Санинструктор

Глава 1. Призыв

Утро. Солнце еще толком не показалось из-за крыш, а уже непривычно жарко. Открываю окно настежь и вдыхаю полной грудью. Воздух пахнет пылью, тополиными почками и чем-то еще, неуловимым, что всегда появляется в мае. Я стою босиком на прохладном полу и смотрю, как во дворе нашей хрущевки сторож дядя Гриша поливает кусты сирени. Вода из шланга образует радугу.

Сегодня мне восемнадцать лет и три месяца. И, похоже, сегодня моя жизнь пойдет под откос.

— Вовка! Завтрак стынет! — кричит мама из кухни.

Ее голос звучит обыденно, но я слышу тревожные нотки. Она знает. Отец, наверное, тоже знает — вчера к соседу Димке пришла повестка, а мы с ним одногодки.

Иду на кухню, шлепая босыми ногами по линолеуму. На столе яичница и чай.

— Доешь и сходи в магазин, — говорит отец. — Хлеба возьми и молока.

Я выхожу из подъезда с авоськой в руках. Двор нашего микрорайона на окраине города наполнен обычной жизнью. Старушки на лавочке, мальчишки гоняют мяч, женщины развешивают белье. Мир такой знакомый и такой хрупкий. Все здесь мое — и старый тополь у третьего подъезда, под которым я впервые поцеловал Светку из параллельного класса, и песочница, где в детстве строил замки, и гаражи, по которым мы бегали с пацанами.

Иду мимо почтовых ящиков и почему-то замедляю шаг. Что-то заставляет меня подойти к нашему, хотя я никогда не проверяю почту. Открываю дверцу, и сердце пропускает удар — там лежит бумага. Еще не раскрыв ее, я уже знаю, что это такое. Повестка из военкомата.

Странное чувство охватывает меня — будто я уже переживал это когда-то или видел в кино. Я словно из другого времени, не отсюда, или прожил уже черт знает сколько жизней. Странное ощущение. Как будто где-то внутри знаю, что так и должно быть, что сегодня все изменится.

Возвращаюсь домой с хлебом, молоком и повесткой. Родители смотрят на бумагу в моей руке, и мама беззвучно плачет. Отец обнимает ее за плечи.

— Два года пролетят быстро, — говорит он, хотя я вижу, что сам в это не верит.

***

Военкомат похож на старую больницу — те же выкрашенные масляной краской стены и запах хлорки. В коридорах полно таких же, как я, — вчерашних школьников, студентов, работяг. Кто-то бравирует, кто-то угрюмо молчит. Кто-то пытается шутить, хотя шутки выходят натянутыми.

— Войнов! — выкрикивает фамилию медсестра.

Захожу в кабинет. Врач, немолодая женщина с усталыми глазами, даже не поднимает голову от бумаг.

— Раздевайся до трусов, — командует она.

Я снимаю рубашку, джинсы, носки. Стою посреди кабинета, чувствуя, как холодно босым ногам на линолеуме. Комиссия идет быстро — осмотр, простукивание, измерение давления, проверка зрения. Женщина что-то записывает в карточку.

— Жалобы есть?

Я молчу. Что я могу сказать? Что боюсь? Что мне страшно покидать дом? Что я толком и не дрался никогда? Что мои шестьдесят пять килограммов при росте метр восемьдесят — это сплошные кости, и я даже подтянуться не могу?

— Нет, — отвечаю я.

— Годен, — ставит она печать. — Следующий!

***

Дома готовятся к моему отъезду. Отец молчалив, но я замечаю, как он украдкой вытирает глаза, когда думает, что никто не видит. Мама суетится — стирает, гладит, собирает какие-то вещи в дорогу. Я смотрю на них и думаю, как постарели за последние месяцы. Отцу всего сорок пять, а кажется, что все шестьдесят. И седины прибавилось.

Вечером к нам приходят соседи, друзья, родственники. Все приносят какие-то гостинцы, похлопывают меня по плечу, дают советы. Тетя Валя со второго этажа принесла вязаные носки — «там, говорят, зимой холодно». Дядя Петя, отцовский друг, отводит меня на балкон и суёт в руку фляжку.

— Держи. Только не увлекайся.

Я киваю, хотя никогда не любил спиртного. Димка, мой школьный друг, приходит последним. Он сам получил повестку на другое число — уходит на две недели позже меня.

— Давай договоримся писать друг другу, — предлагает он. — Может, в одну часть попадем.

Мы обмениваемся рукопожатием, которое превращается в объятие. Никогда раньше мы не обнимались — не принято это у пацанов. А сейчас обнимаемся как родные.

Ночью не могу уснуть. Выхожу на балкон и смотрю на город, на звезды над многоэтажками, на мерцающие огни далеких окон. Где-то там живут люди, которым нет дела до моего призыва. Они спят, любят, ссорятся, смотрят телевизор, и их жизнь будет идти своим чередом, когда я уеду.

Город спит, но ночь живет своей жизнью. Где-то вдалеке воет собака, в кустах стрекочут сверчки, летают ночные бабочки. Природа существует по своим законам, не подчиняясь повесткам из военкоматов и человеческим страхам. Я смотрю на луну — она такая же, как сто, тысячу лет назад. Она видела войны, перемирия, революции, восхождения и падения империй. И она будет светить так же равнодушно и после нас.

Странное чувство охватывает меня — будто я вижу эту картину со стороны, из какого-то другого измерения. Я словно уже стар и вспоминаю эту ночь как далекое прошлое. Или, наоборот, еще не родился и вижу чью-то чужую жизнь. Странное ощущение несовпадения с самим собой, с этим моментом. Как будто я прожил уже несколько жизней, и в каждой из них стоял вот так на балконе перед чем-то неизвестным и пугающим.

Возвращаюсь в постель и долго ворочаюсь, пока наконец не проваливаюсь в тревожный сон, в котором пытаюсь выбраться из подо льда.

***

Утро отъезда выдается пасмурным. Небо затянуто тучами, и кажется, что сама природа сочувствует мне. Мы идем к военкомату — я, мама и отец. Мама несёт пакет с едой в дорогу, хотя я сказал, что не хочу есть. Отец тащит мою сумку — старую спортивную, с логотипом «Адидас». В сумке немного вещей — белье, носки, зубная щетка, бритва, фотографии родителей и Светки, блокнот для писем.

У военкомата уже толпа — призывники, родители, девушки. Многие плачут. Я вижу Игоря из параллельного класса, Серёгу из соседнего дома. Они приветственно машут мне. Мы держимся, стараемся улыбаться, хотя внутри всё сжимается от страха перед неизвестностью.

— Стройся! — командует офицер в форме, и мы неуклюже выстраиваемся в шеренгу.

Нас пересчитывают, сверяют с какими-то списками. Потом разрешают попрощаться с родными. Я обнимаю маму, и она вдруг начинает рыдать, уткнувшись мне в плечо.

— Я буду писать, — обещаю я. — Каждую неделю.

Отец крепко пожимает мне руку, затем притягивает к себе, хлопает по спине.

— Держись там, сынок, — говорит он хрипло. — Мы будем ждать.

Подходит Светка — она всё-таки пришла, хотя мы расстались два месяца назад. Она молча протягивает мне маленький сверток.

— Это талисман, — говорит она. — Открой, когда приедешь.

Я благодарно киваю, не находя слов. Хочется сказать что-то важное, но в горле стоит ком.

— По машинам! — командует офицер, и мы подчиняемся.

Нас рассаживают по «Уралам» — грузовикам с брезентовым верхом. Я забираюсь в кузов, устраиваюсь на жесткой скамейке. Рядом другие ребята, все притихшие, напряженные. Мотор рычит, машина трогается. Я смотрю на родителей сквозь прореху в брезенте — они стоят, взявшись за руки, и машут мне. Светка рядом с ними, закрывает лицо ладонью. Плачет, наверное.

Город проносится мимо — знакомые улицы, дома, парки. Всё, что составляло мою жизнь до сегодняшнего дня. Я стараюсь запомнить каждую деталь, каждый поворот, каждое дерево. Как будто собираю эти образы впрок, чтобы потом доставать по одному в долгие армейские вечера.

А потом город заканчивается, и начинается шоссе. По сторонам — поля, перелески, деревни с покосившимися домами. Природа словно разворачивает перед нами свою величественную панораму, напоминая, что есть мир за пределами городских джунглей. Мир, который существовал до нас и будет существовать после.

Я смотрю, как ветер колышет траву на обочине, как птицы взлетают с придорожных деревьев, как облака плывут по небу. Всё это живет своей жизнью, не зависящей от приказов и уставов. И где-то глубоко внутри зарождается странная мысль: может, я тоже часть этого великого целого? Может, даже то, что сейчас кажется трудностью, имеет какой-то высший смысл, который я пойму позже?

Через несколько часов «Урал» останавливается у распределительного пункта — большого серого здания с облупившейся штукатуркой, окруженного забором с колючей проволокой. Нас высаживают, строят в шеренгу. Кругом суета: грузовики, солдаты, офицеры. Мы — новобранцы, стоим, оглядываемся, не понимая, что к чему.

— Слушай сюда! — кричит человек в форме, с суровым лицом и громким голосом. — Здесь вас распределят по частям. Ждите своей очереди, не толкайтесь, не болтайте!

Нас заводят в длинный коридор, где пахнет сыростью и краской. На скамейках вдоль стен уже сидят другие призывники. Кто-то дремлет, кто-то курит, кто-то тихо переговаривается. Я сажусь на свободное место рядом с худощавым парнем с длинным носом и внимательными глазами. Он кивает мне.

— Иван, — представляется он. Голос у него тихий, но твердый. — А ты?

— Владимир, — отвечаю я, пожимая его руку. Ладонь у него холодная, но хватка крепкая.

— Откуда? — спрашивает он, доставая из кармана мятую пачку «Явы».

— Из Березовки. А ты?

— Из-под Тамбова. Деревня наша, Глинки называется. — Он закуривает, выпускает дым в потолок. — Думал, в колхозе останусь, там трактористов не хватает. Но нет, забрали.

Рядом с нами сидит другой парень — крепкий, с широкими плечами и открытым лицом. Он вмешивается в разговор.

— А я Андрей, из Сосновки, — говорит он, улыбнувшись. — Тоже на тракторе работал. Бронь не дали. А вы кем будете?

— Пока не знаю, — честно отвечаю я. — А ты?

— Говорят, в связисты определят, — пожимает плечами Андрей. — Ну, посмотрим.

В коридоре раздаются шаги, и к нам подходит высокий парень с резкими движениями и громким голосом. Его лицо пересекает тонкий шрам на левой щеке, что придает ему суровый вид.

— Эй, братва, я Петруха, из Воронежа! — объявляет он, будто на сцене. — Слышал, нас тут на полдня оставят, а потом по частям. Кто в курсе, куда лучше попасть?

— Да откуда нам знать? — хмыкает Иван. — Что дадут, то и будет.

Петруха садится рядом, не унимается, начинает рассказывать байки о своем городе, о драках с местными пацанами, о том, как однажды угнал мотоцикл у соседа. Его громкий голос и хохот привлекают внимание, вокруг собираются другие ребята. Кто-то поддакивает, кто-то смеется, кто-то просто слушает. Напряжение немного спадает — в этом гомоне есть что-то объединяющее.

Вдруг в конце коридора раздается крик. Мы оборачиваемся: двое призывников сцепились из-за места в очереди. Один, невысокий, но жилистый, толкает другого, более крупного, но явно нерешительного. Толпа вокруг гудит, кто-то подначивает, кто-то пытается разнять. Через минуту появляется офицер, молодой, с острыми чертами лица. На плечах у него какие-то знаки различия, но я пока не разбираюсь, что они значат.

— А ну, разошлись! — рявкает он. — Здесь вам не базар! Еще раз увижу — наряд вне очереди обоим!

Драчуны расходятся, бормоча что-то под нос. Офицер окидывает нас взглядом, будто оценивает, и уходит. Петруха хмыкает:

— Ну, началось. Видать, не скучно будет.

Ожидание тянется несколько часов. Нас вызывают по одному в кабинет, где за столом сидят несколько человек в форме. Они что-то записывают, задают вопросы, листают бумаги. Когда доходит моя очередь, я вхожу, стараясь держаться увереннее, чем чувствую.

— Войнов Владимир? — спрашивает один из них, с густыми бровями и хриплым голосом.

— Так точно, — отвечаю я, хотя не уверен, правильно ли это сказал.

— Санинструктором определили, — говорит он, ставя какую-то отметку в бумагах. — В учебную часть, под Ковров. Вопросы?

— Никак нет, — выдавливаю я, хотя вопросов куча. Какой из меня санинструктор? Я даже уколы делать не умею.

Выхожу из кабинета в смятении. Санинструктор… Что это вообще значит? Возвращаюсь к ребятам, сажусь рядом с Андреем.

— Ну что? — спрашивает он.

— Санинструктором, — говорю я. — А ты?

— Связист, — улыбается он. — Ну, хоть не стройбат. А то я слышал, там только лопатой махать.

Наконец нас собирают, объявляют, что пора ехать. Мы снова грузимся в «Урал», но теперь нас меньше — часть ребят отправили в другие стороны. Петруха, Иван и Андрей остаются со мной. Это немного успокаивает — хоть какие-то знакомые лица.

После распределительного пункта нас везут на вокзал. Там ждет поезд. Нас загружают в плацкарт, где полки жесткие, а окна едва открываются. В вагоне тесно, душно, но ребята быстро начинают обживаться. Кто-то достает карты, кто-то — бутерброды, кто-то просто смотрит в окно на проплывающие поля и деревни.

Ехать долго — почти сутки. Сначала все молчат, но через пару часов напряжение спадает. Петруха, как всегда, в центре внимания. Он достает из сумки старую губную гармошку и начинает наигрывать «Катюшу». Мелодия звучит не очень ровно, но всем нравится. Кто-то подпевает, кто-то хлопает в ладоши. Даже проводник, проходящий мимо, улыбается.

— Эй, Петруха, а что-нибудь посовременнее можешь? — кричит кто-то из дальнего купе.

— А чего тебе? Пьеху, что ли? — смеется Петруха. — Ну, держи!

И он начинает напевать «А жизнь продолжается», подыгрывая на гармошке. Получается смешно и душевно. Вагон оживает, ребята смеются, кто-то даже пытается подтанцовывать в узком проходе.

Иван, сидящий напротив меня, достает из кармана потрепанную книжку — «Как закалялась сталь». Он читает, но я вижу, что он больше делает вид — взгляд часто уходит в окно.

— Читаешь? — спрашиваю я, чтобы завязать разговор.

— Да так, — пожимает он плечами. — Дома начал, решил с собой взять. А ты читаешь?

— Не особо, — признаюсь я. — Больше на улице время проводил. Рыбалка, лес… Люблю природу.

— Это хорошо, — кивает Иван. — В армии, говорят, много по полям да лесам бегать придется. Пригодится.

Темнеет. Поезд останавливается на какой-то маленькой станции. Мы выходим размяться. На перроне холодно, пахнет мазутом и сыростью. Ребята закуривают, кто-то покупает у бабки пирожки с картошкой. Петруха, как обычно, находит приключения — он подходит к группе местных пацанов, что-то говорит, те смеются. Через минуту он возвращается с бутылкой мутного самогона.

— Ну, братва, за знакомство! — провозглашает он, поднимая бутылку.

Большинство отказывается, но несколько человек делают по глотку. Я тоже отказываюсь — не мое это. Андрей, сидящий рядом, качает головой.

— Этот Петруха везде себе приключения найдет, — говорит он. — Главное, чтоб нас за собой не потянул.

Поезд трогается, и мы возвращаемся в вагон. Ночь проходит неспокойно — кто-то храпит, кто-то ворочается, кто-то шепчется. Я смотрю в окно на темные силуэты деревьев и думаю о доме, о родителях, о том, что ждет впереди.

На следующий день, ближе к вечеру, поезд прибывает на станцию. Нас снова пересаживают в «Урал» и везут в часть. Ворота, КПП, часовой с автоматом. Мы выгружаемся, пытаемся выстроиться, но получается плохо — кто в чем, разного роста, не знаем, куда становиться. К нам подходит человек — невысокий и плотный.

— Равняйсь! Смирно! — командует человек в форме. Я пока не разбираюсь в званиях, но вижу, что он главный. Лицо у него квадратное, взгляд колючий.

— Вольно, салаги, — говорит он хриплым голосом. — Меня зовут прапорщик Кузнецов. Я ваш старшина. С этого момента вы в учебной части. Здесь вы проведете следующие четыре месяца, прежде чем отправиться в боевые подразделения. Здесь вы научитесь быть солдатами. Вопросы?

Все молчат.

— Хорошо. Сейчас пойдете на склад, получите форму, потом — в баню. Гражданскую одежду сдадите в каптерку. После бани — стрижка, ужин и отбой. Завтра начинается ваша новая жизнь, салаги.

***

Баня оказывается большим помещением с бетонным полом и рядами душевых леек. Вода то обжигающе горячая, то ледяная. Мы моемся быстро, торопливо, многие стесняются своей наготы перед чужими людьми. Потом — стрижка. Армейские парикмахеры работают быстро и грубо, машинкой снимая волосы под ноль. Я смотрю, как мои каштановые пряди падают на пол, смешиваясь с чужими волосами. Ещё одна часть прежней жизни, которую приходится оставить.

Форма сидит неуклюже — слишком жесткая, непривычная. Сапоги натирают ноги, ремень давит на живот, воротник царапает шею. Но когда я смотрю в зеркало в умывальнике, то вижу уже не Вовку Войнова, а кого-то другого — человека с серьезным, настороженным взглядом.

В казарме нас распределяют по койкам. Мне достается место у окна, рядом с Андреев. Напротив — Петруха и Иван. Мы быстро знакомимся с соседями — всего в нашем взводе тридцать человек, все новобранцы.

— А что это за часть вообще? — спрашиваю я у Андрея, когда мы застилаем койки по армейскому образцу — с идеально ровными углами.

— Ковров. Владимирская область, — отвечает он. — Говорят, здесь готовят специалистов для разных родов войск. Нам повезло — могли в стройбат загреметь.

Ужин проходит в большой столовой. Каша, хлеб, чай — все вроде бы съедобно, но безвкусно. Я вспоминаю мамины котлеты, домашний борщ, пирожки с яблоками и чувствую, как к горлу подступает комок. Нет, нельзя раскисать. Я украдкой смотрю на товарищей — кто-то ест с аппетитом, кто-то ковыряется в тарелке. Все устали, все притихшие. Два года — это очень долго.

После ужина — построение на плацу. Сумерки сгущаются, в казармах зажигаются желтоватые лампы. Старшина проверяет присутствие, зачитывает распорядок дня.

— Подъем в шесть ноль-ноль, — говорит он, выделяя каждое слово. — Физическая зарядка, утренний туалет, завтрак. Потом занятия согласно расписанию. Никаких увольнительных в ближайший месяц, так что даже не просите.

Я оглядываюсь вокруг, впитывая детали этого нового мира. Наша форма — стандартный армейский комплект образца 1969 года: гимнастерка защитного цвета из плотной хлопчатобумажной ткани, такие же брюки, заправленные в кирзовые сапоги, пилотка с красной звездой. На ремне — латунная бляха со звездой. Форма пахнет складом — нафталином и пылью. На некоторых гимнастерках видны потертости — явно не первый комплект выдали.

За плацем виднеется автопарк — несколько ГАЗ-66 с тентованными кузовами, пара «Уралов», похожих на тот, что привез нас, УАЗ-469 — командирский, наверное.

— Разойдись! — командует старшина. — Личное время до отбоя. В двадцать два ноль-ноль все должны быть в казарме.

В располагающемся неподалеку от плаца клубе крутят фильм «В бой идут одни старики». Несколько ребят направляются туда, но мне не до кино. Хочется просто посидеть, собраться с мыслями. Андрей приглашает меня в курилку — небольшую беседку рядом с казармой.

— Пойдем, — говорит он. — Там сейчас все собираются, знакомятся.

В курилке уже человек десять. Сизый дым клубится под потолком, пахнет «Беломором» и «Примой». Я сажусь на скамейку, слушаю разговоры.

— У меня дед всю войну прошел, — говорит высокий парень с родинкой на щеке. Его фамилия Березкин, имя не помню. — От Москвы до Берлина. Три ранения. Орден Красной Звезды, медаль «За отвагу».

— А мой отец на Даманском был, — подхватывает кто-то другой. — С китайцами воевал. Говорит, жарко там было.

Я молчу. В моей семье никто не воевал — дед по отцовской линии работал на заводе, имел бронь, а дед по матери умер еще до войны от туберкулеза. Мне нечем похвастаться, нечего рассказать.

— Я слышал, нас в Афганистан готовят, — вдруг говорит Петруха.

Все замолкают. Слово «Афганистан» звучит почему-то пугающе. Мы знаем, что там недавно произошла революция, что там дружественное нам правительство, но не более того.

— С чего ты взял? — спрашивает Андрей.

— Да в поезде разговор услышал, — пожимает плечами Петруха. — Офицеры между собой говорили. Там, вроде, неспокойно, могут наши войска ввести.

— Брешешь, — уверенно заявляет Иван. — Зачем нам в Афганистан? Это ж не наша территория.

— А на Кубе наши войска есть, — возражает Березкин. — И ничего.

