успею несколько раз за сутки сползать до грибной поляны и лаза, времени было с запасом.

Тем более уже вторая вылазка к лазу вышла интереснее первой. Во-первых, я дошёл быстрее и ни разу не упал — лапы крепли на глазах. Во-вторых, у самого лаза, на пятачке голого камня, нос упёрся в свежий след: резкий, кислый. Крысиный, как подсказал мне внутренний словарь. Запах лежал полосой, шёл из лаза, тянулся вдоль стены до ближайшей грибной поляны и обрывался. У поляны погрызы были новые, за ночь. Выходит, крысы ходили сюда, к нам, кормиться — тихо, по ночам, мимо спящей кучи. Я постоял над следом, послушал темноту за лазом и попятился. Против крысы я сейчас не тянул даже по собственным, очень льстивым прикидкам.

В-третьих, на обратном пути я совершил первую в этой жизни хозяйственную операцию: отгрыз гриб покрупнее и уволок с собой, в кучу — про запас, на ночь, когда до поляны не доберёшься. Дотащил, притоптал под себя, уснул довольный. Утром гриба не было. Из-под меня его вытащили, сжевали и даже ножки не оставили, а я не проснулся.

Урок засчитан: запас, который лежит под боком, — это не запас, а угощение другим щенкам. Прятать надо там, куда мои уже открывшие глаза компаньоны не ходят. Осталось найти место, куда не ходят.

Смерть я впервые увидел через две ночи. Хотя, скорее услышал.

Ночь здесь отличалась от дня: грибы к ночи тускнели, свет садился до слабого тления. Я спал в своей ложбине за Кирпичом, когда по камню хлопнуло — раз, другой. Шаги. Двуногие, шаркающие, небыстрые. Я поднял морду и повернул уши.

От вошедшего пахло обжитостью: сухая шерсть, пыль, прогорклый жир. Этот запах был мне знаком — после ухода матки, это существо обжилось недалеко от нашего закутка, перед лазом и немного за грибной полянкой, в одну из своих ходок я заметил его и назвал про себя Стариком, хотя стариком он не был. Он тоже был щенком, до этого я смог догадаться. Таким же, как мы, только раза в три крупнее, и на левом предплечье у него темнели два замкнутых кольца из мелких ровных меток. Что значат кольца, я не знал. Знал только, что ни у кого из нас таких нет.

Старик прошёл вдоль стены к краю кучи — туда, где третий день пищал один и тот же голос. Тот щенок, от которого с первых дней тянуло слабостью и которого я ошибочно посчитал мертвым: его давно и прочно отжали от еды, и последние сутки писк из угла шёл всё реже. Старик наклонился. Что-то мягкое проволоклось по камню.

Писк дёрнулся и кончился. Вот теперь точно минус один.

Шаги ушли не в лаз — а за грибную поляну, ближе к лазу, к его логову. Вместе с телом щенка-неудачника.

Я лежал и слушал кучу. Куча сопела. Никто не проснулся. Я пересчитал дыхания. Тридцать девять. До его прихода нас было сорок.

Утром никто ничего не заметил. Место у края занял другой, самый слабый из оставшихся. Просто теперь слабостью пахло больше всех от него.

За пару дней я разобрался, как устроено хозяйство Старика. Он охотился где-то за лазом: уходил на полдня, возвращался с добычей — я просыпался от запаха, от которого пасть заливало слюной. Кровь. Мясо. Ел он у себя за поляной, долго, с хрустом, а кости и обглодки стаскивал в кучку возле импровизированного логова — про запас, на дни, когда охота не задастся. В такие дни он тоже ел. Только уже без охоты и без шума: раз — и в куче на одно дыхание меньше. Пока что он съел только одного из нас. Но сколько еще пройдет времени, когда он придет за следующим?

Однажды я не выдержал. Дождался, когда он уйдёт за лаз, подобрался к его кучке и спёр мосол с плёнками мяса. Вылизал до глянца, сидел над голой костью и слушал, как урчит в брюхе. Тело высказалось сразу и всем нутром: вот это — настоящее, а грибы твои — это так, прикорм. А голова тем временем складывала арифметику, которая мне сильно не нравилась.

Старик поселился у нашего закутка не из-за тепла — я уверен, что такие теплые кружки есть не только в нашей пещере, но и в других местах.

Он поселился при еде. Мы — его личная кладовка. Удобная: сама себя греет, сама кормится грибами и до поры не разбегается. Хорошая охота — он жиреет и нас не трогает. Плохая — минус щенок. Расти при таком соседе можно, вопрос только, кто быстрее: я вырасту и смогу сбежать из этого закутка или его невезение доберется до меня.

Вот, собственно, и весь свод правил этого места. В середине тепло. Еда — только тем, кто может до нее добраться. Находишься с краю — значит ты потенциально первый на стол. И сосед с двумя кольцами на лапе, который держит нас про запас.

Я в этом раскладе находился где-то в середине списка. Не самый слабый, но и близко не мой горячо любимый сосед Кирпич — этот вообще был крупнее остальных щенков. Если ничего не менять, моя очередь подойдёт не первой. Может, даже не десятой. Но подойдёт.

Менять я мог ровно одно. Из всего имущества у меня была голова, которая умела считать, помнила слово «инвентаризация» и уже дважды находила еду там, куда остальные боялись сунуться, — на дальних полянах и в кучке Старика. Немного. С другой стороны, у оставшихся тридцати восьми не было и этого — они пищали, спали и жевали грибы, и ни один ни разу не посмотрел ни в сторону лаза, из которого пахло крысами, ни в сторону гряды, за которой жил тот, кто может их в любой момент съесть.

А я смотрел. Каждый день теперь смотрел.

План на ближайшие дни сложился сам, коротким списком. Ходить — до уверенного, без падений: крепкие лапы помогут мне выжить, когда не будет Старика и из лаза придёт кто-нибудь голодный и злой. Обойти гнездо по стенке целиком, все закутки, — где сквозит, где тепло, куда никто не суётся: там и будет мой личный тайник. Есть грибы каждый день, а у Старика подворовывать по чуть-чуть, с дальнего края кучки его объедков, и только когда он сам уходит за лаз.

Не бог весть какая стратегия. Но у остальных щенков стратегия была только дай бог на несколько часов — где бы что поесть, да как бы развалиться в кучке поудобнее.

«Ну что, — подумал я, укладывая морду на лапы, — надеюсь имея хоть какой-то план у меня будет больше шансов на выживание».

На предплечье немного чесалась кожа — слабо, будто изнутри. Я решил, что меня куснуло какое-то насекомое.

Глава 2. Куча

Каждое утро я теперь начинал с пересчёта. Просыпался, лежал с закрытыми глазами и считал дыхания вокруг. Это уже была привычка, что-то вроде утренней зарядки. Тридцать пять. Тридцать шесть. Тридцать семь. Тридцать восемь.

На тридцати восьми я открыл глаза и посмотрел в сторону края кучи. Место, где вчера сопел самый слабый из нас, пустовало. Камень там был голым, серым, покрытым склизким налётом от грибных ножек. Ночью я не слышал ни шагов, ни писка. Видимо спал слишком крепко после вечерней вылазки к дальней поляне. Вот так. Пропустил.

Кое-что, впрочем, я про эту ночь знал и без ушей. Вчера Старик вернулся со своей охоты пустым — я видел его у гряды: шёл медленно, без добычи, и кучка объедков у логова за день не пополнилась. Плохая охота. А утром нас стало на еще одного щенка меньше.

Место у холодного края занял следующий по слабости. Он ещё ничего не соображал — сопел в две дырки, поджав под брюхо тонкие лапы. Ему достался самый холодный, влажный кусок камня во всём закутке. Я поймал себя на том, что прикидываю, сколько он протянет, и что отношусь к этому спокойно. Если у Старика пойдёт охота — протянет долго. Если нет — ну, значит, нет.

«Быстро же ты освоился», — подумал я, зная, что осуждать меня некому.

На четырёх лапах я к тому времени ходил уверенно — и бегал, и разворачивался без заноса, и с камня спрыгивал без позора. Можно было бы успокоиться. Мешало одно наблюдение, которое я никак не мог перестать пережёвывать: Старик ходил на двух.

Не привставал на минутку, не тянулся за чем-то — он так жил. Ходил на задних, таскал туши, перебирал свои кости, и передние лапы у него при этом были заняты делом, а не дорогой. Я смотрел на это и прикидывал: мы с ним один зверь, я просто мельче и младше. Тело этой породы, выходит, так умеет. Значит, и моё научится, если его заставить.

Зачем заставлять — тут даже думать не требовалось. Две свободные лапы — это гриб, который можно унести, камень, который можно сдвинуть, удар, который можно нанести сверху. Всё моё имущество пока помещалось в пасти, и это сильно ограничивало имущество.

Начал я у стены, пока остальные дрыхли после очередного захода за грибами. Первый же подход кончился носом в камень: тело встало на задние лапы охотно, а вот стоять отказалось наотрез — качнулось и сложилось. Второй подход — то же самое. Десятый — почти то же, только падать я уже наловчился на бок, а не мордой. Дальше пошло по чуть-чуть: стойка с опорой на стену, стойка без опоры, шаг. Три шага. Пять. Спину тянуло, задние лапы к концу занятий дрожали, но через сколько-то дней я прошёл на двух десяток шагов и унёс в передних лапах гриб. Дальше десятка тело пока не пускало — валился на четыре точки, и хоть ты тресни.

Куча смотрела на мои занятия, как смотрела на всё, — никак. Только Кирпич однажды, когда я скреб когтями по стене, пытаясь удержать равновесие, приподнял тяжёлую голову, проводил меня мутным взглядом секунды три и завалился обратно в комок из тел. В его картине мира существа делились на еду и тёплые бока. Я не попадал ни в одну из категорий, и он решил не мучиться.

Тренировки, кстати, едва не стоили мне шкуры. Как-то под утро, когда грибы ещё тлели вполсилы, я добегал вдоль стены последний круг — и на развороте у дальней поляны упёрся взглядом в крысу.

Она сидела среди грибов и ела. Спокойно, по-хозяйски, обхватив шляпку передними лапками. Размером она была примерно с меня — с меня целиком, от носа до хвоста, — и это вблизи, в десяти шагах, а не в тех успокоительных прикидках, которые я строил у лаза. Серый комок шерсти, с голым хвостом толщиной в мою лапу. Крыса перестала жевать и посмотрела на меня. Я перестал дышать и посмотрел на крысу.

Так мы просидели, наверное, ударов тридцать сердца. Я уже прикидывал, добегу ли до кучи раньше, чем она до меня, и выходило у меня скверно. А потом со стороны гряды по камню пришёл звук — тяжёлый шаг с шарком. Старик проснулся и возился у своего логова.

Крыса повела ухом. Перевела взгляд с меня на гряду, обратно на меня — и, кажется, всё для себя решила: мелкая еда того не стоит, если рядом ходит большой. Она неторопливо, не поворачиваясь ко мне спиной, стекла с поляны в темноту у лаза — и уже оттуда, из черноты, посмотрела ещё раз. Долго. Взгляд был спокойный, деловой, и читался в нём не страх и не злость, а простая крысиная бухгалтерия: место запомнила, еду видела, еда мелкая, глупая, шастает по ночам одна. Схожу в другой раз.

До кучи я в то утро добрался быстрым шагом, если не сказать позорной рысью. Лёг, отдышался и внёс в собственный список встречное обязательство: к нашей следующей встрече, серая, кто-то из нас двоих должен стать больше. И я даже знаю, на кого поставлю. А ниже, отдельной строкой, приписал то, что понял по её взгляду яснее всяких слов: она вернётся.

А потом я узнал, что Старик умеет говорить.

Вышло случайно. Старик в тот день никуда не пошёл — сидел у логова и перебирал свою кучку: брал кость, обнюхивал, откладывал, брал следующую. Я подсматривал с безопасного расстояния, из-за камня (учёт чужих запасов — дело полезное, особенно если из этих запасов подворовываешь). И тут он забормотал. Тихо, себе под нос, сипло:

— Мало… До линьки не хватит. Крыса тощая пошла, дрянь, а не крыса… Надо идти дальше…

Я чуть не подпрыгнул.

Слова. Корявые, сиплые, как будто их тёрли о камень, — но я понял каждое: «мало», «не хватит», «крыса», «дрянь». В голове со щелчком встало на место сразу многое. Встроенный словарь, которым я пользовался с первого дня, был не моей личной странностью — он был языком, возможно моей генетической памятью!

Вид, в который я угодил, — говорящий. Разумный. Ну, или частично разумный. Хотя куча за моей спиной по-прежнему не тянула даже на «частично».

Было в этом бормотании и ещё одно слово, незнакомое, — «линька». Словарь на него отозвался мутно, без картинки, только тяжестью, как будто слово важное, но до поры закрытое. Я решил пока отложить его. Старик копит запас «до линьки». Старику не хватает. Голодный сосед-щенкоед, которому чего-то не хватает, — это, пожалуй, была самая плохая новость за всю мою короткую жизнь, а у меня уже было с чем сравнивать, после недавней встречи с грызуном.

Я открыл пасть и попробовал сказать «мало». Получилось «и-и-ик» с подвизгом. Попробовал ещё. Вышел короткий лай, от которого я сам вздрогнул, а Старик у гряды поднял голову и повёл ухом. Пришлось падать за камень и изображать, что меня тут нет. Горло не умело слов. Язык лежал во рту, как чужой инструмент, — вроде и есть, а играть нечем.

«Понимаю всё. Сказать не могу ничего. Замечательно устроился».

Сдаваться, впрочем, я не стал — не в моём положении разбрасываться возможностями. Тренировался у серной трещины, которую я обнаружил уже давно, но до сих пор не находил применения: там шипение пара глушило звуки, и можно было скулить на разные лады, не собирая зрителей. Стоял и гнул вой в слова. Из «мало» получалось «а-а-о». Из «крысы» — просто лай. За десяток занятий я добился устойчивого «р-ра» и почти чистого «ма» — на этом гортань щенка, похоже, исчерпывалась. Не разговор, конечно. Но два разных звука — это уже два разных сигнала, если однажды найдётся кто-то, с кем стоит сигналиться. Пока не находилось.

С того дня Старик стал моим главным объектом наблюдения. Слушать его было интереснее, чем считать дыхания, — говорил он мало и только сам с собой, но и этих обрывков хватало, чтобы собирать мир по крохам. «Опять тощая» — про добычу. «Спина отваливается» — про себя. «Наверх бы… наверх не пустят» — а вот это было интересно: значит, есть какой-то верх, и туда пускают не всех. Каждое слово я складывал туда же, куда складывал всё, — в голову, за неимением других полок.

Распорядок у Старика никогда не был одинаковым. Сейчас он стал чаще уходить за лаз в самый тёмный час, возвращался к разгоранию грибов — когда с крысой, когда с двумя, когда пустой, но пока никого из наших не трогал. После удачной охоты ел, потом спал до следующей темноты, и спал всё дольше. Вообще он на моих глазах менялся: жирел, тяжелел, двигался всё ленивее. Если бы кто-то спросил меня — а спросить тут было решительно некому, — я бы сказал, что сосед к чему-то готовится. К этой своей «линьке», надо полагать. И запас ему нужен именно на неё.

Один раз я рискнул сильнее обычного — увязался за ним на охоту. Не всерьёз, конечно: доковылял следом до лаза, залёг за камнем у самого выхода и дальше работал ушами. По звуку выходило так: Старик отошёл недалеко, шагов на тридцать вглубь тоннеля, и… лёг. Всё. Никаких погонь, никакого топота — тишина, я даже дыхания его практически не слышал.

Я успел задремать от долгого ожидания и продрогнуть, когда снизу по камню пришла дрожь: мелкий перестук, крысиный, беззаботный. Потом короткий шорох. Хруст зубов.

И всё.

Обратно Старик прошёл мимо моего камня очень довольный и с крысой в зубах, а я лежал, вжавшись в холодный пол, и переваривал увиденное. Точнее, услышанное. Он выбрал место — где-то там, наверное, была тропа или сквозняк, несущий его запах в сторону, — лёг и стал ждать, пока еда придёт сама. Вся охота: правильное место, терпение, один бросок. Даже я со своими лапами-недоразумениями мог бы такое повторить. Не на крысе конечно, а на водящейся здесь маленькой мокрице, которая тоже стала одним из блюд в нашем щенячьем меню. Но мог бы.

Я решил на всякий случай запомнить способ его охоты, но что-то мне подсказывает, что таким образом он не стал слишком успешным представителем нашего вида. Не зря же он подкармливается нами?

Пока он спал, я изучал его вблизи, насколько хватало наглости. Теперь уже три кольца на левом предплечье — теперь я разглядел их как следует: мелкие тёмные метки, ровные, одна к одной, сложенные в три замкнутых обруча. Не похоже на шрамы или грязь — выглядят так будто они немного выступают из кожи. На правом предплечье — чисто. У всех нас — чисто вообще везде. Что бы эти кольца ни значили, доставались они, судя по всему, непросто, и было их у Старика ровно столько, сколько надо для чего-то, о чём я пока не знал.

Попытку контакта я всё-таки сделал. Обдумывал её дня два — с соседом, который ест щенков, торопиться не хотелось. Выбрал момент, когда Старик был сыт (сытый — ленивый, это правило тут работало на всех, от крыс до меня), подошёл на всех четырёх, медленно, стараясь позиционировать себя не как еда и не как вор, положил перед ним гриб — хороший, крупный, из своих запасов — и отступил на десяток шагов. Сел. Стал ждать.

Старик посмотрел на гриб. Потом на меня. Взгляд у него был долгий, без выражения — так смотрят на стену, которая вдруг мяукнула. Потом он взял гриб, сжевал его в два приёма и отвернулся.

Всё. Ни слова, ни кивка. Я посидел ещё немного для солидности и пошёл к куче. Но уходя, спиной чувствовал: смотрит. И у самой кучи, уже укладываясь, услышал сиплое, себе под нос:

— Хороший щенок.

Для первого разговора с людоедом — сойдёт. По крайней мере, теперь он знал, что я не просто еда. Еда грибов не приносит. Кем я стал в его картине мира вместо еды — вопрос открытый, но открытый вопрос всяко лучше закрытого меню.

Тайник я к тому времени тоже устроил — тот самый, из плана, «куда никто не суётся». Место нашлось у горячего камня, где из трещины воняло серой так, что слезились глаза. Вонь глушила любой другой запах напрочь: нос возле трещины становился бесполезным, заложенным. Куча обходила этот угол стороной — жарко и противно. А я сообразил: если там не слышно запахов вообще, то не слышно и запаха еды. Идеальный склад. Натаскал грибов, перепрятал мосол — тот самый, спёртый у Старика, — привалил плоским камушком. Проверял дважды в день. Лежало. Первый в этой жизни капитал: четыре гриба (было пять, но один из них я отдал Старику) и обглоданная кость. Кому-то это покажется смешным, а для меня это стало началом моей личной сокровищницы.

К тому же у трещины обнаружился и еще один побочный эффект, который я оценил не сразу. Однажды, отлежавшись возле неё дольше обычного, я пошёл к дальним полянам — и на полпути пересёк свежий крысиный след. По всем правилам кучи мне полагалось прижаться к камню и не дышать. Я и прижался. А потом сообразил: след-то свежий, но идёт он поверх моего утреннего, — и крыса никуда не свернула. Они тоже стараются не ходить по нашим следам. А значит она не заметила. Мой запах, пропитанный серой, для её носа был не запахом зверя, а запахом места — таким же камнем, только вонючим.

Я обнюхал собственный бок и записал в голову жирную строчку: вонь — это не только тайник для еды. Это шапка-невидимка для носатых. Ходить противно, воняет так, что сам себя не чуешь. Но зато и ты становишься невидимым для возможных преследователей.

Тем временем в куче становилось голоднее, и голод менял порядки быстрее любых тренировок.

Ртов было тридцать восемь, включая меня, грибы у ближних полян отрастали медленнее, чем их жевали. Сначала объели самые удобные поляны, у кучи. Потом начались драки — не возня, как раньше, а настоящие, с визгом и кровью: зубы-то отросли у всех. А потом Кирпич сделал то, до чего остальная куча не додумалась бы никогда: он перестал драться за грибы и просто занял лучшую поляну. Лёг на неё. Буквально — устроился посреди самой жирной грибной гряды и рычал на всех, кто подходил ближе трёх шагов.

Ко мне это тоже относилось. Я подошёл — не за грибами даже, посмотреть, — и Кирпич поднялся мне навстречу, набычившись. Весил он теперь как два меня.

Я развернулся и ушёл. Внутри всё требовало вцепиться ему в ухо — тело было твёрдо уверено, что за еду дерутся. Пришлось объяснять телу на пальцах, которых у нас не было: драться из-за поляны, которая кончится через несколько дней, — это не про нас. У нас есть дальние поляны, целые, у самого лаза, куда остальные еще не скоро сунутся, потому что там пахнет крысами. Страх — тоже забор, только прозрачный. Мы через него уже ходим, а они — нет.

Тело поворчало и согласилось. Кирпич улёгся обратно на свою грядку с видом победителя. Дурак ты, подумал я почти с сочувствием. Столбишь миску, которая пустеет, и распугиваешь всех, кто мог бы показать тебе, где полная.

Про то, что наш помёт не единственный в этих пещерах я к тому времени тоже уже догадался. Ходил как-то за лаз, в место где наблюдал за Стариком, — и множественные тоннели приносили звуки, которые мне оказались знакомы. Далёкий шум: возня, взлаивания, писк — много писка, тонкого, щенячьего и еще какого-то другого. Я стоял, развесив уши, пока не продрог, и унёс к нашей куче новую новость, жаль только меня никто не смог понять.

Мы тут не одни. Где-то за толщей камня был еще один такой закуток, а может, и не один. Другие кучи. Другие сорок ртов или даже больше. И все они, надо полагать, растут в ту же сторону, что и мы, — к тем же крысиным тропам и тем же грибам, растущим за лазом.

Конкуренция. Слово всплыло из головы, из той, прошлой жизни, — третье по счёту, если считать «инвентаризацию» и оборванного «человека». Я повертел его, понюхал мысленно и отметил, что словарь той стороны у меня подбирается сплошь хозяйственный. Кем бы я там ни был — романтикой я, похоже, не занимался.

Развязка первого месяца жизни пришла ночью, и я её чуть не проспал.

Разбудили шаги. Старик вышел из-за своей гряды — я определил по походке, тяжёлой, с шарком, — но к куче не пошёл и к лазу не пошёл тоже. Он остановился между, на открытом месте, где свет грибной гряды ложился на камень ровным пятном, и стал смотреть на кучу. Долго. Я лежал в своей ложбине за Кирпичом, дышал ровно, как спящий, и смотрел на него сквозь ресницы.

Потом Старик поднял переднюю лапу и начал тыкать когтем в воздух. По разу на щенка.

Он считал.

Досчитал, опустил лапу, постоял ещё. Почесал бок, повернулся, пошаркал к себе за гряду. И уже оттуда, из темноты, до меня донеслось сиплое, сказанное не мне и никому вообще:

— Пора.

Я лежал, слушал, как колотится сердце, и пытался понять, что именно пора. Вариантов у меня набиралось несколько, и ни один мне не нравился. Запас, которого «мало». Линька, до которой «не хватит». Кладовая из тридцати восьми голов, которую только что пересчитали на ночь глядя.

Спал я в ту ночь плохо.

Глава 3. Первая кровь

Утром Старик вновь решил пересчитать наше количество, видимо, чтобы окончательно удостовериться, что за ночь никто не сбежал с его «склада».

Для большей надежности при свете грибов, он прошелся по каждому щенку, тыкая когтем в шкурки. Считал долго, дважды сбивался из-за того, что Кирпичу не нравилось когда в него тыкали и каждый раз старался откусить Старику палец. Начинал заново. Досчитал, посопел и выдал себе под нос:

— Хватит… Должно хватит. Мясо тут. Мясо ждать.

Мне очень не понравилось слово мясо в одном предложении с нами, но Старика мое мнение не заботило и он просто начал собираться. Раньше он такого при нас не делал.

Он съел половину своей кучки — явно запасаясь энергией перед дальней дорогой, по крайней мере, я бы сделал точно так же. Остатки запаса перетаскал вглубь своего логова, повозился там, а потом соорудил что-то вроде шалаша из плоских сколов породы покрупнее, куда сложил все свои пожитки, и потом завалил вход камнями поменьше.

