Саарин

Пролог

Вечер стелился, как тяжелый войлок — без шума, без ветра, с тонкой дымкой у самого горизонта. Склоны гор синели под медленно наступающим закатом, тень их уже легла на юрту.

Старик сидел у входа, прямо на загрубевшем, выцветшем ковре, скрестив ноги по-кочевому, и глядел на простор, будто мог что-то разглядеть сквозь густую синеву. Лицо его было иссечено временем и ветром, а в глазах тлели угли прожитой жизни и усталости, свойственной только тем, кто многое видел и многое пережил. Руки его покоились на коленях, тяжелые, жилистые, все еще твердые, не дрожащие.

Юрта была старой, почерневшей, стены ее впитали запахи кобыльего молока, копченого мяса и дыма от костра, а вокруг разбросаны были предметы скромного кочевого быта — резная чаша, колчан, медный котелок, детские игрушки, оставшиеся, быть может, от внуков. Все в этом доме говорило о жизни на этой суровой земле, и о привычке к одиночеству. Рядом с юртой курился горячий источник, источающий пар даже летом, и дарующий тепло зимой.

Иногда старик поглаживал короткую белую бороду, думая о прожитых годах. В молодости он был высок, крепок, а теперь казался частью этого выцветшего войлочного ковра, этого заката, этого воздуха, насквозь пропитанного дымом. Но было в нем нечто, что нельзя было скрыть — тяжелая печать судьбы. Говорили — он сын неба, богатырь, любимец духов. Говорили — он много видел битв, многих провожал в последний путь.

Он помнил все — и победы, и поражения, и ту цену, которую за это заплатил. Порой память об этом казалась ему самым тяжелым бременем, а иногда — последним, что у него осталось.

Долго сидел старик, не шелохнувшись, только взгляд его скользил по излучине реки, по чернеющему склону. Где-то блеяли овцы, еще дальше — слышался лай собак, тянуло гарью — кто-то разжигал костер. Это был обычный вечер в конце длинной жизни. Все, что можно было сделать, он сделал, все, что мог рассказать — рассказал. Оставалась лишь тишина.

В эту тишину вошел ветер — не сильный, не злобный, но несущий чужие голоса. Старик поморщился, прикрыл глаза, и вдруг почудилось ему: кто-то идет. Не гость из деревни, не пастух — нет, шаг был легкий, почти не касающийся земли. Он поднял голову, медленно, боясь разбудить воспоминание.

Перед ним стояла девушка — белое платье, длинные волосы, темные, вороново крыло. В ее движениях не было страха, в глазах — ни мольбы, ни просьбы. Только спокойствие, древнее и равнодушное, как сама Великая степь.

— Здравствуй, воин, — сказала она тихо. — Я пришла.

Старик не испугался. Он знал, что порой на порог приходят не только люди, но и тени, и вести, и сама судьба в женском облике. Или смерть.

— Ты не из здешних, — сказал он устало. — Не из моего рода, не из моего племени.

Девушка улыбнулась, присела у костра. Движения ее были плавны, почти неземны. Старик внимательно всматривался в ее лицо, и вдруг понял — ничего не может о ней сказать. Она была как тень, как дым, как вечерний туман.

— Я помню песни, — сказала она, глядя в огонь. — Много зим назад над этой землей звучала твоя слава. Люди клялись именем твоим, юноши мечтали стать похожими на тебя, а матери убаюкивали детей рассказами о твоих подвигах.

Старик вздохнул.

— Все это было. Теперь никто не помнит ни песен, ни битв. Даже имена ушли с ветром. А у героев — нет покоя. Кто помнит тех, кто сгинул на чужбине? Кто поет о тех, кто вернулся с войны, но не нашел себе места среди живых?

Он взял сухую ветку, подбросил в огонь, пламя резко вспыхнуло, осветило его лицо. В ее глазах светилась грусть — нечеловеческая, неземная.

— Ты думаешь, кто я, — вымолвила она. — Я — ветер, который шепчет в траве. Я — та, что остается после слов и поступков. Я — голос, что зовет на исходе жизни. Пришло твое время, сын неба.

Казалось, эти слова он уже слышал — во сне, в далекой молодости, когда мать обвязывала его шелковым поясом и молилась богам о его возвращении.

— Я был воином, — сказал он. — Я был героем. Но не чувствую себя победителем. Я слишком многое потерял на этом пути.

— Великие теряют больше всех, — сказала она. — Но не потому ли ты велик, что не смог забыть ни друзей, ни врагов, ни свою землю?

Она склонилась к огню, взяла в ладони пепел, бросила горсть его в воздух. Пепел закружился, и старик увидел, как пляшут тени: скачущие всадники, схватки, кровь, женщины, поющие над колыбелью. Все было в этом танце, вся его жизнь.

— Ты боишься забвения? — спросила она.

— Я боюсь пустоты, — ответил он просто. — Боюсь, что стану пылью, которую развеет степной ветер. И никто не вспомнит, зачем я жил.

— Но песня твоя живет, пока есть память. Пока один человек помнит имя героя — песня не умирает. Она отзывается, оживает в других. Она становится их песней.

Старик улыбнулся впервые за долгие месяцы.

— Тогда слушай, девушка. Я расскажу тебе старую сказку. Не мою — людскую. Она принадлежит этой земле.

И он начал рассказ — медленно, скрипучим голосом, будто не человеку говорил, а самой степи.

Он поведал, как в былые времена, когда демоны вылезали из чрева земли, когда ночь длилась месяцами, был человек, которого никто не мог победить. Он был сыном неба, но ходил среди людей, не кичился своей силой, а оберегал слабых. Он поднимался выше хребтов, видел, как алеет заря, и знал — все, что ему дано, будет взято назад. Он понимал — величие не в том, чтобы сразить врага, а в том, чтобы простить его.

Он рассказывал о том, как странствовал среди гор и степей, о девушке, ждавшей его у реки, о братьях, павших в битве, о матери, прощавшей его каждый раз, когда он уходил. Его слова были просты, но от них веяло ветром памяти. Девушка слушала, не перебивая.

Пламя плясало между ними, ночь заворачивалась в травы, над дальними горами показались звезды.

— Ты уходишь? — спросил он наконец, когда сказка была рассказана, а гостья поднялась с кошмы.

— Я останусь, — сказала девушка. — Я буду помнить. Я стану тенью у твоего костра, ветром в твоей юрте. А ты станешь частью того, что будет потом. Память — не умирает. Ты станешь песней.

Он кивнул.

— Тогда пусть останется песня. Пусть будет так.

В ту ночь старик впервые за много лет спал без тревоги. Снилось ему босоногое детство, братья, любимая. А утром юрта была пуста. Только огонь еще тлел в очаге, а в воздухе — как эхо, кружилась нерассказанная легенда. И кто знает, быть может, у следующего костра — эту песню снова кто-то вспомнит.

Глава 1

Лед лежал, простираясь до горизонта, гладкий, как кожа мертвого исполина, исполосованный ветром — Сармой. Эти борозды казались непрочитанными рунами гибели, вырезанными на теле древнего Левиафана, каким был зимний Байкал. Порою он потрескивал, вздыхал и дергался в агонии, словно тварь живая, страдающая, уставшая от людского шага, что давил на него сутками — грязный, истощенный, обреченный.

С первыми проблесками солнца над Хамар-Дабаном, чье хребетистое чело едва различалось в утренней дымке, снег на льду начал поблескивать, точно в испуге перед тем, что предстояло осветить. Зимний Байкал не хотел дневного света — он был морем для умирающих.

На взгорке, у хилого костерка, стоял штабс-капитан Александр Осипов. Он снял рукавицы, подставил ладони огню, и тот, шипя и выстреливая искры, говорил с ним, согревал пальцы. Лицо капитана, худое, выточенное временем, не выражало ни боли, ни страха — только бесконечная, каменная усталость человека, обреченного вести других по пути длиной в погибель, зная, что конца у этого пути нет.

Колонна — живая лента страдания — извивалась, ползла: сани, всадники, пехота, все смешалось. Некоторые шагали, считай, босиком, обмотав ноги тряпьем. Деревянные ящики, разбитые телеги, мертвые лошади с застывшими глазами — все это валялось повсюду, как выброшенные на берег останки затонувшего корабля — корабля по имени «Россия». Байкал принимал в себя мертвых без жалости, без счета, без различия чинов. Был великим уравнителем.

Позади шорох, похожий на шелест мертвых листьев. Подошел корнет Коля Лужин, совсем еще юнец. Лицо измученное, осунувшееся, но глаза... глаза еще не потухли до конца. Прозрачные, как у девицы, в них горел последний уголек жизни, непостижимо чистый посреди этого ада. Он дрожал мелкой дрожью, кутаясь в шинель, что висела на нем, как на вешалке.

— Жутко, Александр Николаевич, — произнес он почти шепотом, глядя на тела, разбросанные по льду. — Кажется не армия вовсе идет, а покойники в строю. На парад смерти.

Осипов не обернулся.

— Не страшно, коли знаешь, что впереди только смерть. Тогда идешь — не как солдат, а как тень. Люди больше не бегут от погибели, они ее ищут. Им не жить надоело — им смотреть надоело. Смотреть на это… — Он махнул рукой в сторону мертвой лошади, из раскрытого брюха которой струился пар, тут же замерзая в воздухе.

Говорил тихо, но в словах его чувствовалась тяжесть — не офицерская, а отцовская, или как у старшего брата, хоронящего семью.

Два месяца. Метель сменяла метель, как приливы ледяного моря. Холод, высасывающий душу. Голод, грызущий кишки. Тиф, косарь невидимый, валящий сильнейших. И Красные — как волки, за спиной. Привалы на костях. На костях сожженных деревень, на костях павших товарищей, которых некому было похоронить. Лошади падали без звука. Люди молчали. Те, кто раньше пел «Боже, Царя храни», теперь молились без слов — только глазами.

Он вспоминал Каппеля. Видел его, как сейчас: до последнего — в седле. С ногами, превратившимися в черные, гниющие культи, завернутые в брезент, источающие запах смерти. Настоящий русский вождь — тот, что не сойдет с коня, пока не рухнет замертво. Его последние слова — не проклятье, не просьба — заповедь: «Не сдавайтесь. Держитесь».

И они держались. Цеплялись за эту заповедь, как утопающий за соломинку.

А потом — весть из Иркутска. Колчак — расстрелян. Россия — обезглавлена. Надежда погасла — как догорающий уголек. Оставалось одно — уходить. Восток. Чита. Семенов. Или смерть.

— Они думают, что за нами Россия, — сказал Осипов, наконец повернувшись к Лужину. — Но Россия уже сгинула. Осталась только память о ней. Вот она и идет по льду. Хоронит себя сама.

Корнет ничего не ответил. Он смотрел вдаль, на то, как среди дымки байкальской метели плетутся фигуры — иссеченные, худые, но живые. Еще живые.

— Слышишь, Коленька? Голос Осипова неожиданно смягчился, в нем прорвалась трещина человечности. — Лед под ногами не трещит — он поет. Он нас запомнит. Всех, поименно. Только людям будет все равно. Через двадцать лет, тридцать — забудут. Спишут, как опечатку в летописи. А Байкал запомнит.