Разговор переходит на международную политику, о которой никто из нас толком ничего не знает. Кто-то вспоминает «17 мгновений весны», кто-то — «Щит и меч». Мне становится скучно, и я выхожу из курилки.

Вечереет. Над частью зажигаются первые звезды. Где-то вдалеке играет радиола — доносятся обрывки песни Пьехи. По плацу идут два офицера в повседневной форме — зеленые фуражки, китель с погонами, брюки навыпуск. Один что-то эмоционально доказывает другому, размахивая руками.

Я сажусь на скамейку рядом с казармой и достаю из кармана сверток, который дала мне Светка. Разворачиваю — внутри маленький серебряный крестик на цепочке. Я удивленно смотрю на него — Светка никогда не была религиозной, да и я тоже. Крестики носить вроде как и не принято, можно проблем нажить. Но все равно почему-то приятно. Значит, беспокоится, хочет защитить.

Я прячу крестик в нагрудный карман гимнастерки. Вытаскиваю блокнот, который взял из дома, и начинаю писать письмо родителям. Рассказываю, что доехал нормально, что все хорошо, что кормят сносно, что ребята в части нормальные. Не пишу, что страшно, что тоскливо, что хочется домой. Зачем их расстраивать?

Из казармы выходит Андрей, садится рядом.

— Пишешь? — спрашивает он, закуривая.

— Ага, родителям.

— А я невесте буду писать, — говорит Андрей. — Мы с Нинкой перед самым призывом расписались. Она сейчас у меня в деревне живет, с моими родителями.

Он достает из нагрудного кармана фотографию — миловидная девушка в платье с цветочным рисунком улыбается в объектив.

— Красивая, — честно говорю я.

— Дождется, — уверенно кивает Андрей. — Она такая.

Он затягивается, выпуская дым в звездное небо.

— А ты кем хотел стать? — спрашивает он. — Ну, если бы не армия.

Я задумываюсь. Честно говоря, я не особо-то и задумывался о будущем. Жил как живется. Школа, друзья, природа. Люблю лес, реку, рыбалку. Часами мог сидеть у воды, смотреть, как течение несет листья, как ветер качает деревья. В этом есть что-то настоящее, вечное.

— Да не знаю, — наконец отвечаю я. — Никогда не задумывался. Просто жил. Люблю природу, тишину. Может, что-то с этим связано… А может, и нет. А ты?

— Хотел хозяйство свое завести, — говорит Андрей. — Ферму, коров, поля. Чтоб все свое было. Ну, теперь после армии посмотрим. Два года — не так долго, если подумать.

— Да, — соглашаюсь я, хотя два года кажутся мне вечностью. — Посмотрим.

Мы сидим молча, глядя на звезды. Где-то вдалеке играет радиола. Ночь обволакивает часть, и я чувствую, как тоска смешивается с чем-то новым — предчувствием, что жизнь, какой бы она ни была, только начинается.

Глава 2. Курс молодого бойца

Подъем врывается в сон, как взрыв гранаты из кино. Резкий, оглушительный крик старшины: «Рота, подъем!» — и топот сапог дневального по проходу между койками.

Я вскакиваю, еще не понимая, где нахожусь. Вокруг — хаос из наполовину одетых тел, скрип кроватей, чертыханье, звяканье пряжек ремней. На все про все — сорок пять секунд. За эти секунды нужно натянуть штаны, заправить в них нательную рубаху, надеть сапоги, застегнуть ремень.

— Войнов! Шевелись, мать твою! — орет старшина, и я понимаю, что отстаю от остальных.

Пальцы не слушаются, портянка сбивается, сапог не налезает. Наконец, кое-как справляюсь и выбегаю строиться. Холодное октябрьское утро обжигает лицо. Еще темно, плац освещают только тусклые фонари.

— На первый-второй рассчитайсь!

Начинается зарядка. Бег по периметру плаца, отжимания, приседания, подтягивания на турнике. Я задыхаюсь после первого круга. Подтянуться не могу ни разу — повисаю на перекладине, как мешок с картошкой, под насмешливым взглядом сержанта.

— Войнов, ты что, девочка? — спрашивает он. — Тебя что, мама на руках в школу носила?

Кто-то хихикает в строю. Я чувствую, как щеки горят от стыда.

— Никак нет, товарищ сержант, — выдавливаю я.

— Будешь каждый вечер по пятьдесят отжиманий делать, понял? Иначе останешься хлюпиком до дембеля.

— Так точно, товарищ сержант.

Умывание — это испытание водой. Ледяная струя из крана, ряд умывальников, толкотня. Кое-как ополаскиваю лицо, чищу зубы. Рядом Петруха — он, в отличие от меня, бодр и энергичен.

— Не дрейфь, Войнов, — подмигивает он мне. — Первая неделя самая тяжелая, потом втянемся.

Казарма преображается за считанные минуты. Кровати заправлены по уставу — «кирпичиком», тумбочки выстроены в линию, полы натерты. Старшина проходит между рядами, придирчиво осматривая каждую мелочь.

— Лапин, у тебя койка как у свиньи логово! Переделать! Березкин, где подворотничок? Пять нарядов вне очереди!

Завтрак в столовой — перловая каша, хлеб с маслом, чай. Я с удивлением обнаруживаю, что голоден как волк. Съедаю все до последней крошки и даже подчищаю за соседом, который морщится от перловки.

После завтрака — политинформация. Замполит, майор Чернов, зачитывает нам статью из «Красной Звезды» о ситуации в мире. Америка размещает в Европе ракеты «Першинг», Китай предъявляет территориальные претензии. НАТО проводит учения у наших границ.

— Товарищи курсанты, — говорит майор, сверкая очками, — международная обстановка сложная. Империалисты точат зубы на наши завоевания. Но советский народ и его вооруженные силы бдительны! Ваша задача — в совершенстве овладеть воинской специальностью, чтобы при необходимости дать отпор любому агрессору.

После политинформации нас разводят по учебным классам. Меня и еще пятерых ребят, назначенных санинструкторами, ведут в медицинский пункт — двухэтажное здание на окраине части.

Мы заходим в учебный класс, пропахший дезинфицирующими средствами и пылью. Это длинное помещение с рядами потертых деревянных столов, на которых аккуратно разложены медицинские принадлежности: бинты, шины, резиновые жгуты, вата, марлевые салфетки. На стене висят старые плакаты, выцветшие от времени, но все еще понятные: на одном изображена схема человеческого тела с обозначением артерий, на другом — пошаговая инструкция по обработке ран, на третьем — рисунки различных повязок. Свет из окон падает на доску, где мелом написано: «Первая помощь при кровотечениях».

Впереди стоит наш инструктор, капитан Соколов — высокий, подтянутый мужчина лет тридцати пяти с короткой стрижкой и строгим, но не злым взглядом. На его кителе поблескивают знаки различия, а голос звучит четко, как на плацу, но с ноткой терпения.

— Здравствуйте, товарищи курсанты, — говорит он спокойным голосом. — В ближайшие месяцы вы будете обучаться основам военно-полевой медицины. Это непростая, но очень важная специальность. От вашего умения и расторопности будет зависеть жизнь ваших товарищей. Садитесь, бойцы, — командует он, указывая на стулья. — Сегодня начнем с азов. Первая помощь при кровотечениях — это то, что может спасти жизнь вам или вашему товарищу. В бою времени на раздумья нет, действовать нужно быстро и правильно. Слушайте внимательно, потом будете отрабатывать на практике.

Мы рассаживаемся, кто-то неловко ерзает, кто-то шепчется, но Соколов одним взглядом заставляет всех замолчать. Он берет со стола указку и подходит к плакату с изображением кровеносной системы.

— Кровотечения бывают разные, — начинает он, указывая на рисунок. — И от того, какое именно кровотечение, зависит, как вы будете действовать. Первое — это «капиллярное кровотечение». Это когда кровь сочится мелкими каплями, как при поверхностных порезах или ссадинах. Такое обычно неопасно, останавливается само или после наложения простой повязки. Главное — обработать рану, чтобы не занести инфекцию. Понятно?

Мы киваем, хотя я замечаю, что некоторые ребята смотрят с недоумением. Соколов продолжает.

— Второе — «венозное кровотечение». Тут кровь течет медленно, но равномерно, цвет ее темный, почти бордовый. Это уже серьезнее. Происходит, когда повреждаются вены. Если рана глубокая, нужно наложить давящую повязку, чтобы сдавить сосуд и остановить кровопотерю. Но помните: повязка не должна быть слишком тугой, чтобы не перекрыть кровоток полностью — иначе ткани ниже раны начнут отмирать.

Он делает паузу, обводя нас взглядом, чтобы убедиться, что мы слушаем.

— И наконец, самое опасное — «артериальное кровотечение». Это когда кровь бьет фонтаном, пульсирующими толчками, цвет ярко-алый. Такое случается при повреждении артерий, и если не остановить, человек может потерять сознание или умереть за считанные минуты. Здесь нужен жгут, и накладывать его надо правильно. Сейчас покажу.

Соколов берет со стола резиновый жгут — длинную эластичную ленту с металлической пряжкой на конце. Он вызывает одного из бойцов, невысокого парня по фамилии Ковалев, и просит его закатать рукав гимнастерки.

— Смотрите внимательно, — говорит капитан, оборачивая жгут вокруг руки Ковалева, примерно на 5-7 сантиметров выше воображаемой раны. — Жгут накладывается только на конечности — руку или ногу. На шею его можно наложить, через руку, но об этом не в этот раз. Сначала делаем один оборот, чтобы жгут плотно прилегал, но не передавливал слишком сильно. Потом затягиваем через пряжку или делаем узел, если жгут без застежки.

Он демонстрирует, как затянуть жгут, чтобы он сдавил артерию, но не повредил ткани. Ковалев морщится, но молчит.

— Важно: под жгут обязательно подкладываем записку с указанием времени наложения. Почему? Потому что жгут нельзя держать больше часа-полутора, иначе начнется некроз тканей. Если медпомощь задерживается, жгут надо ослаблять каждые 30-40 минут на несколько секунд, чтобы дать крови пройти, а потом снова затягивать. И еще: жгут всегда накладывается поверх одежды или ткани, чтобы не повредить кожу.

Соколов ослабляет жгут, снимает его с руки Ковалева и показывает нам, как правильно сложить его обратно.

— Теперь давящая повязка, — продолжает он, беря бинт. — Это для венозных кровотечений или как временная мера при артериальных, если жгута нет. Берем бинт или любую чистую ткань, складываем в несколько слоев, прикладываем к ране и туго перевязываем, чтобы сдавить сосуд. Главное — не переборщить, чтобы не нарушить кровообращение.

Он показывает, как наматывать бинт на руку, делая ровные витки, и закреплять его узлом. Потом поворачивается к нам.

— А теперь ваша очередь. Разбивайтесь по парам и отрабатывайте. Сначала жгут, потом повязка. Я буду проверять.

Я оказываюсь в паре с Ковалевым. Он улыбается, закатывает рукав.

— Давай, доктор, не подведи, — подмигивает он.

Беру жгут, стараясь вспомнить все, что говорил Соколов. Руки слегка дрожат, но я стараюсь не показывать волнения. Оборачиваю жгут вокруг его руки, выше локтя, делаю один оборот, затягиваю. Получается не очень плотно, и я затягиваю сильнее, но Ковалев морщится.

— Эй, не переусердствуй, а то руку отрежешь, — шутит он.

Ослабляю немного, проверяю, чтобы жгут не скользил, и закрепляю пряжку. Потом беру бинт для давящей повязки. Мои пальцы, всегда казавшиеся мне неуклюжими, вдруг обретают странную ловкость. Бинт ложится ровно, витки аккуратные, узел получается тугим, но не передавливающим. Я отступаю назад, осматриваю свою работу. Выглядит неплохо.

Соколов подходит, окидывает взглядом мою перевязку, проверяет жгут, слегка тянет за края, чтобы убедиться, что он держится.

— Неплохо, Войнов, — говорит он с легкой одобрительной улыбкой. — Руки у тебя хорошие, ловкие. Только больше уверенности. На поле боя нет места для сомнений. Если будешь мешкать, можешь не успеть спасти человека. Понял?

— Так точно, — отвечаю я, чувствуя, как внутри разливается тепло от похвалы, но в то же время и тревога. А что, если я действительно не успею? Если растеряюсь?

Теперь моя очередь быть «раненым». Ковалев берет жгут, начинает накладывать его на мою руку. Его движения резкие, но точные — видно, что он привык работать руками. Жгут сдавливает кожу, но терпимо. Потом он накладывает повязку, немного путаясь с бинтом, но в итоге справляется.

— Ну как, жить будешь? — смеется он.

— Буду, — киваю я, потирая руку, когда он снимает жгут.

Соколов обходит всех, проверяет работу, делает замечания. Кому-то советует затягивать жгут сильнее, кому-то — не путать витки бинта. Наконец он возвращается к своему столу, хлопает в ладоши, привлекая внимание.

— На сегодня достаточно, бойцы. Запомните: кровотечение — это не шутка. От ваших действий зависит жизнь. Тренируйтесь, отрабатывайте движения до автоматизма, чтобы в стрессовой ситуации руки сами знали, что делать. Завтра продолжим с переломами и шинами. Разойдись!

Мы начинаем собирать вещи, сворачивать бинты, укладывать жгуты. Я чувствую усталость, но и какое-то странное удовлетворение. Впервые за время в армии мне кажется, что я могу быть полезным, что у меня есть дело, которое я способен освоить. Но в глубине души все равно сидит страх: а что, если на деле все будет совсем не так, как в классе? Что, если я не справлюсь?

После занятий — обед. Борщ, каша с тушенкой, компот. Снова все съедаю подчистую. Потом — строевая подготовка на плацу.

— Нале-во! Напра-во! Кругом марш! — командует сержант Мухин, коренастый парень с Урала, отслуживший уже год.

Мы топчемся по плацу под октябрьским дождем, пытаясь попасть в ногу. У меня никак не получается повернуться четко, как требует устав. Сержант выдергивает меня из строя.

— Войнов, ты на гражданке медведей дрессировал? Почему поворачиваешься как бревно? Смотри, как надо!

Он демонстрирует идеальный поворот — четкий, на каблуке, с разворотом всего тела на 90 градусов.

— Повторяй! — командует он.

Я пытаюсь, но выходит неуклюже. Сержант морщится.

— Десять дополнительных поворотов после ужина, — выносит он приговор. — И чтобы к концу недели крутился как юла!

После строевой подготовки — занятия по уставу. Скучнейшая лекция о правилах внутреннего распорядка, обязанностях солдата, правах командиров. Я с трудом удерживаюсь от зевоты. Рядом Петруха что-то рисует на полях конспекта — кажется, карикатуру на старшину.

Вечером — ужин и личное время. Но какое это личное время, если нужно успеть постирать подворотнички, почистить сапоги, написать письмо домой и сделать дополнительные упражнения, назначенные сержантом?

Я сижу на табурете возле своей койки, драю сапоги ваксой и куском фланели. Рядом Андрей чистит свои.

— Как первый день, Вовка? — спрашивает Андрей. — Привыкаешь?

— Привыкаю, — отвечаю я, сам не очень в это веря. — А ты как?

— Нормально, — пожимает он плечами. — Мне в деревне и не такая работа доставалась. Вставать в пять, траву косить, скот кормить. По сравнению с этим армия — курорт.

Он смеется, и я вымученно улыбаюсь в ответ. За окном уже стемнело, над казармами горят редкие фонари. Где-то играет гармошка — наверное, Петруха снова устроил концерт. В казарме пахнет ваксой, оружейным маслом, дешевым мылом и солдатским потом. Запахи армейской жизни, к которым придется привыкнуть.

Перед отбоем я отжимаюсь пятьдесят раз, как приказал сержант. Вернее, пытаюсь отжаться — после пятого раза руки дрожат и подгибаются.

Отбой застает меня врасплох — только лег, только закрыл глаза, и вот уже снова команда «Подъем!»

***

Дни сливаются в один бесконечный марафон. Подъем, зарядка, занятия, наряды, отбой. Каждый день одно и то же, но постепенно я начинаю замечать изменения в себе. Форма, еще месяц назад казавшаяся неудобной и чужой, теперь сидит как влитая. Сапоги больше не натирают ноги. Автомат из чего-то чуждого превратился в привычный предмет, который я могу разобрать и собрать с закрытыми глазами за 45 секунд. Что странно, словно раньше этим занимался.

Капитан Соколов оказался прав — у меня действительно есть способности к медицине. Я легко запоминаю названия лекарств, симптомы болезней, алгоритмы оказания первой помощи. На практических занятиях мои руки действуют точно и уверенно. Я научился делать инъекции, накладывать шины, останавливать кровотечения.

— У тебя талант, Войнов, — говорит капитан после очередного занятия, где я первым справился со всеми заданиями. — Может, после армии в медицинский поступишь?

Я неопределенно пожимаю плечами. Никогда не думал о карьере врача. Но мысль западает в голову.

Физически я тоже меняюсь. Тело, всегда бывшее худым и слабым, начинает обретать форму. Мышцы укрепляются, выносливость растет. Теперь я могу подтянуться пять раз, пробежать три километра без одышки, отжаться тридцать раз. До нормативов еще далеко, но прогресс очевиден.

Мой взвод постепенно превращается в единый организм. Мы учимся действовать слаженно, чувствовать локоть товарища. Конечно, без конфликтов не обходится. Есть задиры, есть тихони, есть откровенные лодыри. Но все это становится частью общей жизни.

В начале ноября нас впервые вывозят на полигон — огромное поле в двадцати километрах от части, изрытое окопами и заграждениями. Здесь мы учимся стрелять боевыми патронами, метать гранаты, оказывать помощь в «боевых» условиях.

— Допустим, боец ранен в живот, — инструктирует капитан Соколов, указывая на манекен, лежащий в окопе. — Ваши действия, Войнов?

Я быстро осматриваю «раненого», замечаю «рану» с торчащими «внутренностями» (на самом деле резиновыми имитаторами).

— При ранениях живота с выпадением внутренностей нельзя вправлять органы обратно, — четко докладываю я. — Необходимо наложить влажную стерильную повязку, по возможности дать обезболивающее из аптечки и эвакуировать раненого в медпункт.

— Правильно, — кивает капитан. — Действуй.

Я быстро накладываю повязку, вкалываю в бедро манекена шприц-тюбик с «промедолом» (на самом деле пустой) и подаю сигнал санитарам-носильщикам. Двое ребят из моей группы подбегают с носилками, мы аккуратно перекладываем «раненого» и уносим в безопасное место.

— Четыре минуты, — смотрит на секундомер капитан. — Неплохо, но можно быстрее. На поле боя у вас не будет столько времени.

После занятий мы возвращаемся в часть на ГАЗ-66 — армейском грузовике с крытым кузовом. Трясет немилосердно, но никто не жалуется. Все устали, но довольны — сегодня мы впервые почувствовали себя настоящими солдатами.

В столовой нас ждет праздничный ужин — жареная картошка с тушенкой, компот и даже печенье. По случаю приближающихся ноябрьских праздников нам дают улучшенное питание.

— Это еще что, — говорит сидящий рядом Березкин, уплетая картошку. — На 7 ноября обещают настоящий пир — с салатом, колбасой и даже тортом!

— Торт? В армии? — не верю я.

— Точно тебе говорю. Мой брат в прошлом году здесь служил, рассказывал.

После ужина — просмотр фильма в Ленинской комнате. Крутят «Офицеры» — старая картина, но все смотрят, затаив дыхание. Особенно впечатляет сцена боя в пустыне. Я украдкой смотрю на лица товарищей — кто-то смахивает слезу, кто-то напряженно сжимает кулаки.

Вечером, перед отбоем, я пишу письмо родителям. Рассказываю, что у меня все хорошо, что осваиваю военную медицину, что здоровье отличное. Не пишу, что первую неделю каждый вечер тихо плакал в подушку от усталости и тоски по дому. Не пишу, что на стрельбище испугался грохота выстрелов и выронил автомат, за что получил наряд вне очереди. Зачем их расстраивать?

***

Ноябрьские праздники проходят действительно празднично. 7 ноября — парад на плацу, торжественное построение, вынос знамени части. Все в парадной форме: фуражки вместо пилоток, парадные ремни с начищенными до блеска бляхами, белые перчатки. Командир части, полковник Степанов, произносит торжественную речь о значении Октябрьской революции, о доблести советских вооруженных сил, о нашей ответственности перед Родиной.

После парада — праздничный обед, как и обещал Березкин. Салат «Оливье» (правда, все же без колбасы), куриный суп, гуляш с пюре, компот и даже кусок торта «Прага» на десерт. Настоящий пир! Мы едим медленно, смакуя каждый кусок, растягивая удовольствие.

Вечером — концерт художественной самодеятельности в клубе части. Выступает ансамбль песни и пляски дивизии, потом самодеятельные артисты. Петруха исполняет на гармошке попурри из военных песен, Иван читает стихи Твардовского, три парня из соседнего взвода показывают акробатические номера. Неожиданно для всех Андрей выходит на сцену и поет «Темную ночь» — у него оказывается прекрасный баритон. Зал аплодирует стоя.

После концерта — танцы. В клуб приглашены девушки из соседнего гарнизонного городка, в основном служащие штаба и медсестры из госпиталя. Их немного, но и это праздник для солдатских глаз, отвыкших от женского общества.