Потом он обошёл гнездо по кругу, обнюхал углы, обойдя мой тайник рядом с серной трещиной, постоял у кучи — куча нервно ворочалась, каким-то шестым чувством ощущая что-то неладное — и пошаркал к лазу. У самого выхода обернулся, посмотрел на нас долгим хозяйским взглядом и исчез в темноте.

Я нервно ждал до вечера, стараясь придумать выход из этой ситуации. Из всех вариантов, которые могли бы прийти мне в голову, я остановился на побеге из нашего закутка до того как вернется Старик. Да, пришлось бы бросить остальных и надеется выжить за пределами лаза. Объективно свои шансы на выживание в одиночку я оценивал как невысокие. Даже самая дохлая крыса может доставить мне немало проблем, а уж сразу две такие товарки не оставят мне шансов. Пока что только это и останавливало меня от немедленных действий.

Но старик не вернулся вечером. Не вернулся он и к следующему разгоранию грибов, и к следующему за ним.

Куча забыла об его уходе еще в первый день. А в последующие дни у кучи были заботы поважнее: с исчезновением Старика кончились и объедки, которые перепадали ей с его стола, и ближние поляны стояли обглоданные до камня. Голод из фонового состояния стал главным. Щенки бродили по гнезду шире обычного, совались в углы, куда раньше не лазили, некоторые даже пытались подъесть грибы рядом с моим тайником, но пока что противный запах спасал его содержимое. Вообщем, грызли всё, что светилось, — и я насчитал за два дня три случая, когда кто-то тянул носом в сторону лаза. Даже до желудков с лапами потихоньку доходило, что еда где-то там, но страх перед записанными в подкорку запахами, пока пересиливал их голод.

Бессилие стало раздражать меня. Ну разве нельзя окрепнуть быстрее?! За что природа наделила меня настолько слабым телом!

В довесок ко всему изменились ночи. Раньше темнота за лазом жила своей жизнью и к нам не заглядывала. Теперь я, спя каждую ночь вполуха, справедливо опасаясь скорого возвращения Старого, слышал у нашего порога шорохи — лёгкие, пробные, туда-сюда. Мелкое зверьё приходило принюхиваться к нашему закутку, который больше не пах большим и страшным. Пока только принюхиваться, но я уверен, что скоро они начнут предпринимать активные действия.

Мы остались без защитного зонтика.

Про зонтик — это я так для себя называл одну простую вещь, которую понял ещё в день встречи с серой крысой: пока рядом ходит большой и страшный, мелкое зверьё к нам не суётся. Крыса тогда ушла не от меня — она испугалась его шагов. Старик тоже жрал нас по одному, это правда. Но он же и был причиной, по которой нас не жрали все остальные. Сосед-щенкоед в хозяйстве — вещь двусмысленная, и выяснять на практике, чем обернётся его отлучка, мне совершенно не хотелось.

Выяснять, впрочем, пришлось бы в любом случае, потому что у меня тоже кончалось мясо. Припасы Старика теперь лежали под камнями — разбирать завал я не рискнул: он наверняка запомнил, как что лежало, нюх у него был не хуже моего. Грибы живот набивали, но тело перестало получать с них хоть какие-то вещества для развития. А тело мне в ближайшее время понадобится — это я чуял всей шкурой, от загривка до хвоста.

Мясо в пределах досягаемости водилось одно. Мокрица.

Я знал этот вид существ уже давно — они водились в сырой нише у дальней поляны, куда я когда-то ходил кормиться. Твари размером с мой коготь: панцирь синего цвета с сегментами, моими зубами прокусывается легко, понизу перебирают десяток ножек, спереди — жвалы, две чёрные кусачки, которыми они стригут ножки у грибов. Мелких мокриц было очень много. Но они были настолько невкусными, что после первой попробованной твари, больше есть их не хотелось. Наверное если голод прижмет сильнее, то и их буду есть, но пока нет уж, лучше грибы!

Но была еще одна мокрица, более крупная и другого цвета. Она имела фиолетовый оттенок панциря. Мое тело с недавних пор стало неоднозначно реагировать на нее, хотелось подойти и попробовать прокусить её, попробовать на вкус. И если я до сих пор вежливо делал вид, что мы не знакомы и она отвечала взаимностью, то сейчас..

Пришло время знакомиться.

Первый бой я продул подчистую. Стыдно вспоминать, поэтому вспомню подробно — за науку оплачено прокушенной шкурой.

За неимением другой тактики я атаковал в лоб. Разогнался, прыгнул, вцепился зубами в панцирь — и зубы съехали по скользкому хитину, как по влажному камню. Мокрица дёрнулась, сложилась полукольцом куда быстрее, чем младшие особи её вида, и жвалы сомкнулись у меня на передней лапе, немного выше запястья. Боль была невыносимая!

Я заорал щенячьим визгом, который так презирал в куче, рванулся, оставил в жвалах клок шкуры и кусок мяса, и покатился по камню. Мокрица меня не преследовала. Либо я ей не понравился по вкусу, либо черт знает еще что. Но она развернулась, неторопливо доела гриб и уползла к себе в нишу.

До своего тайника я доковылял на трёх лапах, улёгся и достав последние свои запасы принялся заедать горечь поражения. Последний мосол с мясом помог немного притупить боль в лапе. Пока я грыз косточку, страх подсовывал простую мысль: забудь, ешь грибы, не лезь, не стоит оно того, это ведь так больно! Тело подсовывало встречную мысль: надо мстить. Я выслушал обоих и назначил разбор полёта.

Что мы имеем. В лоб у меня не получилось — панцирь, который я спокойно прокусывал у мелких мокриц, оказался слишком скользким и крепким для моих нынешних зубов. Я облизнул зубы и заметил, что на одном из передних зубов даже не хватает кусочка!

Сзади и сбоку — ножки, которые выглядят достаточно острыми и снова панцирь. Остается только брюхо. Я видел его, когда она сворачивалась: светлое, мягкое, вкусное… Кхм. Соберись, я еще не убил ее, чтобы думать о том, какая она вкусная. Чтобы достать брюхо, тварь надо перевернуть. Чтобы перевернуть нужно её как-то подцепить и дёрнуть вверх, а весила она, несмотря на меньший размер, примерно как я. Я не уверен что мои слабые лапы дадут мне перевернуть её быстрее, чем она свернется в свой кокон.

Над этой задачкой я просидел полночи, катал её так и сяк — и решение пришло со словом, которого мой щенячий словарь не знал.

Рычаг.

Ещё одно словечко с той стороны, четвёртое по счёту. Я уже и удивляться перестал — раз уж у меня есть второй словарь, и в данный момент он мне полезен, то и пусть. Думать о том, кем же я был до этого я уже давно перестал.

Рычагом стала кость — длинный мосол из моего тайника, который я не успел до конца сгрызть, пока думал. Я попробовал на камушке подходящего веса: подсунуть конец под край, налечь телом на другой — камушек кувыркался за милую душу. Полдня я гонял это упражнение, пока не начал попадать концом обгрызанной кости в щель под камнем с первого раза.

Ещё ночь я потратил на наблюдение. Распорядок у мокрицы оказался скучный: выходила из ниши всегда в одно и то же время, когда куча проявляла меньше всего активности, ползла всегда одним и тем же маршрутом, вдоль стены, объедала крайние шляпки и с оживлением кучи убиралась обратно. И одна деталь, за которую я мысленно погладил себя по загривку: плоский камень перед поляной она по какой-то причине всегда обходила.

Значит, там её и нужно ловить. А выманить на плоское пространство её могла только еда, которую не обойти.

Приманку я выложил с вечера: собрал три шляпки с полянки недалеко от лаза, и сложил горкой на середине плоского камня. Сам залёг в засаду неподалеку, с костью под лапой, носом против сквозняка. Лежал долго. Успел замёрзнуть, усомниться в плане, в себе и в мироздании в целом. И уже в самый последний момент, когда я уже думал, что этой ночью мокрица не появится, я услышал шорох десятка ног по камню.

У кромки плоского участка она остановилась. Потопталась, поводила усами — чуяла, что не могли грибы тут просто так появиться. Но грибочки манили и благоухали. А ближние-то края поляны она сама уже объела, сейчас ей нужно ползти гораздо дальше, а это трата дефицитной энергии. Голод был не чужд и мокрицам.

В конце концов она решилась.

Она быстро подползла к грибам и быстро начала перемалывать их жвалами, в надежде побыстрее закончить с трапезой и смыться. Хрум. Хрум. Я дал ей увлечься — дождался пока она съест половину грибов и стал медленно приближаться к ней. Шагом. Не спеша. Так, чтобы она не услышала моего приближения. Сзади она не могла заметить меня, ползущего с костью в зубах. Наконец, я подобрался достаточно близко, а мокрица так ничего и не заметила.

Она уже практически доела последний кусочек гриба, и наверняка расслабилась, так и не ощутив никакой опасности, как конец кости вошёл под открытое место сбоку. Я быстро развернулся, и встав на две ноги одним махом попытался перевернуть ее на спину.

Это оказалось гораздо тяжелее, чем опрокидывать камушки. Мокрица начала дергаться пытаясь зацепиться лапами за мой рычаг, но у нее ничего не получалось. Жвалы защёлкали какую-то трель — но для нее все уже было кончено! Последним усилием я наконец перевесил ее, и она перевернулась на спину, подставив мне на рассмотрение брюхо — светлое, мягкое, суматошно перебирающее ножками.

Далее было очень кроваво и некрасиво. Я навалился сверху, прижал её весом, как учила куча, где умение придавить соседа — базовая грамота, и работал зубами, уворачиваясь мордой от жвал, пока ножки не перестали дёргаться. Это заняло некоторое время. Я заработал порез по уху и узнал о себе новое: мне очень понравилось отбирать у этой мокрицы жизнь. А еще она оказалась гораздо вкуснее её синих друзей.

Потом я сидел над ней и дышал. Меня трясло, волнами, от загривка до хвоста, но эта трясучка была от удовольствия: тело считало, что вот сейчас всё сделано правильно. Месть свершилась. Щенок стал властителем мокриц.

И тут я почувствовал за спиной внимательный взгляд.

Я развернулся так быстро, что чуть не слетел с камня. В пяти шагах сидел Кирпич.

Не знаю, сколько он там пробыл и что успел увидеть, — но судя по морде, достаточно. Голод в последние дни гонял к дальним полянам даже его: своя грядка у кучи давно стояла лысая, а страх перед крысиным запахом у Кирпича, похоже, тоже присутствовал. Теперь он смотрел не на меня, а на перевёрнутую мокрицу с разгрызенным брюхом. Потом на меня. Потом снова на мокрицу. Я не мог понять, что он от меня хочет.

Он подошёл — я напрягся, но драться Кирпич не собирался. Он обнюхал панцирь, обнюхал кость-рычаг, лежащую рядом, посмотрел на мою прокушенную лапу. И сел. Просто сел в одном шаге от меня, всем своим видом сообщая, что уходить не планирует.

Хочет, чтобы я поделился?

В целом я не против поделиться с Кирпичом. Не по доброте — по расчёту: мокрицы мне одному было много, всю я её не съем, а сытый Кирпич рядом полезнее голодного. Я молча развернулся и вернулся к трапезе, Кирпич воспринял это как приглашение и тоже присоединился.

А потом он всё испортил, потому что был Кирпичом.

Наевшись, он встал, довольно потянулся — и потрусил к лазу. Не обратно к куче! Встал на пороге, высунул башку на самой границе лаза, повёл носом. Я понимал его логику: там, за дырой, водится мясо вроде этого, а то и вкуснее — это хорошо, значит, туда и надо.

«Не ходи, дурень», — подумал я и попробовал единственное, что имел: рявкнул своё тренированное «р-ра». Опасность.

Кирпич оглянулся на меня с лёгким недоумением — мол, чего рычишь? — и шагнул за порог. Сигнальная система работает, только если второй конец провода кто-то держит. Мой провод болтался в пустоте. Сигнал до Кирпича не дошел.

И я пошёл следом. Расчёт в этом был один: Кирпич — самый крупный в нашей куче, в случае если к нам пожалуют еще гости, лучше, чтобы этот верзила был рядом. К тому же, если вернется Старик, Кирпич сможет прикрыть мое тактическое отступление!

За лазом было прохладнее, чем у нас в закутке. Галерея представляла собой одно большое пространство со множеством проходов, грибные жилы по стенам светились ярче и их было больше, все пространство отлично просматривалось. Кирпич топал по этому чужому миру, чувствуя себя абсолютно уверенно и абсолютно не таясь. Я шёл в пяти шагах позади, вдоль стены, стараясь не отсвечивать на открытом пространстве, чтобы в случае чего я не стал закуской к основному блюду в виде Кирпича. Внезапно с одного из проходов дунул ветерок с одним очень знакомым запахом.

Кислый запах. Крыса!

Я успел только предупреждающе рявкнуть, Кирпич начал поворачиваться, и это его спасло: серая тень вылетела из бокового хода и вместо шеи вцепилась в его плечо.

Дальше всё смешалось. Визг — его. Верещание — её. Два тела покатились по камню, и скоро стало ясно, что Кирпич такими темпами проиграет: крыса была легче, и гибче, она крутилась на нём, рвала плечи и медленно, но верно подбиралась к горлу. Кирпич молотил лапами, хватал пастью воздух — его сила и вес работали против него, он ни разу не успевал за ней.

Я стоял неподалёку, прикидывая момент, чтобы вступить в это противостояние.

Крыса была занята Кирпичом и совершенно не обращала на меня внимания. Периодически она открывала шею с моей стороны и в очередной раз я, подгадав момент, кинулся в их сторону.

По моему мнению, бросок вышел лучший в моей короткой жизни (ведь их было всего два!) — тело после всех тренировок сработало на автомате. Зубы вошли туда, куда я хотел. Дальше я делал единственное, что умел делать в этой позиции: болтался в этой куче вцепившись в шею крысы и старался не разжимать челюсти. Крыса забыла про Кирпича мгновенно — она билась, драла мне бока задними лапами, старалась разжать мои челюсти. А потом очухался и Кирпич.

Кирпич не был супер быстрым или ловким, но зато он был сильным и тяжелым. Он просто упал на неё сверху, придавив всем своим весом, и тоже вцепился ей в бок — на этом моменте у крысы просто кончились варианты.

Когда она затихла, я отпустил шею, пока Кирпич продолжал драть её тело и мотать из стороны в сторону. Бока у меня горели, у Кирпича шкура на плечах висела лохмотьями. Наконец Кирпич тоже понял, что наша противница отдала концы.

Кирпич заскулил. Здоровенная туша, гроза нашей кучи, сидел над убитой крысой и скулил. До него, похоже, только сейчас дошло, что было бы, не пойди я следом. Я ткнул его носом в морду — мол не боись, я рядом. Он замолчал, повернул голову и посмотрел на меня с благодарностью и... уважением.

А потом я ощутил еще взгляды из прохода, откуда вылетела крыса.

На нас смотрели бусины — блестящие, мелкие, много. Пять пар? Семь? Глаза в темноте заметили мое внимание и отступили назад.

«Крысята», — понял я. И ещё понял, что они не забудут как мы с Кирпичом разобрались с их матерью, ведь кем ещё могла быть эта крыса? Остался еще один вопрос, сколько же крысюков там еще?

Тушу мы уволокли вдвоём — Кирпич взявшись зубами за шею тянул её в сторону нашего закутка, а я оказывал ему моральную поддержку одобрительным тявканьем и заодно смотрел по сторонам, чтобы никакая тварь не посмела отобрать нашу законную добычу. И уже у самого входа к нашему логову до меня дошло, что мы с ним, кажется, только что провели первую в истории кучи совместную операцию.

Ели тоже вместе, недалеко от лаза, подальше от кучи. Настоящее мясо, горячее, красное, — после того как мы распробовали крысу, мокрица теперь казалась совершенно безвкусной.

Мы с Кирпичом оказались неплохой командой, за одни сутки, мы получили больше энергии, чем за все время до этого. Доев крысу, мы залезли в общую кучу, авторитетно растолкав других. Последнее, что я успел почувствовать, проваливаясь в сон: в левом предплечье начало сильно тянуть. Рана от мокрицы начала заживать, подумал я.

Глава 4. Круг

Проснулся я другим.

Понял это ещё до того, как открыл глаза. Тело ощущалось иначе — лёгкое, собранное, будто за ночь из него вытряхнули прежние хилые кости и мышцы и вставили новые, более крепкие и сильные. Бока, исполосованные крысиными когтями, все ещё саднили, а лапа, прокушенная мокрицей, немного ныла — но все это шло фоном, потому что неприятные ощущения перекрывало чувство силы, которой вчера не было и в помине.

«Ну вот, — довольно подумал я. — Мясо всё-таки пошло телу впрок. Ещё бы, после такого-то пира!»

Я открыл глаза и приготовился увидеть на предплечье подсохшую корку — рану от мокрицы, ту самую, что тянуло вчера перед сном. Повернул лапу к грибному свету. И тут же вскочил на две ноги, ошарашенно осматривая её.

Никакой раны. Вместо неё на коже, чуть выше запястья, темнело кольцо. Замкнутый обруч из мелких тёмных чёрточек, ровных, одна к одной. Я потёр — не грязь. Поскрёб — не струп, не отковыривается, не болит. Метка сидела в коже намертво, словно всегда там и была.

Такие же чёрточки — только собранные в целых три кольца — я видел на предплечьях Старика.

В голове что-то щёлкнуло, встало на место, и я ударил себя по лбу от осознания. Вчера я убил мокрицу. Потом мы с Кирпичом убили крысу. Я проспал ночь — и вот оно, кольцо. Мясо тут ни при чём, точнее, при чём, но не так, как я думал. Обновленный внутренний словарь подсказал, что тело считает не съеденное. Тело считает убитое. И записывает счёт прямо на шкуре, где всякий может прочитать твой показатель силы. Единственное, пока не понятно, как именно ведется счёт.

Проверять обновку я кинулся немедленно, благо утро было раннее, куча дрыхла без задних лап. Разбег вдоль стены — и я чуть не влетел мордой в грибную гряду: ноги понесли меня вдвое резвее, чем я привык, тело разгонялось быстрее, чем голова успевала командовать «тормози». Прыжок на плоский обломок — взлетел с таким запасом, что едва не перемахнул через него. Стойка на задних лапах — держу без напряга!

«Да это же праздник какой-то!» — я поймал себя на том, что скалюсь во всю пасть, как дурак, и заставил морду успокоиться. Рано. Сначала дела, восторги потом.

А дела начались тут же, и первое из них свалилось прямо изнутри моей собственной головы.

Я вспомнил то, чего не знал.

Иначе не скажешь. Знание просто оказалось на месте — будто лежало там всегда, а этой ночью убрали закрывающую его вуаль. Одно-единственное слово, которое он бормотал себе под нос и от которого у меня раньше сводило нутро непонятной тяжестью. Линька. Вчера это была наглухо запертая дверь. Сегодня эта дверь открылась и объяснила действия Старика.

Линька — это переход. Тело перекраивает само себя в новое, следующее на очереди в эволюции — в то, что способно свернуть Старика в бараний рог и даже не напрячься. Перестройка длится несколько дней, и все эти дни зверь беспомощен, как новорождённый слепыш. А главное — линька очень затратна!

Она сжигает тело изнутри, перекраивая кости и мясо, и наружу зверь выползает тощий, слабый и такой голодный, что первые дни после — это одна сплошная ненасытная пасть. Не набьёшь эту пасть быстро и много — новое тело так и останется хилым недоразумением. Навсегда. Или вовсе съест само себя.

А эти круги, что теперь есть и у меня, помогают телу подготовиться к линьке и большому переходу на совершенно другой уровень.

Я сидел, постепенно сортируя полученные знания, и кусочки складывались сами, один за другим.

«Хватит… Должно хватит. Мясо тут. Мясо ждать».

Вот оно что. Старик копил запас не на саму линьку — на линьку он уже накопил, недаром ушёл таким жирным. Он пересчитывал нас. Сорок тёплых, глупых, сбитых в кучу порций мяса — вот что должно было ждать его по ту сторону перерождения. Он выйдет из логова новым, огромным, голодным до одури — и восстановит на нас всё, что сожжёт линька. Неплохой план, Старик. И он даже мог бы сработать, ведь вероятность того, что желудки с лапами выйдут за лаз раньше, чем закончится хоть какая-то еда, была очень маленькой.

Не знаю по какой причине, но теперь все эти страхи, которые держали меня и других щенков в одном закутке, полностью испарились для меня. Осталось ощущение, что это было действие какого-то дурмана, не дающего здраво мыслить. Слава богу, что мы с Кирпичом каким-то образом преодолели его, кто по расчету, а кто по глупости - но результата это не изменит. Теперь уже Старику стоит опасаться нас.

Я ведь всё правильно понял ещё в первые дни, только масштаб перепутал. Думал — будет жрать по одному, в плохие дни. А он собирался сожрать всех. Разом. Подготовил себе блюда на один сытный пир для насыщения нового тела.

Хорошая новость была ровно одна, и я за неё цеплялся: я узнал об этом сейчас, а не тогда, когда из логова полезет новорождённый щенкоед.

Со второй обновкой я разобрался ближе к полудню. Речевой аппарат. Я по привычке отошёл к серной трещине погонять свои жалкие «р-ра» да «ма» — и осёкся на первом же звуке. Голос стал другим. Ниже, объёмнее, а слоги, которые раньше доставляли кучу проблем, стали произноситься с большей легкостью.

Я осторожно, боясь спугнуть удачу, попробовал сказать настоящее слово. «Мясо».

Вышло «мя-ссо-рр» — на выдохе, с горловым подрыком в конце, будто я не говорю, а рычу сквозь стиснутые зубы. Шипящее смазалось в свист, а «р» раскатилось само собой, куда его не звали. Я попробовал ещё. «Опасность» превратилось в «о-пас-нось» с тем же собачьим акцентом, слоги вязли в толстом, неповоротливом языке, окончания срывались в короткий лай.

И всё равно — это были слова! Кривые, будто их жевали, с этим дурацким лаем в конце, но настоящие, узнаваемые слова, вылезшие из глотки, которая ещё месяц назад умела только пищать. Я стоял у трещины и, как последний дурак, повторял «мя-ссо, мя-ссо-рр», пока не закашлялся от серного запашка.

Толку от этого богатства, впрочем, было пока немного. Я пока не знал даже, кому оно вообще нужно, кроме меня.

Мне не давал покоя один момент. Старика я понимал ещё до получения своего первого кольца. А смогут ли меня понять сейчас остальные обитатели кучи? Или, может быть, дело тут вовсе не в кольцах на лапе?

Впрочем, чего гадать на пустом месте. Проверить-то — раз плюнуть.

Я подошёл к куче, которая уже начала лениво разбредаться по своим утренним делам, и выбрал первого попавшегося — крепкого середняка, который спросонья тупо жевал грибную ножку. Присел напротив, поймал его взгляд и сказал, старательно, со всем новым своим горловым скрежетом: «Д-дай е-да». Показал носом на ножку. «Е-да».

Середняк перестал жевать. Посмотрел на меня. Посмотрел на ножку. Подумал — я прямо видел, как в его ушастой башке со скрипом прокрутилась одинокая мысль, — и он на всякий случай отодвинулся вместе с едой подальше. Мол, рычит чего-то, как бы не отнял.

Ладно. Может, попался альтернативно одарённый. Я перешёл к следующему. Потом к третьему. С третьим вышло обиднее всего: я ему — внятное, честное «о-пас-нось», указывая на синих мокриц, а он в ответ радостно завилял хвостом и попытался облизать мне морду. Слово «опасность» он опознал как приглашение поиграть.

Три попытки, три провала. Никто из них не выудил из моего рыка ни крупицы смысла! М-да, ну и когда же они начнут понимать меня? Соберут ли они когда-нибудь достаточно колец, чтобы понять хоть слово?

Разве что…

Кирпич. Стоп-стоп-стоп. А как там, кстати, Кирпич?

Он ведь тоже вчера со мной и мокрицу подъедал, и крысу мы вместе убили. Если тело считает убитых, то и ему должно было что-то перепасть, надеюсь, и за мокрицу тоже, хоть её я и в одиночку убил. Если мы делим добычу по-честному, по риску да работе, то мне причиталось побольше, ему поменьше.