И снова штабс-капитан потянул обветренные руки к огню, пытаясь желая выпросить у него хоть каплю тепла, которым пламя делилось неохотно, как нищий — подаянием. За спиной хрустнул наст, и Осипов даже не обернулся — знал: это Сенько. Надежный, бывалый казак, немногословный и крепкий, как вся сибирская земля.

— Вашбродь, там, это, сани встали, — коротко сообщил он, не вынимая трубки изо рта. — Конь околел. Везли Семенюка, солдат совсем помирает. Нужно что-то решать.

Осипов кивнул и зашагал к саням. Решение уже висело в ледяном воздухе, неотвратимое. Там уже собралась молчаливая труппа смерти. Фельдшер Гвоздев — с лицом, высеченным топором, на бровях — иней. Поручик Грачев — с прямой спиной, как будто это не отступление, а парад. Пан, безымянный польский офицер — спокойный, словно все понял о жизни и решительно ей не рад. И Андрюша, доброволец из крестьян — юн, как первый лист, испуганный, но лихой. Щеки его были белы, как бумага, а глаза светились, он ждал чуда даже здесь, среди мертвых и умирающих.

Семенюк лежал на санях, почти перешагнул уже незримую грань. Тулуп на нем был чужой, огромный, и казалось, что он не человек, а мешок с обрывками боли. Дышал солдат тяжело, часто, хрипло — звук, похожий на скрежет ржавой пилы по дереву. Жизнь внутри него едва тлела, последним, угасающим угольком.

— Глянь его, Гвоздев, — сказал Осипов устало.

Фельдшер нагнулся, пощупал пульс, заглянул в глаза, потрогал ладонь.

— Кончается, раб божий, — не поднимая взгляда, Гвоздев смотрел куда-то в снег у своих сапог. — Ни пить, ни жрать не может. Тело мерзнет, а душа все никак не отлетит. Мучается только.

Осипов медленно опустился на колено, посмотрел на Семенюка. Тот едва-едва разлепил веки. В мутных, выцветших глазах, как в замерзших окнах покинутого дома, мелькнуло узнавание. И — покорность. Абсолютная, жуткая покорность судьбе. Шевельнулись губы, покрытые черной коркой, может, хотел сказать: «Спасибо». Или — «Пусти». Или — ничего вовсе.

Штабс-капитан снял рукавицу, обнажил руку, погладил бойца по лбу. Тот был холоден, словно стекло. Потом медленно вытащил револьвер из задубевшей кобуры. Металл рукояти обжег пальцы. Александр взвел курок и, перекрестившись, выстрелил солдату в сердце. Раздался сухой треск, и наступила страшная, долгая тишина. Никто из бойцов не произнес ни слова, лишь порыв ветра подхватил душу умершего и понес ее куда-то ввысь.

И снова потянулось ожидание. Снова шли измученные сотни, телеги, волокуши, проезжали редкие всадники на еле живых клячах. Лед пел свою похоронную песнь, а ветер Сарма аккомпанировал ему предсмертным хрипом.

Солнце, походившее на раскаленный докрасна шар, выкатившийся из кузнечного горна, неохотно клонилось к закату. Его косые лучи окрашивали ледяную гладь Байкала в тревожные, багровые тона. Казалось, само озеро истекает кровью, впитывая в свои бескрайние просторы жертвы отступающей армии. Армия… Эпитет слишком громкий для того, что осталось.

Основная колонна, если ее еще можно было так назвать, ушла далеко вперед, спеша прочь, оставив за собой лишь следы окончательного распада: брошенные сани, застывшие, словно жуки, опрокинутые на спину; замерзших коней с вздутыми животами и стеклянными глазами, покрытыми инеем-саваном; и тех, кого не смогли, не захотели или просто не успели унести дальше ноги — человеческие фигуры, застывшие в последних позах отчаяния или покорности, кое-как накрытые шинелями, мешковиной, тулупами. Они были похожи на черные, беспорядочно разбросанные камни на гигантской белой скатерти смерти.

Семенюк лежал у опушки, завернутый в какую-то дерюгу. Лицо его уже потемнело, черты заострились, смерть наточила их перед уходом, придав выражение вечного, немого вопроса. Осипов смотрел на него долго, как смотрят на затаившуюся впереди собственную погибель. Сарма, начинала набирать силу, завывая в вершинах сосен, предвещая ночную пургу.

— Копать будем тут, — раздался спокойный, ровный голос Пана. Поляк разминал окоченевшие в грубых рукавицах пальцы. — Земля мерзлая. Разожжем сначала.

— У нас дров нет, — буркнул Сенько, выколачивая трубку в снег, — одна солома да мусор.

— Подойдет, — бросил Пан, поднимая какую-то рухлядь из навечно остановившихся саней. — И это подойдет. Все, что горит.

Они таскали брошенные ранцы, разбитые ящики, остатки сбруи, тряпье, доски от саней. Все, что осталось на берегу после отступления, стало топливом для последнего костра.

Костер запылал. Не ярким, жизнеутверждающим пламенем, а чадящим, неохотным, с густым едким дымом, который ветер тут же прибивал к земле. Он пожирал предложенное тряпье и доски с жадностью стервятника, отбрасывая неровные, пляшущие тени на лица живых и неподвижное лицо мертвого. Тепла было мало, оно расходилось лишь на пару шагов, но даже этот жалкий островок казался спасением. Они стояли вокруг, подставляя огню онемевшие руки, спины, лица, впитывая скудное тепло, как земля влагу после засухи. Лица, обветренные, покрытые инеем ресниц и бород, понемногу оттаивали, обнажая морщины, следы обморожений, бездонную усталость.

Долго жгли. Пока пламя не превратило весь хлам в горку багровых углей, тлеющих в снегу. Потом рыли штыками и топором неподдатливую каменистую землю. Почва была теплой только сверху — в глубине вновь начинался лед. Яма выходила неглубокой, неровной, но глубже было нельзя. Пан, снимая шапку, пробормотал что-то по-польски. Сенько перекрестился.

Семенюка уложили просто так, безо всякого гроба. Откуда ему было взяться здесь, на краю света? Под голову — валик шинели.

— Прости, брат, — хрипло сказал Осипов, глядя на темное лицо в яме. Слова звучали пусто, формально. — Лучше не смогли. Ни гроба, ни попа, ни креста. Только земля да лед. — Какая разница теперь? Скоро и нам того же.

Засыпали быстро — землей, потом золой. Не ставили креста. Не было времени. Байкал уже начинал стонать под вечерней стужей, и это был не гул — это была предсмертная песнь огромной воды.

На самом закате, когда багровый диск солнца почти спрятался за горизонт, они ступили на лед. Последние. Обернувшись, Осипов видел лишь узкую полоску леса, чернеющую на фоне кроваво-красного неба, и маленький темный бугорок свежей земли у опушки. Позади не осталось ничего. Ни людей, ни надежды, ни России. Только безмолвие надвигающейся ночи и ледяной пустыни.

Шли, тянув за собой самодельные волокуши. На них — боеприпасы, одежда, остатки провизии. Среди трещин и промоин лежали тела — кое-как накрытые шинелями, мешковиной, тулупами. Прошли мимо перевернутых саней, рядом с окоченевшим телом какого-то солдатика валялась разбитая скрипка.

— Кто-то хотел музыку, — тихо сказал Лужин.

Никто не ответил.

Вскоре поднялась пурга, белая и неумолимая. Ветер жег, бросал в лица колючие крошки, стараясь сбить с ног. Осипов шел впереди, принимая на себя удар стихии, кутаясь в шарф, растирая лицо рукавом тулупа, но все равно уже не чувствовал щек. Он старался не думать, не вспоминать, лишь переставлять ноги. Но память была сильнее.

Средь белых снежных вихрей, которые Сарма начинала крутить все яростнее, он видел не лед и не снег. Он видел мать. Она стояла у высокого окна их казанского дома, в лучах заходящего солнца, с книгой в руках. Ее печальные, добрые глаза всегда смотрели на него с бесконечной любовью, даже когда он, сорванец, приносил домой синяки и разбитые коленки.

Видел отца — сурового артиллерийского капитана, чья спина всегда была пряма как штык, а голос — тверд и не терпел возражений. Он учил его чести, долгу, достоинству русского офицера. Учил верить, служить, защищать.

Видел младшего брата Родиона, румяного, вечно восторженного мальчишку, который зачитывался книгами о путешествиях, мечтал стать как барон Толль, исследовать неведомые края, открывать новые земли. Какие земли? Вот они, эти края. Ледяной ад. Земля смерти.

Дома он был в шестнадцатом году. Короткий, как миг, отпуск с фронта. Тогда Империя еще стояла, пошатываясь, но все еще держалась на ногах. Дом пах свежей выпечкой, пылью на книгах, мамиными духами. Анна… Его Аннушка… Но о ней он не смел думать сейчас. Слишком остро. Слишком больно. Где они теперь, его семейство? Что с ними стало после того, как мир перевернулся с ног на голову, и все, во что он свято верил — Царь, Отечество, Честь — оказалось вдруг ненужным, осмеянным, растоптанным, забытым?

Он не знал.

Но пока шел, пока двигался вперед, по Байкалу, средь мертвых, по следам последних воинов погибшей страны, он помнил. И это было единственным, что у него осталось. Его крепость. Его последний бастион.

*****

Наконец выбрались к берегу. Но вместо Мысовой, где, по расчетам, должны были ждать эшелоны, костры и котлы с горячей похлебкой, их встретила лишь жалкая обледенелая полоса берега. Узкая лента слежавшегося снега, две поржавевшие, покосившиеся строчки рельс, убегающие в темноту в обе стороны, и глухая, непроглядная стена тайги. Рядом — русло небольшого ручья, скованное льдом, темный разлом заросшего лесом ущелья. Осипов понял сразу — промахнулись. Забрали южнее, чем следовало. Ошибка. Роковая ошибка?

Люди падали наземь прямо с волокушами, без слов, как подкошенные. Позади было пол суток хода по открытому льду, сквозь ревущую пургу. Короткие привалы, на которых невозможно было согреться, ноги, отяжелевшие, как чугунные болванки; голод, сводивший желудок судорогой; бессонница, затуманивающая взгляд. Тяжелая, животная, всепоглощающая усталость, в которой нет ни слов, ни мыслей.

— Василий Степанович, — тихо обратился Осипов к Грачеву, — возьмите Андрюшу, осмотритесь. Может, верстовой столб найдете. Хотя бы знак какой. Надо понять, где мы. Как далеко до Мысовой… или до ближайшего жилья.

Поручик кивнул, сбросил мешок, махнул молодому солдату. Пошли, мол, брат, служба. Исчезли в темноте без лишних слов. Вслед за ними — фельдшер и Сенько.

— Хворосту надобно, Александр Николаич, — сказал казак на ходу. Голос у него хриплый, как скрип двери. — Хоть кости погреть.

Выбрали место на узкой песчаной косе втиснутой между замерзшим руслом ручья и стеной тайги. Тщательно затенили костер лапником, чтобы не выдать себя пламенем. Заварили отвар на хвое, крепкий, темный, горький. Дым неохотно полз в сторону Байкала. Часов было около трех — ночь, но не до сна.