Я стою у стены, не решаясь пригласить кого-нибудь. Танцевать не умею, да и робею перед девушками. Петруха и Андрей напротив, нарасхват — кружат в вальсе то одну, то другую партнершу. Петруха замечает меня, подмигивает и подводит ко мне невысокую брюнетку в голубом платье.

— Это Марина, медсестра из госпиталя, — представляет он. — А это Вовка, мой друг. Он тоже, между прочим, медик. Будущий военврач!

— Вовсе не врач, — смущаюсь я. — Просто санинструктор.

Марина улыбается и протягивает руку:

— Потанцуем, санинструктор?

Я неуклюже веду её в медленном танце под «Землянку» в исполнении ВИА «Пламя». Наступаю на ноги, краснею, извиняюсь. Марина смеется — не обидно, а как-то по-доброму:

— Ничего, до дембеля научишься.

После танцев обмениваемся адресами — Марина обещает написать. Я не особо верю, но все равно приятно.

Праздники заканчиваются, и снова начинаются будни. Но теперь они кажутся не такими тягостными. То ли я привык, то ли действительно стало легче.

В середине ноября выпадает первый снег. Просыпаемся утром — а за окном все бело. Красиво, но это означает дополнительную работу — чистить плац, дорожки, территорию автопарка. Работаем с лопатами весь день, к вечеру руки гудят, спина ноет. Но странным образом я чувствую удовлетворение от этой простой физической работы.

В конце ноября начинаются практические занятия в госпитале. Нас, шестерых санинструкторов, распределяют по отделениям. Мне достается хирургическое. Капитан Соколов представляет меня заведующему — майору медицинской службы Гришину, грузному мужчине с седыми висками и пронзительными голубыми глазами.

— Это курсант Войнов, — говорит Соколов. — Способный парень, быстро схватывает.

— Посмотрим, — хмыкает Гришин. — У меня не академия, а госпиталь. Здесь теория без практики — пустой звук.

Первый день в госпитале — шок. Одно дело учиться на манекенах и друг на друге, и совсем другое — видеть настоящих больных с настоящими ранами и травмами. В хирургическом отделении лежат в основном солдаты и офицеры с травмами, полученными на учениях, с аппендицитами, с переломами.

— Войнов, держи зажим, — командует майор Гришин, когда я ассистирую ему на операции по удалению аппендикса у молодого лейтенанта.

Я держу инструмент трясущимися руками, стараясь не упасть в обморок от вида крови и внутренностей. Майор работает быстро, уверенно, его руки двигаются с удивительной точностью. Через двадцать минут все закончено.

— Не так страшно, как думал, а? — усмехается майор, снимая перчатки

— Н-нормально, — выдавливаю я, чувствуя, как ноги становятся ватными.

— Иди умойся, — советует Гришин. — Первый раз всех штормит. Потом привыкнешь.

После смены в госпитале я возвращаюсь в казарму. Меня переполняют впечатления — и страшные, и удивительные. Я видел то, чего никогда раньше не видел — человеческие органы, кровь, процесс хирургического вмешательства. И что самое удивительное — я не убежал, не упал в обморок. Я смог.

— Ну как, доктор? — спрашивает Андрей, когда я плюхаюсь на койку. — Много крови?

— Достаточно, — отвечаю я. — Но это… интересно.

— Ну ты даешь, — качает головой Андрей. — Меня от вида крови тошнит, а тебе интересно.

Я пожимаю плечами. Сам не ожидал от себя такого.

Практика в госпитале продолжается три недели. За это время я участвую в шести операциях, научился делать перевязки, ставить капельницы, обрабатывать раны. Майор Гришин, поначалу относившийся ко мне скептически, к концу практики явно меняет мнение.

— А ты не так безнадежен, Войнов, — говорит он, когда я самостоятельно снимаю швы пациенту с послеоперационной раной. — Руки у тебя хорошие, глаз острый. Если бы еще характер покрепче…

— Так точно, товарищ майор, — киваю я, принимая и похвалу, и критику.

В середине декабря нас снова вывозят на полигон — на этот раз для комплексных учений. Мороз стоит крепкий, градусов пятнадцать. Снег скрипит под сапогами, дыхание превращается в облачка пара. Мы движемся по заснеженному полю, отрабатывая наступление. Взвод разворачивается в цепь, перебежками продвигается вперед, залегает, снова перебегает. Сержанты имитируют пулеметный огонь противника, мы должны «подавить огневые точки» и продолжить наступление.

В какой-то момент объявляют вводную: «Боец ранен в ногу, сильное кровотечение». Я срываюсь с места, по-пластунски ползу к «раненому» — манекену, установленному на открытом участке. Над головой свистят холостые, вокруг рвутся взрывпакеты, имитирующие минометный обстрел. Добираюсь до манекена, быстро накладываю жгут, делаю перевязку, вкалываю «обезболивающее», вытаскиваю «раненого» в безопасное место. Все это время в голове звучит голос капитана Соколова: «На поле боя у вас не будет времени на раздумья. Действуйте быстро, четко, уверенно».

После учений — разбор полетов. Командир роты, капитан Лебедев, анализирует наши действия, отмечает ошибки, хвалит за правильные решения.

— Войнов, — обращается он ко мне, — ты действовал грамотно. Быстро добрался до раненого, правильно оказал помощь, эвакуировал. Но! — он поднимает палец. — Ты забыл о собственной безопасности. Слишком долго находился на открытом участке. В реальном бою тебя бы самого подстрелили, и кто тогда помогал бы раненым?

Я киваю, принимая замечание. Он прав, я действительно слишком увлекся оказанием помощи и забыл об осторожности.

— Запомните все, — продолжает капитан, обращаясь уже ко всему взводу. — Санинструктор — не просто медик. Он боец, который должен уметь и стрелять, и оказывать помощь, и действовать в составе подразделения. Потерять санинструктора в бою — значит поставить под угрозу жизни многих бойцов.

Вечером, после возвращения в часть, я долго не могу заснуть. В голове крутятся слова капитана Лебедева. «В реальном бою тебя бы самого подстрелили»… А будет ли он, этот реальный бой? Зачем нас так готовят, если советские войска давно не участвовали в боевых действиях? Последний конфликт был на Даманском, и то десять лет назад.

На соседней койке ворочается Андрей.

— Не спишь? — спрашиваю шепотом.

— Не-а, — отвечает он. — Думаю.

— О чем?

— О разном. О доме, о Нинке. И о том… слышал, что Петруха говорил? Про Афганистан?

— Да брось, — отмахиваюсь я. — Мало ли что Петруха выдумает.

— А вот и не выдумка, — серьезно говорит Андрей. — Сегодня в штабе разговор слышал. Замполит с начштаба говорили. Что-то там серьезное намечается. Правительственные войска против душманов воюют, наши советники там. А теперь, говорят, готовят ввод регулярных частей.

— Да ладно, — не верю я. — Зачем нам туда лезть? Это же другая страна, не наша.

— А Куба тоже не наша, — пожимает плечами Андрей. — А помощь оказываем. Интернациональный долг, понимаешь?

Я молчу. Интернациональный долг — понятие из учебника истории, из газетных передовиц. Его нельзя потрогать, ощутить. Но если Андрей прав, и нас действительно готовят к отправке в Афганистан… От этой мысли становится не по себе.

— Ладно, спи, — говорит Андрей, поворачиваясь к стене. — Утро вечера мудренее.

Я закрываю глаза, но сон не идет. За окном воет декабрьский ветер, где-то вдалеке лает собака. Я думаю о доме, о родителях, о Светке. Думаю о словах Андрея. И о том, что судьба, похоже, готовит мне испытание посерьезнее, чем тяготы учебки.

Глава 3. Добровольцы

Утро 25 декабря 1979 года выдалось морозным. Градусник за окном казармы показывал минус 23. Иней покрыл оконные стекла причудливыми узорами, а дыхание превращалось в плотные облачка пара.

— Рота, подъем! — раздался привычный крик старшины.

Мы уже научились вскакивать с коек по первому звуку команды. Быстро одеваюсь, заправляю постель «кирпичиком», как положено по уставу. За три месяца учебки такие вещи стали автоматическими.

После завтрака — внеочередное построение. Странно, по распорядку сейчас должны быть занятия по тактической подготовке. Выходим на плац. Мороз пробирает даже сквозь шинель. Топчемся на месте, чтобы не замерзнуть. Рядом со мной Андрей — за эти месяцы мы стали настоящими друзьями.

— Что за спешка, интересно? — шепчет он.

Я пожимаю плечами. Ходили слухи о каких-то учениях после Нового года, но до праздников еще неделя.

На плац выходит командир части, полковник Громов, с ним — начальник штаба и замполит. Лица у всех серьезные.

— Товарищи курсанты, — начинает полковник, и по его тону я понимаю — случилось что-то важное. — Сегодня ночью правительство Демократической Республики Афганистан обратилось к Советскому Союзу с просьбой о военной помощи в борьбе с контрреволюционными бандами. Руководство нашей страны приняло решение оказать братскому афганскому народу интернациональную помощь.

По рядам проходит шепот. Значит, Петруха был прав. Значит, не зря нас так готовили последние месяцы.

— В соответствии с приказом командования, — продолжает полковник, — наша часть выделяет личный состав для формирования мотострелковой роты, которая в составе ограниченного контингента советских войск будет направлена в ДРА для выполнения интернационального долга.

Я чувствую, как холодок пробегает по спине, и дело не в морозе.

— Нам оказана высокая честь, — голос полковника звучит торжественно. — Наша часть — одна из первых, кого командование выбрало для этой ответственной миссии. Это знак доверия, товарищи курсанты! Знак признания высокой боевой подготовки нашего личного состава.

Полковник делает паузу, обводит взглядом строй.

— Сейчас нам нужны добровольцы. Лучшие из лучших. Те, кто готов с честью выполнить свой воинский и интернациональный долг. Те, кто не подведет Родину в трудную минуту.

Снова пауза. На плацу стоит такая тишина, что слышно, как скрипит снег под сапогами офицеров.

— Добровольцы, шаг вперед!

Я стою неподвижно, глядя прямо перед собой. Афганистан… Это ведь настоящая война, что бы там ни говорили о «помощи братскому народу». Я вспоминаю родителей, дом, Светку. Думаю о том, что еще толком не жил, не успел ничего сделать, увидеть.

И вдруг замечаю движение слева. Андрей делает шаг вперед. За ним — Ванька, потом еще кто-то, кого не вижу.

С правого фланга выходит Петруха. Он смотрит на меня выжидающе. И я понимаю — они ждут. Мои товарищи, с которыми я делил тяготы учебки, ждут, что я тоже сделаю этот шаг.

Сам не знаю как, но я оказываюсь рядом с ними. Будто какая-то сила вытолкнула меня из строя. Ведь не хотел, точно не хотел, но пацаны же. Как я могу остаться, если они идут?

Полковник кивает, удовлетворенно оглядывая нас — группу добровольцев, вышедших из строя.

— Родина не забудет вашего мужества, товарищи бойцы, — говорит он. — Остальные свободны. Добровольцам остаться на плацу.

Строй расходится. Нас, добровольцев, оказывается человек сто из всей роты.

К нам подходит замполит, майор Чернов.

— Следуйте за мной, товарищи, — говорит он. — Сейчас проведем собеседование, потом — медкомиссия.

Мы идем за ним в штаб, молчаливые, еще не осознавшие до конца, что только что произошло. Андрей идет рядом со мной.

— Ты чего вышел? — спрашиваю я шепотом.

— А ты? — отвечает он вопросом на вопрос.

— Я за тобой.

— А я потому, что… — он на секунду задумывается. — Потому что так надо.

В штабе нас по одному вызывают в кабинет замполита. Я захожу, когда очередь доходит до меня.

— Присаживайтесь, Войнов, — кивает майор на стул.

Я сажусь, вытянувшись по стойке смирно.

— Расслабьтесь, — говорит замполит. — Это не допрос. Просто хочу понять, почему вы вызвались добровольцем.

Я молчу, не зная, что ответить. Сказать, что вышел за компанию? Что не хотел выглядеть трусом перед товарищами?

— Я… хочу выполнить свой долг, товарищ майор, — выдавливаю наконец.

Замполит смотрит на меня внимательно, потом кивает.

— Хорошо, Войнов. Я посмотрел вашу характеристику. Вы хорошо освоили программу санинструктора, капитан Соколов вас хвалит. У вас есть опыт работы в госпитале. Это ценно. В полевых условиях медики на вес золота.

Он делает пометку в лежащем перед ним блокноте.

— Все, Войнов, вы свободны. Идите на медкомиссию.

Медосмотр проходит быстро. Врачи записывают рост, вес, проверяют зрение, слух, простукивают грудную клетку, меряют давление. Все формально — решение уже принято, и если нет явных противопоказаний, нас отправят в Афганистан.

Вечером нас собирают в Ленинской комнате. Перед нами выступает командир формируемой роты, капитан Столяров — кадровый офицер лет тридцати, с жестким, волевым лицом и внимательным взглядом.

— Товарищи бойцы, — говорит он, расхаживая перед нами. — С этого момента вы — 3-я мотострелковая рота 860-го отдельного мотострелкового полка. Завтра начинается боевое слаживание. У нас будет две недели перед отправкой. За это время мы должны стать единым организмом. От этого будет зависеть выполнение боевой задачи и ваша жизнь.

Он представляет нам командиров взводов — лейтенантов Громова, Павлова и Шаталина. Молодые офицеры смотрят на нас оценивающе. Мы тоже разглядываем их — с этими людьми нам предстоит идти в бой.

— Завтра получите новое обмундирование и снаряжение, — продолжает капитан. — Оружие останется то же, что вы получили в учебке. Вопросы?

Ваня поднимает руку.

— Разрешите, товарищ капитан? Сержант Лапин.

— Слушаю, сержант.

— А какая там… обстановка? В Афганистане?

Капитан на мгновение задумывается, словно решая, сколько нам можно сказать.

— Сложная, — отвечает наконец. — В апреле там произошла революция, к власти пришла народно-демократическая партия. Но остались силы, которые хотят вернуть старые порядки. Бандформирования, которые называют душманами. Они нападают на правительственные войска, на мирное население, устраивают диверсии. Наша задача — помочь законному правительству восстановить порядок.

— Они хорошо вооружены? — спрашивает кто-то.

— Достаточно хорошо, — кивает капитан. — В основном трофейное оружие, но есть и современное — поставки из-за рубежа. Но не это главное. Главное — они знают местность, умеют воевать в горах, пользуются поддержкой части населения. Поэтому нам придется нелегко.

В комнате воцаряется тишина. Каждый переваривает услышанное.

— Еще вопросы? — спрашивает капитан. — Нет? Тогда все свободны. Завтра подъем в 5:30, начинаем работать.

***

Следующие две недели проходят в изнурительных тренировках. Мы отрабатываем тактику действий в горной местности, стреляем по движущимся мишеням, учимся оказывать помощь в полевых условиях. Я получаю новый комплект снаряжения — помимо стандартной санитарной сумки, мне выдают специальный рюкзак с расширенным набором медикаментов и инструментов. Празднования нового года, проходит в учебных окопах на стрельбище. После чего все чистят оружие.

— В горах рассчитывать придется только на себя, — говорит капитан Соколов, лично инструктируя меня. — До ближайшего госпиталя может быть несколько часов пути. Тебе придется не только оказывать первую помощь, но и поддерживать раненого до эвакуации.

Он показывает мне, как делать блокады при ранениях конечностей, как накладывать шины в полевых условиях, как использовать подручные средства при отсутствии медикаментов.

— И главное, Войнов, — говорит он напоследок, — не забывай, что ты не только медик, но и боец. В случае чего должен уметь и из автомата стрелять, и гранату бросить. Санинструктор — не безоружный ангел милосердия, а полноценный член боевого подразделения.

Я киваю, запоминая каждое слово. Все это может пригодиться там, куда мы едем. Конечно же перспектива, стрелять в людей совсем меня не устраивает. Всю свою жизнь я пытался решать конфликты мирным путём. Возможно из-за трусости, а возможно просто из-за нежелания махать кулаками.

В один из дней, возвращаясь с полигона, я замечаю у ворот части бездомную собаку — небольшую, лохматую, неопределенной породы. Она жмется к забору, поджав хвост, глядит на проходящих мимо солдат голодными глазами.

Мне становится жалко ее. Достаю из кармана кусок хлеба, припрятанный с обеда, присаживаюсь и протягиваю ей.

— На, держи, — говорю тихо. — Не бойся.

Пес (теперь я вижу, что это кобель) осторожно подходит, принюхивается и аккуратно берет хлеб с моей ладони. Потом смотрит на меня благодарными карими глазами. Я осторожно глажу его по голове. Шерсть свалялась, в ней колтуны, но пес явно не дикий — привык к людям.

— Войнов, ты чего застрял? — окликает меня Андрей.

— Да вот, собака тут, — отвечаю я, поднимаясь. — Голодная.

— Пошли, скоро вечерняя поверка, — торопит Андрей. — Не хватало еще на губу попасть из-за дворняги.

Я неохотно иду за ним, оглядываясь на пса. Тот сидит у забора, провожая меня взглядом.

На следующий день я снова вижу его в том же месте. И снова делюсь хлебом. Пес уже не так боится, подходит ближе, виляет хвостом. Я замечаю, что левое ухо у него порвано — видимо, в драке с другими собаками.

— Ты, брат, боец, — говорю я, поглаживая его по голове. — Раненый, но не сдаешься. Я вот совсем не боец…

Пес лижет мне руку. От этого прикосновения теплого шершавого языка что-то сжимается внутри. Вспоминается наш Шарик, который жил у нас в деревне, когда я был маленьким.

В тот день у меня с собой оказывается тушенка — выпросил на кухне у знакомого повара, хотел перекусить после стрельб. Но решаю отдать ее псу. Тот набрасывается на еду с такой жадностью, что становится ясно — не ел несколько дней.

— Войнов, ты теперь каждый день будешь с этой шавкой возиться? — спрашивает подошедший Петруха.

— А что такого? — пожимаю плечами. — Жалко ведь.

— Тебе бы о себе подумать, — хмыкает он. — Через неделю в Афган улетаем, а ты о собаках печешься.

Я не отвечаю. Петруха не злой парень, просто практичный. А у меня всегда было мягкое сердце — мама часто говорила, что это и достоинство, и недостаток одновременно, особенно когда приходил домой с разбитым носом.

По какой-то неведомой мне причине, я никогда не бежал от драки, но при этом и почти никогда не отвечал, просто получая по лицу. Я даже заступался за друзей и подруг, или лучше сказать принимал побои за них. Было пару раз отвечал. Один хулиган, даже отступил. Меня хвалили, говорили что молодец, а я удовлетворения от этого не получал никакого.

На третий день пес уже ждет меня у ворот, как будто знает мое расписание. Виляет хвостом, даже повизгивает от радости. Я приношу ему остатки каши и кусок колбасы, выменянный у старшины на пачку сигарет (сам я не курю, но сигареты при возможности приобретаю).

Пес ест, а потом вдруг напрягается, принюхивается к моей санитарной сумке, которую я несу через плечо.

— Что, нравится запах? — улыбаюсь я.

Расстегиваю сумку, достаю бинт. Пес тянется к нему носом, потом садится и смотрит на меня вопросительно.

— Ты что, санитарная собака? — удивляюсь я. — Откуда ты взялся такой?

На следующий день я провожу эксперимент. Прошу Андрея спрятаться за складом, а сам даю псу понюхать его пилотку и командую: «Ищи!». Сам не знаю, почему решил, что пес поймет команду. Но он понимает! Принюхивается и бежит прямо к складу, находит Андрея и приводит меня к нему.

— Ни фига себе, — изумляется Андрей. — Да это же готовая поисковая собака! Может, он из погранвойск сбежал?

— Не похоже, — качаю головой. — Скорее, был чьей-то домашней собакой, а потом потерялся. Но его явно дрессировали.

Я решаю показать пса лейтенанту Громову. Рассказываю ему о своем открытии, демонстрирую, как собака реагирует на запахи медикаментов, как ищет человека по запаху.

Лейтенант задумывается.

— Занятно, — говорит он наконец. — Но что ты предлагаешь, Войнов? Взять его с собой в Афганистан?

— А почему нет, товарищ лейтенант? — осмеливаюсь я. — Собака может пригодиться. Она может находить раненых, предупреждать об опасности. В госпитале говорили, что собаки чувствуют приближение приступа у больных эпилепсией за несколько минут.

Лейтенант смотрит на меня с сомнением.

— Это не игрушки, Войнов. Мы едем не на пикник. Собака может погибнуть, может помешать в критической ситуации. И кто будет за ней ухаживать?

— Я буду, товарищ лейтенант, — говорю твердо.

Лейтенант вздыхает, потом неожиданно улыбается.

— Ладно, черт с тобой. Подготовь собаку, покажи ее ветеринару. Если он даст добро — возьмем.

— Так точно, товарищ лейтенант! — отвечаю я, с трудом сдерживая радость.

Следующие дни, помимо обычных тренировок, я посвящаю своему новому другу. Вычесываю колтуны из шерсти, кормлю, лечу ранку на ухе. Оказывается, что пес знает базовые команды: «сидеть», «лежать», «ко мне». Я учу его находить предметы с запахом лекарств, искать «раненых». Он схватывает все на лету.