Гадать было глупо, когда ответ дрых в двадцати шагах. Я поднялся и пошёл будить своего боевого товарища.

Кирпич выполз из кучи, потянулся всем своим габаритным телом, зевнул так, что чуть не вывихнул челюсть, — и застыл, уставившись на собственную переднюю лапу. На предплечье у него темнела дуга. Половинка кольца, аккуратная, будто кто-то надкусил её сбоку. Он понюхал её. Потёр о камень. Понюхал ещё раз. Попробовал лизнуть. Дуга не отлизывалась и упорно оставалась на месте.

Тогда он пошёл ко мне — вперевалку, серьёзный, как никогда. Ткнулся носом в моё предплечье, в полное кольцо. Засопел. Перевёл взгляд на свою половинку. Обратно на моё.

И тут он сделал то, чего я никак не ждал. Он лёг. Опустился на брюхо прямо передо мной, свесил тяжёлую башку набок и подставил горло — открыто, показывая свою беззащитность.

Я инстинктивно понял, что от меня требуется сделать. Кирпич признавал во мне главного. Вожака. Я аккуратно прихватил его зубами за загривок — не всерьёз, чисто обозначить. Он шумно выдохнул и радостно заколотил хвостом по камню.

Вот так у меня завёлся первый подчинённый.

Кирпич теперь таскался за мной повсюду. На тренировки — вставал рядом и добросовестно повторял движения за мной (стоял он, надо сказать, отвратительно: переносил массу на задние лапы, постоянно падал, но не сдавался, упрямо повторяя за мной). На мелкую охоту за синими мокрицами — шёл загонщиком, и от одного его топота твари теряли всякое соображение. Дважды притаскивал мне грибы. Просто так. Клал у морды и садился рядом с довольной физиономией. Я съедал — отказа Кирпич бы не понял. Ведь как, он же так старался!

Главное наше общее дело вышло на третий день, и оно же принесло Кирпичу полное кольцо. В сырой нише у дальней поляны — той самой, откуда я выкурил свою фиолетовую покойницу, — объявился новый жилец. Крупная мокрица, чуть помельче прежней, но той же фиолетовой породы. Ниша, как я понял, в наших краях считалась завидной жилплощадью: сожрали хозяина — вселяется следующий, только успевай.

Я посмотрел на жильца, на половинку кольца у Кирпича — и решил, что подчинённому пора расти.

Мне очень хотелось попробовать самостоятельно разобраться с этой мокрицей без применения каких-либо хитростей, но побоялся, что таким образом я могу частично отобрать у Кирпича возможность получить первый круг. Поэтому охоту я выстроил по предыдущему образцу, с поправкой на дурака. Приманку опять выложил сам. Кость-рычаг держал сам — Кирпич пока явно не до конца понимал, чем таким я занимаюсь.

Весь процесс прошел идентично: заманил на плоскость, попал концом в щель под панцирем. А вот дальше пошла партия Кирпича: едва тварь перевалилась на спину, я отскочил, и Кирпич обрушился на неё всей своей тушей. Возился он меньше меня, что и не удивительно. А потом уселся над добычей, шумно фыркая и поглядывая на меня с такой рожей, будто это он тут всех перехитрил и перевернул.

«Ну герой, ну красавец», — одобрительно тявкал я, тоже прыгая вокруг него и дохлой мокрицы. Морда у него просто светилась от счастья.

Чтобы проверить свою теорию, ели мы мокрицу вместе. Наутро я не почувствовал в себе каких-либо изменений, а Кирпич проснулся с полным кольцом на предплечье — дуга дотянулась и сомкнулась за ночь — и минут десять я наблюдал чистое, дурное, совершенно щенячье счастье: он носился вдоль стены, взлетал на обломок, спрыгивал, снова носился, и хвост крутился такой мельницей, что мог бы поднять ветер. Скачок. Теперь я знал, как это выглядит со стороны. Со стороны это выглядело глупо до умиления.

Одно у нас не ладилось совершенно. Разговор.

Я честно пытался объяснить ему про Старика. Садился напротив, ловил его взгляд и выкладывал всё рыками, медленно, по слогам: «Опасность. Большой. Вернётся. Съест. Всех». Сам себя я прекрасно понимал. Кирпич слушал изо всех сил, очень старался — наклонял башку вправо, влево, шевелил ушами, честно морщил лоб от умственного напряжения. А потом вставал, уходил и приносил мне гриб.

«Опасность» — гриб. «Вернётся» — гриб. «Съест всех» — два гриба и тревожный взгляд.

К третьему заходу я сдался и признал очевидное. Сигналы у нас есть, а общего языка — нет. Всё, что Кирпич вынес из моих пламенных речей - это понимание сигнала опасности, и этот сигнал вызывал у него одну простую мысль: вожак чем-то встревожен, а когда вожак встревожен, вожака надо кормить. По-своему это была даже здравая философия. Мне она нравилась. Но армию на ней не построишь.

Армия. Я споткнулся об это слово уже привычно — очередное, свалившееся из того, второго словаря. Что-то это слово значило, и очень сильно меня зацепило, будто оно очень важно для меня сейчас. Но как бы я ни пытался, я так и не понял, к чему оно мне вспомнилось.

На исходе десятой ночи с момента ухода вернулся Старик.

Я услышал его задолго до того, как он вполз в закуток, — по звуку. Шаг-шарк, шаг-шарк, и следом что-то тяжёлое волочётся по камню. Я растолкал Кирпича, просигналив ему опасность и слегка прикусив его за бок, чтобы он не шумел. Этот сигнал мы тоже успели отработать, поэтому Кирпич выполнил все как по инструкции.

Выглядел Старик жутко. Бок распорот от плеча до бедра — рваная рана запеклась бурой коркой, но на каждом его шаге, из этой раны стекали капли крови. Ухо, ранее целое, теперь висело надорванным лоскутом. Задняя лапа не гнулась, он прихрамывал, волоча её за собой. А ещё он вернулся не один, а с трофеем, зажатым в руках, за ним по камням волочилась туша.

Это был не зверь.

Оно лежало на спине, и у него были руки. Настоящие руки, с плечами, с пальцами. Ноги. Голова со страшной мордой, из нижней челюсти торчали наружу небольшие кривые клыки. Кожа серо-зелёная, голая, без всякой шерсти. А на поясе — я моргнул, потряс головой, но виде́ние не пропало — на поясе у него была повязка. Тряпка. Плетёная, выделанная, кем-то нарочно сделанная тряпка, и с неё свисал костяной крюк с ровными насечками по краю.

Одежда. Инструмент. Я понимал, для чего нужны эти вещи, и понимал, кого притащил с собой Старик. Слово всплыло из словаря само. Гоблин.

«Мать моя куча», — только и подумал я, вжимаясь посильнее в камень. Пока что это существо вызывало у меня такие же ощущения, как и крыса несколько дней назад. Я понимал, что, скорее всего, это опять искусственный страх, но пока я ничего не мог с ним поделать. Примечательно, что Старика, который вроде как убил гоблина, я совсем не боялся.. Может ли это быть из-за того, что мы одного вида?

Дальше я смотрел, не отрываясь, ведь гоблин был еще жив, до начала действий Старика. Он разобрал завал над входом в логово и добил того одним из сколов. Методично, с хрустом, урча и постанывая от боли в разодранном боку, Старик схарчал половину гоблина, как его начало потряхивать. Остатки гоблина Старику пришлось быстро отложить в сторону. На нас он не обращал никакого внимания, спешно собирая обратно свой разобранный шалаш. Как только конструкция устоялась, он тут же залез внутрь, оставив торчать только ноги.

Оттуда донеслась возня. Потом стоны. Потом стоны сделались ровными, горячечными, в такт тяжёлому дыханию. А следом переменился запах — от Старика потянуло чем-то противным, а сопровождалось это выделением черной жидкости из его тела.

У него началась линька!

Мозг стал быстро прикидывать варианты.

Первое. Там, в логове, лежит беспомощный Старик. И так ему валяться еще минимум 5 дней. Он ослаблен и беззащитен, как наша куча в первую ночь. Другого такого случая не будет никогда: целого, здорового Старика не взяли бы и мы все разом.

Второе. Если случая не использовать — из логова выйдет не Старик. Выйдет новый зверь, более сильный, более разумный, и, что самое важное - очень голодный. Тридцать восемь тёплых порций мяса пойдут ему на восстановление. По его же собственному плану, составленному ещё до ухода.

И третье, о котором я думал дольше всего. В логове гора мяса и потенциальной силы не только для меня, но и для Кирпича.

Я прислушался к себе, ожидая хоть какого-то укола совести. Честно-честно прислушался. Но в ответ была тишина. То ли совесть была целиком согласна с возникшей у меня идеей, то ли она тоже понимала: либо мы его — пока он в линьке и беззащитен. Либо он нас — когда из неё выйдет.

Оставалась сущая мелочь. Стоит ли мне делиться такой возможностью? Кирпича я уже воспринимал как своего, он точно будет в доле, но...

Я осмотрел кучу оставшихся щенят. Все тридцать шесть голов. Тридцать шесть глупых желудков на лапах, ни один из которых не понимал ни моих рыков, ни моих раскладов. Они не были такими же сильными, как Кирпич, или умными, как я (да, я щенок с манией величия!).

Я посмотрел на кучу. Куча сладко сопела, не ведая ни о линьке, ни о том, что теперь уже два существа учитывают их в своих планах.

Куча пока не понимала слов. Зато она отлично понимала другое.

Голод. Куча была голодная — еще вчера закончились последние грибы в нашем закутке, а после убийства Кирпичом еще одной фиолетовой мокрицы даже синие куда-то запропастились.

А там, в импровизированном шалаше ждала гора мяса, и от неё даже сюда тянуло кровью и тем самым неприятным душком. Я, кажется, только сейчас понял значение слова «армия». Мне мало только Кирпича, мне нужны все щенки. Только так мы действительно сможем ходить по галерее и даже дальше, совершенно никого не опасаясь. Сможет ли один Старик дать по кругу тридцати семи мордам?

Но армию, которая не знает слов, не поднимают речами. Её поднимают жратвой. Довести желудков до жертвы, дать унюхать кровь, заставить сделать первый укус — а дальше голод скомандует сам, лучше всякого вожака.

План был мерзкий, простой и, надеюсь, рабочий. Все лучшие планы выглядели именно так.

«Ну что ж, командир, — сказал я себе, укладывая морду на лапы и глядя в сторону шалаша, откуда доносились стоны нашей будущей жертвы. — Будет тебе армия».

Глава 5. Старик

Я старый. Очень старый — я даже не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как я родился.

Наш век короткий. Кто смелый — растёт быстро и гибнет быстро. Кто не смелый — не растёт и гибнет ещё быстрее, потакая своему страху.

Но я не такой.

Я всегда всего боялся. Всегда, каждую ночь. И это меня спасало. Еще в начале я лежал в самой середине кучи — там тепло, там тебя не видно, там твой запах теряется среди чужих. Смелые лезли к соску первыми, отпихивали, грызлись за место. А потом приходил большой и смелых первыми брали. Большой хватал того, кто с краю, кто наглее, кто был на виду. Я в это время дышал через раз, вжавшись в середину, и ждал, пока он уйдёт. Наутро с краю кого-нибудь не досчитывались. Я понял одно: нельзя спать с краю. Больше я тогда ничего не понимал, но этого хватило, чтоб выжить.

Ещё тогда я придумал одну хитрость и до сих пор ей горжусь. Когда большой ходил по гнезду и выбирал, я не просто прятался — я подпихивал под него другого. Тихонько, лапами, во сне перекатывал соседа с моей стороны на открытую, к самому краю. Ему-то что, спит и спит. А мне спокойней. Теперь съедят не меня. Плохо это или нет — я тогда не думал. Я думал про утро: доживу или не доживу. Доживал. Значит, всё правильно делал.

Круги я собирал долго. Как я потом узнал, круги просто так не даются — за круги надо убить. Не сожрать, а убить, и только после этого ты станешь сильнее.

Смелые убивают в драке, грудь в грудь, и половина из них при этом дохнет сама. Я так не мог. И не хотел. Я хотел по-другому.

Я жду. Ждать я умею лучше всех на свете. Двое сцепятся из-за крысы — я сижу в тени и жду, пока один порвёт другого и уползёт зализываться. Тогда подхожу к тому, кто ранен, и добиваю. Один укус в горло, наверняка, и бежать. Или выслежу раненого — отбившегося, недобитого, больного — дождусь, пока ляжет, и прикончу спящего. Тихо. Со спины. Всегда так, чтоб он и понять не успел, что помирает.

Первого своего помню. Двое молодых свалили крысу у осыпи да сцепились над ней, кто главнее, — катаются, рвут друг друга, а крыса лежит недобитая, только лапами сучит. Я сидел в щели и смотрел. Долго смотрел, пока оба не уползли зализываться, злые и пустые. Тогда вышел и перекусил крысе шею — она и так почти сдохла, просто я немного помог ей. Наутро на лапе проступила первая чёрточка. Это была моя награда за то, что я умею ждать. Так с тех пор и жил.

У меня и правила завелись, свои. Не бей первым. Не бей, если на тебя смотрят. Не бей, если можешь просто уйти. Бей только наверняка и только со спины. Я эти правила ни от кого не слышал, сам придумал, и они меня ни разу не подвели. А раз не подвели — значит, они правильные. Те, кто не знал этих правил, обычно умирали, а я их потом, бывало, и доедал.

Я не считал свои поступки неправильными. Мне нужно было стать сильнее, чтобы никого не бояться. А убитых у меня за долгую жизнь набралось на три круга — больше у нашего вида не бывает. Дальше я мог стать другим существом. Три круга, которые стоили мне очень много времени и страха, должны были помочь мне перейти на следующий этап.

Но я не знал, что наверху про меня всё поняли раньше меня самого.

Наверху живёт племя. Там ходы широкие, грибы горят ярко, а рядом лазы — дыры наверх, к белому страшному свету, где ходят люди со своим железом. Кто держит лазы, тот ходит наверх на охоту: бьёт людей, тащит вкусное мясо с поверхности — и растёт быстрее. То племя держит лазы.

Как-то раз один из их разведчиков заметил меня и забрал наверх, предстать перед вождем. Тогда я уже был с двумя кругами. Меня привели в главный лагерь, дали какой-то светящийся камень и приставили к другим щенкам, дав приказ охотиться. Я не мог ослушаться, передо мной был один из старейшин племени — кобольд Зурро. Зурро был одним из старейших кобольдов племени, старше был только вождь, но Зурро объяснил мне, что вождь уже не кобольд, вождь уже нечто большее.

Только на охоте от меня толку не было. Возьмут в охоту — я прячусь. Гонят зверя — я отстаю и залегаю в первую же щель. Возвращаются все с добычей, а я с пустыми зубами. Раз, другой, третий. Кому нужен охотник, который на охоте сидит под камнем? Меня перестали кормить. Потом стали гонять. Молодняк — щенки с одним кругом, с двумя — толкали меня, отнимали еду, загоняли в углы и смеялись надо мной: старый, два круга, а такой трус! Один даже повадился цапать меня сзади и слушать, как я кричу.

Я не дрался. Я не мог ответить ему в лоб. Драться — значит быть на виду, а быть на виду — это плохо, это я еще маленьким понял.

Даже после редких удачных охот, когда мне удавалось убить из засады, мой круг на предплечье не менялся, только кристалл на моей шее светился ярче. Я начал подозревать, что это он виноват во всём. И в племени мне больше не нравилось. Одному было куда лучше.

Поэтому я выкинул этот кристалл и ушёл. Вниз. Ещё ниже того места, где родился сам. В самый тёплый и самый бедный низ, где не было нормальной еды — одни крысы, грибы да мокрицы и куда никто сверху не ходит, просто потому, что там кроме одного-двух выводков щенков никого больше не было.

Там я и нашёл идеальное убежище.

Пустое, брошенное. Тёплая стена — рядом греет источник, — узкий вход, недалеко серная вонь: этот запах был мне знаком, это хорошо, он маскирует. А в моем новом убежище обнаружился небольшой сюрприз — свежий выводок. Сорок слепых, тёплых и вкусных комков, а может, и больше, — я их считал потом каждый день, племя научило меня этому, чтобы я мог считать время до нападения из засады.

Я обрадовался так, как не радовался с момента получения второго круга. Я помнил каково это — быть щенком кобольда. Они же еда. Целая куча еды, которая сама растёт, сама жуёт грибы, сама греется. Я осмотрел убежище и понял, что они еще не скоро выйдут отсюда, еды тут было много. А значит, они никуда не денутся. Моя еда.

Я стал для них большим и страшным, как однажды другой был для меня большим и страшным. Тем самым большим, которого сам боялся всю жизнь, — только теперь я буду их кошмаром. Ходил кругом, сопел, скалился. За все время забрал одного или двух, когда подводила охота. Немного. Ровно чтоб хватило на восстановление после линьки. Я многое успел узнать пока был в племени, и теперь я буду готов. Я стану сильнее и отомщу моим обидчикам! Они еще пожалеют, что обижали меня.

Пока я рядом с выводком — к ним не сунется ни крыса, ни мокрица, которые обитали на этом уровне: всё живое чует меня и обходит стороной. Мне это нравилось. Первый раз в жизни боялся не я, а меня.

Я знал, что лучшей возможности у меня не будет. Мой век подходил к концу, и чем дольше я оставался тут, тем хуже я себя чувствовал, я становился слабее. Еще немного и даже эти щенки перестанут меня бояться, старшие говорили, что инстинкты можно побороть. Нужно только, чтобы сложились обстоятельства.

Я поглядывал на этих щенков, и пытался как можно скорее набрать энергию, пока они сами не стали выбираться из убежища в поисках энергии. Пока они меня боятся, я смогу выполнить задуманное. Если перестанут — мне конец, но другого шанса у меня и не будет.

Ещё я всё прятал и всё считал. Косточки с мясом, лучшие грибные связки стаскивал в свой импровизированный лагерь, прямо около входа в убежище. Иногда доставал, перекладывал, считал и прятал обратно. Я не понимал, почему у меня всегда не хватало нескольких вещей. Своё считать я люблю. И очень не люблю, когда кто-то берет моё. Я думаю, это был один из щенков, который принес мне кусочек гриба. Но он забавный, может, я его не съем.

А сам я старел, необычайно быстро, так быть не должно. Тело зудело, кости ныли, есть хотелось всё чаще — тело просилось меняться. Мне нужна была линька. Я хотел стать кобольдом, большим, тем, кого не гоняют, кого вожак не отправит на охоту на нижние ярусы. Став кобольдом, я мог бы выходить наружу и убивать людей. Становиться еще сильнее.

Но линька была страшной. Она жрёт тебя изнутри, и пока меняешься — лежишь беспомощный: не встать, не убежать, даже чувств никаких нет. Так говорили в племени. А как только линька закончится, ты будешь голодный. Не набьёшь брюхо сразу — останешься хилым навсегда. Или сдохнешь. Вот зачем мне щенки. Щенки дождутся меня по ту сторону и накормят новое тело.

Я всё придумал. Я был уверен, что все сложится хорошо. Я копил. Я почти собрался.

Почти. Потому что стал бояться, что не хватит. Крысы и мокрицы давали мало. Мне нужен кто-то, кто даст так много энергии, чтобы за раз хватило для линьки.

И я знал где найти искомое.

Наверху, в племени, в одной из пещер сидел гоблин. Живой, пленный. Взяли его в какой-то стычке на одном из нижних ярусов и держали — не знаю зачем, может, на потом, может, из-за его железок. Он не был особо крупным или тяжелым, но у него было три круга. Этого должно было хватить.

Но я рисковал. Красть надо у племени. У тех, кто меня гонял.

Я долго думал. На охоте, ночью, я обдумывал это каждую секунду, но трус во мне был против. Трус во мне выл: не ходи, сиди, лови крыс и мокриц, а потом спокойно съешь щенков после линьки. А другой я, старый и уставший бояться, сказал тихо: один раз. Рискни один раз, чтоб потом не бояться никогда. Или сдохни. Всё лучше, чем смерть.

И я пошёл наверх.

Крался долго, много ночей. По-над стенками, по теням, нюхая воздух на каждом шагу. Тут трусость помогла: тише всех крадётся тот, кто боится даже собственного хвоста. Где чуял чужой запах — обходил его за три хода. Где шорох — ложился и не дышал, пока не шорох не стихнет. Один раз мимо, в двух шагах, прошёл один из разведчиков из племени — я вжался под камень и просидел там полночи, уже и он давно ушёл, не заметив меня, а я всё сидел, боясь сделать следующий шаг. Лучше пересидеть, чем недосидеть. Я дождался ночи, когда щенки племени уходили вниз, а старшие кобольды наверх, на охоту, — по запаху понял, что в племени почти никого не осталось. И полез к пещере.

Тут всё пахло так же, как когда я ушел. Чужой силой: кобольдами, дымом, железом, приготовленным на огне мясом. Ноги подгибались, хотелось развернуться и ползти домой, в свою вонючую тёплую нору. Но я уже был здесь. Гоблин внимательно смотрел за моим приближением — жёлтые злые глаза неотрывно следовали за каждым моим передвижением. Но он молчал.

Я стащил ключи из места неподалеку от пещеры. Гоблин сидел тут очень давно, его не кормили, он был ослабший. Я открыл дверь и сразу же навалился на него и придушил вполсилы — не до смерти: мёртвый тяжелый, живой он легче будет. И понес его вниз, к себе в убежище.

Почти ушёл. Почти.

Учуяли на полдороге. Молодняк — те самые, которые возвращались с охоты с нижних уровней, — кинулись вдогонку. Четверо. Трое побежали за мной, а один наверх, предупредить старших. Думали, поди: старый трус, что он может, отнимем добычу да потреплем для смеха.

Догнали меня в узком ходу. Но я решил в этот раз не убегать и не бояться. У меня не будет больше шанса. Либо я, либо они. Но была еще одна причина, почему я решил драться. Бежать было некуда: сзади тело гоблина, спереди они, ход узкий — пройти одному.

И внутри у меня что-то лопнуло. Какой-то пузырек, который заставлял меня бояться всего — исчез.

Первого я взял, когда он прыгнул: сомкнул зубы на горле и не разжал. Три круга против одного — это не драка. Это как раненого добить, только этот ещё дёргается. Второй распорол мне бок когтем — я тогда и не почувствовал, вкус первой битвы опьянил меня. Когти распороли шею второго и тот свалился бесчувственным мешком на пол. Кровь толчками выпрыскивалась из его глотки, орошая все пространство вокруг. Третий успел порвать мне ухо — я мотнул башкой и приложил его о камень, раз, другой, пока он не затих.

Мне понравилось. Очень понравилось! Убивать громко, убивать шумно! То, чего я раньше боялся как огня, теперь вызывает одно удовольствие. Но я убил не всех, четвертый сбежал.

«Он расскажет вождю, что я украл»

Дальше идти было тяжелее. Задняя нога отнялась — её достали, а я даже не заметил. Бок горел, ухо висело лоскутом. Кровь капала за мной всю дорогу. Я боялся, что за мной придут по следу — добить, отобрать гоблина. Не пришли сразу. Мне повезло.

Гоблина я дотащил. Он был ещё живой. Вниз, вниз, в тепло, к серной вони, к моим тридцати восьми личным щенкам. Последние шаги уже не бежал — еле шёл, волоча ногу и добычу разом, и в голове бегала одна мысль:

«Хватит. Должно хватить. Мясо тут. Мясо ждать.»

Теперь хватит. Гоблин — сразу, разом, чтобы телу наверняка хватило. Щенки на потом, они помогут мне восстановиться. Я лягу. Полиняю и встану кобольдом. Кобольд никого не боится. Все боятся кобольда.

Я доковылял до входа. Обвёл кучу мутным взглядом — тридцать восемь тёплых сонных комков, моих.

Я разобрал свой импровизированный лагерь. Добил гоблина. Съел, сколько влезло, в надежде, что это поможет мне в линьке. Сделал себе небольшое укрытие, просто на всякий случай, и заполз в тепло — меняться в того, кем не сумел стать за всю мою долгую трусливую жизнь.

Теперь я уже ничего не боялся.

А зря.