Вскоре вернулись разведчики. Послышался знакомый хруст наста.

— Двести семьдесят третья, — доложил Грачев, подходя к огню. Сел, не снимая перчаток, протянул к пламени руки. — Столб нашли. Промахнулись мы, Александр Николаевич, верст на тридцать пять, не меньше.

Осипов кивнул. Что еще оставалось?

— С утра пойдем. До свету. Сейчас отдыхать. Все равно сегодня от нас толку не будет.

Огонь же потрескивал, тепло от него расползалось медленно, сомневаясь, стоит ли обнимать этих оборванных, жалких людишек. Лица оттаяли. Кто-то глотал узвар, кто-то просто сидел с закрытыми глазами. Даже Грачев — всегда напряженный, всегда настороженный — отпил из котелка, откусил от хлеба с солониной и позволил себе прикорнуть. На боку, одной рукой все так же держась за кобуру.

Первым услышал странный звук Александр.

Глухой, металлический — скрип, толчок и снова скрип. Он резко поднялся с наваленного лапника, рука уже на ремне винтовки.

— Тихо! — бросил он коротко.

Все замерли.

Сквозь ледяной воздух разнесся отчетливый, прерывистый скрежет.

— Дрезина, — беззвучно прошептал Пан. — Легкая. Идет с юга. Похоже, разведка. Красные, черти, больше некому.

— Заметили свет... — пробормотал Лужин. — Вот черт...

На насыпи, в саженях тридцати показалась черная тень. За нею — ручная дрезина, на которой четверо красноармейцев, с винтовками, шапки надвинуты на глаза. Командир, по-видимому, шел впереди.

— Нашли нас, — сухо сказал Осипов. — Всем по местам! Без паники! Занимаем оборону.

Меньше чем через минуту его люди уже прятались за снежными брустверами, кто в валежнике, кто за рухнувшими стволами сосен. Осипов слышал прерывистое, частое дыхание Гвоздева рядом с собой; слышал, как Андрюша, нервно сглатывая, лихорадочно досылал патрон за патроном в магазин своей «трехлинейки». Слышал собственное сердце, стучавшее где-то в горле.

Красные не спешили сходить с насыпи. Дрезина замедлилась, а потом и вовсе встала. Командир выступил вперед, руки у рта, рупором:

— Кто такие?! Кто костер жег?! Руки вверх! Рабоче-крестьянская разведка!

Осипов не ответил. Только коротко махнул рукой.

Первым выстрелил Грачев.

Пуля сбила с дрезины одного из солдат — его тело глухо свалилось в сугроб. Красные в ту же секунду открыли ответный огонь. Гулко застрочил пулемет.

Пули секли снег, срывали кору с деревьев, вспарывали воздух. Костер брызнул искрами, и рассыпался ворохом углей от первого же попадания. Бой пошел в почти полной темноте.

Фельдшер Гвоздев, слегка приподнявшись над землей, чтобы передать Андрюше очередную пачку патронов, получил пулю в плечо и упал с глухим стоном.

— А-а!.. — только и выдохнул он. Откинулся на спину, хватаясь рукой за плечо. Темное пятно быстро расползалось по полушубку.

Андрюша, завизжав от ужаса и ярости, рванулся к нему.

— Назад! — рявкнул Осипов, схватив юнца за воротник и грубо отдернув вниз. Пуля просвистела над головой парня. — Прикрыть фланг! Пан! — крикнул он поляку. — Уводи отряд вверх по ложбине! К ручью!

— Лесом вверх! — немедленно отозвался Пан, уже поднимаясь. — По руслу! Там не достанут!

Решение созрело мгновенно. Задержаться — смерть.

— Отход! — скомандовал Осипов громко и четко. — Всем — вверх по ручью, за Паном! Без суеты! Иван! Гвоздева на себя! Пошел!

Сенько, бормоча проклятия, подхватил фельдшера и закинул его через плечо, как мешок. Андрюша пальнул в сторону красных, которые залегли за дрезиной. Раздался резкий, нечеловеческий крик, переходящий в вой. Попал. Пулемет захлебнулся, умолк.

— Живей, живей! — снова крикнул Осипов. — Не стрелять понапрасну! Идем, пока они не очухались.

Отряд, похватав мешки, почти бегом двинулся вверх, по извивавшемуся руслу ручья, обледенелому и загроможденному валежником. Осипов замыкал отступление, вглядываясь нет ли погони, но разведчики красных, похоже занялись своими ранеными. Снова поднялся утихший было ветер, ударил в лица. Позади остался затухающий костер, брошенные котелки, волокуши с провизией и боеприпасами, и запах смерти.

Впереди же была тайга. Там и укрытие, и шанс уйти — туда, где пока еще не ступала нога революции. Где можно было отдышаться, перевязать Гвоздева, и, быть может, еще на один день остаться в живых.

Они шли в темноте — как идет раненый зверь: низко пригнувшись, периодически оборачиваясь. Тайга приняла их, спрятала и укрыла от преследования. Шли без лыж, увязая по колено, а то и по пояс в рыхлом, как мука, снегу, проваливаясь в старые, спрессованные временем и метелями сугробы. Люди падали, вскакивали, снова падали, молчали. Только Сенько ругался себе под нос, глухо, протяжно.

Осипов снова встал во главе отряда. Лицо его крепко обожгло стужей — кожа натянулась, как пергамент, на бровях осели полосы инея. Он уже не чувствовал пальцев. Кровь ушла от рук, тело тяжело отзывалось на каждый шаг.

— Не отставайте… — хрипло бросил он через плечо, но сам понимал: они уже на грани.

Гвоздев, перевязанный, шел в середине, поддерживаемый Паном и Андрюшей. Его глаза блестели, губы посинели, но он еще держался — стиснув зубы, вцепившись в полушубок товарища.

Один раз Лужин провалился в полынью — незаметную под снежной целиной. Вода мгновенно поглотила его до пояса. Он закричал, как ребенок, — от боли, не от страха. Пока его вытаскивали, Александру показалось, что время остановилось: холод окутал все, обволок, сдавил, в объятиях смерти, и только в глазах Лужина билась жизнь, будто лампада в закопченной часовне.

Воздух хрустел, как битое стекло, обжигал легкие. Как тогда, во время похода по Кану, когда один за другим падали замертво товарищи, не выдержав перехода. Пальцы, несмотря на рукавицы, онемели. Ноги налились свинцом. Даже слова в горле коченели, не желая срываться с языка. Только глаза оставались живыми — упрямыми, воспаленными, озверевшими от боли.

Через час такого ходу Александр дал знак остановиться. Еще немного — и они совсем выбьются из сил. А это — верная смерть.

— Привал, — прохрипел штабс-капитан, указывая на ложбинку на берегу. — Здесь.

Он сам едва не упал на колени. Товарищи с глухими стонами повалились рядом

В этот миг Сенько, чуть отойдя в сторону, вскинул винтовку.

— Олень! — закричал он, неожиданно звонко.

Выстрел прогремел, как раскат грома. Все инстинктивно вздрогнули, кто-то с силой вернул их в тела.

Олень, большой, мохнатый, рухнул оземь в паре десятков саженей, судорожно дернулся, и замер.

— Живой… был… — сказал Сенько. — Но не зря погибнет. Поживем еще.

И началась другая работа — не менее тяжкая. Пан, сняв рукавицы, опустился на колени и достал нож. Его движения были быстрыми, уверенными, было видно, он разделывал тушу не первый раз — возможно, и вправду не первый. Он резким движением распорол живот, выливал пар и кровь на снег, который тут же пропитался алым. Вскоре вокруг распространился тяжелый, теплый запах крови и мяса — запах жизни во льде смерти.

— Под печень положите лапник, — бросил Осипов. — И костер разжигайте. Быстро.

Сугроб они разгребали руками, как звери. Пальцы не гнулись, ногти синели, но никто не останавливался. Лапник наломали внизу, на самом берегу. Грачев приволок высохшую жердину. Костер разводили долго — спички ломались, кремень огнива не хотел выбивать искру, но в какой-то момент пламя все-таки вспыхнуло, и тогда они все, не сговариваясь, опустились рядом — не сидели, а свалились, прижавшись друг к другу, как осиротевшие дети.

Искры взлетали ввысь, пробиваясь сквозь завесу черных еловых лап. Костер шумел, с аппетитом пожирал брошенные в него сучья. Лужин, обмотанный каким-то тряпьем, дрожал — теперь уже в ознобе. Гвоздев шептал что-то, вроде бы молитву.

— Нам нужно продержаться до утра, — наконец вымолвил Александр, глядя в огонь. — Потом двинем выше. Авось, и не догонят. Отсидимся, пойдем дальше. Как рассветет посмотрю карты, у меня вроде бы какие-то остались.

Сенько принес мясо, нанизанное на ветки, кое-как воткнул в неподдатливую промерзшую почву рядом с костром.

— Ничего, — сказал казак. — С мясом легче будет. Надо нам покуда лежку сделать. Снег — он ведь только с виду холодный. А в нем тепло тоже есть. Только вглубь нужно, яму вырыть, а там… костер отогреет.

И отряд грелся. Согревал друг друга теплом своих измученных тел, слушая сопение котелка, который успел подхватить Андрюша, и завывание ветра, свирепствовашего в кронах. А когда первые куски оленины, обугленные снаружи и сочные внутри, были сдернуты с веток, они набросились на еду с жадностью, граничащей с безумием. Ели, не обращая внимания на кровь, сочившуюся из недожаренного мяса, на сажу, на грязь на руках. Изредка черпали ложками из котелка жаренную кровь, которая уже не пугала — только напоминала, что живы. Пока живы.

Горячее мясо придало сил. Лужин, немного отогревшись обсасывал кость, как ребенок, не стесняясь, с пустыми, блуждающими глазами. Пан сдержанно жевал, прикрывая рот ладонью, не глядя ни на кого. Сенько, громко выдохнув, откинулся на бок, вытер жирные пальцы о полушубок и пробормотал:

— С мясом-то легче. Только не надолго.

Когда последний кусок был съеден, и котелок с кровяной похлебкой опустел, они начали устраиваться на ночь. Гвоздев, все еще в лихорадочном поту, наконец задремал, прижавшись к боку Андрюши. Остальные, не разбирая очередности, улеглись рядом, вповалку — кто как упал, так и остался. Лапник под ними уже был теплый, нагрелся от тел и углей. Осипов постелил и себе остатки веток, бросил в костер охапку хвороста и сел у огня, привалившись спиной к стволу, винтовку положил поперек колен.

Смотреть было не на что, но он все равно смотрел — в ту сторону, откуда пришли. Снег в темноте был серым, как пепел, а небо полнилось дымом и звездами. Серп луны висел над лесом, запутавшись в черных верхушках сосен. Пурга утихла. Это было хорошо: будет тише, теплее. И плохо: если будут преследовать — догонят.

Он надеялся, что ветер все-таки занес следы, скрыл их от вражеских глаз. Красные могли быть где угодно. А могли и не быть. Но сам он уже не верил в такую удачу. Они обязательно спохватятся. Отрядят с десяток местных, на лыжах, тех кто знает эти горы, и хаживал тут, загонят как дичь.