— Надо бы имя ему дать, — говорит Андрей, наблюдая за моими тренировками.

— Я уже придумал, — киваю. — Назову его КМБ. В честь курса молодых бойцов, он ведь тоже проходит.

Так у нашей роты появляется необычное пополнение — лохматый пес КМБ, неофициальный санитарный пес. Ветеринар части осматривает его, делает прививки, выдает справку о том, что собака здорова и может сопровождать подразделение. Лейтенант Громов, к моему удивлению, выбивает у начальства разрешение на перевозку собаки как «специального имущества».

— Только смотри, Войнов, — предупреждает он. — Чтобы не было проблем. Сам кормишь, сам убираешь. И чтобы польза была.

— Будет польза, товарищ лейтенант, — обещаю я.

***

Утром получаем последние инструкции, проверяем снаряжение. Вечером — погрузка в машины. Нас везут на аэродром, где ждет транспортный самолет Ан-12.

Перед отлетом нам разрешают написать письма домой. Я сижу в Ленинской комнате, грызу кончик ручки, думаю, что написать родителям.

«Дорогие мама и папа, — пишу я наконец. — У меня все хорошо. Наша часть переводится в новое место службы. Точный адрес сообщу позже, когда прибудем на место. Не волнуйтесь за меня. Служба идет нормально, я многому научился. Стал санинструктором, помогаю бойцам. Даже собаку завел — нашел бездомного пса у части, выходил его. Назвал КМБ. Он очень умный, знает команды, находит вещи по запаху. Командир разрешил взять его с собой. Так что я не один.

Поздравляю вас с Новым, 1980 годом! Желаю здоровья, счастья, всего самого хорошего. Не скучайте без меня. Передавайте привет всем нашим.

Скоро снова напишу. Ваш сын Владимир».

Потом пишу короткое письмо Светке. Хочется написать многое — о том, как скучаю, как часто вспоминаю наши встречи, как достаю ее фотографию из кармана гимнастерки. Но пишу только общие фразы — о службе, о товарищах, о том, что перевели в другую часть. И только в конце добавляю: «Помню каждую минуту, проведенную с тобой. Жду встречи».

КМБ пропускают на борт самолета без проблем. Он спокойно сидит у моих ног, когда мы размещаемся в грузовом отсеке Ан-12. Всем выдают сухой паек — хлеб, консервы, сахар. Мы с Андреем сидим рядом, пристегнувшись к откидным сиденьям вдоль борта.

Двигатели ревут, самолет начинает разбег по взлетной полосе. Я смотрю в иллюминатор на уходящую землю и думаю: когда я увижу ее снова? И увижу ли вообще?

КМБ кладет голову мне на колени, словно чувствуя мое состояние. Я глажу его по загривку, и мне становится чуть легче.

Полет долгий. Многие пытаются спать, но из-за шума двигателей и неудобных сидений это почти невозможно. Я достаю блокнот и записываю свои мысли, чувства. Может, когда-нибудь перечитаю эти строки и вспомню этот полет в неизвестность.

К утру самолет начинает снижаться. В иллюминаторе видны горы — огромные, величественные, совсем не похожие на наши холмы. Афганистан. Страна, о которой я до недавнего времени знал только из школьных уроков географии.

Самолет жестко приземляется на бетонную полосу. Двигатели замолкают. Открывается рампа, и в салон врывается яркий солнечный свет и поток горячего воздуха. Несмотря на январь, здесь тепло, градусов пятнадцать.

— Прибыли, — говорит Андрей, поднимаясь и поправляя ремень автомата.

Я тоже встаю, беру свою санитарную сумку, проверяю, все ли на месте. КМБ настораживается, принюхивается к незнакомым запахам.

— Пойдем, дружище, — говорю я ему. — Будем выполнять интернациональный долг.

Мы выходим из самолета и ступаем на землю Афганистана.

***

Нас размещают в палаточном городке на окраине аэродрома. Вокруг — песок, камни, чахлая растительность. Вдали виднеются горы — суровые, неприступные. Небо ярко-синее, без единого облачка. Солнце печет немилосердно даже в январе.

Лейтенант Громов собирает нас на построение.

— Товарищи бойцы, — говорит он. — Мы прибыли в Демократическую Республику Афганистан для выполнения интернационального долга. Наша задача — оказание помощи правительству ДРА в борьбе с контрреволюционными бандами. Мы — одно из первых подразделений 40-й армии, переброшенных сюда. В ближайшие дни ожидается прибытие основных сил.

Он обводит нас взглядом.

— Обстановка сложная. 31 декабря, в Кабуле произошла смена власти. К руководству партией и страной пришел товарищ Бабрак Кармаль. Бывший генеральный секретарь Амин смещен с поста. Это стабилизирует ситуацию, но возможны провокации со стороны враждебных элементов.

Мы слушаем молча, переваривая информацию. Значит, не просто помощь правительству, а смена этого самого правительства? Становится не по себе.

— С завтрашнего дня начинаем боевое патрулирование, — продолжает лейтенант. — Будем обеспечивать безопасность аэродрома и прилегающих территорий. Всем быть предельно внимательными и осторожными. Огонь открывать только по моей команде или в случае явной угрозы жизни. Вопросы?

— Разрешите, товарищ лейтенант? — поднимает руку Ваня. — А местное население — оно как к нам относится?

— По-разному, — отвечает лейтенант. — В городах в основном доброжелательно. В сельской местности сложнее. Многие поддерживают контрреволюционные силы. Поэтому будьте бдительны. Но помните: мы пришли помогать афганскому народу, а не воевать с ним. Наша задача — установление мира и порядка.

Вечером, сидя у костра перед палаткой, мы обсуждаем услышанное. Рядом со мной Андрей, Петруха, Ванька и еще несколько ребят. КМБ лежит у моих ног, настороженно принюхиваясь к незнакомым запахам.

Глава 4. Первое задание

Утро встречаю в палатке, под тремя армейскими одеялами. Ночью в Кабуле неожиданно похолодало, и мы проснулись от пронизывающего холода. Странно: днем жара за тридцать, а ночью можно замерзнуть. Такие перепады температуры — первое, к чему приходится привыкать в Афганистане.

— Подъем, — негромко говорит дневальный, проходя между рядами раскладушек.

Я открываю глаза, сажусь на койке. КМБ лежит у моих ног, свернувшись калачиком. Его теплое дыхание согревало мои ноги всю ночь. Услышав шорох, он поднимает голову, смотрит вопросительно.

— Все нормально, дружище, — шепчу я ему. — Просто утро.

Быстро одеваюсь, умываюсь ледяной водой из рукомойника у входа в палатку. Холод пробирает до костей. Ваня, умывающийся рядом, чертыхается.

— Ну и страна, — бурчит он, растирая покрасневшее от холода лицо. — То жара невыносимая, то холодрыга. Как тут вообще люди живут?

— Привыкли, наверное, — пожимаю плечами. — Как и мы привыкнем.

После завтрака — построение. Капитан Столяров объявляет, что сегодня у нашей роты первое боевое задание: патрулирование дороги, ведущей от аэродрома к городу. Мы должны обеспечивать безопасность колонн с грузами и техникой, прибывающих из Союза.

— Задача ясна? — спрашивает капитан, оглядывая строй.

— Так точно! — отвечаем хором.

— Разойдись, подготовиться к выезду. Сбор через двадцать минут у КПП.

Я быстро проверяю свою санитарную сумку: бинты, шприцы, анальгин, промедол в шприц-тюбиках для экстренного обезболивания, антибиотики, жгуты, ножницы, пинцеты. Все на месте. Дополнительно беру флягу с водой, сухой паек, запасные патроны для автомата.

КМБ крутится рядом, тихо поскуливая. Он словно чувствует, что мы отправляемся не на обычную прогулку, а на боевое задание.

— Да, дружище, — киваю я ему, — сегодня будем работать.

Мне немного не по себе. До сих пор мы только обустраивали лагерь, проводили тренировки, изучали местность. Настоящего боя еще не было. Первое задание звучало одновременно захватывающе и пугающе, как первый прыжок с парашютом или первый поцелуй — никогда не знаешь, чем это закончится.

К КПП подъезжают два БТР и три УАЗа. Мой взвод садится в машины. Я попадаю в УАЗ-санитарку — джип с красным крестом на борту. Со мной едут Андрей и сержант Бурмистров, командир нашего отделения, который сразу же заявил о своей командирской позиции, заняв переднее сиденье.

— Ну что, доктор, готов? — спрашивает сержант, усаживаясь рядом со мной.

— Так точно, товарищ сержант, — отвечаю я, пытаясь говорить уверенно.

— Да ладно тебе, — усмехается он. — Все мы боимся первого раза. Главное, делай то, чему учили, и будет нормально.

КМБ запрыгивает в машину последним, устраивается между мной и Андреем. Сержант хмурится, но ничего не говорит — он уже привык к тому, что собака всегда со мной.

Колонна трогается. Мы выезжаем за ворота лагеря и направляемся к дороге. Вокруг — пыльная равнина, вдали — горы, уходящие в облака. Пейзаж величественный и пугающий одновременно.

Дорога представляет собой разбитую грунтовку, местами замощенную камнем. По обеим сторонам — редкие деревья, сухие кусты, иногда — глинобитные домики-мазанки. Местные жители — мужчины в халатах и чалмах, женщины, укутанные с головы до ног, — провожают нашу колонну настороженными взглядами.

— Глаза и уши открыты, головы на шарнирах! — говорит по рации капитан Столяров, едущий в головном БТР. — Обращайте внимание на любые подозрительные предметы на дороге, на странное поведение местных. Докладывайте обо всем необычном.

Мы медленно движемся вдоль дороги, внимательно осматривая окрестности. Жара нарастает с каждым часом. В машине становится душно, приходится открыть окна. КМБ высунул морду в окно, с интересом принюхиваясь к новым запахам. Его уши трепетали на ветру, делая его похожим на самолет, готовый взлететь. Я не мог не улыбнуться при виде этой картины.

— Смотри, Войнов, твой пес прям как локатор работает, — хмыкнул Андрей. — Может, ему антенну на спину прицепить? Будет наш мобильный радар.

— Зря смеешься, — отозвался я. — КМБ лучше любого радара. У него нюх на неприятности.

Как будто услышав мои слова, пес внезапно насторожился. Его уши поднялись, шерсть на загривке встала дыбом, и из горла вырвалось тихое рычание.

— Что там? — спросил я, пытаясь увидеть, куда смотрит собака.

КМБ не отрывал взгляда от небольшой глинобитной постройки, стоявшей примерно в пятидесяти метрах от дороги. С виду — обычная мазанка, каких тут сотни.

— Сержант, — говорю я, — собака что-то чувствует. Там, у той мазанки.

Бурмистров передает по рации:

— «Сокол-1», это «Сокол-3». У нас подозрение на мазанку справа. Собака проявляет беспокойство.

— Принято, «Сокол-3», — отвечает голос капитана. — Останавливаемся. Проверим.

Колонна останавливается. Из головного БТР выпрыгивают бойцы, занимая позиции вдоль дороги. Капитан Столяров подходит к нам.

— Ну, Войнов, показывай, на что твоя собака реагирует, — говорит он.

Я выхожу из машины, КМБ следует за мной. Пес уверенно тянет меня к мазанке.

— Товарищ капитан, разрешите проверить? — спрашиваю я.

Капитан кивает, жестом приказывая бойцам прикрывать нас.

Мы с КМБ осторожно приближаемся к строению. Это небольшой глинобитный домик с плоской крышей, без окон. Пес уверенно подводит меня к стене мазанки, начинает скрести лапами землю, тихо рыча. Я оглядываюсь на капитана и получаю знак продолжать. Подозвав двух бойцов с лопатами, я указываю на место, где КМБ что-то почуял.

— Копайте здесь, только осторожно.

Солдаты начинают аккуратно снимать верхний слой грунта. Через несколько минут лопата ударяется о что-то твердое.

— Стоп! — командует капитан. — Всем отойти.

К нам быстрым шагом приблизился старший лейтенант Громов. В отличие от остальных, нервничающих и напряженных, он выглядел спокойным, как удав после обеда.

Все отходят подальше, оставив лейтенанта одного возле опасного места. Медленно опускается на колени, Громов достаёт инструменты: проволочку, ножницы, маленькую лопатку и индикатор, чутко реагирующий на металл. Надев толстые перчатки и защитные очки, осторожно начинает работу.

Первым делом снимает верхний слой грунта, действуя маленькой лопаточкой, словно ювелир — бережно, медленно, стараясь не повредить механизм. Через пять минут под тонким слоем грязи проступил металлический корпус. Лейтенант замер, пристально глядя на предмет размером чуть меньше ладони. Индикатор мигал красным, сообщая о наличии металла.

— Ого, — присвистнул он через минуту.

Аккуратно, миллиметр за миллиметром, очистив края корпуса, Громов заметил небольшую пластинку с кнопкой сверху. Понял: это нажимная мина. Провёл инструментом вдоль краев, обнаружил тонкую нить детонатора. Видимо вооружившись терпением, приложил инструмент к тонкой металлической проволочке, тянувшейся от кнопки внутрь механизма. В учебке нам рассказывали что необходимо перерезать её, иначе любое прикосновение запустит взрыв.

Два раза вздохнул глубоко, успокоился и приступил. Взгляд неподвижен, рука двигается медленно и ровно. Щёлкнул — проволочка разрезана, мина обезврежена. Наконец встал, отряхнувшись от пыли, поднял руку вверх — знак остальным: дорога снова открыта.

Всё это время я стою рядом с КМБ, не веря тому, что произошло. Мой пес только что спас кого-то от подрыва.

— Молодец, Войнов, — капитан похлопал меня по плечу. — И четвероногий товарищ твой тоже на высоте. Награди его чем-нибудь за службу.

Я достал из кармана сухарь, который предусмотрительно захватил с завтрака (зная, что в рационе КМБ сухари занимают почетное первое место), и торжественно вручил его псу.

— Вот так, дружище. Ты сегодня главный герой! — увидев тяжелый взгляд Громова, добавил — Вместе со старшим лейтенантом Громовым разумеется. Троекратное ура…

КМБ принял угощение с достоинством, как будто понимал значимость момента, а затем с хрустом разгрыз сухарь, мгновенно превратив героический образ в образ обычной голодной собаки.

Капитан отдает приказ продолжать движение, но теперь впереди колонны идут два солдата с миноискателями. КМБ тоже продолжает принюхиваться, но больше ничего подозрительного не обнаруживает.

К концу дня мы возвращаемся в лагерь. За время патрулирования было обнаружено три мины и один самодельный фугас. Обошлось без жертв и потерь.

На вечернем построении капитан Столяров отмечает работу всех, кто отличился. Особо выделяет Громова, саперов и… меня с КМБ.

— Рядовой Войнов проявил смекалку и инициативу, — говорит капитан. — Благодаря ему и его служебной собаке была предотвращена диверсия, которая могла привести к многочисленным жертвам.

После построения ко мне подходит майор Иванов, начальник медслужбы нашего батальона.

— Войнов, это правда, что твоя собака нашла мины? — спрашивает он.

— Так точно, товарищ майор, — отвечаю я. — КМБ почуял их как-то и показал, где копать.

Майор задумчиво смотрит на пса, который сидит рядом со мной, довольный вниманием.

— Надо бы его официально оформить, — говорит майор. — Как санитарно-розыскную собаку. Будет получать довольствие.

— Было бы здорово, товарищ майор, — говорю я. — Только как это сделать?

— Предоставь это мне, — отвечает Иванов. — Напишу рапорт командиру батальона. После сегодняшнего он точно подпишет.

Уже в палатке, лежа на раскладушке, я думаю о прошедшем дне. О том, как боялся перед выездом, как сжималось сердце от каждого шороха. И о том, как КМБ, простая бездомная собака, которую я подобрал возле части, спас нас всех.

— Спасибо тебе, дружище, — шепчу я, почесывая его за ухом.

Мои мысли уже далеко отсюда, в письме домой, которое напишу завтра. Пора написать что я в Афганистане. Конечно, я не смогу рассказать родителям всю правду — о минах, о возможной засаде. Но напишу, что у меня все хорошо, что КМБ теперь официальная служебная собака, что служба идет нормально.

***

Следующие две недели проходят в постоянных патрулях, проверках дорог, сопровождении колонн. КМБ становится настоящей звездой батальона — за это время он помогает обнаружить еще несколько мин, а однажды предупреждает о засаде, начав рычать за несколько минут до того, как душманы открывают огонь.

В конце января, майор Иванов приносит мне документ — официальное свидетельство о том, что собака КМБ зачислена в штат батальона как санитарно-розыскная. Теперь пес считается военным имуществом, имеет жетон с номером, будет получать довольствие.

— Держи, Войнов, — говорит майор, протягивая бумагу. — Все официально. Твой пес теперь служит Родине.

Я не могу сдержать улыбки, глядя на документ. В душе разливается тепло — маленькая, но такая важная для меня победа. КМБ теперь не просто бездомная дворняга, а полноценный боевой товарищ.

— Спасибо, товарищ майор, — говорю я, пытаясь сохранить серьезное выражение лица.

Вечером я записываю в дневник всё, что произошло за эти две недели. С первых дней в Афганистане веду эти записи — для себя, для памяти. Может, когда-нибудь перечитаю и вспомню, как всё было.

***

В начале февраля нас поднимают по тревоге в пять утра. Наспех завтракаем, получаем боекомплект. Взвод грузится в два БТР и один ГАЗ-66. Мы с КМБ — в кунге ГАЗона, вместе с Андреем, Ваней, Петрухой и еще тремя бойцами.

— Куда едем? — спрашиваю я Андрея, который по своим связистским каналам всегда узнаёт новости раньше других.

— Кишлак Дарульаман, — отвечает он, проверяя автомат. — Там вчера обстреляли афганцев из народной милиции. Говорят, крупная банда, человек пятьдесят. Мы на поддержку идём.

Я чувствую, как внутри всё холодеет. До сих пор мы в основном патрулировали дороги, сопровождали колонны. Выстрелы были где-то только далеко. А тут — полноценная операция.

КМБ, словно чувствуя моё напряжение, кладёт голову мне на колени. Я механически глажу его, пытаясь успокоиться.

— Не дрейфь, Вовка, — говорит Петруха, хлопая меня по плечу. — Прорвёмся. Главное, голову не подставляй. Это мне не страшно у меня-то пустая.

Час езды по разбитым дорогам, и мы прибываем к кишлаку. Это скопление глинобитных домиков, разбросанных по склону невысокого холма. Вокруг — голая, выжженная солнцем земля, редкие деревья.

На окраине нас встречает афганский офицер — невысокий смуглый мужчина в советской форме без знаков различия. Он что-то оживлённо объясняет нашему капитану, размахивая руками.

— Душманы ушли в горы, — переводит капитан Столяров, собрав командиров. — Но в кишлаке могли остаться их пособники. Нужно провести проверку, поискать оружие, боеприпасы.

Нас разбивают на группы по 4-5 человек. Каждой группе поручают проверить определённый сектор кишлака. Я иду с Андреем, Петрухой и лейтенантом Громовым. КМБ, естественно, с нами.

Мы заходим в первый дом. Внутри полумрак, запах кизяка и пряностей. Женщина в чадре пятится в угол, закрывая собой двух маленьких детей. Громов, немного знающий фарси, пытается объяснить, что мы не причиним вреда, просто ищем оружие. Она что-то отвечает, указывая на крышу.

— Говорит, мужчины забрали всё оружие и ушли вчера, — переводит Громов.

Мы проверяем дом — заглядываем в каждый угол, ощупываем глиняные стены, ища тайники. КМБ обнюхивает всё вокруг, но не проявляет беспокойства.

Следующие три дома — такая же картина. Женщины, дети, старики. Молодых мужчин почти нет — либо ушли с душманами, либо прячутся.

В пятом доме КМБ вдруг настораживается, начинает принюхиваться к полу у дальней стены. Мы внимательно осматриваем это место. Петруха ножом поддевает одну из глиняных плиток пола, и под ней обнаруживается тайник. Внутри — два автомата Калашникова, несколько гранат и коробка с патронами. Оружие новое, смазанное, явно подготовленное к использованию.

— Смотри-ка, — присвистывает Петруха. — А старик говорил, что никакого оружия нет.

Хозяин дома, сухощавый старик с седой бородой, что-то быстро говорит, указывая на соседние дома. Громов хмурится, пытаясь перевести.

— Говорит, это не его оружие. Духи вчера принесли, заставили спрятать. Угрожали убить его семью.

— Андрей, вызови старшего, — говорю я. — Пусть разбираются.

Пока Андрей связывается по рации с командиром взвода, я осматриваю дом. КМБ продолжает принюхиваться, но больше ничего не находит. В углу сидят две женщины — одна совсем молодая, почти девочка, вторая постарше. Они испуганно смотрят на нас, прижимая к себе детей.

Мне становится не по себе. Что, если старик говорит правду? Что, если духи действительно заставили его спрятать оружие? В такой ситуации любой бы согласился, лишь бы защитить семью.

Приходит лейтенант Громов с двумя афганскими милиционерами. Они забирают старика и найденное оружие. Женщины начинают плакать, дети тоже. Я стою, не зная, что делать, чувствуя себя виновным в их горе.