***

Наверху в племени случился переполох. Один из щенков принес весть, что кто-то осмелился украсть у них пленного. У вождя были большие планы на этого пленного, поэтому теперь он рвал и метал, ища виновного.

Из пещеры за решеткой пропал пленный гоблин. А на нижнем уровне нашли троих из молодняка — разорванных, мёртвых, и на всех ранах лежал один и тот же запах. Старый. Знакомый. Молодых принесли и положили перед логовом вожака рядком, как кладут добычу, — только это была не добыча, а свои, и оттого в гнезде стояла нехорошая тишина.

Вожак был из тех существ, кого люди называют варгом, — он прошёл всю щенячью лестницу, он прошёл кобольда до конца и перелинял дальше, в новое тело. На двух ногах он стоял ровно и уверенно, как не встать ни одному щенку, и был выше любого в племени на добрую голову. Шкура тёмная, жёсткая, в проседи и старых рубцах. На обоих предплечьях — круги, ряд, и поверх ещё ряд, столько, что молодняк их и считать боялся. Морда короткая, лоб низкий, нижние клыки в палец длиной. Он редко повышал голос. Но сегодня было исключение.

Ему поднесли к носу клок шкуры, снятый с мёртвого молодого, — с чужим запахом на нём. Вожак вдохнул раз. Другой. И узнал.

— Пустышка, — прорычал он.

Так в племени звали старого труса, который не так давно пропал — все посчитали, что он просто помер от старости где-то на нижних уровнях. А свое прозвище он получил за то, что на охоте он прятался под камнями и приходил с пустыми зубами. Пустое место. Никто и подумать не мог, что от Пустышки выйдет вред. А Пустышка увёл пленного и положил троих молодых.

Вожак быстро успокоился. Он живет уже очень давно, больше пятидесяти лет. Такие ситуации уже бывали, поэтому он не мог злиться дольше необходимого. Он думал — на гоблина у него были свои планы. Этот гоблин был единственным сыном соседнего племени гоблинов. Потеря троих молодых не стоила ничего. Таких у него много. Но если Пустышка посмел убить пленника, то вожак просто обязан за такое спросить с должника, с процентами.

— Найдите его, — сказал вожак. — Он наверняка уполз вниз, на самый нижний уровень. Возьмите след. Приведёте живым — пусть отдаёт долг горбом, за пленного и за молодых. Сдохнет по дороге — притащите тушу. Подвесим его над входом в напоминание остальным, что бывает с теми, кто берёт чужое.

Двое из команды сборщиков склонили головы, надели ремни через плечо, взяли на шнур синие гранёные камушки. Спешить им было некуда. Старый уполз недалеко — да и жить ему осталось в любом случае недолго.

Одного они не знали. Пока вожак говорил, там, внизу, в тёплом вонючем закутке, тридцать восемь голодных глоток уже поднимались были готовы на всё, лишь бы утолить свой голод. И долг Пустышки предстояло отдавать вовсе не ему самому.

Глава 6. Цареубийство

Четыре дня я готовил нашу могучую кучку к задуманному. Изначально, я планировал убить Старика еще в тот же день, просто немного подтолкнув щенков к нападению на него. Но потом я задумался, а что если дать Старику встать на пороге превращения в существо следующего этапа? Как делится энергия от убийства существа? Хватит ли нашей тридцатке хвостиков энергии, чтобы получить первый круг?

В конечном итоге, мы с Кирпичом провели мозговой штурм (я что-то говорил, а Кирпич довольно кивал башкой) и решили убить Старика позже, дать ему созреть. Теперь проблема заключалась только в том, что щенки категорически не хотели подходить к Старику. Я попытался притащить за шкурку одного из щенков, так он так сильно начал верещать, что я от неожиданности выпустил его загривок из зубов, и тот уметелил куда-то в угол закутка. Моя догадка состоит в том, что у щенков есть какие-то ограничения на нападение на старших в развитии. Но тогда в эту догадку не вписывались я и Кирпич — нам обоим было абсолютно все равно и никакого страха перед царем закутка мы не испытывали.

При этом голод, мой главный союзник, работал слишком идеально: еды у щенков не осталось, но выйти за пределы лаза мы с Кирпичом уже не давали. Это оказалось не сложно, щенки без круга даже не пытались нам сопротивляться. Единственное, что они позволяли себе, это скулить стоя перед нами, в надежде, что мы сжалимся и дадим им пройти. Пришлось пару раз укусить самых ретивых, чтобы они поняли, — это необходимость. Я стараюсь не только ради выживания себя любимого, но и для того, чтобы выжили они. Мне нужно было держать кучу точно между двух огней. Чтобы голод стал в ней настолько острым, что внутренний запрет на противостояние со старшим по этапу (или как это называется, по кругу?) либо притупился, либо исчез совсем. И чтобы при этом не дождаться того дня, когда голод толкнет их на столкновение со мной и Кирпичом. Все-таки я не верю, что эти желудки на лапах смогут так долго терпеть.

Чтобы решить эту проблему, я, оставляя Кирпича за старшего, бегал за растущими в галерее грибами. После последней вылазки и убийства крысы, страх перед «открытым» миром прошел, и я уже не видел ничего такого в том, чтобы бегать за едой для своей кучки. Конечно, я старался не отсвечивать, помня о том, что крысята всё еще где-то рядом, да и мало ли какие еще враги водятся в этой галерее.

Каждый день я по несколько раз подходил к Старику, чтобы посмотреть, как идёт процесс. Изменения проявлялись все сильнее: дыхание стало редким, более спокойным, а запах линьки пропитал весь его шалаш так, что от вони, пробивавшейся через щели, слезились глаза. Один раз, не справившись с любопытством, я рискнул заглянуть вовнутрь, чтобы получше разглядеть изменения, происходящие со Стариком.

Выглядел Старик… странно. Старая шерсть сошла с него почти вся и лежала вокруг серыми пластами, новая же, бурого цвета, пока только начинала пробиваться через голую шкуру этого существа. Плечи и передние лапы уже были другими, — длинными, с новыми более цепкими пальцами и более крупными когтями на них. А задняя половина была ещё щенячья, скрюченная, мелкая, будто чужая, приклеенная не к тому телу.

Наша будущая жертва прямо у меня на глазах пересобирала сама себя во что-то сильнее себя прежнего. Пока я смотрел на линяющего Старика, мне вдруг вспомнился один факт: синие мокрицы не составили проблем для моих зубов, я смог спокойно их прокусить, а вот фиолетовую мокрицу я даже после, того как взял первый круг не смог прокусить (успел поэкспериментировать, пока Кирпич поедал вторую убитую мокрицу). Значит ли это, что мы не сможем прокусить новую шкуру Старика? Или это разнится от вида к виду?

Я присмотрелся к телу Старика и заметил, что распоротый гоблином бок так и не затянулся — линьке, видно, было не до старых ран, вся энергия шла на перестройку всего тела целиком. Этот бок я решил на всякий случай запомнить: если у щенков не получится прокусить шкуру, значит, надо будет подтолкнуть их к расширению уже имеющейся раны, а там дело будет за малым.

Чтобы как-то занять себя в оставшееся время, я решил подрессировать Кирпича. Да, понимаю, слово противное, но самое точное в нашей ситуации — именно дрессировал: сигнал «иди-за-мной» мы отрабатывали до одури, по всему гнезду, десятки раз на день. Рык — и он бросает всё и идёт ко мне. Пришёл — получил кусок гриба. Не пришёл — не получил. К концу первого дня Кирпич шёл на рык из любого угла. К концу второго — он выучил еще несколько сигналов. Я очень рассчитывал, что в нужный момент Кирпич не забудет наши тренировки. Проверить заранее не было возможности, так как мы постоянно по очереди караулили выход из нашего закутка.

Ночами, когда куча сползалась обратно в привычное место для сна, я смотрел на них и думал о своём.

Как ни крути, выходило одно. Единственное моё богатство в этом мире — тридцать семь глупых желудков с лапами, которых никто, кроме меня, не сможет объединить в какое-то общество. Я верю, что только вместе у нас получится выжить. И потерять даже одного из них для меня теперь недопустимая потеря.

***

На начало пятого дня куча больше не могла терпеть. Понял я это по мелочи: двое щенков сцепились за грибную ножку — не потолкались, как обычно, а подрались всерьёз, до крови, с визгом, который слышали наверное даже в галерее — и остальные смотрели на эту кровь слишком уж внимательно, слишком долго не отводя глаз. Голод начинал пересиливать заложенные в них ограничения.

«Как раз вовремя. Начало пятого дня, еще немного и Старик может очнуться».

Сигнал к началу подали, как это ни странно, те самые два щенка, которые недавно подрались за кусочек гриба. Они с совершенно дебильным взглядом поперли на выход из закутка, я маякнул Кирпичу задержать их, а сам рванул к месту линьки Старика

Сначала я развалил шалаш, а потом осмотрел Старика. Сейчас уже было заметно, что он практически завершил линьку, на месте некогда хилого щенка, лежал действительно крупный зверь. Рана на боку заметно зажила, но все еще была возможность в случае чего открыть её пошире.

Куча словила стайный эффект раньше, чем я закончил с осмотром Старика. Сразу семеро щенков попытались пройти через Кирпича, пока безуспешно, но начало было положено. Я крикнул Кирпичу команду начинать и надорвал зубами рану на боку у Старика. Из нее хлынула кровь.

Кирпич, умничка, сразу понял, что от него требуется, и одного за другим он хватал смелых щенков за шкирки и отправлял в полёт в направлении Старика. Первый желудок с лапами приземлился совсем рядом с телом нашей жертвы, и практически сразу унюхал запах крови. В этот раз он и секунды не думал и тут же впился в шкуру Старика и начал жадно трепать её из стороны в сторону, в надежде оторвать кусочек побольше. К прилёту последнего из семёрки, остальная куча заметила наконец необычные телодвижения, и чтобы не опоздать к празднику тоже подтянулась на пиршество. План сработал, вся куча столпилась вокруг тела Старика и попыталась оттяпать от него хоть кусочек.

По моему плану, мы с Кирпичом не должны были вмешиваться в сам процесс убийства, чтобы не отнимать энергию у наших братьев и сестер, но в этот раз всё пошло не по плану.

Старик вздрогнул. Дыхание сорвалось в хрип, по всей туше прошла тяжёлая волна, новая длинная лапа слепо мазнула по воздуху, отгоняя ближайших щенков и безвольно упала на пол. Куча ответила одним общим рыком и навалилась ещё усерднее, чувствуя, что скоро наша жертва может стать не совсем беспомощной.

Они лезли друг на друга, застревали, отпихивали друг друга, вываливались из толпы, на миг замирали — и запах крови подхватывал их и вновь заставлял вгрызаться в свежую плоть.

«Пошло! — сердце бешено колотилось внутри, и я сам не разбирал, чего в этом больше, ужаса от наблюдаемой картины или дикой радости от того, что Старик пока не сопротивляется. — Пошло, давайте желудки! Только не останавливайтесь!»

В радиусе нескольких метров все было залито кровью, она стекала по стенам, собиралась в лужицы на полу и дурманила сознание своей привлекательностью.

А дальше существо очнулось. Одна из лап сгребла кого-то из мелких и швырнула в стену: короткий визг, хруст и обездвиженное тело. Другая слепо молотила по грозди щенков на боку, сдирая по щенку за взмах. А новые челюсти — размером в половину моей морды — клацали наугад, потому что один из щенков успел выгрызть ему глаза, и один раз всё-таки попали в яблочко: ещё один голос из общего хора оборвался, так и не получив свой первый круг. Они прожили чуть больше месяца, и какая-то тварь, решившая, что она может сделать из нас свой обед, прервала их существование!

«Не позволю!»

Куча дрогнула. Ужас в ней бился с голодом на равных, и я нутром поймал тот самый миг, когда всё могло посыпаться: сейчас метнутся крайние, за ними середина, а потом мы с Кирпичом останемся вдвоём против разбуженной недобитой псины.

«Только не сейчас! — заорал я про себя так, что чуть не оглох от собственного крика. — Только не побегите, трусы, только не сейчас!»

— Р-РА! — рявкнул я уже вслух, одновременно подавая команду Кирпичу.

«Повторяй-за-мной».

Единственный мой подчиненный верно понял мой сигнал.

Мы с Кирпичом распределились на две его лапы, я на левую, он пошёл на правую лапу. Схватившись зубами и всеми лапами, мы буквально придавили их, не дав существу забрать еще больше наших товарищей. Щенки, до этого сместившиеся в нижнюю часть тела, вновь осмелели от нашей поддержки и продолжили свое грязное дело.

Существо ревело, рычало и всеми силами пыталось выбраться из нашей хватки, но все оказалось тщетно. Нас было слишком много, а он был один.

Не буду расписывать, сколько это заняло и как звучало. Скажу одно: убить его оказалось не просто, и работали над этой задачей мы все. Мы с Кирпичом висели на лапах до самого конца.

В какой-то момент Старик перестал сопротивляться и просто просипел, на удивление разборчиво:

— А… какие молодцы…

И всё. Последний выдох и тело осело под нами и больше не подавало признаков жизни.

В тот день я так и не поел. Желудки на лапах съели всего Старика целиком. Даже косточки облизали. Большинство щенков наелись и укатились обратно на место привычного лежбища, спать и перерабатывать полученную энергию. Но некоторых одаренных пришлось оттаскивать за шкирку.

«Да отцепись ты уже от этой кости, там даже мяса нет!» — бурчал я, убирая последнего от места побоища.

Все это мероприятие как-то эмоционально высушило меня, мы с Кирпичом сходили в галерею, поймали по фиолетовой мокрице и быстро съев их, тоже завалились спать.

Все имущество старика, которое он хранил в своем шалаше, а также все имущество гоблина законно переходило нам по праву многочисленности. Запас Старика оказался небольшим — кости, да пара сухих грибных связок.

С гоблина мы получили только одну вещь. Плетёная тряпка — грязная, вонючая и совершенно непонятно зачем она ему нужна была. В нее ничего не сложить, не использовать как рычаг — сразу порвётся. Я потыкал её носом, покрутил в руках. Провоняла этим зеленым существом, к мясу отношения не имела, укрыться такой не укроешься. Зачем зверю мотать на себя эту дрянь, я так и не понял — и оставил её там, где лежала. Барахло.

На всякий случай решил осмотреть себя и Кирпича, может, мы тоже получили хоть кроху энергии, но по сравнению со вчерашним днем разницы я не заметил, либо распределение было равномерным и для нашего первого круга это оказались крупицы, либо наш вклад был невелик.

Постепенно стали просыпаться остальные и я стал проверять одного за другим.

Из интересного, те семеро, кто решил выбраться силой сначала через Кирпича, а потом прилетевшие на сервированный обед проснулись с полными первыми кольцами, ровными и тёмными. Семь щенков за одного почти кобольда. Не знаю много это или мало, но уверен, что столько это место не видало за всю свою темную историю. Остальные разошлись кто во что горазд — у кого дуга в половину круга, у кого чуть больше, у кого одна робкая чёрточка. А у троих не было и чёрточки: либо слишком поздно добрались, либо энергии на них не хватило, о причине я мог только догадываться. Но одно стало понятно — энергия делится неравномерно, а по её какой-то внутренней шкале.

Я на всякий случай запомнил морды этой троицы, в ближайшее время это самые слабые в моей формирующейся стае.

Щенки возились, осматривали себя, пробовали новые тела, шумели в полный голос. А натыкаясь на меня взглядом — одна часть радостно виляла хвостом, а другая смотрела с подозрением.

«Неужто желудки с лапами включили мозги?»

А потом ко мне подошёл первый щенок из семерки. Подошёл боком, глядя в сторону, положил передо мной одну из костей старика — облизанную и обгрызанную со всех сторон, — и торопливо отшагнул подставив загривок.

Я посмотрел на кость. На Кирпича, который важно уселся рядом и всем видом показывал: делай как я, кормить вожака — это у нас теперь так заведено. На щенка, следившего за мной из подлобья, весь в ожидании.

Прикусил его за загривок, и забрал себе кость. Порядок есть порядок, даже если этому порядку от роду два дня и придумал его Кирпич. А мне и хорошо, с едой у меня проблем точно не будет.

За одним последовал другой, третий, четвертый. Вся семёрка железно приняла меня в качестве вожака. Оставшиеся разделились на две половины, одна половина повторила ритуал, но такое ощущение, что они не до конца понимали зачем это делают, и что это значит. Сработал стайный эффект. А другая половина, так и недопетрив, что от них требуется, или просто не захотев, разбрелись по своим делам.

Всех, кто подставил мне загривок я постарался запомнить, чтобы потом уделять им больше внимания. Ведь какая бы ни была причина, а теперь они моя стая, и я за них в ответе. Могучая кучка разделилась на две группы.

Тогда же, обходя новое хозяйство, я приметил и странность. Одна из моей семёрки — самочка с ровным полным кругом, я запомнил её из-за необычной расцветки, пока все мы были ближе к серому цвету, а эта самочка была практически черного цвета — поэтому я ее даже не сразу заметил. Вся МОЯ стая улеглась вокруг бывшего лежбища Старика, а эта вскарабкалась в нишу над лежбищем и свернулась там, на карнизе высотой в два моих роста, на самом краю. Одна. Выше всех.

Раньше этого карниза я не замечал. Каким образом она туда залезла, я не смог понять, но и пробовать не стал. Не хотел показывать стае, что вожак чего-то не может. Я постоял под карнизом, задрав морду. Она приоткрыла один глаз, глянула на меня в ответ, будто спрашивая: «чего тебе, вожак?».

Даже сейчас, будучи щенком с первым кругом, я все равно предпочитал сбиваться в кучку, чтобы было теплее. А существо, которое выбирает неудобное, холодное место вместо привычного, должно иметь необычный склад ума. Я мысленно отметил её, думая, что такой ценный кадр точно может мне пригодиться.

Радовался я до полудня — по здешним меркам неприлично долго. А в полдень сходил к лазу, послушал галерею — и перестал.

Раньше она никогда не была полностью тихой, какой-то шорох или писк был всегда. Так много существ не может существовать абсолютно бесшумно. Но галерея молчала. Совсем. Ни шороха, ни писка — такая же тишина была от Старика, когда он охотился. Ни единого звука. И что-то мне подсказывает, что когда всё, что обычно шуршит, разом решает замолчать - это не к добру.

И тут до меня дошло. Кровь Старика воняла на весь ярус уже вторые сутки, и не думаю, что хоть у одного из обитателей темного подземелья были проблемы с обонянием. Все давно всё поняли: опасности в закутке больше нет. Большой и страшный умер. Остались только мелкие, и очень, очень сытные.

Что-ж, защитный зонтик мы съели сами. А погода на ближайшие ночи, судя по всему, собиралась испортиться.

От автора: Спасибо за лайки и за то, что добавляете книгу в библиотеку! Если глава понравилась — поставьте лайк, это здорово мотивирует писать больше! А также небольшой бонус!

Фиолетовая мокрица

Глава 7. Первая крысиная

Сутки после этого я провёл в никому непонятной суматохе, готовясь к войне, о которой пытался рассказать своей стае, но как и всегда я столкнулся со стеной непонимания. Тактику мои бойцы не воспринимали совершенно.

Расклад я собирал при помощи своего обоняния, и он был паршивый. Кислым, злым, и множественным несло из галереи уже не редкими волнами, а постоянно, будто там открыли форточку в крысиный ад.

Крысы больше не таились. И я отлично понимал, почему: два дня назад мы с Кирпичом прикончили их мать, их кормилицу и единственный тормоз. А вчера ещё и сожрали нашего Старика, чьего тяжёлого запаха боялась вся округа.

Для любого нормального крысюка наше гнездо теперь читалось как открытая книга: большой кончился, внутри копошится куча мелкого вкусного мяса, вход свободный, заходи и бери. А у выводка серой к этому объявлению прилагался ещё и личный счёт. Я слишком хорошо помнил те тёмные бусины глаз из щели, когда мы доедали их мать. Такие вещи местные твари не забывают. Получается мы уже дважды подложили себе свинью: один раз, когда съели крысу на глазах у её выводка, да еще и не скрываясь вернулись в свой закуток, и второй раз, когда сожрали Старика. Но тут у нас не было выбора, либо он нас, либо мы его.

Деваться нам теперь было некуда. Если выйдем в галерею, то долго не протянем, полезут на нас со всех сторон, а тут нам хотя бы нужно удержать всего один проход, и его в вполне можно сдержать маленьким числом.

К вечеру я сделал ещё две вещи. Сначала обвалялся в серной вони сам. А потом поймал Кирпича и — под его недоумённое, обиженное сопение — обвалял и его. Я валял его боком по серной пыли, удерживая лапой за морду, пока он не чихнул раз десять подряд и не уставился на меня с глухой тоской.

Шапка-невидимка для носатых тварей была готова. Правда, про последствия этого гениального плана моя умная голова подумать забыла.

Этой ночью я решил лечь с краю, ближайшим к выходу из закутка. Естественно Кирпич повторил за мной.

Я также попытался провести инструктаж среди тех щенков, которые признали меня вожаком. Собрал десяток наиболее сообразительных щенков и гонял их до самого вечера по тупейшей схеме.

Я вставал перед ними, выдавал громкий короткий рык: «Р-РА!» — и мгновенно чесал к выходу из закутка. Кто соображал и бежал следом — получал из запасов кусок подсушенного гриба. Кто оставался сидеть и тупо хлопать глазами — смотрел, как жуют другие, и получал от меня легкий укус за ухо. Голод оказался учителем куда более толковым, чем все мои рыки и укусы (по крайней мере мне так показалось): к десятому повтору за мной срывалось уже шестеро, к двадцатому — почти все десять.

Что они там в своих мелких бошках понимали — без понятия. Наверное, что-то вроде: «Страшный вожак орет — беги туда, куда он показывает и тебе дадут поесть». Мне большего и не требовалось. Лишь бы бежали, когда мне это понадобится.

Кирпич на этих уроках работал наглядным пособием. Он срывался первым, бежал красиво, с грохотом, неизменно приходя первым на условную точку.

А ещё я вновь обратил внимание на самочку с карниза. Эта пигалица на инструктаж не ходила, но просидела на своём карнизе весь день, неотрывно наблюдая за каждым нашим забегом. Я про себя нарек её Иглой — за узкую, острую морду и привычку ширять глазами по сторонам, будто срисовывала всё вокруг. И почему-то я был уверен, что когда дойдет до дела, Игла выполнит все в точности. Хах. Экономная бестия: зачем тратить энергию, если можно запомнить сверху?

Спал я в эту ночь снова вполуха. И это уже начинает становится привычкой. Ни одной спокойной ночи в этом месте! Одно ухо всегда должно дежурить!

Разбудило меня оно же — где-то в глубине закутка из общего сопения разом выпало несколько дыханий. Просто выпали, без вскрика, без возни — будто три щенка одновременно перестали дышать. Они уже были внутри. Крысы перегрызали глотки спящим щенкам, которые совершенно ничего не замечали.

Первая волна крыс вошла вообще без звука: тёмные быстрые тени проскользнули между спящими телами, короткий придавленный писк, хруст — и тишина. Они выбирали слабых, аккуратно, стараясь сделать так, чтобы вся куча не проснулась разом

— Р-РА-А-А! — рявкнул я так, что сорвал связки на первом же звуке.

И в ту же секунду выяснилась цена моей «гениальной» идеи с серой.

Сера глушила наш запах для крыс — но она же глушила крысиный запах для меня! Я стоял посреди начинающейся бойни полностью слепым на свой главный орган. Нюх, который всю жизнь рисовал мне объемную карту мира со всеми детализациями, сейчас выдавал только одну сплошную, забивающую ноздри серную муть. Вот тут меня прошиб настоящий пот. За что природа дала мне мозги, если я сам себя ослепил перед боем?!

Оставались только уши и глаза, а глаза в этой темноте, в каше из барахтающихся тел, не добавляли мне преимуществ. Да и Кирпичу тоже! Я ведь не только себя в сере обвалял, но еще и первого помощника заставил!

Драться на слух пришлось учиться прямо на месте, без репетиций. Перестук когтей справа — разворот, бросок на звук, челюсти смыкаются на чём-то живом и чужом! Шерсть жёсткая, мыщцы сухие и плотные — не наши щенки. Рывок головой вбок, хруст жилы, отброс!