Осипов сидел, не двигаясь. В лицо било тепло костра, а спину драл своими когтистыми лапами зверь-мороз. Хотелось бы провалиться в забытье, но он — командир. Последний в очереди на сон.

Но, сам не заметив, опустил голову. Пальцы расслабились. Сознание ускользнуло — и там, в другом месте, уже ждала она.

Анна. Его Аннушка. В тонком пальто, в легкой кружевной шали, с глазами, полными молчаливого упрека. Лед внутри сдал, хрустнул.

Он попытался заговорить, но язык был чужим.

— Я жива, Саша, — сказала она. И голос ее был точно как он помнил. — И ты тоже. Просто не спи. Не спи, Саша.

Он очнулся резко, будто выпал из седла на полном скаку. Сердце барабаном било тревогу, горло пересохло. Костер все так же потрескивал. Сугробы вокруг их лежки чуть светились в лучах уходящей луны и сполохах пламени. Бойцы, забывшиеся беспокойным сном, сопели, постанывали. Смешно причмокивал во сне Андрюша, прижав к груди ранец. Глубоко, размеренно дышал Сенько.

Штабс-капитан медленно встал, подошел к огню, подбросил веток. Взял котелок, утрамбовал в него снега, пристроил на угли. Нужно было заварить чаю, или просто глотнуть кипятка.

Сон не отпускал. Словно кто-то подобрал ключики к его памяти, вскрыл этот несгораемый шкаф, да и выудил на свет божий все, что он, Александр Осипов силился забыть все эти годы. То, как в шестнадцатом, приезжал на неделю в Казань. Как стояли они на балконе их старого маленького, но все ж особняка. Как ее ладони были тонки, как дрожали ресницы. Как они хотели повенчаться весной восемдадцатого. И как брат его Родион, прислал ему короткое последнее письмо в декабре семнадцатого, написанное дрожащей рукой. «Брат, Анны больше нет. Их дом сожгли. Погибли почти все».

Александр так и не узнал — кто выжил, кто нет. Почта больше не приходила. Больше не было ни весны, ни Казани.

Вода в котелке вскипела, и штабс-капитан сыпанул в него щепоть чая, из тряпицы, что хранил за пазухой. Дал немного настояться, плеснул в кружку дымящегося кипятка. Поднес к губам, сделал глоток. Поднял глаза на заснеженную гладь реки, и увидел ее.

В темноте, выше по руслу, застыла фигура. Женская. Неясная, как дым, деталей не разобрать. Свет луны выхватывал только силуэт. Тонкий. Легкий. Будто она не шла по этим сугробам, а просто появилась.

Лицо разглядеть было невозможно. Но она смотрела прямо на него. Он знал — на него. Пальцы невольно сжали приклад винтовки. Отставил свою оловянную кружку, поднялся, шагнул вперед. Сделал второй шаг. Вылез из ямы. Ноги сразу увязли. Но Осипов чувствовал: надо идти. Надо узнать, кто это. Что это. Откуда она здесь?

За его спиной послышался хрипловатый голос:

— Командир… Может я на часок раньше заступлю? А то ты уже с ног валишься.

Грачев. Сон у него чуткий, беспокойный. Хотя чего еще ждать от разведчика. Осипов поднял ладонь. Жест: стой. Грачев все понял, нашарил винтовку, залег.

Снова повернулся к женщине.

На реке было пусто. Она исчезла, растворилась струйкой дыма в ночном воздухе. Осипов, однако, не остановился. Прошел кое-как, проваливаясь по пояс, три десятка шагов, к тому месту, где еще пару минут назад стояла незнакомка. Застыл в недоумении. Поверхность реки была гладкой, бархатистой. Ни следа. Ни примятости. Лишь голые ветви над головой, и дыхание зимней ночи — ровное, тяжелое.

Постоял, перекрестился, сплюнул в сугроб, потом развернулся, вернулся к костру.

— Показалось, — объяснил Грачеву. — Почудилось, что какая-то баба там стоит, на той стороне. Проверил, следов нет. Привидится же с недосыпу. И правда, посплю, пожалуй. Если что, буди.

Поручик не ответил. Угрюмо кивнул. Уселся к костру, налил и себе чая. Вытащил откуда-то из мешка кисет, и принялся методично набивать трубку, что-то мурлыкая себе под нос.

Осипов же опустился на лапник, поджал ноги, завернулся покрепче в тулуп. И наконец-то смежил веки. От огня волнами шло тепло. Где-то стонал лес. Кто-то вздыхал во сне. Сердце уняло свой бой. Он глубоко вдохнул, и провалился в темную яму сна.

И на этот раз уже не увидел ничего.

Глава 2

Двигатель вздохнул и замер. Дерюгин не спешил. Сидел в старом «Паджеро». Краска облупилась, крылья проржавели, капот вмятинами — как карта боев. Машина обмякла, замерла. Залегла в тени облезлой пятиэтажки. Он вырос здесь. Каждый кирпич знал.

Поздняя весна. Тяжелая. Зелень нависла над двором плотным, липким пологом. Свет фонарей пробивался сквозь листву — пятна на асфальте, как прожектора в дыму. Где-то рядом — треск портативной колонки. Рэп? Попса? Каша из басов и мата. Смех молодой, наглый. Обсуждение чего-то важного — девчонок, тачек, понтов. Чужое веселье. Как жизнь за бронестеклом.

Поднял глаза. Окна. Почти все — светятся, желтые, синие пятна. Там — жизнь. Кто-то ужинал. Кто-то ссорился — приглушенные крики, хлопок двери. Кто-то курил на кухне, тупо глядя в стену. Кто-то смотрел кино — мелькание теней на потолке. Просто жили. Не задумываясь. Одно окно — черный квадрат. Четвертый этаж. Правый угол. Его. Облупленная рама, потрескавшаяся краска. Памятник. Не герою. Памятник тому, что было. И тому, чего больше нет.

Пустота, подумал Артем, хуже врага. Враг — он есть. Его видишь. Слышишь дыхание. Чуешь запах пота и страха. А пустота... Она беззвучная. Слепая. Глотает все. Слова. Шаги. Даже память. И отдает только эхо.

Сжал руль. Руки большие, тяжелые. Широкие ладони — шершавые, как наждак, в шрамах и царапинах. Руки плотника? Мясника? Солдата. Помнили слишком многое. Горячий металл автомата — дрожь в пальцах после долгой очереди. Вибрацию корпуса дрона — как он срывается в небо. Комья мокрой земли — холодные, липкие. И — крошечный, теплый комочек. Дочь. Только что родившаяся. Как держал, боялся сломать. Теперь же эти руки позабыли ласку. Разучились гладить. Сжимать чужую ладонь. Осталось — хватать. Тянуть. Рвать. Давить.

Хватит, — приказал себе. Выходи.

Дверь открылась, Артем вывалился наружу. Хлопнул — ба-бах! Звук, как выстрел из крупнокалиберного, грохнул по тихому вечеру. Даже фонарный свет дрогнул. Смех подростков оборвался на секунду.

Шагнул к лавке. Старая, под рябиной. Перекошенная, доски трухлявые, ножки вросли в землю. Осколок детства, когда мир был простым. Двор — вселенной. Лавка — троном. Сел. Спина почувствовала неровности. Доски скрипнули жалобно. Достал пачку сигарет. Дешевые, крепкие, как жизнь. Чиркнул зажигалкой. Пламя дрогнуло. Затянулся. Дым — едкий, горький — заполнил рот, легкие. Выдохнул.

Мошкара. Тучей под фонарем. Кружатся. Бездумно, красиво. Танцующие тени. К свету. К теплу. Как люди.

Им проще, — подумал Артем, следя за их безумной пляской. Не знают. Что живут — один вечер. Закат. И — темнота. Никаких мук. Никаких «зачем». Просто кружатся. Пока крылья не сгорят. Пока ветер не сдует. И все. Чисто.

Люди знают, знают про смерть. Что она рядом, за каждым углом. В каждом выдохе. Знают про боль, физическую, душевную. Ту, что хуже пули. Знают про бессмыслицу всего этого карнавала. И что? Воюют, режут, стреляют. Жрут друг друга — буквально и фигурально. Лгут. Себе, и другим. Живут — как будто впереди вечность. Строят планы. Копят деньги на пенсию. На могилу? Безумие. Коллективное безумие. И он... он не исключение. Двадцать лет. Двадцать! Отдал системе. Десять — на войне, четыре — в самом пекле. Там, где вопросы не задают, там, где стираются имена. Остаются позывные. Где вместо музыки — треск в наушниках. Команды. Координаты. Крики. Там, где за день можно прожить все, от рождения до смерти. Или сойти с ума. Или окаменеть. Как он.

Шаги, быстрые, наглые. К нему. Те самые, с колонкой, что трещала где-то в кустах. Трое, лица молодые, гладкие. Глаза — пустые, но с вызовом. Один — вперед, в черной майке с черепом. Руки в татухах — паутина, бессмысленные надписи. Взгляд — оценивающий, искал слабину.

Остановился в двух шагах. Запахло дешевым дезодорантом, пивом и юношеской глупостью.

— Дядь, — тявкнул Череп, — сигу дашь?

Голос нарочито грубый.

Артем молча протянул пачку. Не глядя. Смотрел куда-то поверх головы парня, в темноту между домами. Парень вытянул сигарету. Не спеша, театрально. Чиркнул своей зажигалкой — яркая вспышка. Затянулся, кашлянул. Сделал вид, что не кашлял. Взгляд — уперся в Артема. Дерзкий. Ну, что старик? Боишься?

Остальные двое хихикнули. Залпом. Как школьники. Стояли чуть сзади. Готовые — то ли поддержать, то ли смыться.

Артем медленно затянулся. Выдохнул дым парню почти в лицо. Потом перевел взгляд. Прямо в глаза. В пустые, наглые глаза. Спокойно. Как на стрельбище перед упражнением.

— Знаю, — сказал ровно, без интонации. — Что у вас в башке. Поиграть? Померяться? Повыеживаться перед корешами? Я — не вариант. Не тратьте время. Не тратьте мое. Ну.

Парень замер. Рот чуть приоткрылся. Ждал страха. Или нравоучений. Получил — холодную констатацию. Как диагноз. Прямота ударила, как пощечина.

— Че… — начал он.

— Драться нравится? — перебил Артем, его голос был тихим, но резал тишину. — Идите в зал. Бокс. Дзюдо. Самбо. Или — в армию. Там таких… любят. — Он сделал едва заметную паузу перед словом «любят». — Драться научат. Или — сломают. Шанс пятьдесят на пятьдесят. Как везде.

Говорил не угрожая. Констатировал факт. Голос — усталый, плоский. Глаза — без эмоций. Каменные.

Пацаны переглянулись. Ожидание повисло тяжелым, липким. Один буркнул что-то невнятное под нос. Другой фыркнул — смешок нервный, фальшивый. Череп еще секунду пялился на Артема. Потом резко развернулся.

— Го, братва, — бросил через плечо. — Зачилим нормально.

Ушли. Быстро. Не оглядываясь. Их смех, когда они скрылись за углом, прозвучал уже не так уверенно. Запах дезодоранта и перегара еще висел в воздухе.