— Да ладно тебе, Войнов, — говорит Петруха, заметив мой взгляд. — Не переживай. Разберутся. Если он не замешан, отпустят.

Мы продолжаем обыскивать дома. В общей сложности проверяем около двадцати жилищ. Еще в двух находим оружие — тоже с помощью КМБ. Пес безошибочно чует запах оружейной смазки, пороха, взрывчатки.

К вечеру возвращаемся в расположение. Я устал физически и морально. Весь день наблюдал страх в глазах местных жителей, и это тяжело. Они боятся нас — говорящих на непонятном языке. Боятся душманов, которые могут вернуться и отомстить за сотрудничество с шурави (так они называют советских солдат). Боятся всех и вся.

В палатке я падаю на раскладушку, не снимая сапог. КМБ ложится рядом, кладет голову на лапы. Он тоже устал.

— Эй, Войнов, не спи, — толкает меня Андрей. — Пошли, ужинать зовут.

В столовой — большой брезентовой палатке — шумно. Все обсуждают результаты операции. Оказывается, всего в кишлаке нашли 12 автоматов, 3 пулемета, несколько ящиков гранат и патронов, самодельную радиостанцию.

— Гнездо настоящее, — говорит лейтенант Громов, уплетая кашу с тушенкой. — Командир говорит, они оттуда обстреливали трассу Кабул — Джелалабад. Многие водители погибли.

— А что со стариком, которого забрали из того дома? — спрашиваю я.

— Афганцы увезли его в город, на допрос, — отвечает Громов. — Там разберутся.

Ночью я долго не могу заснуть, ворочаюсь на жесткой раскладушке.

КМБ тихо поскуливает во сне, дергает лапами. Ему, наверное, тоже снится что-то тревожное.

— Тише, дружище, — шепчу я, гладя его по голове. — Все хорошо. Мы справимся.

Постепенно усталость берет свое, и я проваливаюсь в тяжелый сон.

***

Утром нас снова отправляют на патрулирование, на этот раз — в сторону перевала Саланг. Дорога здесь узкая, петляющая между горами, с одной стороны — отвесная скала, с другой — пропасть. Идеальное место для засады.

Я еду в кунге ГАЗ-66, оборудованном под передвижной медпункт. Со мной — фельдшер Стройнов из медсанбата, опытный медик, служивший еще в Венгрии в 1956-м. Андрей, Петруха, сержант Бурмистров, КМБ как всегда, рядом.

— Ну что, санитар-доброволец, — говорит Стройнов, закуривая, — как тебе служба?

— Нормально, товарищ старшина, — отвечаю я.

— Нормально, — хмыкает он. — Это пока. Вот дойдем до перевала, там узнаешь, что такое настоящая служба. На Саланге духи как у себя дома. Каждый камень знают, каждую тропинку. Обстреливают колонны постоянно.

Я киваю, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги. КМБ, будто улавливая мое состояние, прижимается теснее.

— Собака-то у тебя хорошая, — говорит Стройнов, глядя на КМБ. — Сколько уже мин нашла?

— Шесть, товарищ старшина. И еще в трех домах помогла обнаружить тайники с оружием.

— Вот видишь, — кивает Стройнов. — Уже не зря здесь. Может, еще кого-нибудь спасет сегодня.

Его слова оказываются пророческими. Не доезжая километра до перевала, КМБ вдруг начинает беспокоиться, скулить, рваться к двери кунга.

— Что с ним? — спрашивает Стройнов.

— Что-то учуял, — отвечаю я, пытаясь успокоить пса. — Надо остановиться и проверить.

Глава 5. Крещение огнем

Колонна останавливается по сигналу Бурмистрова. Я докладываю по рации командиру:

— Товарищ лейтенант, КМБ чует что-то подозрительное впереди. Разрешите проверить?

— Разрешаю, Войнов, — отвечает Громов. — Выдвигайтесь с группой прикрытия. Только осторожно.

БТРы разворачиваются, занимая позиции для прикрытия дороги. Петруха, Андрей, и еще двое бойцов выдвигаются вместе со мной. КМБ бежит впереди, принюхиваясь к каждому камню.

Дорога здесь совсем узкая — справа отвесная скала, слева крутой обрыв. Если бы я хотел устроить засаду, то выбрал бы подобное место.

— Смотри, следы, — Андрей указывает на еле заметные отпечатки обуви, ведущие вверх по склону.

— Недавние, — кивает Петруха, приседая и рассматривая отпечаток. — Земля еще не успела высохнуть.

КМБ вдруг останавливается и начинает тихо рычать, глядя вверх на скалы. Шерсть на загривке встает дыбом.

— Отходим, — командует сержант, командир группы прикрытия. — Громов, это Бурмистров. Кажется, мы обнаружили место засады.

Не успевает он договорить, как со скал доносится резкий выкрик на фарси, и в тот же миг гремит выстрел. Пуля ударяет в камень в полуметре от моих ног, осколки разлетаются в стороны. После следующих выстрелов замертво падает Стройнов, которому я должен был лишь помогать. И честно мысли у меня не о том что я увидел первую смерть от пули в близи, а о том, что я остался единственным медиком и это пугает гораздо больше.

— В укрытие! — кричит сержант, и мы бросаемся к валунам у обочины.

Со скал обрушивается шквал огня. Стреляют из автоматов и пулемета. Пули свистят над головой, рикошетят от камней. Воздух наполняется звоном гильз, запахом пороха и пылью от разбитых камней.

Я вжимаюсь в землю за валуном, крепко держа автомат. КМБ рядом, тоже прижимается к земле. Сердце колотится так, что, кажется, выпрыгнет из груди. Первая настоящая перестрелка — не тренировка, не учения.

— Бурмистров, доложи обстановку! — звучит в рации голос Громова.

Сержант с трудом достаёт рацию, отвечает:

— Нас обстреливают со скал. Точное количество противника неизвестно. Пулемет и несколько автоматов. Мы заняли укрытие за валунами.

— Держитесь! Выдвигаем БТР для поддержки!

Петруха, лежащий рядом со мной, приподнимается и дает короткую очередь в сторону скал.

— Думаешь, попадешь? — спрашиваю я, пытаясь перекричать стрельбу.

— А хрен их знает! — ухмыляется он. — Главное, чтоб головы не поднимали!

Сержант Бурмистров организует нашу оборону. Мы отстреливаемся короткими очередями, экономя патроны. Откуда-то слева начинает работать наш пулемет — видимо, Громов выдвинул огневую группу.

Бой длится минут десять, когда я слышу крик слева:

— Я ранен! Санитара!

Оглядываюсь и вижу, что один из наших, Новиков из первого взвода, сидит, прислонившись к камню, и держится за ногу. На штанине расплывается темное пятно.

— Прикройте! — кричу я сержанту.

— Ходу, мы прикроем! — кивает Сидоренко. — Петруха, дай очередь по тем скалам!

Петруха открывает огонь, я пригибаюсь и короткими перебежками, вместе с КМБ, добираюсь до раненого. Новиков бледен, губы сжаты от боли.

— Где болит? — спрашиваю я, доставая санитарную сумку.

— Нога, выше колена, — шипит он сквозь зубы. — Кажется, пуля застряла.

Быстро осматриваю рану. Волнение и страх словно отступили. Остались лишь инстинкты и знания которые я получил в учебке. Всё как в тумане, на автомате.

Пуля вошла в переднюю поверхность бедра, повредив мышцу. Крови много, но, к счастью, бедренная артерия не задета — иначе кровь бы фонтанировала.

— Терпи, сейчас обезболю, — говорю я, доставая шприц-тюбик с промедолом.

Протираю кожу спиртом, делаю укол. Затем вскрываю индивидуальный перевязочный пакет, накладываю стерильную подушечку на рану и плотно бинтую. Нога все еще кровоточит, но уже не так сильно.

— Нужно эвакуировать! — кричу сержанту. — Он потерял много крови!

— Сейчас! Подождите, пока БТР подойдет!

Над головой свистят пули, воздух звенит от стрельбы. Я защищаю собой раненого, стараясь не думать о том, что сам могу получить пулю в любой момент. КМБ лежит рядом, вздрагивая от каждого выстрела, но не убегает.

Наконец, с рёвом двигателя, к нам пробивается БТР. Его башенный пулемет бьет по скалам, заставляя душманов пригнуть головы.

— Грузите раненого! — кричит старший лейтенант Громов из люка.

Вместе с Андреем, подбежавшим на помощь, поднимаем Новикова и заносим его в БТР. Забираемся следом. КМБ запрыгивает последним.

Внутри душно. БТР разворачивается, прикрывая отход остальной группы. Я проверяю пульс Новикова — частый, но сильный. Значит, шок не критический.

— Как он? — спрашивает Громов, не отрывая глаз от триплекса.

— Ранение в бедро, пуля в мягких тканях, — докладываю я. — Кровотечение умеренное, артерия не задета. Обезболил, наложил повязку. Нужна срочная эвакуация в госпиталь.

— Понятно, понятно, — кивает Громов. — Сейчас свяжемся с базой, вызовем вертушку.

Я продолжаю заниматься раненым. Достаю из сумки физраствор и систему для капельницы. В БТР, на полном ходу, это непросто, но выбора нет — Новиков потерял много крови, нужно восполнить объем циркулирующей жидкости.

— Андрей, подержи бутылку, — прошу я, готовя вену на руке Новикова.

Дезинфицирую место укола, нахожу вену и ввожу иглу. С первого раза получается — руки, слава богу, не дрожат, несмотря на адреналин в крови. Подсоединяю систему, регулирую скорость капель.

— Сейчас станет легче, — говорю Новикову, который выглядит уже не таким бледным. — Промедол подействовал?

— Да, почти не болит, — отвечает он. — Только какая-то слабость…

— Это нормально. Кровопотеря. Не волнуйся, до базы довезем, там тебя подлатают.

Бой тем временем продолжается. БТР стреляет из башенного пулемета, прикрывая отход наших. Внутри грохот невыносимый, пахнет порохом.

— Духи отходят в горы! — докладывает наводчик, глядя в прицел. — Вижу троих… нет, четверых, уходят по тропе вверх.

— Огонь на поражение! — командует Громов. — Не дайте им уйти!

Пулемет БТР выдаёт длинную очередь. От напряжения у меня звенит в ушах. КМБ жмется к моим ногам, явно не в восторге от грохота.

— Держите раненого, — кричит механик-водитель. — Сейчас тряхнет, дорога разбитая.

Я киваю, одной рукой держу бутылку с физраствором, другой придерживаю Новикова. БТР подпрыгивает на выбоине, все внутри подлетают на несколько сантиметров. Чудом удерживаю систему, не давая игле выскочить из вены.

— Эх, как в фильме «Экипаж» — полёт нормальный, посадка хреновая, — шутит Петруха, хотя видно, что ему тоже не по себе.

— Тут, тебе не кино, — беззлобно огрызается Андрей. — Дай человеку работать.

Проверяю повязку — немного пропиталась кровью, но не насквозь, значит, кровотечение под контролем. Измеряю пульс и давление. Пульс 100 ударов в минуту, давление 100/60 — ниже нормы, но не критично.

— Как себя чувствуешь? — спрашиваю Новикова.

— Нормально, — кивает он. — Только пить хочется.

— Пить пока нельзя, если придется оперировать, — объясняю я. — Потерпи немного. Смочу губы.

Достаю из аптечки стерильный тампон, смачиваю его водой из фляги и протираю пересохшие губы раненого.

— Спасибо, док, — благодарит он. — Слушай, а я правда в рубашке родился? Повезло, что не в артерию?

— Ты не поверишь, но нам обоим повезло, — отвечаю я, слабо улыбаясь. — Мне тоже первый раз пришлось под огнём работать. Как-то не хотелось начинать с артерии.

Новиков хмыкает, но смех быстро переходит в болезненную гримасу.

— Тише, не напрягайся, — говорю я. — Береги силы.

За работой я почти забываю о своем страхе. Перед глазами только раненый, в голове — алгоритмы действий из учебки и госпиталя. Капитан Соколов гордился бы мной сейчас.

БТР останавливается. Громов открывает люк, свежий воздух врывается внутрь.

— Приехали, — говорит он. — Как раненый?

— Стабилен, — докладываю я. — Но нужна срочная госпитализация.

— Вертолёт уже в пути. Прибудет через 10-15 минут. Выгружаемся.

Мы аккуратно переносим Новикова из БТР на заранее приготовленные носилки. Я поддерживаю капельницу, стараясь не нарушить ее положение, чтобы раствор продолжал поступать равномерно. КМБ выпрыгивает следом, отряхивается от пыли и тут же начинает обнюхивать все вокруг, будто проверяя территорию на безопасность. Его уши напряжены, хвост слегка подрагивает — он все еще на взводе после боя.

Нас встречает командир роты, капитан Столяров — высокий, худощавый мужчина с резкими чертами лица и усталым взглядом. Его форма покрыта пылью, на кителе видны следы долгого пребывания в полевых условиях. Он стоит, скрестив руки на груди, и ждет доклада.

— Докладывайте, — требует капитан, его голос звучит твердо, без эмоций, как и положено в таких ситуациях.

Старший группы, лейтенант Громов, делает шаг вперед. Он вытирает пот со лба рукавом гимнастерки и начинает говорить четко, по-военному кратко, чтобы не тратить время.

— Товарищ капитан, в ходе патрулирования в районе кишлака Хаджи-Мурат обнаружено скопление противника. Благодаря служебной собаке рядового Войнова, КМБ, своевременно выявили засаду на подходе к ущелью. Вступили в огневой контакт, противник численностью до пятнадцати человек, вооружен стрелковым оружием и ручными гранатами. Под прикрытием БТР отходили к точке эвакуации. Огонь вели до полного подавления противника.

Капитан кивает, его взгляд скользит по нам, оценивая состояние группы.

— Потери? — спрашивает он, как всегда, без лишних слов.

Громов на мгновение замолкает, его лицо становится еще более суровым.

— Один погибший, один раненый, — отвечает он, указывая на носилки с Новиковым. — Погибший — Фельдшер Стройнов, получил смертельное ранение в грудь, пуля прошла навылет, смерть наступила практически мгновенно, до оказания помощи. Раненый — рядовой Новиков, огнестрельное ранение бедра, состояние стабильное благодаря действиям санинструктора Войнова. Если бы не собака, потери могли быть значительно больше. Она предупредила о засаде за несколько минут до контакта.

Капитан Столяров молча кивает, его взгляд задерживается на носилках, затем переходит на меня и КМБ, которая сидит рядом, настороженно глядя по сторонам.

— Молодец, Войнов. И пёс твой молодец, — говорит он, слегка смягчая тон. — Как справился с раненым?

Я выпрямляюсь, стараясь говорить уверенно, хотя внутри все еще колотит от пережитого.

— Товарищ капитан, рядовой Новиков получил сквозное ранение левого бедра. Кровотечение артериальное. Проведена первичная обработка раны, наложена давящая повязка, поставлена капельница с физиологическим раствором для предотвращения шока. Состояние стабильное, но требуется срочная эвакуация в госпиталь для хирургического вмешательства.

Капитан подходит ближе, осматривает Новикова, проверяет повязку и капельницу.

— Всё сделано правильно, — одобрительно кивает, похлопывая меня по плечу. — Неплохо для первого боевого опыта. Повязка наложена грамотно, держит. Если успеем доставить в госпиталь в ближайшие часы, парень выкарабкается.

Капитан отходит на несколько шагов, поворачивается к Громову.

— По Стройнову. Тело забрали с поля боя? — спрашивает он, возвращаясь к официальному тону.

— Так точно, товарищ капитан, — отвечает Громов. — Тело фельдшера Стройнова эвакуировано вместе с группой. Находится в БТР, подготовлено для транспортировки в тыл. Оружие и личные вещи изъяты, переданы под ответственность старшины группы.

Столяров кивает, его лицо остается непроницаемым, но я замечаю, как на мгновение сжимаются его губы. Потеря бойца — это всегда удар, даже если внешне он держится по-уставному.

— Хорошо. Тело будет отправлено в ближайший полевой морг на базе в Баграме для оформления документов и подготовки к транспортировке на родину, — говорит он. — Этим займется тыловая служба, я дам распоряжение. Группе, которая сопровождала тело, составить рапорт с подробным описанием обстоятельств гибели. Личные вещи Стройнова передать через канцелярию для отправки семье. Вопросы?

— Никак нет, товарищ капитан, — отвечает Громов.

Я слушаю этот разговор, и внутри все сжимается. В армии нас учили, что тело погибшего товарища никогда не оставляют на поле боя, если есть хоть малейшая возможность его забрать. Это не только вопрос чести, но и необходимость — чтобы противник не мог использовать тело для пропаганды или других целей. Обычно эвакуацией тел занимаются сами бойцы группы, если позволяют условия, а затем тыловые службы и медицинский персонал берут на себя дальнейшую транспортировку. В полевых условиях тело временно размещают в специальных мешках или на носилках, если мешков нет, и доставляют на ближайшую базу. Там его передают в морг для идентификации, оформления документов и подготовки к отправке домой. Все это делается максимально быстро, чтобы избежать разложения в условиях жары, особенно здесь, в Афганистане, где температура даже в тени может доходить до сорока градусов.

— Войнов, — обращается ко мне капитан, возвращая меня из раздумий. — Ты и твоя собака сегодня отличились. Продолжай в том же духе. А теперь помоги санитарам перенести Новикова в медпункт. Эвакуационный вертолет уже вызван, должен прибыть через час.

— Есть, товарищ капитан, — отвечаю я, чувствуя смесь гордости и тяжести от всего произошедшего.

Мы с санитарами осторожно поднимаем носилки с Новиковым и направляемся к полевому медпункту, расположенному в нескольких десятках метров от плаца. КМБ идет рядом, не отставая ни на шаг, будто понимает, что его работа еще не закончена. Пыль скрипит под сапогами, солнце палит нещадно, а в голове крутятся мысли о Стройнове, о том, как быстро все может оборваться, и о том, что я должен быть готов к любому развитию событий.

***

Примерно через час, вдали слышится стрекот вертолетных лопастей. Ми-8 заходит на посадку, поднимая облака пыли. Мы прикрываем Новикова от пыли, я придерживаю капельницу.

Из вертолета выпрыгивают два санитара с носилками и врач — майор медицинской службы с уставшим лицом. Он быстро осматривает раненого.

— Пулевое ранение бедра, кровопотеря средней степени, — докладываю я. — Ввел обезболивающее, поставил капельницу с физраствором. Гемодинамика относительно стабильна.

Майор кивает, проверяет зрачки Новикова, измеряет пульс.

— Всё сделано правильно, — говорит он. — Молодец, санинструктор. Как фамилия?

— Рядовой Войнов, — отвечаю я, чувствуя странную гордость от похвалы.

— Запомню. Ещё увидимся, — кивает майор и командует санитарам: — Грузите!

Мы помогаем переложить Новикова на вертолетные носилки. Я передаю капельницу санитару, объясняю, что ввел промедол в 14:30, повязку менять не пришлось, кровотечение умеренное.

— Держись, браток, — говорю я Новикову, пожимая его холодную руку. — Скоро будешь как новенький.

— Спасибо, Войнов, — отвечает он. — Я твой должник теперь.

Санитары уносят его в вертолет, лопасти ускоряют вращение, и через минуту Ми-8 отрывается от земли, унося раненого в Кабульский госпиталь.

Я смотрю вслед улетающей машине, и только сейчас чувствую, как дрожат руки и ноги, как бешено колотится сердце. Отходняк, как говорит Петруха. Адреналин схлынул, и организм реагирует на пережитый стресс.

КМБ трётся о мою ногу, словно чувствуя моё состояние. Наклоняюсь, обнимаю его за шею.

— Ты настоящий герой, — шепчу ему. — Если бы не ты, мы бы прямо в засаду попали.

— Рота, строиться! — командует капитан Столяров.

Я встаю в строй, КМБ садится рядом. Лицо горит от напряжения и волнения, но я стараюсь держаться прямо. Всё-таки первый настоящий бой, первый спасённый боец и первая смерть перед глазами…

Капитан проходит вдоль строя, внимательно всматриваясь в каждого. Останавливается напротив меня.

— Рядовой Войнов, — говорит он. — За проявленное мужество при спасении раненого в боевой обстановке объявляю благодарность. И собаку твою не забудем.

— Служу Советскому Союзу! — отвечаю я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

— Всем остальным тоже объявляю благодарность за слаженные действия, — продолжает капитан. — Особенно отмечаю старшего лейтенанта Громова и сержанта Бурмистрова. Вышли из засады — это победа.

После построения нас отправляют отдыхать. Я иду в палатку, которую делю с Андреем и Петрухой. КМБ плетётся за мной, такой же уставший, как и я.

— Ну, медицина, — хлопает меня по плечу Петруха, — с боевым крещением тебя!

— И тебя, — отвечаю я, падая на раскладушку.

— А что, нормально ты там, под пулями, с раненым возился, — продолжает Петруха, закуривая. — Я б так не смог. У меня от вида крови мурашки по коже.

— У меня тоже, — признаюсь я. — Просто не было времени бояться. Да и учили нас этому.

— Да, учили… — задумчиво тянет Андрей, глядя в потолок палатки. — Только одно дело на манекенах тренироваться, а другое — когда над головой пули свистят.