Визг нашего в трёх шагах — прыгаю туда, сбиваю тень со спины щенка. Щелчок крысиных зубов пролетел в миллиметре от моей холки. Щенок выкатывается из-под нас и улепётывает, а крыса получает от меня лапой в ухо и от подоспевшего Кирпича — тот схватил её зубами за шею и за один укус перекусил её.

Минус одна. Мы начали работать в паре, как тогда у лаза, только теперь некогда было даже перевести дыхание.

А потом мир окончательно рассыпался на куски. Куча взорвалась дикой паникой. Визг, барахтающиеся лапы, темнота, всё перемешалось. Серые тени прыгали по головам уже не таясь — десяток, полтора, я не успевал считать.

Кирпич встал рядом со мной глыбой, выдав такой рык, от которого у меня самого шерсть на холке встала дыбом. И вонь — кругом ударил тяжелый запах свежей крови. Нашей крови.

Орать на них в этой куче-мале было бессмысленно — никто бы не услышал, даже если бы я порвал остатки связок. В панике мозги у мелких отключились полностью. Я просто вцепился ближайшему паникеру в задницу. Не до крови, а так, чтобы встряхнуть, и с коротким рыком мазнул мордой в сторону серной трещины. В тот самый вонючий угол, от которого они раньше нос воротили.

«Р-РА! Пошел, дурак!»

И следом укус второму, тычок в бок третьему. Кирпич, на удивление, сообразил мгновенно. Он пошел дугой с другого края, загребая мелких всей своей тушей, как разгребал недавно мокриц. Мы с ним работали как два усталых гуртовщика, только вместо овец у нас верещали перепуганные щенки, а из темноты прилетали крысиные морды.

У трещины произошло именно то, на что я рассчитывал.

Крысы преследовали нас по запахам — и у стены запахи у них кончились. Серный столб глушил всё подряд: страх, кровь, мясо, следы. Первая же оскаленная тень, влетевшая за нами в этот угол, резко встала как вкопанная. Она закрутила носом, ослепнув точно так же, как я пять минут назад.

Кирпич снёс её одним ударом плеча, а я вцепился ей прямо в незащищённое горло. Вторую встретили точно так же: удар, хруст, готово. Третья закружила на границе вони, вереща от злости, но лезть вслепую опасалась.

Угол держался. Узкий сектор, за спиной каменная стена, слепые крысиные носы напротив и мы с Кирпичом в роли живых ворот. Впервые за эту проклятую ночь расклад сил стал в нашу пользу. Куча жалась за нашими спинами, скуля и дрожа, но она была цела. Во всяком случае, та ее часть, что успела добежать.

И тут я совершил идиотскую ошибку — обернулся посчитать, сколько нас осталось.

Зачем я решил сделать это именно в этот момент?! Из-за этого поворота головы я пропустил тень, заходившую по стене сверху, в обход серного облака. Это была молодая крыса, поджарая и сухая — из нового выводка серой.

Она уже была в прыжке, целилась мне прямо в загривок, и я успел только понять, что не успеваю уйти с траектории. Ну вот и всё, отвоевался вожак…

Сверху упало что-то мелкое, оскаленное и яростное.

Игла свалилась с еще одного карниза прямо на спину летящей крысе! Она мертвой хваткой вцепилась зубами твари в загривок. Прыжок крысы провалился, она с визгом грохнулась на камень в полушаге от меня и закрутилась, пытаясь стряхнуть с себя наглую пигалицу.

Этого выигранного мгновения мне хватило. Я шагнул вперед, перехватил твари горло и с рывком перекусил его.

Тварь дернулась и обмякла. Я поднял морду. С дохлой крысы, отряхиваясь и фыркая от залившей её крови, быстро вставала Игла. Маленькая, растрёпанная, с чужой тёмной кровью на мордочке.

Она посмотрела на меня своими чудесными глазами, я — на неё. Потом она молча, протиснулась между нами и встала в один ряд со мной и Кирпичом.

Втроём держать этот угол оказалось в три раза проще. У нашей обороны наконец появились полноценные фланги. А потом подтянулись и остальные щенки из семерки получивших первый круг.

Самым паршивым были затишья. В драке думать некогда, там работаешь на автомате. А вот в паузах — мозг начинает анализировать всё, что находилось в темноте. Крысы не просто хаотично нападали, они делали все целенаправленно, переговариваясь!

Короткий писк у выхода — ответный писк из темноты — звук волочения тела по камню. Писк с дальнего края — два ответных сигнала — короткая возня.

Все это было похоже на четкий, отлаженный порядок. На армию! Кто-то там, в глубине коридора, отдавал команды, а остальные подчинялись. У серой своры были нормальные, рабочие сигналы! И вся стая их понимала!

Я стоял в этой серной гари, слушал их щелканье и ловил себя на паршивой мысли: я этим тварям завидую. У них уже была готовая организация, а я со своими идиотами ковырялся с нуля, пытаясь сделать из них хоть парочку соображающих.

«Ладно, — подумал я. — Посмотрим еще, чья кого возьмет».

Кирпич рядом со мной начал мелковато трястись. Не от страха — у него просто закипел мозг. Для его одной извилины событий на полчаса было столько, сколько он за всю свою жизнь не видел. А еще этот бедолага видимо решил проанализировать сигналы крыс, так и вообще ушел в перезагрузку.

Вот кому было все равно, так это Игле. Она стояла неподвижно, и только её длинные уши и нос чутко ловили каждый шорох. Я ловил себя на том, что полностью ориентируюсь на её решения — её уши замечали детали, которые мои уши пропускали, все-таки я слишком сильно рассчитывал на обоняние. А еще у нее не было проблем с обонянием.

Многих щенков в ту ночь мы всё-таки потеряли, а одного потеряли особенно глупо. И в этом была моя вина, не доглядел.

Ждать оказалось тяжелее, чем драться. У одного из мелких — из тех, у кого на лапе уже была половина круга и кто уже признал меня вожаком, — не выдержали нервы. Он начал скулить, завертелся волчком, а потом просто рванул из нашего зловонного пяточка. Дурачок побежал через открытый камень к теплому источнику — в голове у него щелкнуло, что там-то уж точно безопасно, там же всегда было тепло!

«Куда, кретин?!» — дернулся я, но куда там.

Он не пробежал и десятка шагов. Из темноты просто выскочили две серые туши, коротко хрустнуло, и его предсмертный писк захлебнулся на полувдохе. Шорох, звук волочения по гальке — и снова тишина.

Остаток ночи крысы пробовали наш угол ещё дважды — сунутся, получат по морде от наших самых сильных представителей. Без азарта, чисто для проверки. В перерывах они обследовали наш закуток. Я слышал, как они уволакивают тех, кто не успел добежать до нас, и тех, кого успели загрызть еще в самом начале.

Ночь забрала своё мясо. Мы стояли и слушали это, потому что выскочить наружу означало просто прибавить к их добыче ещё и себя.

Под утро, когда свет грибов на стенах начал привычно разгораться, всё прекратилось. Возня в коридоре стихла, кислый запах потихоньку отхлынул, из галереи потянуло обычным сырым сквозняком.

Крысы ушли. Не разбитые нами — просто сытые, и успешно отступившие. Их вожак преуспел.

Мы вышли из своего угла в разгромленное, изгаженное место, бывшее нам раньше домом. Темные пятна на камне, клочья шерсти, перевёрнутые вверх дном тайники. Я обошел территорию и пересчитал всех выживших — громко, рыком, тыкая носом в каждого. И куча, кажется, впервые в жизни поняла, зачем вожак каждое утро занимается этой странной процедурой.

Двадцать шесть. Вчера утром было гораздо больше. Практически половина из изначальных сорока погибла.

А дальше началось утро после войны, и оно потребовало отдельной работы. Раненых оказалась больше половины. Распоротые бока, рваные уши, а у одного мелкого крысиные клыки пробили переднюю лапу насквозь.

Как их лечить у меня не было ни единой идеи. Единственную идею выдал Кирпич, начав облизывать раны. Не имея ничего лучше, приказал оставшимся помочь Кирпичу в выполнении его идеи.

Ночь забрала девятерых — но оставшиеся стали злее, взрослее и сплочённее.

Один из наших остался лежать у самого выхода — единственный, кого крысы не успели утащить, или не стали забирать, в качестве напоминания бросив на полдороге. И возле него я решил провести главное правило, которое как мне показалось должно быть в нашей стае.

Куча уже потянулась к телу носами. Без злобы, абсолютно буднично: мясо есть мясо, а мёртвым всё равно. Так тут было всегда, и никто, кроме меня, не видел в этом ничего плохого.

А я — видел.

В моей голове будто сработало твёрдое, давно забытое правило. Я шагнул вперед, встал над телом и зарычал на подошедших.

Они встали, хлопая глазами. Переглядывались: мол, вожак не подпускает к еде, у вожака испортилось настроение?

Я взял тело за загривок и поволок его через всё гнездо — к дальней стене, в глубокую нишу за валунами. Кирпич, немного поколебавшись, подошел и помог подталкивать тушку лапами. Мы завалили нишу тяжелыми камнями. С точки зрения любого здешнего желудка это было полнейшим безумием.

Я постоял у этой каменной кладки, слушая, как за моей спиной недоумённо сопит стая.

Своих не едим. С точки зрения местного выживания правила глупее нельзя было и придумать: чистый убыток мяса и никакой пользы. На языке обычных рыков я бы это в жизни им не объяснил. Но мне было плевать. Если мы будем жрать друг друга при первой возможности, мы так и останемся кучей корма, просто чуток побольше. Я прорычал еще раз, заталкивая последний камень в кладку, и сел прямо на гальку, тяжело дыша. За спиной недоуменно и обиженно сопели двадцать с лишним морд.

Я сел на камни, переводя дух. Смотрел, как Игла деловито вылизывает глубокую ссадину на плече у Кирпича. Игла действовала методично, а Кирпич только уныло попискивал, когда она попадала языком прямо по рваному краю. Наша первая полноценная стычка. Ну как стычка… Штук двадцать разбежались при первых же звуках, ещё десяток забились в щели и дрожали там, пока всё не кончилось. Выиграли мы этот бой? Да хрен там. Мы просто выжили, потеряв многих и не добившись ровным счетом ничего. Мы даже не узнали сколько было нападавших!

Почему-то мне в голову пришла мысль, что нужно как-то назвать эту ночь, чтобы она стала памятной для всей нашей стаи. Или даже как-то обозвать наше столкновение с крысами. Я уверен, что оно было лишь первым из многих.

Первая щеняче-крысиная война?

Первая крысиная война. Да, этот вариант подойдет.

Теперь мы знаем, что у крыс есть вожак, они умеют общаться друг с другом сигналами, и теперь у меня тоже есть задача. Научить наконец-то этих балбесов всем своим сигналам! И пусть только попробуют меня не понять!

Глава 8. После войны

Игла явно имела какие-то намерения относительно меня. Уже в который раз за сутки эта поджарая самочка отиралась возле меня, хотя раньше с такого интереса она не проявляла.

Вообще, до этой бытовой коррупции первым додумался Кирпич — правда, совершенно не специально. Мой силовик просто сообразил: крутиться со мной рядом — выгодно. Какое бы мероприятие я ни задумывал, Кирпич гарантированно оказывался в доле. А чтобы случайно не пропустить очередную движуху, он начал проявлять инициативу: то гриб мне подтащит, то иногда, правда, приносил живьём синих мокриц — приходилось потом втихаря отпускать этих невкусных бедолаг, пока Кирпич не видит, чтобы не обижать преданного кадра.

Но то, что в эту схему решит встроиться Игла, стало для меня сюрпризом.

На этот раз всё началось с гриба. Он появился прямо у моей морды — крупный и очень сочный, он даже еще тускло светился! Сама виновница сидела в шаге от меня, усердно отворачивая нос от меня и всем своим тощим чёрным тельцем демонстрируя: еда упала с неба, а она вообще проходила мимо по важным делам. Но при этом нет-нет, да стреляла глазами в мою сторону. Видать проверяла, съем я её подношение или откажусь.

Я съел. Порядок есть порядок — кормить вожака вошло у стаи в закон. Даже остальные, заметив традицию Кирпича, решили перенять у него эту привычку, поэтому пусть это и было сюрпризом, что Игла тоже решила перенять привычку у стаи, но тем не менее это не стало для меня большим потрясением.

После того, как я принял первое подношение Игла перестала отходить от меня дальше чем на десять метров. Куда я — туда и она. То уляжется на карниз ровно над моей головой, то крутится у ног, задевая меня хвостом или передними лапами. Она даже в туалет со мной ходила!

«Это она переживает за меня после той летучей крысы?, — мысленно рассудил я, разминая затекшие лапы. — Да я ведь не специально её промухал. Или может девочка сообразила, что лучше быть ближе со мной? Все-таки я теперь полноценный вожак! Могу разных вкусностей или взять на охоту, чтобы она получила еще один круг».

Вот я и решил тоже отблагодарить её за службу. Я прервал свои очередные размышления и поднялся, потянулся всем телом и благодушно хмыкнул, потрусив в свой заново формирующийся тайник. Многие щенки перестали сидеть сложа лапы в нашем закутке, а стали выбираться в галерею.

Крысы при этом перестали массово появляться в нашем поле зрения. Да, иногда пробегала одна другая, но у них не было других шансов, кроме как стать нашей добычей. Члены стаи никогда не ходили по одному на враждебную территорию. Многие не достигшие ранее первого круга, в скором времени должны догнать общий уровень стаи.

В моём тайнике осталось несколько трофеев от таких щенков, и, как солидный руководитель, я взял и подтолкнул к лапам самочки немного подсохший крысиный обрубок, — на, держи премию за усердие.

Игла замерла. Её жёлтые глаза уставились сперва на сушеную запчасть, потом медленно поднялись на мою довольную морду.

Уши плотно прижались, а тонкие губы дёрнулись, обнажая мелкие оскаленные зубы. В этом взгляде читалось такое лютое бешенство на мою непрошибаемую тупость, что воздух вокруг казался отравленным. Она коротко и зло зашипела, — резко замахнулась и с силой ударила хвостом по гальке. Крысиный обрубок отлетел в противоположную стену.

В один прыжок чёрная тень взвилась по отвесной стене и забилась на карниз под самым потолком. Из темноты ниши донеслось только злое, дёрганое вылизывание лапы.

«Чего это она, — подумал я, подбирая отвергнутую премию и отправляя её в пасть. — Дают жратву — ешь. С такими психами карьеру у меня в стае не сделаешь».

Вообще, принимая в условие то, что теперь весь день меня кормит стая, у меня появилось достаточно много времени для размышлений.

И одним из первых дел, которые я решил срочно нарядить стали вахты. Мысль эта мелькала у меня уже давно, а после Первой крысиной дозрела и стая: страх — почва для наведения порядка и дисциплины отличная, главное успеть засеять, пока не заросло привычным дебилизмом, свойственным нашему виду.

Схему я решил не делать слишком сложной, говорить более менее получалось только у меня, остальные пока могли лишь обозначать разные звуки.

Поэтому у входа теперь всегда сидит один из стаи. Сидит, нюхает, при приближении чужака — громко тявкает, подавая знак остальным.

Отсидел своё — получил кусок из общего запаса и пошёл спать или заниматься своими делами, на его место сел следующий.

Первый же день показал мне всё, что нужно знать про мою армию. Двое часовых уснули на посту. Один ушёл с поста за жратвой — просто встал и ушёл, потому что проголодался. А ещё один так добросовестно рычал на каждую каплю, срывающуюся с потолка, что к вечеру стая перестала поднимать головы вообще на любой звук, и это было ровно обратное тому, чего я добивался.

К концу третьего дня система кое-как задышала. С недосыпом, с руганью на каждого из часовых, которые путали смены и не могли определится, чья же теперь очередь, — но у входа теперь стабильно кто-то торчал носом в темноту. Ещё месяц назад мы спали одной кучей на прогретых камнях, а теперь у входа всегда сопела дежурная морда. Правда, поднимать её на смену приходилось пинком под рёбра, но с этим я пока готов был мириться.

Со связью вышло быстрее. После крысиной переклички я понял - такими темпами мы далеко не уйдем. Собрал всю стаю и заставил слушать разные придуманные мной сигналы и команды. Естественно, что помимо тех, кто получил первый круг, остальные совершенно не понимали, чего от них требуется. Благо таких у нас теперь меньшинство.

Я не надеялся на то, что моя стая в один миг достигнет уровня коммуникации крысиного братства. Либо крысы изначально более сообразительные ребята, либо их местный вожак просто потратил много времени на то, чтобы научить их правильно взаимодействовать.

Отдельной статьёй в хозяйстве шли раненые. После войны их было немного, но степень их увечий была разная.

Одному из щенков крыса насквозь прокусила заднюю лапу, и теперь ему было тяжело передвигаться и добывать себе пищу. Закон «каждым сам за себя» в моём логове больше не действовал. Я выделил калеке угол потеплее, назначил долю из общего запаса — и получил первый в истории стаи бунт.

Два щенка из тех, у кого уже был первый круг, демонстративно, при всех, попробовали отобрать у пострадавшего его кусок: мол, не охотишься — не ешь, тут всё по-честному.

Пришлось объяснять. Коротко, зубами, без большого членовредительства — но так, чтобы дошло не до этих двоих, а до всех, кто смотрел.

А смотрели все. И даже Игла не вмешивалась. Умничка. Понимает, что воспитательный процесс должен проводить главный.

Потом я сел рядом с калекой и при всей стае глядел, как он доедает свою долю до конца, специально никого не отпуская далеко от себя.

Это решение показалось мне правильным с точки нашего особого положения. Выхоженный щенок, переживший войну, и уже имевший какой-никакой опыт противостояния с крысами явно обойдется дешевле нового из ниоткуда — тем более, что нового взять негде, маток тут не предвидится, и каждый боец у меня на счету.

Но был в этом решении и второй слой, который никак не объяснялся и который я даже про себя проговаривать не стал.

Что-то внутри на этот счёт такого решения одобрительно прогудело. Я не стал зацикливаться на этом ощущении, если мне кажется, что так правильно, значит я так и поступлю. У стаи нет другого выбора, кроме как послушать меня.

Выхаживала калеку по моей просьбе Игла — таким образом я хотел хоть немного отдохнуть от её внимания, а она методично, трижды в день подходила с пайком к нашему больному и вылизывала ему рану, как и научил на всех Кирпич. После такой процедуры боль действительно становилась менее острой. Не могу сказать, насколько быстрее заживает рана при таком способе, потому что даже простое заживление, без зализываний, мы не испытывали.

Через несколько дней наш пациент полностью вылечился и смог самостоятельно добывать себе пищу.

И первое, что сделал, — приволок свой недоеденный кусок к моим ногам и положил рядом со мной.

Никто ему не велел возвращать еду. Просто он сам посчитал этот поступок правильным, вернуть долг за то, что стая заботилась о нем все это время и не бросила его на произвол судьбы. Такое поведение в стае мне нравилось и я собирался поддерживать его всеми силами.

На пятый день мы вышли на первую настоящую тренировку всей стаей.

Повод дала ситуация в галерее. Куда именно свалила эта серая швора, оставалось вопросом, но после той памятной ночи крысы исчезли из того закутка, в котором мы с Кирпичом видели их, — поэтому по краю наших владений открылась ничейная полоса, и у нас появилась возможность исследовать эту территорию.

Галерея была огромной, и я даже условно разделил её на две камеры. Первая камера, в котором находился наш и бывший крысиный закуток была относительно маленькой, а вот вторая камера за одним из поворотов расширялась и обрывалась в просторную залу с глухим озёрным отвесом, которую было видно сразу из десятка верхних проходов. Как только я увидел вторую камеру, в голове тут же возникло название - водяной грот.

Внизу, в мутной воде, кипела мелочь — юркие озерные рыбы, бьющие хвостами по поверхности. Еда сытная, но абсолютно бесполезная для моих целей: учить щенков тактике в воде, где они тут же начнут тонуть и визжать, было не лучшей идеей.

Зато, что в первой, что во второй камерах обнаружился вариант получше — гнездовья пещерных прыгунов.

Первым на глаза попался одиночка. Игла только-только пискнула, указывая носом на необычную форму камня, но Кирпич мгновенно полетел в указанное направления, стремясь показать свою смелость и силу. Не заметив на гальке серый угловатый булыжник, наш силовик без лишних мыслей влетел в россыпь булыжников.

Внезапно, один из «булыжников» отозвался сухим, звонким щелчком. В то же мгновение его тяжелые задние лапы распрямились, как взведённая пружина. Тварь со скрежетом панциря о камень выстрелила вверх метра на два, отскочила от морды Кирпича и со свистом улетела дальше в глубину галереи. Только её и видели. Кирпич остался сидеть посреди насыпи, обиженно потирая сбитый нос.

Зато наши глаза уже поняли, что искать и в следующий раз заприметить похожую тварь оказалось проще. Пройдя немного дальше, мы нашли еще одну россыпь булыжников рядом со входом в тупиковый проход. Я присмотрелся к булыжникам внимательнее — и заметил большое количество этих существ.

Они были везде. Косящие под камни твари сидели неподвижно, идеально сливаясь со скальным сколом. Подобравшись на пару шагов, я разглядел форму: с кулак размером, каплевидные. Хитин у них не блестел, а казался матовым, точно повторяя неровную, шероховатую форму булыжников. В глубоких складках между панцирными щитками виднелась какая-то синеватая пыльца.

Твари совершенно не реагировали на меня, пока я не подошел на расстояние меньше метра, только после этого прыгуны замечали меня и моментально распрыгивались в разные стороны.

Ради интереса я проследовал за парочкой прыгунов дальше в тупиковый проход, думая, что раз уж это тупик, то деваться им будет некуда. И от части это оказалось правдой. Резко стартанув за ними с места, я увидел как штук пять прыгунов запрыгали в тупик и, увидев моё быстрое, вновь попытались скрыться. У четверки это получилось сделать, оттолкнувшись по бокам от стен и успешно зайдя мне за спину, скрыться в направлении выхода.

А вот у пятого возникли проблемы, так как он находился ровно напротив меня, и чтобы не столкнуться в воздухе со своими собратьями, он решил оттолкнутся от стены напротив, но видимо взял слишком высоко, от чего нормальный в обычном случае прыжок, превратился для него в смертельный. Тварь оттолкнувшись от угла между потолком и стеной смачно вмазалась в пол прямо передо мной, расплескав свои вонючие внутренности на мои лапы.

Сказать, что я удивился - это ничего не сказать. Подобного самоубийственного движения я от противника не ожидал. И несмотря на непрезентабельный внешний вид, я решил попробовать содержимое прыгуна.

В еде эта дрянь ценности не представляла: на один укус много хитинового хруста и горьковатой слизи потрохов с душком прелой трухи. Но самоубийство этой твари натолкнула меня на некоторые мысли..

Прыгун на открытом пространстве — неуловимый гад. Но в узком пространстве его же собственная дикая пружинистость превращает его в камикадзе. Они не умеют тормозить в воздухе. Если загнать рой в узкий тупиковый карман и перекрыть единственный выход, твари начнут калечиться о стены и падать прямо нам в зубы.

Вот под эту физику я и построил охоту-тренировку.

Кирпича с полудюжиной самых громких пустил загонщиками. Их задача была простой: переть через булыжные насыпи, топать и тявкать так, чтобы прыгучий горох от страха сам вылетал из укромных мест и сваливал в глубину тупиковых ниш.

Игла уходила на какую-нибудь возвышенности — оттуда ей был виден весь расклад, и оттуда же она по задумке должна была давать наводку коротким лаем, указывая лапой в какой именно тупик шарахнулась основная масса.

Первый совместный заход я потом старался не вспоминать. Загонщики затопали раньше времени, щенки оставшиеся ловить выбегающих обратно прыгунов от неожиданности ломанулись на встречу, а Кирпич на бегу умудрился наступить сам себе на лапу, завалился боком и обиженно уставился на собственный хвост, подозревая его в вероломной атаке сзади. Прыгуны же просто перепрыгнули нашу суматоху по верху и растаяли в галерее.

Со второго раза вышло чуть ровнее, а к четвёртому — схема заработала идеально.