Дерюгин сидел. Докуривал. Злобы не было. Вообще ничего. Пустота. Усталость. Глубокая. До самого дна души, если оно еще было.

Справился бы? — подумал без интереса. Да. За минуту. Меньше. Локоть, колено, висок. Двое — чуть дольше. Но зачем? Ломать этих щенков? Ради чего? Чувства превосходства? Его нет. Ради адреналина? Наелся. Кто в их годы не не чувствовал себя пупом земли? Не мерялся глупостью? Он тоже... Всплыл образ: он, лет семнадцать, пьяный, лезет на рожон к какому-то здоровяку у киоска. Повезло — здоровяк оказался добрым. Отшлепал, как щенка, и отпустил. Все через это проходят. Или не проходят. Их выбор.

Поднялся. Медленно. Тяжело. Суставы хрустнули — предательски громко. Колени ныли. Спина деревянная. Старик, — без эмоций констатировал он сам себе. Хотя нет. Старики так не хрустят. Они тихо скрипят. Как та лавка.

Подъезд. Знакомый до тошноты запах. Коты. Старая побелка — осыпается белыми хлопьями. Сырость. Грязь на ступенях. Граффити на стенах — новые, глупые. Все как было. И все — не то. Достал ключ, потертый. Въевшаяся грязь в бороздках. Вставил в скважину. Повернул. Скрип. Толкнул дверь.

Тишина, густая, давящая. Пустота встретила его, вошла в него. Заполнила. Шагнул в темноту. Разулся. Отшвырнул ветровку в угол. Пять шагов до дивана. Бухнулся на него. Пыль облаком поднялась. Старый ковер. Затхлость. Табак. И что-то еще. Трудноуловимое. Запах прошлого. Запах конца.

Окна распахнуты. С улицы — гул жизни. Тот самый треск колонки — дальше, но навязчивее. Сигнал машины. Чей-то визгливый смех. Гудок поезда с вокзала — протяжный, тоскливый. Жизнь, — подумал Артем. Кипит. Бурлит. За стеклом. Настоящая. Шумная. Грязная. Глупая. А здесь... Музей. Музей одного экспоната. Его. И экспонат — битый. Не интересный.

Вдох. Выдох. Глубоко. Тело обмякло. Пять секунд, пять вдохов. И — отрубайся. Иначе сойдешь с ума. Иначе не выживешь.

Мир поплыл. Звуки отдалились, слились в один гул. Тяжесть век. Пустота внутри стала не врагом, а... тканью, одеялом. Темнота за закрытыми глазами — не страшной. Нейтральной.

Музей... — последняя мысль скользнула, как тень. Пустой музей... И смотритель... спит…

Сон покоя не приносил. Никогда. Лишь подмену. Иллюзию отдыха перед новой атакой. Щелк. Темнота. Потом — вспышка, ослепительная, белая. Глухота. Звон в ушах. Потом — визг. Пронзительный, рвущий нервы. Мина? Снаряд? Не важно.

Стрекот. Над головой. Близко. Очень. Дрон-охотник, глаз без души. Команда в ухо — резкая, металлическая: «Вперед! Ложись! Правый фланг!» Голос командира? Рации? Собственный страх? Крик, чей-то. Нечеловеческий, короткий, оборванный. Запах. Гарь. Кровь. Сладковатая вонь разорванных кишок. Металл — привкус на языке. Песок — скрипит на зубах, забивает нос, глаза. Тело — само ползет. Цепляется за камни, за трупы? Отстреливается, короткими, экономными очередями. Глаза видят: вот — живой, вот — уже нет. Переход мгновенный. Как щелчок выключателя.

Он кричит, во сне, молча. Горло сжато тисками. Ни звука, только внутри — рев. Дикий. Звериный. Тук-тук-тук-тук! Сердце. Колотится, часто, громко, как очередь из «Печенега». В висках — пульсация. Влажные ладони. Спина — ледяная.

Проснулся резко, без переходов, как от толчка. Лежал на диване. В своей пустой квартире-музее. Тишина. Гулкая. Только сердце — тук-тук-тук-тук. И дыхание — прерывистое, как после кросса в полной выкладке.

Ремесло, — пронеслось в голове, холодной волной. Кровавое ремесло. Пахнет смертью. И порохом. И дерьмом окопным. Оно цеплялось когтями, не отпускало. Ни днем, ни ночью. Ни через годы. Ни здесь — на этом продавленном диване, где когда-то Оля прыгала, смеялась, а Лена гладила его по голове, устало улыбаясь. Эхо. Безответное.

Утро начиналось всегда одинаково. Как отработанный алгоритм. Боевая задача: «Проснуться. Существовать». Сегодня — без будильника. Щелк. Невидимый тумблер в мозгу: Подъем.

Потянулся. Суставы хрустнули — протестующе. Поднялся, тяжело. Прошел на кухню босиком. Пол — холодный, линолеум шершавый под ступнями. Там — знакомый кафель. Одна плитка возле окна — шаталась. Под ней — пустота. Как и под всем здесь.

Включил газ. Достал сковороду — старую, чугунную, тяжелую. Яйца. Хлеб. Кусок колбасы — дешевой, резиновой. Руки — работали сами. Четко. Щелк — скорлупа лопнула, в раковину ее. Белок — зашипел, запенился. Желток — задрожал, как живой. Нарезал хлеб. Колбаса. Сыр. Ловко, быстро. Слепая разборка-сборка АКМ, на автомате. Чайник заурчал, потом завыл. Пар — клубами. Кухня наполнилась влажным теплом. Стало чуть меньше... пустоты? Может. Уют? Если забыть, что за спиной никто не крикнет: «Пап! Бутер дай! С маслом!»

Артем ел медленно. Не торопился. Работы — вал. Развозил посылки, по Москве, по области. Иногда — дальше. Что внутри? Не знал, не хотел знать. Без разницы. Главное — колесо крутится. Руль в руках. Дорога перед глазами. Не сидеть, не давать мыслям залезать в башку. Держать оборону.

Старый «Паджеро» завелся с полуоборота. Верный конь. Покореженный, но живой. Включил музыку. Бух-бух-бух-тац-тац! Led Zeppelin. «Kashmir». Гул гитар. Рев Планта. Барабаны Бонэма — как артподготовка. Грохот. Плотность звука. Выдержать можно. Знакомо. Тишина? В ней — голоса. Слишком много голосов. Крики. Команды. Стон Кости на плече. Шепот Лены: «Вернись…»

Ехал по объездной, серой ленте асфальта. Завернул в поселок. Разгрузил коробки. Магазин «Продукты». Аптека. «Спасибо!» — вежливо. Он — кивнул, без слов. Сел в машину. Видел сквозь стекло: кафе, люди пьют кофе, смеются. Глупо, беззаботно. Прохожие, парочки — влюбленно смотрят друг другу в глаза. Велосипедисты. Мамы с колясками. Кино. Он — зритель, безучастный. Ни к чему не стремился. Ничего не хотел. Желания — сгорели, остались — рефлексы.

Отец умер. Тогда Артем был в горах. Кавказ? Памир? Уже не важно. Автомат в руках. Броня — потная, тяжелая. Грязь — под ногтями, в ушах. Пыль — въелась в легкие навечно. «Вылавливали духов». Сидели в засаде, ждали ночи. Вибрация телефона в нагрудном кармане. СМС. Четыре слова: «Отец скончался похороны пятница». Без подробностей. Без «сынок». Без точки в конце. Вернуться? Невозможно. На похоронах его не было. Предательство. Перед отцом, перед собой.

Мать ушла позже. Когда он топтал другой песок, горячий, злой. Арабская страна, пальмы, мины — под ногами. Дроны — в небе, как стервятники. Спецоперация. Били террористов. Кто они? Местные? Наемники? Без разницы. Стреляй. Ему никто не сказал, как она уходила. Не успели? Не захотели? СМС, опять. Сухо: «Мама умерла. Похоронили вчера.» Опять. Мир — сплющился. Стал плоским. Как карта, без высот.

Лена. Оля. Его девочки. Оля — ее смех. Звонкий, как колокольчик. Тетрадки с котиками. Снежинки — неаккуратно вырезанные, но самые красивые. Лена — ее спокойные руки. Голос. Тихий. Уверенный. Опора. Его смысл. Его берег.

Он штурмовал село. Безымянное. Как сотни других. Кирпичные коробки. Разбитые улицы. Польские наемники, американские «советники». Задача: «Зачистить». Бой. Очередной. Грохот. Визг. Крики. Приказ в наушнике: «Вперед! Ускориться!» А в это время... За тысячу километров... На мокрой трассе... Их «Поло»... Грузовик. Лоб в лоб. Связи — нет, как часто бывало. Их похоронили, без него. Как мать, как отца. Узнал — через неделю. Когда вернулся в располагу. На столе — бумага, сухая. Казенная. «Извещение…»

Тогда... Оборвалось. Что-то внутри. Огромное. Важное. Осталась служба. Пустая, без веры. Без смысла. Он стал бросаться вперед. На самые гиблые участки. Искал свою пулю. Рисковал. Шел первым, под огнем, работал на пределе. На износ. Так и попал под прилет. Мина. Грохот. Удар кувалдой, прошитый броник. Огонь в спине. Холод. Четыре осколка, боль — острая, потом — тупая, разлитая. Тьма. Потом — свет госпитальной лампы. Не умер. Железка на грудь. Орден Мужества. Железка. Вместо семьи, вместо жизни.

Завибрировал телефон. Вырвал из кармана, вытер ладонь о штаны — вдруг липкая? Нет. Сухая. Костя Савельев. Позывной «Конь». Голос из того ада. Тот, что слышал в ушах, когда тащил, по камням, по грязи. По щиколотку в ледяной жиже. Десять километров. Костя — раненый. Тяжело. Сломанная нога — торчала кость. Пробитое плечо — кровь сочилась сквозь бинты. Бледный, холодный. То терял сознание, то стонал. Дроны — кружили. Минометы — лупили где-то рядом, ливень — струился с неба, слепил. Артем тащил. Как мешок, за ремень, за броню. Потому что бросать нельзя. Никогда. Никого. «Конь» выжил. Хромал потом, но — жил.

— Артемыч! Здорово! — Голос Кости, грубоватый, с хрипотцой, знакомый до боли. — Я, короче, в Москве. На пару дней. Транзитом. Надо встретиться! Прибухнем? Как в старые, а?

Дерюгин замер. Телефон — горячий у уха. Гул в трубке. Потом — коротко, четко. Как доклад:

— Не пью, Конь.

Пауза. Длинная. На том конце — мычание, вздох.

— Ну... — замялся Костя. — Может... в баню? Есть тут одна. Классная. Помнишь, как в Хомсе? Только тут... цивильно. Веник. Парилка. Пивко холодное. Все дела.

Артем усмехнулся. Внутренне, беззвучно. Хомс. Сирия. «Баня». Палатка, раскаленные камни, старый тазик с водой. Вонь пота, пороха, перегара. Но они сидели, смеялись. Орали похабные песни. Живые. Дурные. Молодые. Еще не знали, что их половину не досчитаются через год. Это что-то значило. Тогда.

— Ладно, — выдавил Артем. — Скинь адрес. Подъеду. К восьми.

— Вот это я понимаю! — оживился Костя. — Жду, брат!