Я молчу, вспоминая, как перевязывал Новикова. Странно, но действительно, в тот момент страха почти не было. Был только раненый, которому нужна помощь, и чёткий алгоритм действий в голове.

— Слышь, Вовка, — вдруг спрашивает Петруха, — а как ты решил в медики пойти? Вот я, например, всегда стрелком хотел быть. А ты?

Я задумываюсь. Никогда особо не размышлял об этом.

— Не знаю, — отвечаю честно. — Просто так получилось. В военкомате спросили, кем хочу служить. Я сказал, что неважно. Вот и определили в санинструкторы.

— И как, не жалеешь? — интересуется Андрей.

— После сегодняшнего — точно нет, — улыбаюсь я. — Приятно осознавать, что можешь помочь. Что от твоих действий зависит чья-то жизнь.

Мы замолкаем, каждый погружается в свои мысли. КМБ забирается на мою раскладушку, кладёт голову мне на ноги. Я автоматически начинаю чесать его за ухом.

В палатку заходит старший лейтенант Громов. Мы вскакиваем, вытягиваясь по стойке смирно.

— Вольно, — машет он рукой. — Сидите. Пришёл узнать, как вы тут.

— Нормально, товарищ старший лейтенант, — отвечает за всех Петруха.

— Войнов, как ты? — спрашивает Громов, присаживаясь на край стола.

— Нормально, товарищ старший лейтенант, — отвечаю я. — Только руки до сих пор трясутся.

— Это пройдёт, — кивает он понимающе. — У всех так после первого боя. Потом привыкнешь.

— Разрешите спросить, — решаюсь я. — А как вы привыкли? Ну, к бою, к стрельбе?

Громов задумывается, достаёт сигарету, но не прикуривает, просто вертит в пальцах.

— Знаешь, Войнов, полностью не привыкаешь никогда, — отвечает он наконец. — И это правильно. Страх — нормальная реакция, она помогает выжить. Но научиться контролировать страх — вот что важно. Сегодня ты показал, что можешь. Под огнём оказал помощь, организовал эвакуацию.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант, — отвечаю я, чувствуя, как от его похвалы становится как-то легче.

Громов поднимается.

— Кстати, ротный разрешил сегодня вечером развести костер. За сегодняшнюю операцию, — говорит он. — Собирайтесь к восьми у большого валуна. И гитару прихватите, если кто играет.

— У Ваньки гитара есть, — сразу отзывается Петруха. — Он хорошо играет, особенно Высоцкого.

— Вот и отлично, — кивает Громов. — Тогда до вечера. Отдыхайте.

***

Вечер наступает незаметно. Афганский закат — это что-то невероятное. Солнце медленно опускается за горы, окрашивая их вершины в золотистый цвет. Потом краски начинают сгущаться — от оранжевого к алому, от алого к пурпурному. Небо над горами превращается в настоящую палитру художника: желтый, розовый, фиолетовый цвета смешиваются, создавая неповторимые оттенки.

Мы собираемся у валуна, как и велел Громов. Кто-то притащил сухие ветки и доски, Петруха организовал розжиг — кажется, не обошлось без горючего из машин, судя по запаху. Костер получается отличный — яркий, с высоким пламенем, потрескивающим на ветру.

Приходит Ваня с гитарой, бережно завернутой в плащ-палатку. За ним подтягиваются и остальные — почти вся рота собирается вокруг костра.

— Красотища какая, — говорит Андрей, глядя на окружающие горы и звездное небо. — Как в сказке.

Я оглядываюсь вокруг и понимаю, что он прав. Афганистан при всей своей суровости потрясающе красив. Горы, подсвеченные последними лучами заходящего солнца, кажутся величественными и древними, как сама Земля. Небо здесь совсем другое — глубокое, бархатное, усыпанное звездами, которые кажутся в разреженном горном воздухе ярче и ближе. Ароматы тоже особенные — запах нагретых за день камней, терпкий аромат горных трав, дымок костра…

Приходит Громов с капитаном Столяровым. Мы вскакиваем, но капитан машет рукой:

— Сидите, ребята. Сегодня без формальностей.

Они присаживаются на камни у костра. Громов достает из планшета фляжку, отпивает и передает капитану. Тот тоже отпивает и передает дальше. Фляжка идет по кругу.

— Товарищ капитан, разрешите начать концерт, — полушутя говорит Ваня, поправляя гитару на коленях.

— Давай, Лапин, — улыбается Столяров. — Только что-нибудь душевное.

Ваня проводит пальцами по струнам, настраивая инструмент, и запевает хриплым, но приятным голосом:

«Если друг оказался вдруг,

И не друг, и не враг, а так…»

Все замолкают. Песня Высоцкого тут, в горах Афганистана, звучит особенно пронзительно. Я вижу, как Петруха сжимает губы, как блестят глаза у Андрея, как задумчиво смотрит в огонь Громов.

КМБ лежит у моих ног, положив голову на лапы. Когда Ваня начинает петь, пёс вдруг поднимает морду и тихонько подвывает в такт музыке. Сначала все удивлённо переглядываются, потом кто-то хихикает, и вот уже вся рота смеётся.

— Смотри-ка, Войнов, — говорит капитан. — У твоего пса абсолютный слух!

— Так точно, товарищ капитан, — улыбаюсь я, гладя КМБ. — Он у нас разносторонне одарённый.

После Высоцкого Ваня играет ещё несколько песен — «Перевал», «На нейтральной полосе», потом переходит на более лирические — «Тёмная ночь», «Землянка». Многие подпевают, тихо, чтобы не мешать основному исполнителю. КМБ то затихает, то снова начинает подвывать, особенно на высоких нотах, чем вызывает новые взрывы смеха.

Воздух наполняется запахами ночных растений. Где-то стрекочут цикады, в горах изредка протяжно кричит какая-то птица. Если закрыть глаза и забыть, где мы находимся, можно представить, что это обычный туристический поход, дружеские посиделки у костра.

Петруха, осмелев после нескольких глотков из фляжки, просит слова.

— Товарищ капитан, разрешите анекдот? — спрашивает он.

Капитан, расслабленный и довольный, кивает:

— Валяй, Петров. Только без политики.

— Что вы, товарищ капитан, — ухмыляется Петруха. — Классика жанра. Значит, так. Прапорщик построил роту и командует: «Те, кто знает высшую математику — шаг вперед!» Выходит один боец. Прапорщик спрашивает: «Что ты знаешь о высшей математике?» Боец отвечает: «Товарищ прапорщик, я знаю, что она существует!»

Рота взрывается хохотом. Капитан тоже улыбается, качая головой.

Громов подбрасывает в костёр еще веток. Пламя взвивается вверх, искры летят в звёздное небо, словно пытаясь догнать настоящие звезды. В горном воздухе каждая искра видна особенно ярко — крошечные огненные метеоры, живущие считанные мгновения.

— А знаете, — вдруг говорит Столяров, — в такие моменты я понимаю, почему люди испокон веков собирались у костра. Есть в этом что-то… первобытное, объединяющее.

— Точно, — кивает Андрей. — Вот сидим мы тут, песни поём, смеёмся… А вокруг такая красота! Смотрите, как звёзды сияют! Мало где такие увидишь.

Я поднимаю голову и снова поражаюсь величественной красоте афганского неба. Звёзды здесь кажутся невероятно близкими — протяни руку и дотронешься. Млечный Путь раскинулся широкой серебристой рекой от горизонта до горизонта. Иногда по небу проносятся метеоры, оставляя за собой яркие следы.

— Вы правы, товарищ капитан, — отвечает лейтенант Громов. — Костёр объединяет. Вот мы все разные — кто из Москвы, кто из Сибири… А сейчас сидим вместе, и все мы — одно целое.

КМБ перебирается поближе к костру, греет морду. Его глаза отражают пламя, и кажется, будто в них тоже горит огонь. Я почёсываю его за ухом, и он благодарно прижимается к моей ноге.

— А природа здесь и правда потрясающая, — говорит Громов, оглядывая горы, тёмными силуэтами возвышающиеся вокруг. — Величественная. Когда первый раз увидел эти горы, даже дух захватило.

— У нас на Алтае похоже, — отзывается Андрей. — Но здесь как-то… суровее, что ли. Величественнее.

Сержант Бурмистров, до этого молчавший, подаёт голос:

— Я вот думаю — сколько эти горы видели? Тысячи лет стоят. Сколько войн, сколько армий прошло — и персы, и армия Александра Македонского, и англичане… А горы всё те же. Стоят себе.

— Философ ты, товарищ сержант, — хмыкает Петруха, но без обычной своей насмешки.

— Просто мысли вслух, — пожимает плечами сержант.

Воздух наполняется удивительными ароматами — пахнет дымом костра, хвоей, какими-то незнакомыми мне горными травами. Где-то внизу, в долине, цветут сады, и лёгкий ветерок доносит до нас их тонкий, едва уловимый запах. Ночные звуки сливаются в особую мелодию: стрекот цикад, редкие крики ночных птиц, потрескивание веток в костре, тихий шелест листвы…

— Ваня, а сыграй что-нибудь из «Песен альпинистов», — просит один из бойцов. — Про горы.

Лапин кивает, перебирает струны и начинает:

«Здесь вам не равнина, здесь климат иной,

Идут лавины одна за одной…»

Эта песня Высоцкого в горах звучит особенно пронзительно. Я замечаю, как многие бойцы беззвучно шевелят губами, подпевая. КМБ снова поднимает морду и тихонько подвывает, точно попадая в ноты. Теперь уже никто не смеётся — кажется, все привыкли к музыкальности моего пса.

После песни некоторое время все молчат, каждый погружён в свои мысли. Потом капитан Столяров встаёт и говорит:

— Хорошо посидели, товарищи солдаты. Но завтра ранний подъём, так что пора по койкам. Рота отбой!

Мы неохотно поднимаемся. Никому не хочется покидать этот островок тепла и дружеского общения посреди чужой, враждебной земли.

— Тушите костёр как следует, — напоминает Громов. — И часовым удвоить бдительность.

Пока бойцы заливают костёр водой, я стою в стороне, глядя на звёздное небо. КМБ сидит рядом, прижавшись к моей ноге.

— Знаешь, — говорю я ему, почёсывая за ухом, — а ведь это был особенный день. Мы с тобой сегодня и боевое крещение прошли, и человека спасли, и звезд насмотрелись… Не зря служим, а?

КМБ тихонько скулит в ответ, словно соглашаясь. Его глаза отражают звёзды, и мне кажется, что он понимает каждое моё слово.

— Войнов, ты идёшь? — окликает меня Андрей.

— Иду, — откликаюсь я, ещё раз глядя на величественные горы, на бархатное звёздное небо.

Мы идём к палаткам. Ночной лагерь живёт своей жизнью — где-то слышны приглушённые голоса, смех, кто-то тихонько насвистывает мелодию, которую недавно играл Ваня. Пахнет дымом потушенного костра, оружейной смазкой, пылью… обычные запахи военного лагеря.

Я ещё не знаю, что ждёт нас впереди. Какие испытания, какие потери, какие победы… Но сегодняшний день, сегодняшний вечер у костра под звёздным афганским небом останется со мной навсегда. Потому что именно сегодня я понял, что даже на войне, среди боли и страха, есть место красоте и дружбе. И это, пожалуй, самое важное открытие.

В палатке уже полумрак, лишь тусклая лампа освещает наши койки. Петруха быстро раздевается и заворачивается в одеяло. Андрей копошится дольше, что-то пишет в блокноте — наверное, письмо домой.

Я ложусь на свою койку, КМБ привычно устраивается у моих ног.

Глава 6. Верный напарник

Вот уже неделя прошла с нашего первого боя. Жизнь в лагере возвращается к привычному ритму — патрули, дежурства, тренировки. Но я чувствую, что сам изменился. Тот бой сделал меня более собранным, внимательным. Страх все еще со мной, но я постепенно учусь держать его в узде.

Просыпаюсь с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь брезент палатки. КМБ уже на ногах, сидит у входа и внимательно смотрит наружу, будто охраняет наш покой. Заметив, что я открыл глаза, пёс тихонько подходит и лижет мою руку.

— Доброе утро, дружище, — шепчу я, чтобы не разбудить Андрея и Петруху. — Как спалось?

КМБ слегка вильнул хвостом. Я быстро натягиваю форму, и мы выскальзываем наружу. Утро в горах — это нечто особенное. Воздух свежий, чистый, наполненный запахами горных трав. Солнце только начинает выглядывать из-за вершин, окрашивая их в розовато-золотистый свет. Лагерь медленно оживает — часовые сменяются, санитары таскают воду к умывальникам, повара гремят кастрюлями на полевой кухне.

Я решаю использовать время до общего подъема для тренировки с КМБ. Каждый день все больше убеждаюсь, какое сокровище мне досталось. Этот пёс — не просто дворняга. Его умение находить взрывчатку и раненых, его чутье и сообразительность намекают на серьезную подготовку в прошлом. Может, он был служебной собакой, потерянной или оставленной во время какой-то операции.

— Давай, КМБ, поработаем, — говорю я, доставая из кармана заранее заготовленный кусок бинта, пропитанный лекарствами.

Мы отходим на небольшую поляну за палатками. Там я вынимаю из кармана несколько разных тканей: чистый бинт, бинт с запахом йода, бинт с запахом крови (чуть своей, из пальца), кусок чистой тряпки и ткань, пропитанную машинным маслом.

— Ищи кровь, — командую я, разложив все это на земле на расстоянии друг от друга.

КМБ принюхивается и безошибочно указывает на ткань с кровью. Я хвалю его, угощая кусочком сухаря.

— А теперь ищи медикаменты, — продолжаю я.

Пёс снова обнюхивает предметы и указывает на бинт с йодом. Еще один сухарь в награду.

— Молодец! Теперь ищи…

— Войнов, ты что тут колдуешь с утра пораньше?

Я оборачиваюсь. Капитан Столяров стоит, скрестив руки на груди, и с интересом наблюдает за нами. Я моментально вытягиваюсь по стойке смирно.

— Здравие желаю, товарищ капитан! Тренирую служебную собаку на поиск раненых и взрывчатых веществ!

— Вольно, — кивает капитан, подходя ближе. — Покажи, что он умеет.

Я повторяю упражнения с поиском запахов, добавляя сложность — прячу ткань с запахом крови под камень, и КМБ без труда находит её.

— Впечатляет, — признает капитан. — Кто его обучал?

— Не знаю, товарищ капитан. Я нашел его у части в России, он был бездомный. Но, судя по всему, это бывшая служебная собака. Он знает команды, умеет искать по запаху.

Капитан задумчиво треплет КМБ по загривку.

— А на поиск мин и фугасов его можно натренировать?

— Уже тренирую, товарищ капитан. КМБ чувствует запах взрывчатки. Помните, как он нашел мину на дороге?

Столяров кивает, продолжая разглядывать собаку.

— Хорошо. Продолжай тренировки. Такой пёс — ценное приобретение для роты. Я поговорю с командиром батальона, чтобы тебе выделили время для специальной подготовки собаки. Может, даже инструктора-кинолога найдём.

— Есть, товарищ капитан!

Капитан еще раз треплет КМБ и уходит. А я остаюсь, переполненный гордостью. Моего пса оценили, и теперь, возможно, нас будут обучать профессионально.

Сразу после завтрака я с нетерпением возвращаюсь к тренировкам с КМБ. Теперь, получив одобрение капитана, я могу заниматься с собакой официально. Впрочем, это не избавляет от прочих обязанностей — дежурств в медпункте, участия в патрулях и помощи в обустройстве лагеря.

Для тренировок я оборудовал небольшую площадку в стороне от основных построек. С помощью Андрея и Петрухи перетащил туда несколько больших камней, старые ящики из-под боеприпасов, куски трубы — всё это должно было имитировать разнообразные препятствия и укрытия.

К полудню, когда солнце уже вовсю палит, превращая лагерь в раскалённую сковородку, к нам присоединяется сержант Бурмистров.

— Войнов, капитан сказал, что ты собаку тренируешь? — спрашивает он, присаживаясь на камень в тени.

— Так точно, товарищ сержант.

— Покажи, что он умеет.

Я демонстрирую основные команды, которые освоил КМБ: «сидеть», «лежать», «ко мне», «голос», «искать». Затем показываю, как пёс находит спрятанные предметы по запаху — лоскут ткани, смоченный йодом (имитация медикаментов), кусок бинта с каплей крови (имитация раненого), гильзу с остатками пороха (имитация взрывчатки).

КМБ работает безупречно, вызывая уважительное удивление у сержанта.

— А с людьми он как?

— С людьми отлично, — отвечаю я. — Вот смотрите. Андрей, иди спрячься где-нибудь, только далеко не уходи.

Андрей кивает и скрывается за палатками. Я даю КМБ понюхать его пилотку и командую:

— Ищи!

КМБ принюхивается и уверенно бежит по следу. Минуту спустя мы слышим радостный лай — пёс нашел Андрея, спрятавшегося за полевой кухней.

— Неплохо, — признает Бурмистров, когда Андрей возвращается в сопровождении торжествующего КМБ. — А если раненый? Если без сознания?

— И это он умеет, — уверенно говорю я. — Петруха, твоя очередь.

Петруха ухмыляется и тоже уходит прятаться. Через пять минут, когда мы решаем, что он хорошо спрятался, я снова даю КМБ команду «Ищи раненого!». Пёс, принюхавшись к Петрухиной рубахе, опускает нос к земле и бежит между палатками.

На этот раз след приводит нас к складу боеприпасов, за которым на земле лежит Петруха, притворяясь бессознательным. КМБ подбегает к нему, обнюхивает, а затем садится рядом и лает, призывая на помощь.

— Вот это да, — выдыхает Бурмистров. — Настоящая санитарная собака!

Петруха поднимается, отряхиваясь.

— Он меня сразу нашел, товарищ сержант. Я даже спрятаться толком не успел. И сразу понял, что я прикидываюсь — даже бинт из аптечки не принёс, — смеется он, поглаживая КМБ.

— У него ещё одна особенность есть, — добавляю я. — Он, кажется, может предчувствовать опасность. Помните, как он предупредил нас о засаде? И мины находит безошибочно.

Бурмистров задумчиво чешет подбородок.

— Интересно… Надо проверить. Эй, Сидоренко! — кричит он проходящему мимо бойцу. — Принеси-ка учебную мину, только без взрывателя.

Через несколько минут Сидоренко возвращается с учебной противопехотной миной. Она без заряда, но сохраняет все внешние характеристики настоящей мины. Посыпаем на неё чутка пороха.

Бурмистров берет мину и уходит её прятать, предварительно отослав нас подальше, чтобы КМБ не видел, куда он идет.

— Готово! — кричит он через пять минут. — Ищите!

Я даю КМБ понюхать кусочек ткани, пропитанный порохом, и командую:

— КМБ, ищи взрывчатку!

Пёс навостряет уши, принюхивается и уверенно бежит вперёд. Он обследует территорию, иногда останавливаясь, принюхиваясь и снова бросаясь вперёд. Наконец, он замирает перед небольшим камнем, садится и начинает рыть землю рядом, тихо поскуливая.

Мы осторожно подходим. Бурмистров присвистывает — учебная мина закопана именно там, буквально в паре сантиметров от места, где КМБ начал копать.

— Вот это да, — тянет сержант. — Это не просто собака, это ходячий миноискатель! И никакой электроники не надо.

— Я же говорил, что он особенный, — с гордостью произношу я, поглаживая КМБ и угощая его сухарём в качестве награды.

— Ладно, Войнов, убедил, — кивает Бурмистров. — Я доложу командиру роты. Такую собаку нужно беречь и тренировать. Можешь считать, что теперь это твоя основная задача — подготовить пса для поисковых операций.

— Так точно, товарищ сержант, — отвечаю я, чувствуя, как внутри разливается тепло от гордости за КМБ.

КМБ словно понимает, что речь идёт о нём — сидит, гордо подняв голову, и смотрит на нас умными глазами. В этот момент я снова поражаюсь, насколько выразительной может быть собачья морда. В его взгляде читается не просто собачья преданность, но какое-то особое понимание, почти человеческое.

— Смотрите, он же всё понимает, — замечает Петруха, наблюдая за КМБ. — У меня прямо мурашки по коже. Как будто он не собака, а человек, только в шкуре собаки.

— Не говори глупостей, — отмахивается Андрей, хотя по его лицу видно, что и он впечатлён. — Просто хорошо обученная собака, правда, Вовка?

Я пожимаю плечами.

— Кто знает… Иногда мне кажется, что он понимает больше, чем мы думаем. И не просто выполняет команды, а… соображает, что ли.

КМБ, словно подтверждая мои слова, негромко гавкает и кладет лапу мне на колено.

— Ну вот, опять, — смеется Петруха. — Точно понимает!

— Ладно, хватит философствовать, — говорит Бурмистров, поднимаясь. — У нас ещё работы полно. Войнов, после обеда будешь дежурить в медпункте, а потом продолжишь тренировки с собакой. И запомни: никаких самовольных выходов за периметр, даже для тренировок. Всё ясно?

— Так точно, товарищ сержант!

После ухода Бурмистрова мы с ребятами ещё немного работаем с КМБ, а затем я отправляюсь на обед. В столовой — большой брезентовой палатке с длинными деревянными столами — уже собралась половина роты. Запах тушёнки, каши и свежеиспечённого хлеба наполняет помещение, вызывая волчий аппетит после утренней работы. Я ставлю миску для КМБ в отведённом для него месте у входа и получаю свою порцию — макароны с тушёнкой, хлеб и компот.