Топот загонщиков погнал скрежещущую массу в тесную нишу. Короткий писк Иглы сверху, рывок засадных к выходу — и в каменном мешке начался ад. Зажатые твари отчаянно выстреливали тушами, со звоном лупились о потолок и пол, сбивали друг друга на лету и с размаха влетали прямо в распахнутые челюсти наших щенков.

Домой стая возвращалась гордая и страшно собой довольная. И главное — впервые на моей памяти щенки не сожрали добычу прямо на месте, а честно тащили разваливающиеся трупики прыгунов в зубах до самого дома.

Да, мелочь. Да, на один зуб каждый, зато их было много. Для сытости добыча была так себе, озерная рыба куда лучше. Но для учёбы — лучше не придумаешь.

Поймав момент пока все были заняты возвращением, я заглянул к находящемуся рядом озеру и поймал две рыбины, одну себе на пробу, а другую для Иглы. Мне все никак не давала покоя её реакция на крысиный обрубок. Может ей показалось, что я так решил подшутить над ней? Я ведь и правда хочу как лучше, хочу отблагодарить её за помощь.

Рыба на вкус оказалась очень даже ничего, поэтому когда мы вернулись домой и вся стая начала с хрустом пережевывать хитиновые панцири прыгунов, лучший кусок лёг перед Иглой, за то, что она в очередной раз очень сильно помогла стае.

В этот раз реакция Иглы оказалось куда более благосклонной. Она посмотрела на рыбу, мельком глянула на меня, и, подойдя ко мне, быстро лизнула меня в щеку. Мой хвост непроизвольно завилял в разные стороны, а довольная Игла забрала рыбу и ушла на облюбованный карниз.

Той же ночью у последних двух из стаи замкнулись первые круги.

Наутро они носились по логову с тем же глупым счастьем, с каким когда-то носился Кирпич, а стая обнюхивала их свежие метки, радостно тявкая и отмечая нашу общую силу.

Растём. Уже не только я и Кирпич, а мы все.

Бонус!

Пещерный прыгун

Глава 9. Подготовка

Запах материнской крови он запомнил навсегда.

В тот день, мать внезапно сорвалась на выход из гнезда, почуяв чей-то запах. Она часто так делала, поэтому крысята не удивились. Многие хотели хотели съесть их, и только мать была их единственной защитой до поры до времени. В этот раз матери не было слишком долго, крысята заволновались и решили посмотреть, что там случилось снаружи.

Мать проиграла.

Он сжал челюсти, стоя среди своих братьев и сестер в темноте, чтобы не выдать себя невольным писком. Внизу два серых щенка волокли её тушу к своему лазу. За ними тянулся тёмный-красный след, а когти мертвой матери с сухим шорохом скребли по каменистой поверхности.

Первой же его мыслью было отомстить. Да и не только его, один из братьев сразу же попытался рвануть в сторону щенков, но ОН поймал его за хвост и оттащил обратно в темноту. Отомстить сразу означало тупо сдохнуть. Щенки уже тогда были вдвое крупнее, а у них самих только-только прорезались настоящие клыки. Они даже ни разу не добывали пищ самостоятельно, хотя время для этого уже пришло.

Он увёл оставшихся братьев и сестёр глубже в галерею — туда, где камни покрывались липкой сыростью. Ближе к подземной воде. Там, в бесчисленных тупиках копошились другие мелкие крысиные выводки. Дикие, разрозненные, вечно голодные, они непрерывно грызлись между собой за каждую прелую грибную ножку и гибли в бесконечной вражде друг к другу. Редкие пёсьи выводки не беспокоили этих крыс, их озерный квартал никогда не видел этого вида существ, а появившийся недавно пёсий выводок не стал большим событием для постоянных обитателей.

Он не стал договариваться с другими крысиными выводками. Слова для них ничего не стоили. В первом же попавшемся закутке он молча прыгнул на местного зажравшегося вожака, сбил его на гальку и намертво вцепился в горло. Он пил горячую, соленую кровь, пока чужое тело еще подрагивало и судорожно гребло лапами под его тушей.

После этого стая вожака-неудачника переходила под его начало, делая убийство следующих вожаков еще более легким делом.

Когда под его резцами подох пятый такой же «царёк» из закутка, шкура на его правой передней лапе изменилась. Под шерстью проступил ровный, глубокий тёмный обруч.

В тот же миг суетливый, дёрганый шум в голове, который был с ним всю его жизнь, утих. Исчез мелкий животный страх, растворилась бесполезная суета. Мысли стали короткими, точными и рассудительными.

Теперь у него была сила Первого круга. Его чувства обострились, обоняние стало лучше. И это помогло ему понять — запах большого щенка пропал. Вместо него, из закутка, где обитали его враги, теперь тянуло кровью, большой кровью.

Он отправил разведчика и тот подтвердил. Тяжелая, давящая вонь старого врага выветрилась из закутка, сменившись сладковатым запахом свежей крови. Выродки убили своего хозяина и возомнили себя хозяевами собственной жизни.

Это был его шанс отомстить. И он, собрав стаю, повёл её за собой.

Начало было идеальным. Они зашли ночью, когда все враги спали, первые бойцы тихо проникли внутрь и начали перегрызать глотки спящим врагам. Но все не могло оказаться настолько простым. Вожак осознавал это, и поэтому не удивился, когда один из щенков поднял тревогу. Он не мог хорошо разглядеть его в темноте, но запах поднявшего тревогу был ему знаком.

Один из тех, кто убил его мать.

Щенки верещали, ссались от ужаса и разбегались по углам, не понимая, что происходит. В первые же минуты его стая проредила половину противников и зажала остальных у самой стены.

Но потом всё упёрлось в узкую место и в количество крыс.

Там встали те самые двое. Крупный увалень лупил лапами без разбора, перекрывая проход своей тушей и принимая все укусы на свою толстую шкуру. А за его спиной крутился второй. Вожак крыс сразу понял — тот тоже вожак. Он не старался драться, он тоже управлял своей стаей. Подталкивал других щенков становиться в линию встречать врагов. А еще тот вожак выбрал правильное место. В их углу был противный запах, который заставлял подходящих крыс тереть ничего не видящие глаза, а обоняние становилось бесполезным. Обе стороны были слепы.

Он потерял десятерых просто за попытку додавить своих противников. И тогда он подал сигнал отходить.

Короткий, щелкающий звук челюстей — и стая разом подхватила брошенные туши павших щенков и отступила в темноту галереи.

Это не было поражением. Они забрали мясо, наелись до отвала и четко показали мелким псам, кто теперь держит эту галерею. Но сидеть у их лаза и дальше, теряя лучших бойцов на узком пятачке, было тупостью. Он понимал, что нужно больше бойцов. Половина из оставшихся щенков тоже были с первым кругом. Они были слишком сильный для рядовых крыс. А он был один среди своей стаи, который тоже имел первый круг.

Вожак не хотел создавать конкуренцию внутри стаи, поэтому даже не рассматривал вариант усиления своих подчиненных.

Ему нужно больше зубов. Нужно пройти еще дальше, зайти за пределы озера, подмять под себя дальние колена родственников и собрать всю серую братию этого яруса подземелья. И когда сотни морд разом ударят в этот лаз — никакая серная вонь и никакие крепкие челюсти выродков с первым кругом их уже не спасут.

***

— Кирпич, иди ко мне.

Крупный щенок, дремавший у входа в наш закуток, мгновенно подскочил. Он с грохотом присеменил к валуну, на который я уселся и присел на задние лапы. На его плече подсыхала корка — рваная рана от крысиных резцов всё ещё саднила.

Я наклонился и бесцеремонно обхватил его за правую лапу выше запястья. Покрутил, разглядывая в тусклом грибном свете. Под серым пухом темнел всё тот же единственный обруч. Один. Никаких намеков на второй круг. Ни одной новой чёрточки.

Кирпич уныло засопел и ткнулся влажным носом мне в колено.

— Р-ра, — пробурчал, с надеждой косясь на меня глазами. В его понимании вызов к вожаку должен был сопровождаться выдачей вкусняшек.

— Сиди ровно, — я отпихнул его морду. — Дай мне спокойно подумать.

Именно Кирпич намотал на свои челюсти больше всего крыс во время их ночного нападения. А во время тренировки он ломал хребты прыгунам десятками, ловя их на пути к бегству. По идее, его предплечье уже должно было нарезкой пойти от новых меток.

Но на шкуре не было и следа.

Ответ напрашивался очевидный. Что крысиный забой, что забой прыгунов для нашего дальнейшего роста имел нулевую ценность. Местная система эволюции (или как бы она там не называлась) не работала как глупая мясорубка, тупо суммирующая количество примитивных убийств. Ты мог передушить хоть сотню мелких прыгунов или набить брюхо дюжиной крысиных подранков, но если противник заведомо слабее, плотность энергии в его туше просто не способна продавить твой организм на следующий уровень.

Мелкую добычу мы отныне могли использовать только в качестве пищи. Она позволяла не сдохнуть с голоду и помогала заживлять раны. Но эволюционного толчка она не давала.

По моей догадке, чтобы пробиться на второй круг, требовалась особь равного или превосходящего ранга. Да, пока что мы сталкивались только с существами нашего уровня. Та же мокрица или крыса не имели первого круга, и при этом дали нам возможность перейти на первый круг. Думаю, что если ты разберешься с противником, который превосходит тебя, то тогда уж тем более вероятность развиться дальше будет высокой.

Кирпич снова тихонько тявкнул, почесав за ухом задней лапой.

— Р-ра?

— Что «ра»? — я посмотрел на его дурную, широколобую морду. — Топчемся на месте. Ты щенок с Первым кругом, я щенок с Первым кругом. А крысы вообще куда-то запропастились.

Хотя теперь я не сильно переживал по нашему крысиному вопросу. После последней тренировки на прыгунов у нас не осталось бескруговых в нашей стае. И что-то я не помню, чтобы среди крыс был хоть один экземпляр с отметкой первого круга.

У меня есть только одна догадка по этому поводу. Крысиный вожак точно является первокруговым существом. К сожалению мы с ним так и не встретились, поэтому узнать насколько он сильнее обычной крысы у нас не получилось. Но то, что он сильно умнее обычной крысы — это уж точно.

Почему я думаю, что крысы не доставят нам больших проблем?

Пусть теперь в нашей стае все имели первый круг, однако я решил не оставлять в покое своих подопечных и регулярно заставлял их тренироваться. А конкретно — заставлял их учиться ходить на двух ногах.

В первый раз я выгнал всю стаю на расчищенный пятак посреди закутка.

Двадцать пять морд усадились на гальку нестройным полукругом, хлопая ушами и недоуменно почесывая бока. Кирпич и Игла держались чуть обособленно, стараясь быть поближе ко мне и посматривая на остальных со смутным превосходством.

Рост у щенка кобольда на четырёх лапах — куцые тридцать-сорок сантиметров в холке. В такой позиции вся анатомия словно создана для того, чтобы крыса, выскочив из темноты, со сходу впилась тебе прямо в горло. Твой загривок прижат к земле, передние лапы заняты удержанием собственной туши, а обзор ограничен чужими хвостами и мелкой галькой. В памятную ночь нас резали именно поэтому: крысы спокойно дотягивались до незащищенных частей тела.

Когда ты встаёшь на две лапы, расклад меняется кардинально. Рост вытягивается за шестьдесят сантиметров. Горло уходит на высоту, до которой мелкой твари нужно подпрыгивать с разбега, теряя скорость и возможность изменить траекторию. А главное — освобождаются передние лапы. Появляется возможность не просто подставлять места с более плотной шкурой, а сбивать тварей на лету, отпихивать отпихивать их, хватать за хвосты и раскручивать в стенку. Применений в общем очень много.

Я демонстративно встал на ноги и рыкнул:

— Повторить!

Стая переглянулась. Ни одна морда не сдвинулась с места. Несколько щенков уныло тявкнули и покрепче прижали задницы к холодному камню. Для них естественным состоянием была ходьба на всех четырех конечностях. И вставать на задние лапы ради непонятно какой цели чуждо природе обычного пса. Хотя я каждый день показывал им свой пример, но даже Кирпич и Игла предпочитали передвигаться на своих четырех.

— Кирпич, давай, вставай, — я пихнул своего силовика в бок.

Кирпич тяжело вздохнул, тоскливо глянул на меня с вопросом, мол, может все-таки не надо. Но я был неумолим. Пора выгонять эту дурную животную привычку у своих подчиненных. Ходьба на двух конечностях открывает безграничные перспективы.

Кирпич старался выглядеть как можно более внушительно, пока он пытался встать на две лапы. Но удержать баланс ему удавалось с трудом — хвост нервно подрагивал, активно подметая камни и работая противовесом.

— Смотрите на него, — скомандовал я и отвесил ближайшему сидевшему щенку короткий щелчок по носу лапой. — Подняться!

Щенок отскочил, заверещал, но даже не предпринял попытки встать на ноги. Я подошел к нему, цапнул за шкирку и силой подтянул вверх, пока его задние стопы не уперлись в гальку. Щенка затрясло. Мышцы спины у него были дряблыми, бедра дрожали от непривычной нагрузки, а передние лапы беспомощно болтались в воздухе, нервно ощупывая пространство перед собой в поисках привычной твердой поверхности.

— Повторять! Всем повторять! — прорычал я и отпустил его загривок.

Не удержавшись и секунды, щенок с глухим стуком шмякнулся брюхом на мелкие камни и обиженно заскулил, подняв пыль.

Остальная стая пыталась повторить его «успех», но как вы можете понять, результаты были ниже ожидаемых мной. Благо я уже понял, как нужно работать с этими барбосами.

Я сходил к своему тайнику у серной трещины и притащил тушку недавно выловленного озерного гольца. Вся стая мгновенно вытянула морды, с интересом разглядывая, что же там принес вожак.

— Встали! — рявкнул я, подняв рыбину высоко над головой. — Кто первый встанет на ноги и сможет отобрать её у меня, тому она и достанется. Единственное пришлось подмигнуть Кирпичу, чтобы он не вмешивался в это соревнование.

Я встал во весь рост и держал добычу так, чтобы достать её можно было только вытянувшись на задних лапах. Да, возможно не все поняли мою задумку, но благо у меня в стае были не только сплошные идиоты.

Первой сообразила Игла. Находясь рядом со мной, она просто выпрямилась во весь свой невеликий рост, балансируя длинным хвостом, вытянула морду и совершила короткий, точный прыжок вверх, попытавшись цапнуть гольца прямо у меня из пальцев. Я вовремя отдёрнул руки. Игла приземлилась на задние лапы, пошаталась полсекунды и удержала стойку.

— Молодец! — одобрительно рыкнул я и оторвал ей сочный хвостовой плавник.

Игла сглотнула угощение на лету и замерла на двух лапах, победоносно косясь на кучу.

Это сработало мгновенно. Куча поняла правила игры. Если не можешь заставить — замотивируй!

Через минуту весь пятак превратился в балаган из качающихся, спотыкающихся и падающих серых тушек. Оболдуи верещали, пихались боками, валились друг на друга и снова поднимались на трясущиеся лапы, тянясь мокрыми носами к рыбе.

Через час непрерывного мучения стая перестала выглядеть как ползучий шерстяной ковер. Они валились от усталости, тяжело дышали, у них дрожали суставы и горели поясницы, но все-таки еще двое щенков достигли цели и смогли разделить гольца на еще две части между собой.

Такие тренировки я проводил каждый день, считая, что так у них будет больше шансов при столкновении не только с крысами, но и в целом с любым другим врагом.

Наши успехи в тренировках радовали. Но сидеть здесь дальше означало ждать непонятно чего. Кроме тренировок и охоты у нас не было больше никаких занятий. Остальных это не волновало от слова совсем. Стая жила свою лучшую жизнь. Мы доминировали в галерее, безнаказанно издеваясь над прыгунами и рыбой, совершенно никого не боясь и не таясь.

Подобный период в несколько дней спокойствия по какой-то причине нервировал меня. Мне не нравилось сидеть не месте и наслаждаться жизнью, пока существовала угроза в виде крысиной стаи. Я предполагаю, что крысы убрались дальше, покинув галерею через один из проходов, которые мы не изучили до конца. Их характерный запах практически выветрился, оставив лишь небольшие напоминания на местах спячки этой стаи. Это же и не позволило нам выяснить в какой именно из проходов ушли крысы.

Крысиный вожак — тварь умная и, в отличие от своей стаи, явно обладающая первым кругом. И найти его первым и нанести по его логову превентивный удар до того, как он решит повторить свое ночное мероприятие, — задача номер один.

А вторая задача — наш собственный рост.

Мы застряли. Резать мелких прыгунов и гонять озерного гольца можно хоть месяцами, но шкура второго обруча на лапе не даст. Чтобы пробить Второй круг, нужен противник равного или превосходящего ранга. И чтобы найти таких существ, нам в любом случае придется покинуть удобную галерею, мы её уже переросли.

Вопрос был в другом: брать с собой всю стаю или двинуть сначала малой группой?

Я покрутил эту мысль так и этак. Выгнать в галерею всю ораву из двадцати с лишним морд — идея паршивая. Толпа щенков на марше производит столько шума, сколько не выдает прыгун со всей силы размазывающийся о свод пещеры. Они будут спотыкаться о гальку, пищать, вынюхивать каждую прелую грибную ножку и сдавать наше присутствие любой твари за сотню метров. В узких лазах такая колонна мгновенно превратится в беспомощную живую пробку.

Поэтому вариант у меня был только один идти узким составом. Собрать костяк самых преданных и умных и уйти с ними на разведку, оставив оболтусов продолжать уничтожать фауну галереи.

Я задрал морду. Игла сидела на своем любимом карнизе у самого свода, методично облизывая подсохшие подушечки лап и чутко подергивая длинными ушами. Её темная шерсть полностью растворялась в тени скалы. Она была идеальным разведчиком: слышит шорох мокрицы за три поворота, бегает бесшумно и никогда не лезет в свалку без явной команды.

Внизу, у подножия моего валуна, развалился Кирпич. Силовик тяжело сопел, но стояло мне сделать полшага, как его уши мгновенно приподнимались. Это надежный танк, который перекроет узкий проход своей тушей и примет на себя любой удар.

Тройка. Я, Кирпич и Игла. Втроем мы — единственная группа, у которой отработаны рефлексы. Мы понимаем сигналы, умеем взаимодействовать друг с другом и не пугаемся при виде чужих клыков. Но такого состава боюсь будет недостаточно, нужно взять еще двоих для подстраховки и для большей свободы при ночных дежурствах. Я не знаю какие твари ждут нас впереди, и сильно сомневаюсь, что наша разведка будет легкой прогулкой, ведь я уже знаю, где-то есть гоблины, и существа, которые изранили Старика перед его последней в жизни линькой.

Я встал на две лапы и посмотрел в сторону галереи.

Пора пойти прогуляться.

Глава 10. Упс!

Чем дальше мы отходили от дома, тем тяжелее становились дальнейшие шаги. Я шел первым, но каждые пятьдесят шагов норовил оглянуться.

Уходить с насиженного место было непривычно. Пусть и уходили мы не надолго.

Мысль о том, что я оставляю за спиной больше двадцати щенков без управления, грызла изнутри не хуже голода. По факту, я совершал стратегическую ошибку: оголял тылы и забирал с собой весь соображающий каркас нашей маленькой организации.

За моей спиной шли двое, на которых в мое отсутствие держалась вся боеспособность стаи. Кирпич — наш главный силовик и вообще здоровский парень. Единственный, у кого отсутствовало необходимое для наличия чувства страха количество извилин, он не боялся чужих клыков и прикрывал собой слабых просто по умолчанию. Игла — острейшие уши и глаза, способные засечь шорох за тремя поворотами.

Без нас дома оставалась просто биомасса. Да, у них у всех уже проступил 1-й круг после того, как мы с энтузиазмом зачистили половину галереи от прыгунов. Да, они немного освоили дисциплину, научились держать некое подобие дежурства и выполнять мои базовые приказы. Но у них совершенно не было тактического мышления. Если к ним сунется кто-то крупнее мокрицы, эти двадцать с лишним морд без команды сверху либо разбегутся и забьются по щелям, либо полезут в лоб и скорее всего подохнут.

А главное — меня очень беспокоил выживший вожак крыс.

Хитрая тварь затаилась в одном из проходов галереи. Он выжидал. Если крысиный вожак пронюхает, что мы ушли из логова, он не упустит шанс. Одно дело — воевать со стаей, у которой есть голова, и совсем другое — превентивно вырезать два десятка желудков на лапах, потерявших чувство страха из-за последних успехов.

Но и сидеть на месте, поджав хвосты, означало тормозить в развитии и откладывать неизбежное. Такими темпами мои проглоты могут полностью избавить галерею от её обитателей. Совершенно неудержимые — желудки не могут провести и дня без охоты на какую-нибудь живность. И главное я не могу понять, что больше ими движет — реальный голод или наслаждения от наблюдения за размазывающимися по стенкам прыгунами.

Вообщем, может это будет и не скоро, но мы употребим в галерее все, что имеет хотя бы номинальную питательную ценность, а потом надо будет думать как прокормить такое количество морд.

Мы вышли к ближнему краю обширного подземного озера, в котором водились так полюбившиеся по вкусу гольцы. В последнее время эта рыба стала реже тут появляться, осознав, что этот выход на поверхность может грозить безвременной кончиной. Несколько из моих энтузиастов попытались изучить глубины сей воды и достать наконец спрятавшуюся рыбу, но опытным путём было выяснено, что наши тела не предназначены для подводной рыбалки, да и для плавания в целом. Потерпевших пришлось всем скопом доставать из воды, благо обошлось без лишних идиотских смертей.

Вся наша пятерка сгрудилась на мелкой острой гальке у самого среза воды.

Как я и думал раньше, идти в глубокую разведку втроем было откровенной авантюрой. Случись серьезная стычка — и у нас не останется ни резерва, ни подстраховки. Поэтому я прицепил к отряду еще двоих щенков из числа тех «первокруговых», что проявляли хоть какие-то задатки индивидуальности.

Первым был щенок по прозвищу Шмыг. Пепельно-серый, поджарый щенок с как будто общипанной шкурой. Он работал как наш следопыт по долгоиграющим следам. Если Игла предпочитала передвигаться по верху и больше полагалась на контроль звука, то Шмыг буквально ползал на брюхе, силясь зацепить любые придонные сквозняки и остаточные следы своей будущей жертвы. В узких проходах такой «нос» мог спасти от нежданной западни или даже в целом от неправильно выбранного пути.

Вторым я отобрал Клеща. Коренастый, плотно сбитый, с искривленной челюстью и выпершим наружу нижним клыком. Он закрывал проблему силовой подстраховки для моего силовика. Кирпич был моим главным танком, удерживающим фронт, но если в узком лазу на нас вывалится какая-нибудь агрессивная дрянь, Клещ должен был отработать как второй заслон. У него имелась уникальная дурная привычка: вцепляться в добычу или врага насмерть, заклинивая суставы челюсти и превращаясь в мертвый груз, потому что самостоятельно разжать свои челюсти он не мог. По крайней мере до тех пор, пока жертве-неудачнику не повезет лишиться той части тела, в которую вцепился клещ. После этого челюсть Клеща каким-то образом теряла свои магические свойства и выпускала откушенную часть.

Я поднялся на задние лапы, привычно выпрямил хребет, чтобы казаться выше, и нахмурился. Оглядел всю компанию.

— Шмыг. Игла. Чувствуйте, — стараясь выговорить слова сказал я, указывая лапой на темнеющие провалы в скальном массиве. — Куда идем?

Игла повела длинным ухом, поворачивая тонкую морду от одного скального рукава к другому. Ее глаза-бусины отражали зеленый свет потолочных грибочков, но в них читалась полная растерянность. Шмыг поскреб когтем острую гальку, уткнулся своим носом в каменистую поверхность, несколько раз часто и глухо просопел, но только виновато опустил уши.

Они не знали.

В их звериных мозгах отсутствовало само понятие глобальной карты, пространственной логики или направления. Для них все эти черные провалы в скале были абсолютно одинаковыми, чужими и немыми дырами. А время, когда здесь прошли крысы видимо было слишком давно, и даже наш нюхач не смог ничего почувствовать.

Я мысленно обозвал себя идиотом. Нашел у кого спрашивать маршрут. Как всегда придется делать все самому.

— Ладно, — пробурчал я под нос и наугад ткнул когтем в один из проходов ближе к центру массива. — За мной.