Связь прервалась. Артем сунул телефон в карман. Посмотрел в окно. Весна. Солнце. Все шло своим чередом. А он — как всегда, по маршруту. По кругу. Заскочит к Савельеву. Ничего не изменится.

К восьми подкатил к баням. Здание — облезлое, вывеска — красные буквы на пожелтевшем фоне. Советский ретровоздух. Пахнуло паром, дубовым веником, камнем. Хвоей. Как в казарме. Только чище и тише.

В раздевалке — пусто. Прошел по коридору. Влажный, теплый воздух обволакивал. Как вход в туннель. В туннель памяти. В предбаннике — стол. Завален закуской: соленые огурцы, селедка, холодец, сало, лук, лаваш. Пиво. Бутылка минералки. И — он. Савельев. Сидел. Немного расплывшийся. Щетина — седая. Стрижка — все та же, под ноль. Ухмылка — тоже. Знакомая. Живая.

— Ну ты как, зверюга!? — Костян поднялся, облапил Артема в медвежьих объятиях, хлопнул мокрой ладонью по плечу. — Два года, елы-палы! Я уж думал, ты, все, пиздец, в монахи ушел, свечки ставить в каком-нибудь скиту.

Артем усмехнулся. Тихо, но искренне, уголки глаз собрались в знакомые Костяну морщинки. Улыбка, редкая гостья на этом лице.

— Живу. Без резких движений. Может, и скучновато, зато дышится. Безо всего этого песка в зубах. — Он провел ладонью по лицу, стирая невидимую пыль. — После наших блядских скачек по миру, знаешь, это даже в новинку. Предсказуемость. Улицы без воронок.

Костян плеснул из баклажки себе в кружку мутного пива, подвинул вторую, полную, к Артему. Лицо его, распаренное, стало серьезным.

— Я тебе прямо скажу, ладно? Без соплей. Ты себя хоронишь, брат. — Он ткнул пальцем в сторону Артема, но не в грудь, а куда-то в пространство перед ним. — Заживо. Жаль, конечно, твоих. Очень жаль, Тема. Сердце рвется. Но... значит, так Господь распорядился. Или черт, или карма, не знаю. А ты-то еще живой. Дышишь, ходишь. А ведешь себя, будто гнить собрался прямо сейчас, не дожидаясь могилы. Ты это, прости, старик, но... надо, типа, проснуться, что ли. Вылезти из своей норы. Глянуть на солнце не как на мишень.

Артем откинулся на грубую деревянную лавку. Смотрел не на Костю, а мимо.

— Я сюда пришел нотации слушать, или ты по мне соскучился? — спросил он спокойно. — Много стало учителей, Конь. На каждом углу. Да вот поздновато они объявились. Все уже пройдено, брат. Все сожжено дотла. Остался фундамент. И тот хлипкий.

— Бля, да не учу я тебя, — вздохнул Константин, отхлебнул пива, поставил кружку с глухим стуком. — Я ж не психолог, не поп. Я тебя тупо видеть хочу. Живым. Не тенью. А смотреть, как ты сгораешь потихоньку, не хочу. Ты ж мне как брат, Артем. Мы ж вместе... — он запнулся, махнул рукой, смахивая ненужную сентиментальность, не договорив про грязь, кровь и плечо, на котором Дерюгин тащил его десять километров. — Хорошо хоть, что не бухаешь. Многие наши как черти квасят. В запой, как в последний бой. Гурьев, помнишь Гура? Так вообще, повесился, месяц назад. А ты ничо, молодцом. Держишься.

Артем кивнул. Плавно, тяжело.

— Выпил я свое, Конь. До дна. Когда вернулся... три месяца — ни одного трезвого дня. Очнулся однажды с бичами на теплотрассе. Глаза как пустые гильзы. Смотрел на небо, и думал: Ленка бы не оценила. — Он глотнул воздуха. — Пошел в наркологичку.. Прокапался. Потом устроился охранником. В супермаркет, у дома. Хватило на пару недель. Стоять как пугало, гонять бабок, которые печенье воруют, или пьяных пацанов... Не мое это, Костян. Пиздец как стыдно. Короче, бросил. Пошел в курьеры. На своей тачке. Там все честно: забрал, привез, уехал. Минимум слов. Никто не лезет.

Константин хмыкнул, опростал махом оставшуюся половину кружки, поставил ее на стол с грохотом, неловко вытирая пену с усов.

— Ладно, философ, хватит киснуть. — Он поднялся, потянулся, кости хрустнули. — Пошли-ка в парилку. А то разговоры — хорошо, но веник, брат, лечит лучше всяких психологов.

Они вошли в жаркий зал, обшитый лиственницей, потемневшей от времени и пара. Воздух стоял густой, духовитый, с привкусом хвои и горячего дерева. Каменка потрескивала. Ни дать, не взять, старый уставший прапорщик, что ворчал себе под нос на несправедливость судьбы и молодых дураков.

Сидели, плечом к плечу, прогреваясь, позволяя жару проникнуть в самые закостеневшие уголки тела и души. Савельев поднялся, плеснул ковшиком воды на раскаленные камни. Пар рванул вверх клубами, заполнил пространство, Костя разогнал его полотенцем. Разом стало невыносимо жарко, дышать — как глотать огонь. Потом по спинам загулял веник — дубовый, тяжелый, ароматный.

Вывалились из парилки, как два старых медведя. Красные, тяжелые от жара и усталости. Артем подошел к деревянному ушату, полному ледяной воды, опрокинул его на себя целиком. Ледяной шквал обрушился, сбивая дыхание, заставляя сердце бешено колотиться. Растерся махровым полотенцем. Костян пошарил в своей спортивной сумке, вытащил бутылку минералки, открутил крышку, долго и жадно пил. Протянул Дерюгину.

— Вот теперь — живые, — крякнул он удовлетворенно, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Как новорожденные. Только морды потрепанные.

Артем кивнул, принял бутылку, глотнул. И впервые за долгое время, не через силу, а потому что почувствовал это где-то глубоко под грудной костью, сказал тихо, но четк

— Спасибо, брат.

Сидели за столом, от банного жара под кожей поселилось глубинное, живое тепло. На столе — нехитрая снедь: холодец, свежий лаваш, ломти колбасы и сала с прожилками, пара соленых огурцов, хрустящих на зубах, и хрен с горчицей. Дерюгин жевал неторопливо, ощущая вкус, что было редкостью. Савельев — с истинным солдатским аппетитом, где-то глубоко в нем пылал неугасимый костер, в который нужно было постоянно подкидывать дров.

— Знаешь, что скажу, Тема, — начал Костя, отрывая кусок лаваша, заворачивая в него его холодец. Голос его стал глубже, задумчивее. — Как с войнушки вернулся, вроде все, свобода. Флаг в руки, гуляй, валяй. А хер там, что на гражданке делать — непонятно. Как щенок, которого из конуры выпустили. Люди орут — радуйся жизни, лови момент! А ты не умеешь. Потому что радость — это… про кого-то рядом. Про то, чтобы делиться. А у нас, бля, рядом — только свои шрамы.

Артем кивнул. Так оно и есть. Ничего не добавишь. Савельев продолжил, намазывая горчицу на сало:

— Ну вот. Я сначала думал, может, на завод. Или в охрану какую. Даже собесы проходил — унизительно, как на допросе. Потом Сивый, помнишь такого? Из разведроты, рыжий, злой как черт? Подсуетил, пристроил меня. В частную контору. Охранные услуги особого рода. Сопровождение экспедиций. Геологи, археологи, климатологи какие-то, даже этнографы были, доктора наук. Но в поле — беспомощные дети.

Он подлил себе пива, зажевал перо зеленого лука вприкуску с ломтем соленой брынзы.

— Был тут в Африке. Гвинея, кажется. Наши уран ищут. И скажу тебе, бро, это не Сирия, не Ливия, даже не Донецк. Там свой дурдом. Местные — в шлепанцах из покрышки, юбки из травы, и с РПГ за спиной. Веселое дело. Без фронта, без тыла. Сплошной зеленый ад. Джунгли, духота — дышишь киселем. И эти, выскакивают из-за лиан, как черти. Хочешь жить — вали первым. Короче, по уставу там не воюют.

Артем слушал, методично пережевывая кусок сала. Знал этот жар, этот липкий страх и адреналин. Он только назывался по-разному — то Африка, то арабская пустыня под палящим солнцем, то заснеженная степь под ударами «града», а по сути — одна и та же старая, знакомая до тошноты хрень.

— А еще… — Костя скривился в полуулыбке, лукавой и чуть виноватой, — бабы там… ходят как есть. Совсем. Без стыда, без белья. Темыч… честно, забываешь, что женат. Выйдет такая… вся бронзовая, сиськи — раз, и на свободе, кожа блестит, она улыбается тебе, зубы белые-белые… Хватай ее, и волоки. Инстинкт, понимаешь? А ты такой… весь в камуфляже, в бронике, потный, в пыли, автомат на груди болтается. И думаешь: может, это он и есть, этот самый рай? Просто не для нас. Мы туда с нашим багажом… не вписываемся. Как танк в цветник.

Артем хмыкнул, качнул головой. Конь продолжил, чуть тише, серьезнее, отодвинув кружку:

— Сейчас, короче, еду на Байкал. Даже в Забайкалье. Хребет Хамар-Дабан, слыхал? Место глухое: горы, тайга, озера ледяные. Экспедиция туда собирается. Серьезная. Что ищут конкретно — хрен его знает. Молчат как партизаны.

Дерюгин чуть поднял бровь. Едва заметно.

— А ты что там забыл? — спросил ровно.

— Охранять очкариков, как всегда, — фыркнул Костя. — Медведи. Пьяные охотники. Три месяца в тайге. Палатки. Костер. Чай из котелка. Платят зашибись. Не война, конечно, но и не отпуск. Горы, Тема… Расслабишься — и приплыли. Навсегда.

Взгляд его уперся в Артема. Прямо. По-фронтовому.

— Я, собственно, поэтому решил тебя сблатовать. Нужен напарник. Человек с башкой. Там салаги будут — городские, зеленые. Платят, говорю ж, хорошо. И вообще… без нашей привычной суеты. И… — Савельев хитро прищурился, — в экспедиции девки молодые есть. Стажерки. Аспирантки. На природе, знаешь ли… Воздух. Простор. Без стен.

Он многозначительно подмигнул.

Артем усмехнулся сухо, беззвучно.

— Молодым девкам молодые пацаны и нужны, Конь. Я… уже не ходок.

— Перестань выеживаться! — махнул рукой Савельев. — Хуй ли ты прибедняешься? У тебя харизма. Настоящая. Сам знаешь, но дуешь щеки. Поедешь? Да или нет?

Артем посмотрел на крошки на столе, на пустую кружку. Помолчал. Долго. Тишина в предбаннике стала густой, как пар.

— Не знаю, — выдохнул он наконец. — Подумаю. Не обещаю.

— Думай быстрее, — Костян стал серьезен. — Через неделю старт. А дел — вагон и маленькая тележка. Закупить, собрать, снарягу проверить. Инструктаж опять-таки. Один не вывезу. А с тобой… справимся.