Сидя за столом с Андреем, Петрухой и ещё несколькими бойцами, я невольно прислушиваюсь к разговорам. Главной темой, конечно же, являются новости с «большой земли» и слухи о передвижении душманов в горах.

— Говорят, у перевала видели караван с оружием, — сообщает боец из третьего взвода. — Разведка доложила, что они готовят что-то серьёзное.

— Брось, — отмахивается его сосед. — Где ты видел нашу разведку в тех горах? Туда даже вертушки не всегда могут долететь.

— Зуб даю, через неделю будет серьёзная заварушка.

— Да ну тебя с твоими предсказаниями. Лучше скажи, когда почту привезут.

Я ем молча, погружённый в свои мысли. Новиков, которого мы эвакуировали после боя, прислал записку из госпиталя. Писал, что рана заживает хорошо, и через месяц его обещают вернуть в строй. Благодарил меня за своевременную помощь. От этой благодарности на душе становится теплее. Значит, не зря я здесь, не зря учусь этому нелёгкому делу — спасать жизни.

Когда я возвращаюсь к выходу, чтобы забрать КМБ, то вижу любопытную картину. Вокруг пса собралась целая группа солдат. Они с восторгом наблюдают, как он выполняет простейшие команды — «сидеть», «лежать», «дай лапу». КМБ явно наслаждается вниманием, гордо поднимает голову после каждой выполненной команды и получает в награду кусочки хлеба и даже тушёнки.

— Ну как, герой дня? — спрашиваю я, подходя ближе к КМБ, вокруг которого собрались бойцы.

— Твоя шавка всю славу у тебя украла, Войнов, — смеется Сидоренко, один из бойцов. — Теперь все только о ней и говорят.

— Пусть говорят, — улыбаюсь я в ответ. — Главное, что польза есть.

— Это точно, — серьезно кивает Сидоренко. — Если бы не твой пёс, могли бы на той дороге все подорваться. Так что уважаем и ценим.

После обеда я направляюсь на дежурство в медпункт. Наш медпункт — это небольшая палатка с брезентовыми стенами, укрепленными жердями. Внутри стоят две складные койки для пациентов, стол для осмотров, покрытый клеенкой, и шкаф с медикаментами — от простых бинтов и йода до антибиотиков и обезболивающих. В углу находится маленький столик с журналом учета пациентов и инструкциями по оказанию первой помощи.

Обычно дежурство проходит спокойно — кто-то приходит с мозолями от новых сапог, кто-то с порезами, полученными при хозяйственных работах, кто-то с расстройством желудка от непривычной еды. Но сегодня особенно жарко, и я жду увеличения числа пациентов с тепловыми ударами.

Не проходит и часа, как мои опасения подтверждаются. В медпункт буквально втаскивают рядового Кузнецова — молодого, крепкого парня из Сибири, который никак не может привыкнуть к афганской жаре. Его поддерживают двое товарищей — лицо красное, глаза мутные, дыхание частое.

— Что случилось? — спрашиваю я, помогая уложить его на койку.

— Стоял на посту у склада, — отвечает один из сопровождавших. — Вдруг говорит, что голова кружится и тошнит. Потом чуть не упал.

Я быстро осматриваю Кузнецова. Кожа горячая и сухая, пульс частый, давление повышено. Классический тепловой удар.

— Помогите раздеть его до пояса, — командую я, доставая из шкафа чистые полотенца и флягу с водой.

Пока бойцы снимают с Кузнецова гимнастерку и майку, я смачиваю полотенца прохладной водой. Затем оборачиваю одно вокруг его головы, другое кладу на грудь, третье на живот.

— Держите его в полусидячем положении, — говорю я. — И давайте воду мелкими глотками, но часто.

КМБ, всё это время молча сидящий у входа в палатку, вдруг подходит к койке и начинает обнюхивать Кузнецова. Затем он садится рядом и внимательно наблюдает за нашими действиями, словно ассистент.

— Смотри, твой пёс тоже за больным присматривает, — замечает один из бойцов.

— Он у меня понимает, когда человеку плохо, — отвечаю я, проверяя пульс Кузнецова.

Пульс постепенно приходит в норму, кожа становится менее горячей. Я меняю компрессы на свежие, даю Кузнецову специальную солевую смесь, растворенную в воде, чтобы восполнить потерянные с потом электролиты.

— Как ты, Кузнецов? — спрашиваю я через полчаса, когда его щеки начинают приобретать нормальный цвет.

— Лучше, — слабо отвечает он. — Голова уже не кружится так сильно.

— Хорошо. Полежишь здесь до вечера, а потом решим, можно ли тебе возвращаться в казарму.

Я делаю запись в журнале, отмечая симптомы, диагноз «тепловой удар» и предпринятые меры. Потом отпускаю бойцов, сопровождавших Кузнецова, обратно на службу, заверив, что присмотрю за пострадавшим.

КМБ всё это время не отходит от койки, словно чувствует ответственность за пациента. Иногда он кладет голову на край койки и смотрит на Кузнецова внимательными карими глазами.

— Ты смотри, как он за мной следит, — замечает Кузнецов, слабо улыбаясь. — Прямо как медсестра.

— Он понимает, что ты нездоров, — отвечаю я, меняя компресс на его лбу.

— Странный пёс, — бормочет Кузнецов. — В нём что-то… необычное есть. Глаза какие-то… не собачьи.

Я киваю. Меня самого часто посещает эта мысль. В глазах КМБ действительно есть какая-то не собачья мудрость, понимание человеческой речи на уровне, который нельзя объяснить просто хорошей дрессировкой.

Дверь медпункта открывается, и внутрь заглядывает капитан Столяров.

— Как дела, медики? — спрашивает он, оглядывая помещение.

— Товарищ капитан! — я пытаюсь встать, но Столяров жестом останавливает меня.

— Сиди-сиди, вижу, ты занят. Что с бойцом?

— Тепловой удар, товарищ капитан. Уже лучше, через пару часов будет в строю.

Столяров подходит к койке, коротко осматривает Кузнецова.

— Не спеши его в строй возвращать. Пусть до завтра отлежится. Нам здоровые бойцы нужны, а не герои с тепловыми ударами.

— Есть, товарищ капитан!

Столяров переводит взгляд на КМБ, который по-прежнему сидит возле койки.

— А твой пёс, я смотрю, уже и в медсёстры записался? — В голосе капитана звучит одобрение.

— Так точно, товарищ капитан. Он чувствует, когда человеку плохо, и старается быть рядом.

— Хорошо, — кивает Столяров. — Кстати, я говорил с комбатом насчёт твоего пса. К нам через неделю должен приехать кинолог из соседней части. Он оценит способности собаки и, возможно, поможет с дальнейшей подготовкой.

— Спасибо, товарищ капитан! — в моем голосе звучит неприкрытое воодушевление.

— Продолжай дежурство, — кивает Столяров и, бросив последний взгляд на КМБ, выходит из медпункта.

Остаток дежурства проходит без происшествий. Кузнецову становится лучше, к вечеру он уже может сидеть и просит отпустить его в казарму. Но я, памятуя наказ капитана, настаиваю, чтобы он остался в медпункте до утра.

Около восьми вечера меня сменяет другой санинструктор, и мы с КМБ наконец можем вернуться в свою палатку. По пути я захожу в столовую, чтобы поужинать и захватить еду для КМБ.

Ночь опускается на лагерь. Горы на горизонте постепенно растворяются в сумерках, превращаясь в тёмные силуэты на фоне темнеющего неба. В такие моменты Афганистан кажется особенно чужим и таинственным, полным скрытых опасностей и тайн.

В палатке уже сидят Андрей и Петруха. Они расположились на своих койках и тихо беседуют.

— О, Вовка! Наконец-то! — радуется Петруха. — Мы тут как раз обсуждали, что с тобой и КМБ будет.

— В каком смысле? — не понимаю я, опускаясь на свою койку.

КМБ, как обычно, укладывается рядом на пол, положив морду на лапы.

— Ну как, — начинает объяснять Андрей, — а если КМБ заберут в кинологическую службу? Тебя могут с ним отправить. А мы тут останемся без медика.

— Никто никого никуда не заберёт, — отвечаю я с большей уверенностью, чем чувствую на самом деле. — Кинолог просто для помощи приедет.

— Ладно, видишь ли, — тянет Петруха, — тут такое дело… Разговор не только об этом. До нас дошли слухи, что готовится крупная операция в горах. Разведка обнаружила базу душманов в ущелье, километрах в тридцати отсюда. И, говорят, там есть пленные.

Я напрягаюсь. Слух о пленных время от времени возникает в лагере, но обычно не подтверждается. Если же на этот раз информация верна…

— И при чём тут мы с КМБ?

— А при том, — понижает голос Андрей, — что если там действительно есть наши пленные, то может понадобиться медицинская помощь. Ты же понимаешь, в каком состоянии могут быть люди после плена у душманов.

— К тому же, — добавляет Петруха, — твой пёс может пригодиться при поиске раненых. Если операция пойдёт не по плану, и кто-то останется в горах…

Я смотрю на КМБ. Пёс поднимает голову, словно понимает серьёзность разговора. В его взгляде читается готовность идти хоть сейчас, куда бы ни понадобилось.

— Вы что, уже знаете о планах командования? — спрашиваю я недоверчиво. — Или это просто слухи?

— Не просто слухи, — Андрей понижает голос ещё больше, хотя в палатке, кроме нас троих и КМБ, никого нет. — Мой знакомый служит в разведроте, он на днях вернулся из рейда. Говорит, они действительно обнаружили базу духов в горах. И есть косвенные признаки того, что там могут держать пленных.

— Каких ещё признаков? — я всё ещё сомневаюсь.

— Во-первых, они видели отдельное укреплённое строение с усиленной охраной. Во-вторых, перехватили радиопереговоры, где упоминались какие-то «гости». И в-третьих, — Андрей делает паузу, — местные жители из соседнего кишлака сообщили, что видели, как туда привозили людей в советской форме.

Я задумываюсь. Если всё это правда, то операция по освобождению пленных действительно неизбежна. Такие вещи командование не оставляет без внимания.

— И когда это всё планируется? — спрашиваю я.

— Точно неизвестно, — отвечает Петруха. — Но судя по всему, скоро. Разведка уже составляет карты местности, изучает подходы к базе. Говорят, будет крупная операция с участием нескольких батальонов и поддержкой с воздуха.

— И вы думаете, что нас с КМБ туда возьмут? — я смотрю на пса, который слушает наш разговор с неослабевающим вниманием.

— Тебя — как санинструктора, почти наверняка, а значит и КМБ — кивает Андрей.

КМБ, словно понимая, что речь идёт о нём, тихо гавкает и смотрит на меня взглядом, полным решимости.

— Видишь, — усмехается Петруха, — он уже готов в бой.

Я качаю головой, но внутри что-то сжимается. Мысль о том, что КМБ может попасть под пули или подорваться на мине, невыносима. С другой стороны, я понимаю, что если есть шанс спасти наших пленных, мы обязаны его использовать.

— Ладно, — говорю я наконец. — Если прикажут — пойдём. Но я буду держать его при себе, не дам рисковать понапрасну.

— Это правильно, — соглашается Андрей. — Пёс ценный, береги его.

— Дело не только в ценности, — я смотрю на КМБ, который кладет голову мне на колени. — Он мне другом стал. Настоящим боевым товарищем.

— Мы понимаем, — кивает Петруха. — Сами к нему привязались. Но война есть война. Здесь все рискуют.

На этом разговор заканчивается, и мы начинаем готовиться ко сну. Но мысли о предстоящей операции не дают мне покоя. Я долго ворочаюсь на койке, представляя различные сценарии, прокручивая в голове, как буду действовать, если придётся оказывать помощь раненым или освобождённым пленным.

КМБ, как обычно, укладывается рядом с моей койкой. В темноте я вижу блеск его глаз — он тоже не спит, словно разделяет мою тревогу.

— Всё будет хорошо, дружище, — шепчу я, протягивая руку и почесывая его за ухом. — Мы справимся.

Пёс тихонько лижет мою руку, и я наконец засыпаю.

Утро следующего дня начинается как обычно — подъем, умывание, завтрак. Но в воздухе чувствуется какое-то напряжение. Офицеры собираются группами, что-то тихо обсуждая, потом расходятся по своим делам с озабоченными лицами.

После завтрака я отправляюсь в медпункт проверить Кузнецова. Он уже полностью пришел в себя и просится обратно в строй. Я осматриваю его, убеждаюсь, что все показатели в норме, и отпускаю с наказом беречься от солнца и пить больше воды.

Только я заканчиваю с Кузнецовым и собираюсь идти на тренировку с КМБ, как в медпункт заглядывает дневальный:

— Войнов, тебя капитан вызывает. Срочно.

Я быстро привожу в порядок медпункт и направляюсь к штабной палатке. КМБ, как обычно, следует за мной по пятам. У входа в штаб дежурит часовой.

— Капитан вызывал, — говорю я ему.

— Проходи, только собаку оставь здесь.

Я приказываю КМБ сидеть у входа и вхожу внутрь. В штабной палатке несколько офицеров, склонившихся над картой, разложенной на большом столе. Капитан Столяров стоит среди них.

— А, Войнов, — говорит он, заметив меня. — Подойди сюда.

Я подхожу к столу. На карте отмечен горный район к северо-востоку от нашей базы. Красными маркерами выделены несколько точек, синими — маршруты движения.

— Войнов, — начинает капитан, — как ты знаешь, к нам должен приехать кинолог для помощи с твоей собакой.

— Так точно, товарищ капитан.

— Обстоятельства изменились. Кинолог прибудет сегодня вечером, а не через неделю, как планировалось.

Я невольно напрягаюсь.

— Что-то случилось, товарищ капитан?

Столяров обменивается взглядами с другими офицерами, потом кивает.

— Да, готовится важная операция. Подробности узнаешь позже, если тебя и твоего пса решат привлечь. А пока готовься к встрече. Кинолог — майор Левченко, специалист высокого класса.

— Понял, товарищ капитан, — отвечаю я, чувствуя, как внутри нарастает беспокойство. Операция в горах — всё это звучит серьёзно.

— И ещё, Войнов, — добавляет Столяров, глядя мне прямо в глаза. — Готовься морально. Если операция будет утверждена, нам понадобятся все ресурсы, включая тебя как санинструктора. А твой пёс, если пройдёт проверку, может сыграть ключевую роль в поиске. Но я повторю: ответственность за него полностью на тебе.

— Так точно, товарищ капитан, — киваю я, стараясь скрыть волнение.

— Свободен, — говорит Столяров, возвращаясь к карте. — Иди, готовь аптечку на всякий случай. И не забудь про пса — майор Левченко прибудет к вечеру, так что держи его в форме.

— Есть, товарищ капитан! — отвечаю я и выхожу из палатки.

КМБ сидит у входа, как я и приказал, и при виде меня встаёт, виляя хвостом. Я глажу его по голове, но мысли мои далеко. Приезд кинолога, операция, риск — всё это крутится в голове, пока мы идём обратно к медпункту. Я знаю, что должен подготовить всё необходимое: проверить запасы бинтов, медикаментов, инструментов. А ещё нужно провести с КМБ пару тренировок, чтобы он был на пике формы к приезду кинолога.

— Ну что, дружище, — говорю я, глядя на пса, который шагает рядом. — Кажется, нас ждут серьёзные испытания. Но мы справимся, правда?

КМБ тихо гавкает, будто соглашаясь, и я чувствую, как его уверенность передаётся мне. Мы с ним — команда, и что бы ни ждало впереди, я сделаю всё, чтобы защитить его и выполнить свой долг.

Остаток дня проходит в напряжённой подготовке. Я проверяю аптечку, раскладываю медикаменты по местам, чтобы в случае срочного вызова всё было под рукой. С КМБ провожу ещё одну тренировку на поиск, отрабатывая команды и усложняя задачи. Солнце уже клонится к закату, когда я замечаю суету у штабной палатки. Офицеры снова собираются, их голоса звучат тревожно, хотя слов не разобрать.

Я как раз заканчиваю тренировку, когда ко мне подбегает дневальный, запыхавшийся и с озабоченным лицом.

— Войнов, срочно к капитану! — кричит он, едва остановившись. — ЧП в кишлаке неподалёку!

Я быстро собираю вещи, приказываю КМБ следовать за мной и бегу к штабу. У входа часовой кивает, пропуская меня внутрь, но пса снова оставляю снаружи. В палатке царит напряжение, офицеры склонились над картой, а Столяров, заметив меня, сразу переходит к делу.

— Войнов, у нас чрезвычайная ситуация, — говорит он, указывая на точку на карте в пятнадцати километрах от базы. — В дружественном кишлаке вспышка неизвестной болезни. Целые семьи слегли, есть погибшие. Разведка считает, что это может быть эпидемия. Нам нужно немедленно проверить ситуацию и оказать помощь, пока всё не вышло из-под контроля. Собирай аптечку, бери КМБ — твой пёс может помочь найти больных или пострадавших. Выход через час с небольшим отрядом. Всё ясно?

— Так точно, товарищ капитан, — отвечаю я, ощущая, как холод пробегает по спине. Эпидемия в кишлаке? Это что-то совершенно новое и пугающее. Что ждёт нас там, в горах, среди больных и умирающих? Я понимаю, что времени на размышления нет, но тревога всё равно сжимает сердце. Как мы справимся с этим, если даже не знаем, с чем столкнёмся?

Глава 7. В эпицентре бури

Через час после приказа капитана я уже стою у ворот лагеря, полностью готовый к выходу. Подготовка была лихорадочной — пришлось собирать не только стандартную аптечку, но и дополнительные средства для борьбы с возможной эпидемией. Что это за болезнь, никто точно не знает, поэтому я беру всё, что может пригодиться: антибиотики широкого спектра действия, противовирусные препараты, жаропонижающие, регидратационные соли, шприцы, системы для капельниц.

Капитан Столяров, который выполняет роль начальника медслужбы батальона, после смерти нашего фельдшера, выдал мне специальное снаряжение — резиновые перчатки, марлевые повязки, пропитанные дезинфицирующим раствором, и белый халат.

— Войнов, слушай внимательно, — инструктирует он меня перед выходом. — При входе в кишлак сразу надень всё это. Ничего не трогай голыми руками, с больными контактируй только в перчатках. После осмотра каждого пациента обрабатывай руки спиртом. Если увидишь что-то подозрительное — язвы, непонятную сыпь, кровотечения неясного происхождения — немедленно сообщай по рации.

Я киваю, запоминая инструкции и укладывая в рюкзак дополнительные средства защиты.

— И ещё, — продолжает Столяров, — если заметишь первые признаки недомогания у себя или кого-то из группы — головную боль, слабость, повышение температуры — немедленное возвращение на базу и на карантин. Ясно?

— Так точно, товарищ капитан.

— Удачи, Войнов. И берегите себя — и ты, и твоя собака.

КМБ сидит рядом, внимательно наблюдая за моими сборами. Его чутью я доверяю безоговорочно, но как он поведет себя в кишлаке, полном больных, предсказать не могу.

Наша группа состоит из десяти человек: командир — старший лейтенант Громов, я как медик, семь бойцов для охраны, включая Андрея Ковалёва и Пети Сидорова (Он же Петруха), и водитель бронетранспортёра. Мы загружаемся в БТР-60, и машина трогается, поднимая клубы пыли.

— По последним данным, — сообщает Громов, когда мы выезжаем за периметр базы, — в кишлаке заболело около тридцати человек. Пятеро умерли за последние два дня. Симптомы — лихорадка, рвота, диарея, судороги. Местный мулла обратился к нам за помощью.

— Похоже на пищевое отравление или инфекцию, передающуюся через воду, — предполагаю я.

— Возможно, — кивает Громов. — Но странно, что заболели в основном дети и женщины. Мужчин среди пострадавших почти нет.

Эта деталь заставляет меня задуматься. Если дело в воде или пище, почему не болеют мужчины? Они пьют ту же воду, едят ту же еду.

БТР трясёт на каменистой дороге, ведущей в горы. КМБ сидит рядом со мной, иногда поскуливая, когда машину особенно сильно подбрасывает на камнях. Я глажу его, успокаивая и себя заодно — тревога не отпускает.

Через полтора часа мы подъезжаем к кишлаку. Это небольшое поселение, прилепившееся к склону горы — глинобитные дома с плоскими крышами, узкие улочки, редкие деревья, покрытые пылью. Обычно в таких кишлаках на улицах полно детей, играющих в пыли, женщин, несущих воду или стирающих бельё, мужчин, сидящих в тени и курящих.

Но сейчас кишлак кажется вымершим. Никого на улицах, только несколько мужчин встречают нас у въезда, держась на расстоянии.

— Стойте здесь, — приказывает Громов, когда БТР останавливается. — Я сначала поговорю с ними, выясню обстановку.

Он выходит из машины и направляется к афганцам. Мы наблюдаем через бойницы. Разговор короткий — одновременно осторожный и напряжённый. Лейтенант возвращается через несколько минут.

— Войнов, готовься. Они отведут нас к больным. Остальные — двое идут со мной и медиком, остальные остаются здесь и держат машину и периметр под контролем.