Мы снялись с места и шагнули под низкий, сырой свод.

Тоннель почти сразу взял крутой уклон вниз и заставил Кирпича сложить уши. Наш силовик обдирал широкие плечи о шершавые скальные выступы, тяжело ухая при каждом шаге. Пространство сжалось, превратившись в извилистую, душную каменную кишку. Стены здесь покрывала скользкая известковая наледь, смывавшая привычные ориентиры.

Шмыга я пропустил первым, чтобы он смог предупредить нас об опасности впереди в случае чего. Он почти стелясь брюхом по гальке и неустанно тыкая носом в каждую микротрещину, неуклонно двигался вперед. На очередном резком зигзаге тоннеля щенок внезапно замер, как вкопанный. Его нос судорожно дернулся, втягивая воздух, и Шмыг выдал частый приглушенный лай, сигнализируя, что впереди находится нечто нужное нам.

Впереди, метров через двенадцать, в блеклом свете редких грибов замаячила тень. Крупный, жирный крыс.

— Взять его! — рявкнул я, давая команду на загон дичи.

Крыс тоже нас заметил и в полнейшей панике припустил вперед по узкому тоннелю, стараясь оторваться от нас на развилках и крутых поворотах. Первым на подранка выскочил Клещ. Коренастый щенок сходу врезался во врага, щелкнул челюстями и намертво вцепился крысе прямо в основание хвоста.

Тварь дико взвизгнула, развернулась на передних лапах и со всего маху ударила длинными резцами Клещу прямо в морду. Обычный щенок уже катился бы по камням, вереща от боли. А Клещ только глухо ухнул, сжал челюсть еще сильнее и поджал лапы, превратившись в мертвый якорь.

Крысюк бился о стены, мотал головой и волочил Клеща по острой гальке, но замок на челюстях щенка не разжимался. Я подскочил сбоку, собираясь всадить руку полную острый когтей прямо твари под лопатку и закончить дело, но крыса сделала судорожный рывок, и с сухим треском рвущейся кожи ее хвост остался в зубах у Клеща. Окровавленный крысюк с диким писком метнулся в сторону и буквально растворился в так некстати появившемся разветвлении туннеля. Мы попытались угадать в какой именно проход нырнула вражина, но в этот раз Игла ошиблась.

Ушел, гад.

Мы вернулись обратно на место разветвления и Клещ грузно плюхнулся на гальку, выплюнул обглоданный, окровавленный обрубок и вытер измазанную в крови морду о собственное предплечье. Шмыг потыкался носом в разные проходы и громко чихнул от посыпавшейся непонятно откуда пыли. Пол под нами немного задрожал.

— Ладно, пусть живет, думаю он был всего лишь разведчиком. Идём азад, — скомандовал я, оглядываясь по сторонам.

И замер.

Мы стояли в небольшом каменном «кармане» — расширении тоннеля, куда сходились сразу четыре абсолютно одинаковых, узких тоннеля. На стенах покрытая влагой известь блестела в полумраке, а под сводом тускло светилось привычное освещение.

Я попытался выстроить в уме пройденный маршрут:

«Так, проход напротив от озера, потом длинный уклон вниз, три поворота, потом мы увидели крысу, пробежали еще несколько поворотов и развилок, а потом…»

Но все четыре лаза выглядели абсолютно идентично. Игла слезла с карниза и коротко встряхнула шкуру, сбивая белый налет, который она успела насобирать со стен в короткой погоне за крысюком.

Кирпич подошел вплотную и издал унылый, вопросительный лай. Я нервно почесал задней лапой за ухом.

Упс! Мы не просто упустили подранка. Мы заблудились в этом лабиринте!

Принять решение, в какой из четырех рукавов заворачивать, я не успел.

Я вновь почувствовал дрожание пола. Едва уловимая, мелкая вибрация в подушечках лап, от которой мелкая галька на полу начала подпрыгивать в разные стороны. Затем стены тоннеля издали низкий гул — звук был настолько глубоким и раскатистым, что он отозвался звоном прямо внутри моей грудной клетки.

Со стороны левого прохода с оглушительным треском лопнул скальный монолит. Из выбитой стены в воздух вылетело тучеобразное облако сухой каменной крошки, и из темноты вывалилась туша.

Огромный червь! Гигантская, слепая туша толщиной в несколько щенков, покрытая сплошным панцирем из ороговевших щитков. Эти щитки скребли камни с таким страшным, визгливым звуком, будто десятки тяжелых жерновов одновременно перемалывали твердую скалу в песок.

— БЕЖИМ! — заорал я, в надежде перекрыть нарастающий грохот рвущейся породы.

Но мой крик был необязательным, остальные тоже поняли, что дело пахнет жареным и тоже рванули за мной. Свод над нашими головами пошел крупными трещинами. Валуны посыпались сверху, закрывая нам пути к отступлению.

Мы рванули в единственный проход, который еще не успело забить падающими глыбами. Клещ и Шмыг буквально катились кубарем по острой крошке, обдирая бока.

Тоннель рушился прямо за нашими хвостами, но и впереди проход начинал осыпаться из-за беспорядочных движений следующего за нами червя.

Внезапно я взглядом выхватил широкий провал у основания скальной стены — видимо порода здесь лопнула под весом туши червя, и сквозь провал проглядывала черная, глубокая пустота.

Но выбора у нас не оставалось.

— ПРЫГАЕМ! — рявкнул я, на бегу хватая ближайшего Иглу за загривок.

Я буквально скинул Иглу вниз, пропустил оставшуюся братию и сам шлепнулся в щель за секунду до того, как надо мной с громким треском сомкнулся скальный свод.

Нас подхватил крутой уклон, и мы, скользя пушистыми задницами, покатились вниз по узкой, наклонной каменной кишке.

Тоннель петлял и вилял из стороны в сторону: нас швыряло о шершавые скальные бока, Кирпич рядом глухо потявкивал, в очередной раз врезаясь в выступы кишки, а мелкая галька и пыль летели следом за нами.

А потом гранитное сужение резко закончилось.

Мы кубарем вывалились из кишки и грохнулись на ровный, твердый камень. Удар выбил воздух из легких.

Я лежал на боку, судорожно хватая ртом воздух и откашливаясь от забившейся в горло известковой пыли. Рядом тяжело, со свистом пытался отдышаться Кирпич, закрывший своей тушей Шмыга. Игла и Клещ тоже были относительно целыми.

Я поднялся на две лапы и огляделся.

Мы находились в огромном, невероятно высоком зале. Слабый зелёный отсвет редких пещерных грибов едва цеплял вершину свода, уходящего куда-то далеко в темноту. Но главное — прямо из обработанного каменного пола вверх уходили массивные, граненые колонны, покрытые влажным мхом, древней плесенью и глубокими трещинами.

В воздухе висел старый, стоячий холод, который бывает только там, где уже сотни лет не ступала лапа ни одного живого существа.

Пути назад больше не существовало.

***

Пока далеко внизу, под заваленными пластами породы, пятерка разведчиков мрачно осматривала колонны древнего зала, дома жизнь шла своим чередом.

Оставшиеся двадцать с лишним щенков ничего не знали ни об огромном черве, ни о том, что их вожак вместе с другими разведчиками оказался глухо замурован на самом дне. Но даже без ежедневных проверок и жесткого присмотра старших стая не рассыпалась. Вбитые за последние недели рефлексы работали сами по себе.

Получив Первый круг после расправы над Стариком и геноцида прыгунов, научившись вставать на две лапы, эти псы ощущали себя хозяевами зачищенной галереи.

Однако, щенки все-таки забыли один из наказов вожака — всегда оставаться начеку.

Именно поэтому тяжелые, чеканные шаги со стороны открытого прохода стая услышала в самый последний момент.

В широкое пространство галереи со стороны одного из проходов один за другим вошли трое.

Сборщики из племени сверху.

Каждый из них был выше любого из щенков в два раза — сухопарые, жилистые псы с плотной, серой шерстью, мощной грудной клеткой и развитыми суставами. Они уже гораздо больше были похожи на гуманоидных существ. Их пасти стали короче, а пальцы без проблем могли держать оружие. На них были надеты сбруи из толстой сушеной кожи с тяжелыми бронзовыми клепками. В лапах пришельцы держали длинные деревянные шесты с подкованными железом рогульками и мотки мокрой жильной бечевки, а на груди у всех троих тускло мерцали синие камни — граненые кристаллы, впитывающий энергию с убитых существ.

Старший Сборщик замер в проходе, наклонив морду, и медленно обвел взглядом пещеру.

Они спустились с верхнего Жилого яруса по следу Пустого — Старика, который когда-то украл из племени пленного гоблина и задолжал за это вожаку Варгу. Сборщики несколько раз сбивались с пути и уже не рассчитывали найти внизу живого Пустышку.

Но увиденное полностью оправдало все их путешествие. Теперь они могли вернуться обратно ближе к поверхности не с пустыми руками.

Вместо наглого Пустышки перед ними развивала свою деятельность вполне организованная стая щенков. При звуке чужих шагов два десятка щенков мгновенно прекратили все свои действия. Они не разбежались по щелям. Они синхронно развернулись к пришельцам, вскинули морды и встали на задние лапы, глухо рыча.

— Это еще что за?.. — глухо прорычал младший Сборщик. — Щенки стоящие на двух ногах?!

Старший не ответил. Он сделал шаг вперед, прищурив желтые глаза с узкими вертикальными зрачками.

Его взгляд упал на ближайшего щенка — пепельного кобелька, старавшегося выглядеть крупнее остальных. Замкнутый обруч из ровных, темных черточек.

Первый круг.

Сборщик перевел взгляд на соседнего щенка. Снова Первый круг. На третьего, на четвертого, на тех, кто стоял у самой стены…

У каждого.

Два десятка щенков имели метки Первого круга! В таких местах это казалось дикостью! На этапе щенка особь обычно гибнет раньше, чем успевает выбить узоры на шкуре, а метку получает один из тридцати — самый злой или самый хитрый, урвавший укус с живой добычи. Чтобы даже такое количество щенков массово вышло на 1-й круг, их должен был кто-то целенаправленно и кроваво использовать.

— Пустой подох, — констатировал Старший Сборщик, указывая пальцем в угол у входа.

Там, в тени валуна, белел вычищенный до блеска череп Старика.

— Подох-то подох, — прорычал второй Сборщик, перехватывая рогульку. — Но кто выстроил эту мелочь? У Пустышки ума не хватило бы делать из щенков такое! Тут наверняка поработал другой кобольд.

Сборщики нервно оглянулись, поведя носами. Они искали Альфу — сильного кобольда, который подчинил себе логово, заставил щенков встать на две лапы и сформировал новую стаю, в обход всех обычаев верхнего племени.

Но пещера молчала. Запаха взрослого самца здесь не было.

— Альфы нет, — скалился Старший Сборщик, и в его глазах вспыхнул сухой расчет.

— И что делаем? Варг ждет гоблина или самого Пустого. А тут только эти непонятные щенки.

— Ты что, слепой? — Старший ухмыльнулся, демонстрируя длинные клыки. — Какой Пустой? Какой гоблин? Перед тобой двадцать идеальных кандидатов! Они уже ходят на двух лапах, имеют какое-то подобие дисциплины и совершенно не боятся нас! Если мы приведем их на жилой ярус к надсмотрщику Кривозубу, он отвалит за них столько сушеного мяса и кристаллической крошки, сколько Пустышка не заработал бы и за десять лет!

Щенки в пещере чувствовали угрозу со стороны чужаков. Без вожаков у них не было тактического плана, но инстинкт Первого круга требовал защищать территорию. Ближайший щенок глухо оскалился.

Они готовились драться за свой дом.

Но они еще не знали, что такое настоящая иерархия их вида. Сборщики не собирались вступать с щенками в потасовку — для кобольдов дикие щенки с нижних ярусов были не противниками, а ценным рабочим ресурсом.

— Построились в колонну, — отдал команду Старший. — За мной.

И щенки не смогли воспротивиться этому приказу.

От автора:

Друзья! Десятая глава подводит черту — Первый Акт истории официально завершён.

Наш герой вместе со своим отрядом оказался отрезан в древних заброшенных глубинах, а оставшуюся стаю уводят сборщики на территорию обитания верхнего племени. Впереди Второй Акт, новые события и возможности для героев.

Мне очень важно знать ваше мнение о прочитанном: делитесь своими впечатлениями, мыслями и эмоциями в комментариях. А если история вам откликается — пожалуйста, поставьте лайк и подпишитесь. Ваша активность, отзывы и подписки — это моё топливо и лучшая мотивация писать продолжение регулярно и выкладывать новые главы быстрее.

Спасибо, что проходите этот путь вместе с героями! До встречи во Втором Акте!

А также небольшой БОНУС!

ПЕЩЕРНЫЙ ЧЕРВЬ

Глава 11. Чужие стены

Зубило зажал раскалённый прут клещами, переложил его на наковальню и дважды ударил тяжёлым молотом.

Окалина брызнула в стороны. Металл хрустнул и раскололся пополам. Зубило выругался, разжал клещи и сбросил обе половинки в деревянное корыто с мутной водой. Вода зашипела, по помещению пополз едкий пар.

Зубило обтёр закопчённую морду тыльной стороной лапы. Вдоль стены уже стояли три корзины, набитые наконечниками дрянного качества. Руда была плохая, полная шлаков, но вожаку было все равно, он требовал сделать больше пик. Он заставил кузнецов работать в две смены подряд, выставив у входа в кузницу пару рослых надсмотрщиков с ржавыми копьями.

Разведчики стали приносить с верхних ярусов дурные вести. Люди подошли ко входу в пещерную сеть и начали жечь посты дозоров. Вожак бегал по жилому ярусу, орал и пинал всех, кто попадался ему под руку.

«Лишь бы наорать», — сплюнул в золу Зубило.

В коридоре послышался скрежет когтей по камню и глухие ругательства.

В помещение протиснулся сборщик. Следом ввалился его напарник, подгоняя древком короткого копья идущих следом.

— Зубило, где ошейники? — крикнул сборщик, смахивая пот со лба. — Кривозуб велел забрать всё, что готово.

Зубило молча шагнул к верстаку, сдвинул в сторону неудавшиеся поделки и обломок точильного камня, чтобы было удобнее достать ящик, сколоченный им самолично из грубых досок. Внутри лежали ремни из сыромятной кожи. В каждый был вшит мутный серый камень — кристалл-жнец, так его называли в стае.

Только Зубило знал, как работать с этими камнями, никому больше вожак не доверил это знание. Он зажимал эти камни в медные скобы и обтягивал их кожаными ремнями. Камни холодили ладони даже рядом с горячим горном. Стоило надеть такой на шею, и сила от каждого убитого существа уходила в кристалл, не доставаясь тому, кто его убил. Откуда у вожака эти камни, тот никогда не рассказывал.

— Вот, — Зубило поставил ящик на край наковальни. — Двадцать штук. Больше камней нет.

— Хватит пока, — сборщик обернулся к проходу и свистнул. — А ну, шевелитесь, падаль!

Зубило посмотрел на тех, кого пригнали, и замер в удивлении.

Обычно сборщики притаскивали с нижних ярусов выводок дикарей, на который тошно было смотреть. Тот молодняк жил по самому древнему закону жизни: каждый сам за себя. Они лезли друг другу на головы, скулили, отпихивали более слабых под ноги надсмотрщикам, лишь бы не быть у всех на виду. Если один спотыкался — остальные топтали его, не оглядываясь.

Но этот выводок вел себя совершенно иначе.

По команде старшего кобольда больше двух десятков щенков вошли в кузницу одной группой. Никто не пытался рвануть назад или бросить сородича. Они жались плечами, закрывая собой тех, кто был мельче и слабее.

Было видно, что инстинкт подчинения давил на них так же, как и на любого щенка: перед рослыми кобольдами они прижимали уши, опускали морды и не смели поднять взгляд от каменных плит пола. Но их страх не был таким паническим, как у предыдущих выводков.

Сборщик ткнул древком в плечо крайнего щенка:

— К наковальне. По одному.

Щенок покорно шагнул вперед под тяжелым взглядом старшего, но шедшие рядом не рассыпались — они подались следом за ним, стараясь не разрывать общности стаи.

Зубило наклонился, чтобы накинуть первый ошейник, и взгляд его зацепился за переднюю лапу щенка.

Выше запястья, на плотной серой шерсти, чернел ровный, четко очерченный замкнутый обруч. Первый круг.

Зубило нахмурился, перевел глаза на соседнего — такой же темный ободок на шкуре. Он окинул взглядом третьего, пятого, тех, кто стоял в глубине группы.

Метки были у всех. Поголовно. Двадцать один щенок — и ни одного «пустого»!

Зубило замер с ошейником в когтях, недоверчиво разглядывая молодняк. В обычных диких пометах первый круг успевали выбить один-три самых наглых и сильных щенка, которые объедали остальных и загрызали сородичей. Вся остальная масса оставалась бесполезным придатком к самым сильным. Даже когда он был ещё щенком, трое с первым кругом считалось практически нереальным результатом. А в последнее время редко, когда бывает хотя бы два.

Здесь же круги горели на каждом. Словно кто-то целенаправленно делил добычу поровну и не давал сильным объедать слабых.

— Ты откуда их притащил? — тихо спросил Зубило, не отрывая взгляда от меток на лапах.

— Снизу, из тупика у серной щели, — сборщик сплюнул на плиты. — Нора Пустышки. Сам он сдох, а эти сидели за камнями.

Сборщик мерзко захихикал, явно представляя, какую награду он получит за то, что привел целый выводок с первым кругом.

Зубило медленно покачал головой:

— Пустышка был трусом и падальщиком. Он прятал от остальных даже ошметки мяса и никогда в жизни не вырастил бы особь с кругом. А тут они все уже меченые. Все до единого. И держатся так, будто их учили держаться вместе.

— Да плевать, кто их там учил, — сборщик раздраженно дернул ухом и толкнул еще одного щенка вперед. — Меньше сдохнет на охотах. Цепляй камни. Кривозуб их уже ждёт.

Зубило молча затянул первый ошейник. Щенок вздрогнул, почувствовал холод камня на горле, крепко зажмурился и натужно засопел, покорно подчиняясь воле старшего кобольда. Замок защелкнулся.

Зубило брал один ошейник за другим, не спуская глаз с молодняка. Вся группа казалась однообразной, но внутри строя кузнец сразу выделил троих, чье поведение немного бросалось в глаза.

Первый — плотно сбитый щенок со шкурой цвета сырого сланца и надорванным правым ухом. Он встал в самый хвост цепочки, уперев непропорционально короткие лапы в плиты. Когда конвоир сзади делал резкое движение древком, этот щенок не сжимался от страха, а упрямо принимал тычки древка на свой мохнатый зад, закрывая собой мелких собратьев .

Второй — темно-серый, и постоянно старался держаться сбоку. Пока остальные утыкались носами в пол, этот периодически поднимал взгляд и водил мелкими глазенками по стенам кузницы. Будто оценивал окружение, прикидывая пути для бегства

А третий стоял ближе всех к верстаку. Поджарый, с заметной раной на бедре, из-за чего он чуть заваливался на левый бок при шаге. Этот хромой непрерывно вращал ушами, чутко ловя каждый металлический звяк, и тихо раздувал ноздри, считывая запахи из всех проходов. Скорее всего был дозорным.

«Они не просто делят мясо, — с нарастающим волнением думал Зубило, затягивая скобу на шее очередного щенка. — У них было распределение обязанностей. Кто-то явно учил их страховке и дозору. Тот, кто это сделал, мыслит шире, чем наш вожак с его тупыми пиками. Если этот лидер жив и сможет подняться наверх, он должен перевернуть тут всё».

Зубило понял: это его единственный шанс. Если придет армия людей, вожак просто бросит кузнецов и рабов под стальные клинки. Нужен кто-то, способный сломать этот порядок изнутри. И чтобы добраться до их настоящего лидера, Зубиле нужен был тот, кто расскажет ему о новом вожаке.

Кузнец дошел до конца ящика. На наковальне щелкнул девятнадцатый замок.

Оставалось двое: не примечательный малек из середины и тот самый хромой щенок-дозорный, пропустивший остальных вперед.

Зубило взял двадцатый ошейник — последний из тех, что у него были. Пальцы сжали холодный ремень. Кузнец секунду колебался, обдумывая свою авантюрную идею. Затем он быстро накинул последний камень на шею малька, а хромого резко оттолкнул широкой лапой вглубь кузницы, к ящикам со шлаком.

— Эй, Зубило, ты чего творишь? — сборщик недовольно шагнул к верстаку, наставив острие копья на отскочившего щенка. — Ошейник на него цепляй!

— Ошейники кончились, — отрезал Зубило, демонстративно перевернув пустой деревянный ящик вверх дном и грохнув им по наковальне. — Больше у меня нет.

— Так куй новый! Кривозуб велел всех до единого метить!

— Из чего ковать? — Зубило осклабился, ткнув закопченным когтем в сторону корзин с расколотыми наконечниками. — Из этого навоза? Металл горит, скобы лопаются. Ты видишь, сколько пик в углу? Вожак с меня шкуру сдерет, если я к вечеру не сдам третью корзину. А мехи качать некому, подручный вчера с лихорадкой свалился.

Сборщик раздраженно дернул ухом, посмотрев на кучу бракованного железа, затем перевел взгляд на хромого щенка, вжавшегося в угол между мехами.

— Этот заморыш на охоте все равно первой крысе на один зуб, да еще и хромой, — сказал Зубило. — Оставь его здесь. Он будет качать мехи и таскать шлак от горна. Пока он тут крутится, я из обрезков скую нормальную медную скобу, вправлю камень и сам приведу его к Кривозубу, когда закончу смену. Никуда твой щенок из кузницы из под моего надзора не денется.

Сборщик посмотрел на щенка, взвешивая слова мастера. Орать на кузнеца, над которым висит план по пикам, не хотелось.

— Ладно, — буркнул сборщик, перехватывая древко. — Но обязательно скажи, что это я его нашел, когда отведешь к Кривозубу! И если он узнает, что у тебя в кузнице сидит новенький — сам знаешь, он такое не любит. Все, шевелитесь, падаль! Пошли!

Сборщики погнали закованную двадцатку в коридор, тыча копьями в спины. Щенки покорно потянулись на выход, но перед самым поворотом широкоплечий и тот, со шрамом на морде, на долю секунды оглянулись на хромого, убеждаясь, что сородичем все в порядке.

В кузнице повисла тишина, нарушаемая лишь гулом пламени в горне.

Зубило медленно подошел к тяжелому занавесу из видавшей виды ткани и задвинул его, отрезая кузницу от коридора.

Затем он повернулся к гостю. Хромой щенок сидел на задних лапах у мехов, прижав уши, но в его глазах не было слепого ужаса — он внимательно следил за каждым шагом взрослого кобольда.

Зубило подошел к верстаку, зачерпнул из чаши горсть сухой белой золы и сыпанул её на гладкую наковальню.

— Ну что, мелкий, — тихо прохрипел Зубило, разравнивая золу лапой и глядя на щенка в упор. — Давай-ка ты расскажешь мне, кто там у вас внизу был главным..

***

Пыль в зале оседала медленно, зависая в холодном воздухе серой взвесью, и зелёный отсвет грибов терялся в ней, не доставая даже до середины колонн. Сами колонны уходили в темноту ровными рядами, гранит под лапами был непривычно гладким и скользким, будто специально отполированным.

Голову сразу захватили навязчивые мысли.

Дома оставалось больше двадцати щенков. Без присмотра и без запасов еды. Если они сожрут остатки рыбы в озере и передерутся за последний гриб — полбеды. Хуже, если из глубин пещеры приползет разведка крыс или сунется еще кто пострашнее, да тот же червь. Без меня эта щенячья отара просто забьется в щели и позволит передушить себя.

Нужно было быстрее возвращаться.

Что возвращаться некуда, я понял еще там, на полу, пока выхаркивал из горла пыль. Но на всякий случай все-таки надо было проверить. Я поднялся и пошел к осыпи из битого камня, насыпавшейся из кишки.

Правое плечо ныло. Из кишки мы вылетели с разгона, нас пронесло над щебнем и приложило уже о голый пол — спасло то, что весим мы всего ничего: тварь покрупнее с такой высоты собрала бы себе по перелому на каждую лапу.