Еще два захода в парилку. Короткие, жесткие. Потом доели остатки, и Артем отвез Костю в его дешевую гостиницу у вокзала. Конь вывалился, хлопнул дверью «Паджеро»: «Жду звонка, брат! Не тяни!»

Артем покатил в Электросталь. В свою пустоту.

Сон не шел. Лежал в привычной позе: на боку, рука под головой, одна нога вытянута, другая согнута. Поза выживания. Уснешь в ней где угодно — в окопе, в БТРе, на голом камне. Но не уснул. Не шло. Перевернулся на спину. Закинул руки за голову. Смотрел в потолок. Белый. С трещинкой. Как шрам.

В голове крутилась мысль: а что его вообще здесь держит? Этот дом? Эти стены? Пыльная кухня? Руль Паджеро и маршрут до Подольска? Люди, мимо которых он проходит, не запоминая лиц?

И черт бы побрал Коня — он прав. Таким, как они, не место в городах. Все тут — искусственное. Дутое. Пластмассовое. Здесь боятся громкого голоса, не умеют смотреть в глаза, злятся, когда кто-то говорит как есть, прямо. Таким, как они, нужен другой воздух. С запахом пороха. Нужны джунгли, куда лезут с мачете. Или пески, где все раскаляется до одури. Или, на худой конец, тайга — с медведями, с морозом, с костром, на котором кипит котелок.

На Байкале он никогда не был. Даже не знал, что такое этот Хамар-Дабан. Слышал слово, не больше. Может, читал в каком-то отчете, да забыл. И шутки Костика про девок — мимо. Не по этой части он уже.

Но пожить в палатке. В лесу. Под звездами. Разжигать костер, вдыхать дым. Сидеть с кружкой чая на бревне и смотреть, как гаснет день.

Это — можно.

Только бы не думать, не вспоминать.

Он перевернулся. Одеяло свалилось на пол. В комнате было прохладно. На подоконнике копилась пыль. Из открытого окна слышался чужой смех, звон бутылок, веселые женские голоса. Все это — не его. А что тогда его?

А потом провалился в никуда. Без картинок, без образов, без снов. Ни взрывов. Ни хриплого крика по рации. Ни детского смеха. Ни Лениного шепота. Пустота. Глухая.

Утром было солнце. Мягкое. Настоящее. Сквозь занавеску. Он проснулся спокойно. Без рывка, как по тревоге. Просто открыл глаза, полежал немного. Потом потянулся, сел. Пошел на кухню. Вода из-под крана — пахнущая хлоркой, живая, согнала остатки сна. Поставил чайник. Плюнул, и позвонил Савельеву.

— Артемыч! — услышал сразу. — Ты как после вчерашнего?

— Нормально. — Голос у Артема был ровным. — Я согласен. Вписываюсь. Когда вылетаем?

*****

Дерюгин привык летать на военных бортах. И даже любил это дело. Никаких тебе досмотров, паспортных контролей, нервных барышень с пересохшими губами на приеме багажа. Никакого «спинки кресел в вертикальное положение» и пластиковых коробок на ленте. Все просто. Как надо. Вошел по откинутой аппарели, сел на лавку в ИЛ-76, или улегся прямо на вибрирующий пол, рядом с такими же, как он, вечными бродягами. Сквозняки в грузовом отсеке, запах металла, керосина, пота и оружейного масла. Кто-то курит исподтишка, кто-то дремлет, кто-то травит байки про Сирию или Венесуэлу.

В Иркутск летели ночью. Пять часов — не так уж и много, если в спину не дует, и не грохочет под ногами. Костя опрокинул две кружки пива в баре аэропорта и отрубился, едва взлетели. Захрапел от души, с грудным урчанием, как медведь.

Артем сидел, вжавшись в обшивку, смотрел в иллюминатор. Там проплывали облака — рваные, как бинты, то чернеющие, то молочно-белые. Ниже — дороги, огни каких-то поселков, шоссе. Потом — темнота. Он провалился в сон.

Снилось детство. Велики. Речка. Трава по пояс. Рыбалка с куском жеванного хлеба на крючке. Дедов нож с костяной ручкой. Бабушкины козы — Крошка и Зорька. Лебеда, которую он рвал для кроликов и нес потом в куске мешковины. Теплое, как солнце, забытое чувство. Не счастье — покой.

Проснулся на подлете. Пить хотелось зверски, горло саднило. Через стекло — утреннее небо и безбрежный сине-зеленый океан тайги. Ни конца, ни края. Блеснула река — широкая темная лента, потом исчезла. Пролетели над деревенькой — дюжина домиков на опушке, среди тумана и леса. Настоящая жизнь. Без фильтров.

Савельев потянулся, протер лицо, почесал шею.

— Ну что, брат, сейчас начнется работа, — сказал он хрипло. — Едем в отель, нас там уже ждут. Завтракать. Познакомлю с подопечными. Нашими, мать их, клиентами.

Гостиница оказалась неожиданно приличной. Почти роскошной. Жить в таких Артему не доводилась. Он в своем камуфляже смотрелся здесь лишним: дамы в платьях, мужики в костюмах, кучка иностранцев в углу. И они с Костей, как из тайги вышли. Большой холл с мраморной плиткой, люстрами, обитыми кожей креслами и вежливой скукой на лицах персонала. В номере — ванна, душ с тремя режимами, белоснежное постельное, батарея подушек, мини-бар, телевизор, в котором что-то мелькало без звука.

Он помылся, побрился, сменил белье. Натянул чистую футболку, штаны. Немного подумал, и снял с пояса нож, положил обратно в сумку. Спустился в лобби, присел на диван, откинулся. Официант мгновенно подкатил с вопросом про кофе. Артем кивнул. Кофе принесли — крепкий, ароматный. Первый за много дней.

Глаза сами искали людей. Сканировали. Привычка. В углу сидела группа — пятеро. Пожилой, сухой, с бровями, как у филина. Парень, растрепанный, худощавый, лет двадцати пяти, нервный. Две женщины — одна в очках, другая с чересчур прямой осанкой. Возраст — неясен. Может, двадцать восемь, может, тридцать пять. И еще один — плотный, с лицом северного мужика. Лоб высокий, глаза узкие, руки — как у тракториста. Явно местный.

— Анатолий Симонович, Роскосмос спутник не дает, — ныл парень. — Говорят, очередь на полгода. Я уже и так, и сяк. Везде в отказ.

Пожилой с бровями — Анатолий Симонович — пожевал губами.

— Я, Дима, с ними переговорю. Но шансов мало. Если не получится — значит, наземную сеть датчиков разворачиваешь. Да, побродить придется. Да, тяжело. Но что поделать. Мы с тобой не в НИИ.

Парень кивнул, но без довольства. Остальные не вмешивались в разговор. Пили кофе, жевали круассаны, делали вид, что расслаблены. Но по глазам видно было — боятся затевать дискуссии с начальником.

Костя неслышно подошел сзади, хлопнул Артема по плечу.

— Ну че, познакомимся с интеллигенцией?

И добавил тише:

— Только, брат, не смотри на них, как на добычу. Они, может, и заблудятся завтра, но сейчас это заказчики.

Артем допил кофе. Встал. Потянулся. Подошел к столику, за которым сидела группа. Начиналась работа.

Костя сразу взял инициативу:

— Доброе утро, товарищи! — сказал с той грубой вежливостью, которой пользуются военные, попавшие на гражданку. — Познакомьтесь, это Артем Дерюгин. Мой коллега, отвечает за безопасность. С ним вы не потеряетесь, не сгорите, не утонете и, скорее всего, не попадете в уголовную хронику. А если попадете — то только в виде интересного случая.

За столом улыбнулись не все. Пожилой с бровями кивнул, заговорил:

— Анатолий Симонович Новицкий. Руководитель проекта. Профессор. А это — наши ведущие специалисты. Дмитрий Рахимов, инженер. Марина Чжан, геофизик. Ольга Романова — специалист по климатическим моделям. И Петр Кравченко — наш местный гид и логист.

— Артем, — просто сказал Дерюгин. Сел.

Костя подсел рядом, схватил из корзинки булочку, начал жевать.

— У нас, — продолжил Анатолий Симонович, — сложная экспедиция. Задачи комплексные. Исследуем геологическую активность района, микроколебания, уровни радиационного фона, погодную динамику, почвенные пробои, и все, что покажется интересным. Но главное — у нас автономия. Полная. Три месяца.

Артем кивнул. Не удивлен. Уже все понял. На лицо каждого посмотрел — кто как реагирует на слово «автономия». Довольных физиономий не обнаружилось.

— Наша база будет прямо в Байкальском заповеднике, на берегу озера Черное — включилась в разговор та, которая Марина. — Там удобная площадка, вертушку посадить можно. Бурятия уже согласовала.

— Медведей согласовали? — бросил Костя, прожевывая.

Легкий смешок. Артем заметил, как Дмитрий напрягся. Петр, местный, хмыкнул в усы.

— Я с ними договорюсь. Если что, объясню.

Марина, тонкая, с азиатскими чертами, держалась ровно. Лицо спокойное, взгляд внимательный, стрижка короткая. Видно, не первый выезд. Ольга — другая. Светлые волосы убраны в аккуратный пучок, в очках. Взгляд собранный, но в нем — тревога.

— По жилью: палатки армейские, теплые, модифицированные, — продолжал Костя с набитым ртом. — Умывальник общий, кухня походная, сортир — как положено. Если кто не в курсе, у медведей тоже есть чувства юмора. Так что ходим в туалет по двое. Без шуток. Без лагеря в одиночку тоже ни ногой.

Артем встал, наклонился над расстеленной на столе картой. Мысленно отметил рельеф, водоразделы, водоемы. Точка высадки, маршрут, возможные опасности.

— Когда выезд? — спросил он.

— Через три дня, — ответил Костя. — Завтра инвентаризация. Потом снаряжение, погрузка, проверка связи, стандартная хрень. Мы с тобой летим первыми, на разведку.

Артем кивнул.

— Есть карта в нормальном масштабе?

— У меня, — сказал Петр. — В машине. Потом покажу.

Артем посмотрел на него внимательно. Мужик крепкий. Глаза не бегают. Значит, можно работать.

Встал.

— Я тогда пойду проветрюсь. Позже подойду.

В холле было пусто. Он прошел мимо зеркала. Увидел себя — помятого, кряжистого, в темной футболке, со шрамом на щеке, с ввалившимися глазами. Зачем-то подмигнул зеркалу и вышел. Постучал в окно припаркованной у самого входа в гостиницу праворукой иномарки, с шашечками на крыше.

Таксист довез его до берега. Байкал шумел — тяжело, мерно, как что-то живое, но не человек. Ветер дул с воды, прохладный, чистый. Наполненный хвойным лесом, мокрой землей, цветущими травами и рыбой. Воздух был другим — плотным, насыщенным, настоящим.

На узкой полосе пляжа, между каких-то столиков, странных лодочных причалов, Артем скинул одежду и остался в одних трусах. Подошел к воде, коснулся ее ногой. Почти ледяная. Не стал ждать. Просто вошел и нырнул. Вода обожгла. Кровь застучала в висках, но он мощными широкими гребками, заставил себя двигаться. Вылез, оделся, уселся на берегу. Тело покалывало, но по мышцам уже расползалось тепло.