Я надеваю халат, перчатки, повязку, закрепляю на поясе флягу с дезинфицирующим раствором. КМБ внимательно наблюдает за моими приготовлениями.

— А пса стоит брать? — спрашивает Громов, глядя на КМБ. — Если там зараза, он может принести её на шерсти?

Я задумываюсь. С одной стороны, риск есть, с другой — КМБ может помочь найти больных, которые могли спрятаться или просто лежать без сознания в труднодоступных местах. А может я выдумываю, зачем кому-то прятаться? Но с мохнатым другом расставаться не хочется, с ним как-то спокойнее.

— Возьму, товарищ капитан. Он может быть полезен, а после возвращения я его тщательно вымою. Если надо пострижем.

КМБ словно поняв меня, смотрит на меня с непониманием и скулит, видимо со своей прической он расставятся не планирует.

Столяров кивает, и мы движемся в кишлак. Нас сопровождают местные старейшины и двое наших бойцов, Андрей и Петруха, держа автоматы наготове. Обстановка напряжённая — мы не знаем, что ждёт нас дальше: болезнь или возможная засада.

Кишлак встречает нас тишиной, нарушаемой только стонами людей, доносящимися из домов. Вскоре нас приводят к небольшой площади, где под навесом лежат несколько больных. Их родственники стоят рядом, с надеждой и страхом глядя на нас.

Я подхожу к первому больному — это ребёнок лет пяти, мальчик. Он лежит на подстилке, его лицо покрыто испариной, губы запеклись от жара. Время от времени его тело сводит судорогой.

— Как давно он заболел? — спрашиваю я через переводчика, присевшего рядом старейшину, который немного говорит по-русски.

— Вчера вечером, — отвечает тот. — Сначала просто жаловался на живот— потом начался сильный жар и рвота. К утру уже не мог встать.

Я осматриваю мальчика, стараясь определить симптомы. Высокая температура, учащённый пульс, сухость кожи, запавшие глаза — явные признаки обезвоживания. При нажатии на живот ребёнок морщится от боли.

— Сколько воды выпил за сегодня? — спрашиваю я.

Старейшина переводит вопрос матери ребёнка, стоящей рядом.

— Почти ничего, — отвечает она через переводчика. — Его рвёт от всего, даже от воды.

Я достаю из рюкзака регидратационные соли и готовлю раствор.

— Нужно давать ему это маленькими глотками каждые пять минут, — говорю я матери. — Даже если его будет рвать, продолжайте. Это спасёт ему жизнь.

Пока я осматриваю ребёнка, КМБ изучает окружение. Он обнюхивает землю, воздух, иногда напряжённо замирает. Что-то явно тревожит его.

— Где остальные больные? — спрашиваю я старейшину, закончив с первым пациентом.

— В домах, — отвечает тот. — Многие слишком слабы, чтобы их перенести сюда.

— Покажите мне их. Нужно осмотреть всех.

Следующие два часа я перехожу от дома к дому, осматривая больных. Картина везде похожая: высокая температура, рвота, диарея, обезвоживание, в тяжёлых случаях — судороги и потеря сознания. Большинство пациентов — женщины и дети. Мужчин среди больных почти нет.

КМБ всё это время не отходит от меня, но его поведение становится всё более странным. Он часто принюхивается, поскуливает, несколько раз пытается увести меня в сторону от маршрута, который показывают местные.

Когда мы выходим из очередного дома, я на секунду останавливаюсь, чтобы обработать руки дезинфицирующим раствором. КМБ пользуется этим моментом и тянет меня за штанину в сторону окраины кишлака.

— Что такое, дружище? — спрашиваю я негромко.

Пёс отбегает на несколько метров, потом возвращается и снова тянет меня за штанину.

— Товарищ старший лейтенант, — обращаюсь я к Громову, — мне кажется, собака что-то обнаружила. Разрешите проверить?

Столяров хмурится, но кивает.

— Давай, только не уходи далеко. И возьми Сидорова для прикрытия.

Петруха, в несвойственной себе манере молча пристраивается за мной, держа автомат наготове. Мы следуем за КМБ, который уверенно ведёт нас к окраине кишлака, где протекает небольшой ручей.

Ручей мелкий, вода едва покрывает дно, но для местных жителей он важен как источник воды. КМБ останавливается у него, начинает рыть лапами землю и громко лаять.

— Неужели клад нашёл и теперь разбогатеем? — спрашивает Петруха, настороженно осматриваясь.

Я присматриваюсь внимательнее. На камнях у ручья какая-то странная слизь, вода имеет слегка желтоватый оттенок.

— Петрух, дай мне фляжку, — прошу я.

Товарищ протягивает свою фляжку. Я выливаю из неё воду и зачерпываю немного воды из ручья для анализа.

— Думаешь, дело в воде? — догадывается Петруха.

— Возможно. Но что-то тут не так. КМБ ведёт себя так, будто опасность дальше, выше по течению.

КМБ действительно не успокаивается. Он отбегает немного вверх по ручью, возвращается, лает, снова убегает, явно пытаясь увести нас за собой.

— Нужно сообщить лейтенанту, — говорю я. — Это может быть важно.

Мы возвращаемся к Громову, который всё ещё с местными старейшинами, обсуждая ситуацию.

— Товарищ старший лейтенант, — докладываю я, — кажется, дело в воде. Собака обнаружила что-то странное в ручье на окраине кишлака. Возможно, источник заражения именно там.

Громов выслушивает меня внимательно, затем обращается к старейшине:

— Откуда берёт начало этот ручей?

Старик показывает на горы.

— Там, высоко. Течёт с гор через ущелье, потом через наш кишлак, потом дальше вниз.

— Используют ли жители кишлака воду из этого ручья?

— Да, конечно. Женщины берут оттуда воду для готовки, стирки, мытья. Дети иногда купаются, когда жарко.

— А мужчины? — уточняю я.

Старейшина задумывается.

— Мужчины… нет, мужчины в последние дни не пьют воду из ручья. Многие из них были в горах, пасли скот. Там другие источники. А некоторые ходили в соседний кишлак на свадьбу, вернулись только вчера.

Вот оно! Поэтому среди больных почти нет мужчин — они просто не пили эту воду в последние дни.

— Товарищ старший лейтенант, — говорю я, — нужно проверить ручей выше по течению. Думаю, источник заражения именно там. КМБ что-то почуял, он пытается увести нас туда.

Громов задумывается, потом кивает.

— Хорошо. Ты, я, Сидоров и Ковалёв пойдём проверить. Остальные останутся здесь, продолжат оказывать помощь больным.

Он отдаёт распоряжения, и через несколько минут наша небольшая группа, ведомая КМБ, движется вдоль ручья вверх по склону.

КМБ бежит впереди, иногда останавливаясь и оглядываясь, чтобы убедиться, что мы следуем за ним. Путь становится всё труднее — ручей вьётся между камнями, иногда пропадая под ними и снова появляясь через несколько метров. Склон становится всё круче, вокруг растут редкие кусты, цепляющиеся за каменистую почву.

Пёс всё чаще останавливается, принюхивается, потом снова бежит вперёд. Его поведение становится всё более напряжённым.

Ещё через двадцать минут ручей приводит нас к небольшому ущелью. Здесь он уже шире и полноводнее. КМБ останавливается у входа в ущелье, скулит и прижимается к земле.

— Осторожно, — предупреждает Громов, поднимая руку. — Возможна засада.

Мы залегаем среди камней, осматривая местность. Вроде бы никакого движения, никаких признаков присутствия человека.

— Что будем делать? — спрашивает Андрей.

— Нужно проверить ущелье, — отвечает Громов. — Но действуем предельно осторожно. Я и Андрей идём первыми, Войнов с собакой и Сидоров прикрываете нас.

Мы медленно движемся вперёд, держа оружие наготове. КМБ идёт рядом со мной, всё ещё напряжённый, но уже не прижимаясь к земле.

Ущелье неглубокое — всего метров тридцать в длину. Вскоре мы видим, что дальше оно расширяется, образуя небольшую долину, закрытую со всех сторон скалами. И там, посреди долины…

— Твою мать, — выдыхает Громов. — Что это за хрень?

В центре долины стоят несколько металлических бочек. Некоторые опрокинуты, и из них вытекает маслянистая жидкость, которая собирается в лужи и медленно просачивается в ручей.

— Похоже на химикаты, — говорю я, осматривая бочки издалека. — Может быть, какие-то пестициды или промышленные отходы.

— Откуда здесь это? — недоумевает Громов.

— Хороший вопрос, — отвечает Андрей. — Но сначала нужно убедиться, что здесь никого нет.

Мы осматриваем долину, но не находим никаких признаков присутствия людей. Только бочки с химикатами, беспорядочно сваленные в кучу, и следы грузовика, который, вероятно, привёз их сюда.

— Войнов, ты у нас медик, — говорит Громов. — Как думаешь, это могло вызвать отравление в кишлаке?

Я киваю, осматривая бочки с безопасного расстояния.

— Вполне. Если эти химикаты попали в воду, которую используют жители кишлака для питья и приготовления пищи, то симптомы вполне соответствуют отравлению. Особенно уязвимы дети и женщины, которые проводят больше времени дома и пьют больше местной воды.

— Кто мог это сделать? — размышляет вслух Громов. — И главное, зачем?

— Может, душманы? — предполагает Андрей. — Этот кишлак поддерживает правительство и дружественен к нам. Могли отравить воду в качестве мести.

— Или предупреждения другим кишлакам, — добавляет Петруха. — Мол, смотрите, что бывает с теми, кто сотрудничает с шурави.

Громов хмурится, обдумывая ситуацию.

— В любом случае, нужно перекрыть доступ этой дряни к воде и сообщить на заставу. Пусть пришлют специалистов для обезвреживания и вывоза этих бочек.

— А что делать с ручьём? — спрашиваю я. — Жители всё ещё используют эту воду.

— Придётся организовать доставку чистой воды из других источников, — отвечает Громов. — И предупредить всех, чтобы не пили из ручья, пока специалисты не проверят, насколько он загрязнён и когда очиститься.

Мы решаем немедленно соорудить временную дамбу, чтобы предотвратить дальнейшее загрязнение воды. Используя камни, землю и найденные поблизости куски дерева, мы строим небольшую плотину, отводящую течение ручья от места загрязнения.

КМБ всё это время не отходит от меня, настороженно наблюдая за нашей работой. Иногда он отбегает на несколько метров, обнюхивает землю и возвращается, словно патрулируя территорию.

— Готово, — говорит Андрей, укрепляя последние камни в нашей импровизированной дамбе. — Это должно помочь на какое-то время.

— Возвращаемся в кишлак, — приказывает Громов. — Нужно предупредить жителей об опасности и связаться с базой.

Спуск занимает меньше времени, чем подъём. КМБ теперь идёт более спокойно, хотя всё ещё настороже. В кишлаке нас ждут с нетерпением.

— Нашли что-нибудь? — спрашивает сержант Бурмистров, оставшийся с основной группой.

Громов кратко объясняет ситуацию.

— Я свяжусь с базой, запрошу помощь специалистов и доставку чистой воды. А ты, Войнов, объясни старейшинам, что происходит, и скажи, чтобы никто не пил воду из ручья.

Я собираю старейшин кишлака и через переводчика объясняю им ситуацию. Они выслушивают меня с тревогой и недоверием.

— Кто мог сделать такое? — спрашивает один из них. — Кому нужно убивать наших детей?

— Мы не знаем наверняка, — отвечаю я. — Но важно, чтобы никто больше не пил воду из ручья и не использовал её для приготовления пищи. Нужно использовать только воду из других источников, пока специалисты не решат проблему.

— У нас есть колодец на другом конце кишлака, — говорит старейшина. — Но он даёт мало воды, особенно в сухой сезон.

— Мы доставим воду с нашей базы, — заверяю я их. — А пока нужно экономно использовать ту, что есть, и продолжать лечение больных.

Старейшины соглашаются передать указания всем жителям кишлака. Тем временем, Громов возвращается от радиста.

— База подтвердила отправку специалистов и цистерны с водой, — сообщает он мне. — Прибытие ожидается через три-четыре часа. Нам приказано оставаться здесь и обеспечивать безопасность.

Я киваю и продолжаю работу с больными. Теперь, зная причину отравления, я могу более эффективно бороться с симптомами. Главное — предотвратить обезвоживание, особенно у детей, и снизить температуру.

К счастью, у меня достаточный запас регидратационных солей и жаропонижающих препаратов. Вместе с помощниками из местных женщин, которые не заболели, мы организуем систему ухода за больными: регулярное питьё солевого раствора, обтирание влажными тканями при высокой температуре, наблюдение за состоянием самых тяжёлых пациентов.

КМБ всё это время остаётся со мной, помогая по-своему. Он словно чувствует, кому хуже всего, и часто подходит именно к тем больным, которым требуется неотложная помощь. Несколько раз он даже предупреждает меня о начинающихся судорогах у детей, начиная скулить и беспокоиться за несколько секунд до приступа.

— Твоя собака — настоящее чудо, — замечает через переводчика одна из женщин, помогавших мне. — Он чувствует беду раньше, чем она приходит.

Я только киваю, погладив КМБ по голове. Он действительно особенный, и его помощь в этой ситуации неоценима.

Время идёт, состояние некоторых больных начинает улучшаться. Те, кто в сознании и может принимать регидратационный раствор, постепенно восстанавливаются. Но самым тяжёлым требуется более серьёзная медицинская помощь.

— Когда прибудут специалисты, нужно будет эвакуировать самых тяжёлых в госпиталь на базе, — говорю я Громову, когда он приходит проверить, как идут дела.

— Согласен, — кивает старший лейтенант. — Я уже запросил транспорт для эвакуации. Как ты думаешь, сколько человек нуждаются в срочной госпитализации?

Я быстро подсчитываю в уме.

— Шестеро детей и четыре женщины. Их состояние критическое, они не могут пить самостоятельно, требуются внутривенные вливания.

— Хорошо, передам информацию на базу, — говорит Столяров и направляется обратно к радисту.

День клонится к вечеру. Жара спадает, но работы не становится меньше. Я чувствую усталость, но не могу позволить себе отдыхать, когда вокруг столько страдающих людей.

КМБ тоже выглядит уставшим. Он лежит рядом с местом, где я работаю, но не спит, а продолжает внимательно наблюдать за происходящим. Иногда он встаёт, обходит больных, словно проверяя их состояние, и возвращается на своё место.

Внезапно КМБ вскакивает, шерсть на его загривке встаёт дыбом, и он начинает громко лаять, глядя в сторону гор.

— Что такое? — спрашиваю я, моментально насторожившись.

КМБ продолжает лаять, потом бежит к Громову, который разговаривает с радистом у БТРа. Я иду за ним, чувствуя нарастающую тревогу.

— Товарищ старший лейтенант! — кричу я. — КМБ что-то почуял!

Громов отрывается от карты, которую разглядывает, и смотрит на взволнованного пса.

— Что с ним?

— Не знаю, но он так уже вёл себя перед засадой на дороге, помните? И сегодня, когда нашли химикаты.

В этот момент радист, который продолжает слушать эфир через наушники, вдруг резко выпрямляется.

— Товарищ старший лейтенант! Перехват переговоров на частоте душманов! Они что-то планируют в этом районе!

Громов бросается к рации, надевает наушники и несколько минут внимательно слушает. Его лицо становится всё мрачнее.

— Всем приготовиться! — командует он, сбрасывая наушники. — Возможен обстрел! Вывести всех больных из домов на открытую местность!

— Что происходит? — спрашиваю я, уже догадываясь о худшем.

— Перехвачен приказ главаря местных душманов, — быстро объясняет Громов. — Они готовят артобстрел кишлака. Мстят за сотрудничество с нами. У них есть миномёты, захваченные у правительственных войск.

Я холодею. Артобстрел кишлака, полного больных и детей?

— Сколько у нас времени?

— Неизвестно. Может, минуты, может, часы. Нужно действовать немедленно!

Мы бросаемся выполнять приказ. Бойцы помогают выносить больных из домов на открытую площадь в центре кишлака, подальше от зданий, которые могут обрушиться при обстреле. Я координирую перемещение самых тяжёлых пациентов, следя за тем, чтобы они не оставались без необходимой медицинской помощи.

КМБ носится между домами, словно помогая искать людей. Несколько раз он находит детей, спрятавшихся от страха под кроватями или в чуланах, и лаем привлекает к ним внимание взрослых.

Паника нарастает. Люди плачут, кричат, мечутся по кишлаку. Старейшины пытаются поддерживать порядок, но страх сильнее.

— Сколько человек в кишлаке? — спрашивает Громов у старейшины.

— Около двухсот, — отвечает тот. — Но многие ушли в горы пасти скот или в соседние кишлаки.

— Сколько осталось?

— Может быть, восемьдесят — девяносто. В основном женщины, дети, старики.

Громов кивает, быстро принимая решения.

— Мы не можем эвакуировать всех. БТР столько не вместит. Придётся защищать кишлак здесь.

Он вызывает по рации базу, кратко объясняет ситуацию и запрашивает подкрепление.

— Вертушки вылетели, — сообщает он нам через несколько минут. — Подкрепление тоже выдвинулось. Но им нужно время, чтобы добраться сюда. Нам нужно продержаться.

— Где лучше всего укрыться людям? — спрашиваю я старейшину.

Тот на мгновение задумывается, потом указывает на дальний конец кишлака.

— Там есть пещера в склоне горы. Раньше мы хранили там зерно. Она глубокая, с прочным сводом.

— Отлично, — кивает Громов. — Ведите всех туда. Женщин, детей, стариков — всех, кто не может сражаться. Войнов, ты тоже иди с ними. Займись ранеными.

— А вы? — спрашиваю я.

— Мы с бойцами займём оборону на подходах к кишлаку. Будем держать оборону до прибытия подкрепления.

Я хочу возразить, сказать, что моё место рядом с ними, но понимаю, что больным нужна моя помощь. Особенно если начнётся обстрел, и появятся новые раненые.

— Слушаюсь, товарищ старший лейтенант, — отвечаю я и начинаю организовывать перемещение больных в пещеру.

КМБ, как всегда, рядом, помогая мне. Он словно понимает серьёзность ситуации и работает с удвоенным усердием, находя спрятавшихся детей, успокаивая испуганных женщин своим присутствием.

Перемещение больных — трудное дело. Многие не могут идти самостоятельно, их приходится нести на импровизированных носилках из одеял и палок. Самых тяжёлых мы грузим на арбу, запряжённую ослом, который с трудом тащится по каменистой тропе к пещере.

Вечереет. Солнце уже скрылось за горами, погружая долину в тень. В сумерках кишлак выглядит особенно уязвимым — маленькое скопление глинобитных домиков, прижавшихся к склону горы.

Наконец, мы добираемся до пещеры. Она действительно просторная и глубокая, с несколькими «комнатами», разделёнными естественными выступами скал. В дальних отсеках прохладно и сыро, но безопасно.

Я организую в пещере подобие полевого госпиталя, разделив пространство на зоны: для тяжелобольных, для тех, кто идёт на поправку, для женщин с маленькими детьми. Местные приносят одеяла, циновки, кувшины с водой из колодца.

КМБ помогает мне, словно медсестра. Он сидит рядом с самыми тяжёлыми больными, словно наблюдая за их состоянием. Несколько раз он предупреждает меня о начинающихся приступах, подбегая и тихо скуля.

— Он чувствует, когда человеку плохо, — объясняю я через переводчика старейшине, который с удивлением наблюдает за псом. — Это специально обученная собака.

Старейшина качает головой.

— Нет, это не просто обученная собака. В нём есть дух защитника. Наши предки верили, что такие животные — посланники высших сил.

Я улыбаюсь и не спорю. Кто знает, может, в его словах есть доля истины. КМБ действительно необычный пёс.

Проходит около часа. В пещере тихо, люди говорят шёпотом. Дети прижимаются к матерям, женщины молятся. Я продолжаю ухаживать за больными, время от времени выходя ко входу в пещеру, чтобы посмотреть, что происходит снаружи.

И вдруг раздаётся глухой звук разрыва где-то в стороне кишлака. За ним второй, третий.

— Началось, — шепчу я, чувствуя, как сердце сжимается от страха и ярости.

КМБ напрягается, уши встают торчком. Он смотрит в сторону выхода, словно прислушиваясь.

— Всем оставаться внутри! — кричу я, возвращаясь в глубину пещеры. — Ни в коем случае не выходить!

Разрывы становятся всё чаще и ближе. Земля дрожит, из потолка пещеры сыпется пыль. Дети плачут, женщины молятся ещё громче.

Я продолжаю работать, стараясь отвлечься от мыслей о том, что происходит снаружи. Как там Громов, Петруха, Андрей и остальные бойцы? Смогут ли они отразить нападение? Когда прибудет подкрепление?

Внезапно КМБ резко поднимает голову и лает, глядя в сторону выхода. Через мгновение в пещеру вбегает местный мальчишка лет двенадцати, весь в пыли и с кровью на лице.

— Шурави просит помощи! — выкрикивает он. — Много раненых! Там, у мечети!

Я замираю, не зная, что делать. Оставить больных и идти помогать раненым бойцам? Или остаться здесь, где тоже нуждаются в моей помощи?

КМБ решает за меня. Он подбегает ко мне, хватает зубами за рукав и тянет к выходу.