Я задрал морду. Пролом, сквозь который нас вынесло, чернел метрах в пяти над гребнем осыпи. По его краю тянулась свежая светлая щербина — её мы выбили сами, когда пролетали, — и от нее вверх, в толщу стены, уходила тонкая трещина. Выше гребня гранитная стена шла вертикально вверх — гладкий монолитный пласт, ни выступа, ни щели, чтобы зацепиться. Прыгать снизу было бесполезно: с нашим невеликим ростом пять метров оставались недостижимой высотой.

— Игла, ищи подъем, — сказал я, машинально стряхивая пыль с боков и ни на что особо не рассчитывая.

Она метнулась вдоль завала. Прыгала по кучкам камней, задирала морду, непрерывно крутила ушами, пытаясь найти хоть какой-то проход обратно. Но гранитный пласт выше осыпи был монолитен. Игла запрыгнула на самый верх, недовольно прижала уши и коротко рыкнула: выше пути не было, но спускаться она не стала, сверху ей было удобнее следить за обстановкой.

Я и не ждал другого.

Но в этот момент у самого подножия завала засуетился Шмыг.

Он не смотрел на стены. Прижавшись носом к стыку между упавшими глыбами и плитами пола, он жадно втягивал воздух, часто чихал от пыли и мелко молотил хвостом. Вдруг щенок замер, ткнулся мордой в щель между двумя крупными осколками и начал яростно скрести лапами.

Из-под его когтей брызнула мелкая крошка, песок и колотый щебень.

Я подошел ближе и припал носом к раскопанной ямке. Тянуло. Едва заметный, но отчетливый сухой сквозняк выходил снизу, из-под осевшей осыпи, наружу, в зал.

И вот это было странно. Воздух здесь был стоячий — я почуял это еще когда только приземлился: старый неподвижный холод, в котором как будто сотни лет ничего не шевелилось.

Упавшие плиты легли внахлест, оставив под собой наклонный карман, уходящий вниз, под завал, и забитый мелким мусором. Вел ли этот проход куда-то дальше - отсюда было не видно. Но воздух откуда-то приходил, а значит, проход кончался не тупиком.

— Кирпич, сюда! — рявкнул я, впиваясь передними лапами в щебень. — Копаем!

Кирпич с глухим сопением подобрался к выкопанной нами ямке. Вбил когти задних лап в щебень, развернулся боком и прижался загривком к валуну, заклинившему устье кармана. Завал он не держал — над ним внахлест лежали другие плиты, а сам валун просто сидел в песке и затыкал щель, как пробка в горлышке. Шмыг яростно заработал лапами, выгребая из-под него песок и мелкую щебёнку.

Камень скрипнул. Раздался сухой визг трущейся породы: лишившись песчаной подложки, валун осел и пополз вниз по скошенной плите, на которой все это время лежал. Сдвинулся он на пару сантиметров, не больше, но и этого хватило — тяга сразу окрепла, из щели потянуло теплом.

Шмыг сразу сунулся глубже в расширившийся лаз. Клещ попытался протиснулся рядом, но у него не получилось, и он вцепился зубами в торчащий край нижнего пласта и потащил на себя мелочь, на которую опирался валун. Я вклинился плечом рядом с силовиком, нащупал лапой скошенный край и надавил вместе с ним — по скосу, чтобы камень не пошел обратно.

— Дави вправо! — скомандовал я. — Еще раз!

Кирпич тужился, жилы на его шее вздулись. Валун поехал рывками, ушел на ладонь вбок и с глухим тяжелым стуком сел на плиты пола. Щебень под лапами дрогнул, и удар ушел куда-то в породу, под стену. Из открывшегося зазора потянуло ровно и сильно, уже без толчков: карман за ним не сужался, он вел куда-то дальше.

И в этот момент в толще стены над нашими головами сухо треснуло. Коротко, будто в глубине лопнула сухая доска. Трещина над проломом дошла до конца.

Игла на верху осыпи прижала уши к затылку и молнией пошла вниз по склону, непрерывно лая. Она со всего маху ударила лапой по камню перед моим носом, чтобы привлечь внимание, и резко мотнула мордой в сторону зала.

Заскрежетало над проломом — протяжно, на одной ноте. Таким неприятным звуком, будто камни терлись друг о друга. Осознание пришло резко.

— НАЗАД! — рявкнул я.

Скрипело недолго. Я перехватил зубами загривок увлекшегося Шмыга и с силой дернул его назад, вырывая из сужающегося лаза. Мы кинулись прочь от стены, стараясь оказаться как можно дальше от обрушавшейся над нами стены.

Нас накрыло воздушным ударом и плотной завесой каменной пыли. Осыпь под лапами поехала, превращаясь в каменный поток, и этот поток вынес нас из-под стены — тем и спасло. Мы кубарем катились вниз вместе со щебнем, а крупные камни бились уже за спиной. Я сильно приложился правым бедром о плиты пола, Кирпич рухнул рядом, вновь накрыв собой скулящего Шмыга.

Бедолага, уже дважды Кирпич его использует в качестве мягкой подложки.

Грохот стоял такой, будто зал сейчас расколется надвое. Пыль моментально забила ноздри, рот и глаза, мешая дышать.

Когда камнепад затих, я с трудом прокашлялся и сплюнул вязкую слюну. Во рту было ощущение, будто поел камней. В ушах стоял тонкий ровный звон, и собственный кашель доходил до меня словно через слой ваты.

Прежней осыпи больше не существовало. На ее месте, вдвое выше прежней, высилась гора колотых многотонных глыб — все, что осталось от обрушенной стены. Не было видно ни кишки, из который мы вывалились, ни прохода, который мы так старательно пытались раскопать.

Но кишка мне и не нужна была. А вот за проход обидно. Возможно мы могли бы вернуться обратно через него.

Кирпич поднялся, отряхнулся, подошел к завалу и ткнулся носом в стык глыб. Ударил передней лапой — монолит, естесственно, даже не шелохнулся. Он повернул ко мне перепачканную пылью морду и тяжело выдохнул через нос, опустив уши.

Я посмотрел вглубь зала, где между рядами колонн сгущалась темнота.

— Назад хода нет, — сказал я, проверяя лапы. — Значит идем вперед.

Глава 12. Мёртвая сталь

Мы двинулись вглубь зала.

Подгонять никого не требовалось. Страх перед неизвестностью сам собрал нас в плотную кучку и держал не хуже верёвки. Кирпич пристроился справа, тяжело переступая лапами и закрывая меня широким плечом. Шмыг полз почти брюхом по полу, совал нос в каждый стык между плитами и время от времени чихал от вековой пыли. Клещ замыкал строй, угрюмо скаля выперший нижний клык и оглядываясь на завал за спиной.

Игла, как обычно, не могла выбрать одно место. То забегала вперёд, то взлетала на основание ближайшей колонны, то возвращалась к нам и раздражённо хлестала себя хвостом по боку. Но далеко не уходила. Для неё это уже считалось признанием, что место ей не нравится.

Мне оно тоже не нравилось.

Плиты под лапами были слишком ровными. В наших галереях пол всегда покрывали щебень, грибная слизь или хотя бы засохшее дерьмо. Здесь тёмный камень подогнали так плотно, что в швы не пролезал коготь. Едва заметный сквозняк выдувал из них пыль, оставляя тонкие чистые линии. Подушечки быстро заледенели, а скрежет собственных когтей разносился между колоннами и возвращался чужими шагами.

Я остановился у первого столба и поднялся на задние лапы. На высоте моего роста в колонну были глубоко врезаны изображения.

На первой колонне четвероногие длинномордые твари рвали зубами тушу какого-то гада. Они дрались друг с другом не хуже, чем с добычей. Один вцепился соседу в ухо, другой тянул кусок мяса в сторону, третий лежал под общей свалкой. Очень знакомая картина. Почти семейный портрет нашей кучки в первые дни.

Кирпич заглянул мне через плечо, убедился, что на камне нет еды, уселся и принялся чесать за ухом. Клещ тупо уставился в темноту. Шмыг продолжал вынюхивать пол. Для них изображения оставались просто неровностями на стене.

На следующей колонне те же псоглавцы уже стояли на задних лапах. В передних они держали дубины и каменные резцы. Вместо свалки вокруг туши — плотная шеренга. Несколько загоняли многоножку, ещё двое ждали у ямы с поднятыми копьями.

«Историческая хроника», — подсказал мне внутренний голос.

Резьба на третьей колонне уходила на высоту, недоступную нынешнему мне. Но то, что я мог рассмотреть, поражало воображение. Псоглавцы выросли до исполинских размеров. Их торсы закрывали пластинчатые доспехи, в руках лежали длинные копья с широкими наконечниками. За воинами тянулись подъёмные блоки, печи, наковальни и какие-то зубчатые механизмы. Одни фигуры вырубали каменные глыбы, другие поднимали их цепями, третьи устанавливали колонны в этом самом зале.

Не дикое племя уродцев. Хозяева подземелья, подчинившие себе камень и металл.

Я опустился на четыре лапы и посмотрел на спутников. Четыре мелких щенка: силовик с ушибленным умом, разведчица с независимым характером, нос на лапах и челюсти, к которым по недоразумению прилагалось всё остальное тело.

Материал для возрождения цивилизации, прямо скажем, спорный.

Но резьба доказывала главное. Путь существовал. Когда-то такие же четвероногие желудки доросли до строителей этого чертога. Значит, круги на шкурах были не нашим уродством. Они вели куда-то дальше.

Если мы не сдохнем по дороге, конечно.

Шмыг внезапно застыл. Его нос остановился, уши прижались к голове.

— Что там?

Шмыг ответил коротким тявканьем и попятился, наступив себе на хвост. Из щели тянуло ржавчиной. Не только ею: примешивались тёртый камень и горькая вонь старого масла. Я переставил лапу на плиту основания колонны. Дрожь пропала. Вернул обратно — появилась снова.

Значит, трясло не меня.

До конца колонн мы насчитали ещё тридцать с чем-то шагов. Я сбился, когда Шмыг дважды остановился у одинаковых швов, начал заново, потом бросил. Какая разница, двадцать восемь там было или тридцать четыре, если впереди зал всё равно кончился.

Дальше шла стена из чёрных монолитов. Они тянулись куда-то вверх, не охватываемые светом. Посередине сходились две металлические створки, каждая высотой в несколько Кирпичей. Сперва я принял стык между ними за очередной желоб. Таких прямых желобов по металлу было много. У пола створки входили в глубокие направляющие, забитые песком и рыжей окалиной.

Шагов за пять до ворот Шмыг сел и дальше идти отказался. Я уже открыл пасть, чтобы велеть ему не дурить, когда под плитами один раз тяжело стукнуло. Пыль в швах подпрыгнула. Потом стук повторился, и от него у меня задрожали колени.

Не к добру это.

Створки дёрнулись и поползли в стороны, прячась в боковых стенах. Левая шла тяжело, но ровно. Правая сдвинулась на полшага, остановилась, потом снова поползла, с хрустом перемалывая ржавчину в нижней направляющей. Перед самым концом её перекосило. Нижний угол заскрёб по камню и замер, не дойдя до стены примерно на ширину моей груди.

Проход всё равно открылся достаточно, чтобы через него проехала телега. Если бы у нас была телега. И если бы я знал, что это вообще такое.

Из темноты за воротами первой показалась нога — чёрная, толстая, с винтовым шарниром вместо колена. Я успел решить, что из коридора выдвигают ещё одну колонну. Нога встала на плиту. Рядом опустилась вторая, и существо вышло в зал целиком, почти втрое выше меня.

Корпус ему собрали из чёрного камня, стянув широкими полосами бронзы и стали. Голова отдалённо повторяла череп кобольда: беззубая угловатая челюсть, две узкие глазницы. В одной ровно горел багровый огонёк, другая мигала. В левой железной лапе Страж держал толстый каменный шест с металлическими кольцами на нём. Правая заканчивалась четырьмя пальцами-крюками.

Он прошёл через порог, сделал ещё два шага в зал и замер. Ворота остались открыты у него за спиной.

Я осторожно поднялся, выставив пустые передние лапы.

— Э-э… свои?

Багровый огонёк дёрнулся ко мне. Внутри корпуса сухо провернулись шестерни.

Кирпич решил, что переговоры завершены.

Он громко тявкнул, прижал уши и понёсся на таран, целя плечом в ногу Стража.

— Стой, дурень!

Поздно.

Удар прозвучал так, будто на пол уронили наковальню. Кирпич врезался в него всем весом. Страж даже не качнулся, хотя я видел, что коленный шарнир на одной ноге ходит неровно. Мой силовик отлетел, рухнул на бок и взвизгнул, поджимая правое плечо. Когти на передней лапе тоже пострадали и были содраны до крови.

Страж повернул голову. Каменный шест взлетел.

Я бросился вперёд, вцепился Кирпичу в загривок и рванул на себя.

Набалдашник ударил туда, где только что лежала его голова. Плита лопнула. Острые осколки брызнули по полу, один полоснул меня по боку.

— В рассыпную!

Вторая команда дошла лучше первой, и не только до Кирпича. Игла метнулась к колонне. Шмыг ушёл вправо, Клещ — влево. Я дотащил Кирпича за основание ближайшего столба и отпустил.

Лобовая драка отменялась. Зубы против камня, когти против стали. Очень честный обмен: мы оставляем на нём слюну, он оставляет от нас мокрое пятно.

Страж шагнул ко мне. Потом его голова резко дёрнулась в сторону Иглы. Та уже карабкалась по рельефу колонны, цепляясь за вырезанные каменные копья предков. Железный великан развернулся и ударил шестом по столбу.

Игла оттолкнулась за миг до удара. Камень содрогнулся, сверху посыпалась крошка. Она приземлилась Стражу на плечо, проскользнула между его лапищами и полоснула когтями по мигающей глазнице.

Бесполезно. Зато багровый огонь зациклился на ней.

— Ещё раз! Попробуй отвлечь его!

Нам нужно было время, чтобы понять, как бороться с этим чудовищем. Благо Игла поняла, чего я от нее хочу. Вместо того чтобы спрыгнуть, она перебежала Стражу на затылок и начала молотить хвостом по глазницам. Он поднял руку с крюками, пытаясь сгрести её с корпуса. Движения были чудовищно сильными, но неуклюжими. Пальцы несколько раз сомкнулись в пустоте, так и не поймав Иглу.

Шмыг тем временем прижался к полу у ворот. Не полез под Стража и не попытался помочь Кирпичу — впервые за бой он сделал что-то настолько разумное, что я сразу насторожился. Его нос ходил от открытого прохода к замершей створке и обратно.

— Шмыг! Что там?

Он коротко тявкнул и махнул мордой в коридор за воротами.

Путь впереди продолжался. Но вопрос был не в том, как обезвредить эту железную скотину. Вопрос был в том, как оказаться по ту сторону и хотя бы не привести её за собой.

Страж всё-таки сбросил Иглу резким движением корпуса. Она успела сгруппироваться, но всё равно ударилась о пол и прокатилась до соседней колонны. Машина заметила Шмыга. Тот замер у стены перед тушей ростом в три него.

— Беги по кругу!

Шмыг метнулся вдоль ворот в зал. Каменный шест ударил следом и попал в металлический порог. От звона заложило уши. Вмятина получилась неглубокой, зато из-под окованного набалдашника вылетел длинный каменный обломок.

Я подхватил его обеими передними лапами. После первого круга пальцы стали цепче, но держать немаленькую каменную щепу и одновременно не падать всё ещё было задачей для специалиста хотя бы второго круга. Я доковылял до ноги с неровным коленным шарниром и сунул острый край между винтом и бронзовой чашей.

— Клещ! Хватай выше!

Клещ сомкнул челюсти на роботе, стараясь задержать ногу. Я навалился на обломок всем весом. Камень вошёл в щель на длину когтя. Внутри шарнира хрустнуло.

Получилось.

Ровно на один шаг.

Страж дёрнул ногой. Осколок переломился, один кусок ударил меня в грудь, второй, слава всем подземным богам, ушёл в сторону. Я отлетел на спину. Клеща помотало по полу, но он не разжал пасть, пока железная кисть не потянулась к его хребту.

— Бросай!

Он отпустил в последний миг. Крюки сомкнулись у него над загривком и выдрали клок шерсти.

Зато теперь я увидел внутренность колена: зубчатое колесо, чёрный винт и свежую светлую полосу там, где камень содрал многолетнюю грязь. Сломать механизм нашими силами вряд ли получится. Задержать — можно. После моего вмешательства нога уже не просто запаздывала. При каждом шаге её закусывало, и Стражу приходилось дёргать всем корпусом, чтобы протолкнуть винт.

Я пересчитал нас. Игла поднялась. Шмыг цел. Кирпич лежит, но ругается — значит, жить будет. У Клеща не хватает клока шерсти. У меня бок рассечён, передние лапы дрожат после попытки изобразить свой фокус, как с мокрицей.

Потерь пока нет. Но ещё две такие удачные идеи — и нам точно не повезет также.

Страж находился между нами и воротами, шагах в шести от порога. За его спиной оставался широкий проход. Мне не требовалось валить его. Требовалось заставить его отойти ещё дальше в зал, а потом обогнуть.

Я подозвал Иглу резким свистом и показал носом на дальний ряд колонн, затем на Стража. Она проследила взглядом, прищурилась и хлестнула хвостом.

Поняла. Или решила, что поняла. С Иглой это всегда выяснялось после начала исполнения.

— Уведи его от ворот. Подальше!

Игла вскочила на основание столба, пробежала по резным мордам и прыгнула Стражу на плечо. На этот раз она не задержалась там, а полоснула его по горящей глазнице и сразу оттолкнулась в сторону следующей колонны.

Он развернулся за ней.

Один шаг от ворот. Второй. Повреждённое колено заело, корпус перекосился, но Страж выдернул ногу и пошёл дальше. Игла мелькнула у самой его морды, позволила крюкам почти коснуться хвоста и отскочила ещё глубже в зал.

Три шага. Четыре.

Между спиной Стража и воротами открылось достаточно места.

— В проход! — крикнул я. — Не лезьте ему под ноги!

Шмыг сорвался первым. Он прижался к правой стене зала, обежал Стража по широкой дуге и нырнул в открытый проход. Кирпич вскочил следом. Раненое плечо мешало ему разогнаться, силовик каждый раз припадал на раненную руку, зато поворачивать ему не надо было, так что до ворот добрался почти по прямой.

Я пропустил его перед собой и побежал следом. Когда пересекал порог, справа от меня оставалась застывшая створка, не до конца ушедшая в стену. Её нижний угол всё ещё дергался в куче рыжей крошки, пытаясь открыться до конца.

Клещ задержался в зале. Конечно. Он пятился последним, не сводя глаз со Стража, словно надеялся незаметно откусить ему пятку размером с собственную голову.

— Клещ, внутрь!

Он оскалился, но послушался и пересёк порог четвёртым.

Игла осталась одна в зале, все ещё отвлекая стража от основной группы.

Страж замахнулся шестом. Она дала ему закончить движение, метнулась прямо между его ногами и понеслась к воротам. Повреждённая нога попыталась развернуться следом, застряла, и вся машина на мгновение завалилась набок. Этого мгновения Игле хватило. Она проскочила через проём последней и, уже в коридоре, врезалась в меня и на эмоциях начала облизывать мне лицо.

Все пятеро оказались по ту сторону ворот.

Я даже успел этому обрадоваться.

Но потом Страж выпрямился и довольно бодро пошёл за нами. Убежать нам от него точно не получится, пусть он и тяжелый, но двигается не медленнее нас. А впереди еще непонятно будет ли спасение. Значит нужно разбираться с ним здесь.

Коридор был широким и мы не стали отходить от ворот далеко: дальше он уходил во тьму, а бросаться туда вслепую мне совершенно не хотелось. Открытые ворота остались перед нами. За ними виднелся зал, через который мы только что прошил, а Страж всё приближался. Теперь его каменный шест указывал прямо нам в морды.

Шмыг заскулил у правого косяка. На внутренней стороне стены, там, где её можно было достать только из коридора, из узкой вертикальной прорези торчала бронзовая рукоять. Рядом были вырезаны два знака: расходящиеся створки сверху и сходящиеся снизу. Сейчас рукоять стояла у верхнего.

Вот и вся инструкция. Открыть. Закрыть. Идея появилась моментально.

Я ткнул Шмыга носом в рукоять, потом показал на нижний знак.

— Пока не трогай.

Кирпич встал слева от проёма, прижав больное плечо к стене. Клещ лёг справа, почти у пола. Игла забралась на косяк над рукоятью. Я ещё раз посмотрел на застывшую створку рядом с нами. Она открывалась рывками и так и не дошла до конца. Если при закрытии её снова закусит, весь план рассыплется.

Но теперь у меня хотя бы был план.

Страж вступил в проём лицом к нам. Одна его нога оказалась в коридоре, вторая ещё оставалась в зале. Повреждённое колено прошло над порогом и на очередном шаге заело.

— Сейчас!

Кирпич вылетел из-за косяка и ударил Стража сбоку в целую ногу. Не пытался опрокинуть — после первого тарана до него всё-таки что-то дошло. Он просто сдвинул её на полшага к середине проёма.

Клещ в тот же миг вцепился в тягу над повреждённым коленом и повис всем телом. Страж дёрнулся вперёд, но одна нога застряла, а вторая стояла поперёк движения. Корпус развернуло боком между створками.

— Шмыг, вниз!

Мы вдвоём повисли на бронзовой рукояти. Сначала она не сдвинулась. Шмыг заскрёб задними лапами по стене. Я перехватился зубами ближе к основанию, дёрнул — и рукоять с глухим ударом перескочила к нижнему знаку.

Под полом загрохотало.

Дальняя от нас створка сразу поползла к середине проёма. Та, что находилась у рукояти, вздрогнула, выдавила из нижней направляющей струйку ржавой пыли и осталась на месте.

Я так и знал.

Двигающаяся створка ударила Стража в бок. Бронзовые полосы на его корпусе заскрежетали по металлу. Его прижало к застывшей створке, но широкого зазора с её стороны всё ещё хватало, чтобы он не был раздавлен.

План сработал ровно наполовину.

Страж взревел без голоса — внутри него одновременно завертелись десятки шестерён. Он рванул ногу из пасти Клеща и поднял руку с крюками.

— Отпусти! Клещ, назад!

Клещ разжал челюсти на удар сердца позже, чем следовало.

Крюки метнулись вниз и сомкнулись на его передней руке выше кисти.

Клещ взвыл.

Страж потянул его к себе, в щель между корпусом и застывшей створкой. Я вцепился Клещу в загривок. Кирпич ухватил за шкуру на боку и попятился в глубину коридора. Маленькое тело натянулось между нами и железной рукой. В плече что-то сухо щёлкнуло.

— Тяни! Не отпускай его!

Совет был особенно полезен, потому что никто и так не собирался отпускать.

Двигающаяся створка продолжала давить на Стража. Медленно, с заклинами, но давила. Застывшая у рукояти только дрожала. Из стены за ней доносился ровный натужный гул. Команда на закрытие никуда не исчезла; старый механизм пытался двигать створку, но нижний угол заклинило в направляющей.

Игла спрыгнула с косяка и оказалась возле этого угла. Между её лапами лежала куча песка, ржавчины и металлической крошки. Она заскребла по ней когтями. Створка дёрнулась на толщину когтя и снова встала.

Нужно было что-то срочно делать, пока Страж не вырвался из ловушки и не разорвал Клеща напополам!

Друзья, небольшое объявление касательно выхода глав!

Новые главы теперь будут выходить раз в 2-3 дня, в связи с личной нагрузкой автора в последнее время. Большого запаса глав создать не получилось, но чтобы не разочаровывать вас, я решил, что лучше главы будут появляться медленнее, чем не выходить вовсе! Надеюсь на понимание с вашей стороны.

P.S. Не забывайте ставить лайки произведению и подписываться на автора! Дальше - больше! 𓨁6#'vp:>7J#0ttca`?9/w=:sni1qj:(s;=p40'vp:>7JЏ?бамкк'АЛНФТ'?&'q;h`=9.p40$<>&$"qxMЭчжза!Фтчгагpuo,'rulkf>6#$<>%nlrxSsto2%iqtwp-5sskjs.~c0c{z3?kzt)>?57*0>,66`b4gd0b=gf9n`:40hdB*zKb`?m1`7d>g(s>2q#7jfpv