Байкал лежал перед ним — огромный, темный, равнодушный. И в этом равнодушии было что-то правильное. Озеро не требовало ничего. Не задавало вопросов. Просто было. Он смотрел на него долго. Ни о чем конкретном не думал. Просто сидел. Дышал. Слушал, как вода набегает на гальку. Не просто звук, а ритм. Не песня в привычном смысле, но какое-то движение — ровное, упорное. Дыхание.

Где-то там, на востоке, за озером чернели сопки Хамар-Дабана. Но все это будет позже, а сейчас оставались лишь Байкал, и его магическая песня. И ему этого было достаточно.

Глава 3

Из дневника штабс-капитана Александра Осипова. Хребет к востоку от Байкала. Февраль, 1920.

Родион, ты всегда говорил, что человек жив, пока может представить себе будущее. Что же, выходит, я мертв. Потому что не вижу ни единого образа, что был бы мне не отвратителен или не ложен. Сны об Отечестве стали чем-то постыдным — как если бы любовник продолжал ждать письма от женщины, которая давно умерла. Империя рухнула, брат. Великая, хрупкая, надменная и прекрасная. Упала, как замерзший стяг с обледенелого флагштока — и разбилась о булыжники петербургских мостовых.

Что дальше? Что будет с этой землей? Где теперь ее границы? Или все сожрет эта вшивая бесхвостая идея «власти народа», которая уже отняла у этого самого народа и хлеб, и дом, и молитву?

Я бреду через зиму, и каждую ночь вспоминаю тех, кто не дошел. Лучшие пали, лучшие — не в смысле знатности своей, не по чинам, — но по тому, как стояли в строю, как помогали ближнему, как молчали, когда было страшно. Те, кто держал Россию, как позвоночник держит тело. А теперь этот позвоночник сломан — и по льду Байкала ползут ее обмороженные останки, гонимые ветром, как мусор в канаве.

Я не хочу победы. Не верю в нее. Уже не важно, кто возьмет власть, кто нарисует новые гербы. Главное — что у нас уже отняли годы. Десятилетия. Жизни, которых не будет. Семьи, которых не сложится. Дома, что останутся пустыми. Русь — как сгоревшее крестьянское подворье: осталась зола, и в ней что-то еще теплится, но не жизнь.

Ты спрашивал когда-то, о чем я мечтаю. Теперь - ни о ничем, Родион. Мечта — это роскошь. Я живу на уровне задачи: дожить до вечера, увести отряд от обстрела, развести костер, натопить воды. Уберечь Грачева, когда тот снова поскользнется, и Лужина, которого лихорадит по ночам. Только это и осталось — чтобы они дошли. Чтобы хоть кто-то выжил. Моя цель — в других. Сам я пуст.

Иногда мне чудится: может быть, мы все — тени. Что все давно кончилось. Что мы умерли там, у Тобольска, или в Омске, или в лагере под Иркутском. А это — остаточная дрожь, посмертный бред сознания, цепляющегося за движение. Мы идем, потому что не можем спокойно лежать в своих могилах. Стали просто телами, которое идут. На восток.

Проснулись в сумерках, когда рассвет только подкрадывался, цепляясь робкими отблесками за склоны Хамар-Дабана. Горы казались не просто громадами камня и льда — это были спящие великаны, дышащие вечностью, безразличные к человеческим жизням. Такое безразличие бывает лишь у самой смерти или у времени, перемалывающего эпохи.

Метель за ночь укрыла ущелье белым саваном, стараясь сокрыть их от посторонних глаз. Отряд лежал, зарывшись в лапник, стая зверей, забившихся в нору.

Осипов поднялся, стряхнул с тулупа снежную крупу. Кругом стояла глубокая тишина, почти оглушительная после ночных завываний ветра. Ее нарушали только звонкие удары топора Пана, который сосредоточено рубил промерзшую оленью тушу. Каждый удар отдавался в ущелье коротким, чистым эхом, похожим на удары одинокого погребального колокола, — дробясь о стены скал и возвращаясь призрачным звоном. По ком звонят? — мелькнуло в голове Осипова. По нам? По России?

Подошел к костру, на котором висел котелок. Варился мясной бульон и в воздухе повис густой дух оленины, смешанный с запахом хвои и дыма. Сел на обледеневшую лесину, разложил на коленях карту. Старую, потрепанную, с рваными краями, пятнами копоти, грязи и — он это знал — запекшейся крови. Получил ее еще от полковника Захарова, когда их только отрядили замыкать колонну.

На карту падали снежинки, пытаясь стереть линии и условные обозначения, губернии, уезды, дороги, города и станицы, превратив все в белое безмолвие. Осипов сжал губы, всматриваясь в переплетение ниток рек и коричневых зубцов хребтов. Сибирь. Бескрайняя.

Скорбный их отряд застрял где-то в верховьях безымянной речушки, сбегавшей с предгорий Хамар-Дабана. Рядом, тонкой извилистой ниткой, обозначалась Мишиха, уходящая вглубь горной страны. Внизу, к западу, раскинулся Байкал — ледяная Голгофа. И там уже, наверняка, караулили красные. Их бронепоезд, стальной монстр, скорее всего курсировал вдоль берега, прочесывая окрестности, выискивая последних выживших после Великого Исхода.

Идти туда — верная гибель.

— Александр Николаевич, — резко сказал поручик Грачев, стоявший рядом. Голос его звучал упрямо, с глухой злостью. — Может хватит прятаться? Примем бой! Лучше честная смерть, чем вот так, по звериным тропам!

Осипов оторвался от карты, тяжело глянул на него:

— Нас семеро, поручик, у Гвоздева плечо пробито, да и патронов — на полчаса перестрелки. У них — рота. Минимум. Пулеметы. Может, бронепоезд. Сметут, как пыль.

Подошел Пан, отложив топор. Окинул ущелье, заваленное снегом, своим привычным, пронизывающим взглядом. Лицо суровое и усталое, на усах осел иней.

— А что если на восток, Александр Николаевич? Через Хамар-Дабан. Верст сто — сто пятьдесят. Неделя, десять дней ходу. Выходим к Селенгинской волости. Там буряты, монголы кочуют. Лошади купим, или добудем. А дальше… через Верхнеудинск — к своим. В Читу. К Семенову. — Поляк произнес имя атамана без особой надежды, просто как как возможный ориентир в этом хаосе.

Взгляд блуждал по заснеженному склону, уходившему в белую мглу. Сто пятьдесят верст. По горам. В глухозимье. С раненым. Без лыж. Без провианта. Безумие. Но ведь шли же они два месяца по студеной Сибири, от Омска до Байкала, теряя и теряя людей. И выжили. Чудом. А что если чудеса еще не кончились?

Перевел взгляд на котелок, на лица бойцов. Андрюша дрожал, вжимаясь в плечо Гвоздева, тот застыл, сцепив зубы от боли. Пан кивнул. Сенько пожал плечами. Лужин и Грачев неподвижно смотрели на него, ожидали решения. Он ведь пока еще командир.

— Пойдем на восток, — наконец принял решение штабс-капитан, признавая неизбежность судьбы. — Сначала к Мишихе, потом вверх по реке, через хребет, на Темник. Оттуда вниз по течению. К людям. — Он не сказал «к спасению». Это слово казалось почему-то кощунственным.

— А если там замело все проходы? — с детским страхом спросил Андрюша. — Если тайга глухая?

— Значит пробьемся, как по Кану. Устанем — разведем костер, отогреемся. — Он указал на остатки оленьей туши. — Зверя здесь много. С голоду не помрем. Выживем. Пока живы — есть шанс.

— Жаль лыж нет, — вздохнул Пан. — Тропу пробивать будет тяжко. Но, ничего, если по очереди — справимся.

Осипов кивнул.

— Значит, решено. Отечеству мы нужны живыми, а не героями.

Бульон разлили по кружкам. Горячее варево придавало сил, согревало, возвращало в людей нечто утраченное за последние недели. Пили, макая сухари в кружки. Лужин пробормотал:

— Уж лучше бы героями…

Никто так и не ответил. Героям полагается крест на грудь, ну или на могилу. Им же просто предстояло пройти через молчание гор, через ветер, и безжалостную слепоту зимы и выжить.

*****

Собрали пожитки и тронулись в путь. Осипов снова двинулся первым, проваливаясь по пояс в рыхлую, предательскую снежную пыль. Каждый шаг требовал нечеловеческих усилий. Остальные за ним — тихо, сосредоточенно. Хамар-Дабан хранил гробовую тишину, взирая сверху на короткую цепочку темных точек, упрямо ползущих по белому склону навстречу восходящему солнцу, которое не давало тепла. Беззвучно смотрели темные ели, скалистые утесы, бескрайнее бледное небо — равнодушные свидетели, не ведающие ни добра, ни зла, ни милосердия.

Отряд карабкался вверх по склону, двигались медленно, экономя силы. Если верить потрепанной карте, перед ними лежал водораздел. За ним — Мишиха. Им нужно было вверх, по ее течению. В самое сердце гор.

На коротком привале, под прикрытием скального выступа, Осипов устроился на охапке колючего лапника. Пытался привести в порядок мысли, но они расползались, как талый снег. К нему, неслышной тенью, подошел Лужин. Юный корнет, потомственный дворянин, чье блестящее будущее рассыпалось в прах, сел рядом, мял в руках мерзлую веточку. Лицо, еще не огрубевшее окончательно, было бледно, глаза лихорадочно блестели.

— Александр Николаевич… — начал он, едва слышно, боязливо оглядываясь на чернеющую чащу за спиной. — Неспокойно мне. Кажется… все время, что смотрит кто-то. Иду и чую — взгляд чей-то. Колючий. Тяжелый. Прямо в спину впивается… словно целится. Страшно. — Он сглотнул. — Я ведь… я в бой пойду, с любой сволочью. На саблях сойдусь, вы ж знаете. Не трус. Но тут… другое. Не человек смотрит. А изнутри этих гор. Из-за ветвей. Из самой тьмы…

Осипов внимательно посмотрел на Колю. Перед глазами вновь мелькнула вчерашняя тень, женская фигура в мутном, зыбком свете луны. Человек или призрак — уже неважно. Важно было не дать юноше сломаться.

— Это, брат, — сказал он как можно спокойнее, — ледяное безумие. Северные люди про него знают, полярники, охотники. Стужа, голод, усталость. Вытягивают из человека самого его дьявола. Вот и чудятся призраки. Голоса. Взгляды. Терпи, корнет. Два месяца терпели. Чуток осталось. А там… — он махнул рукой на восток, — там люди. Дома. Тепло. Огонь в печи. Пока же… надо держаться. Чтобы самому не стать одним из этих… кто потом будет из темноты на живых таращиться. — Он коснулся плеча Лужина, стараясь придать уверенности, которой сам уже почти не чувствовал. Вера в «тепло и дома» была тонкой, как паутина.

Его взгляд упал на Гвоздева. Фельдшер сидел чуть поодаль, прислонившись к скале. Лицо его было белее мела. Осипов подошел, грузно опустился рядом на корточки.

— Как плечо, Аркадий?

— Горит плечо, вашбродь, будто там уголек тлеет. Пуля засела, гниет, наверное. Лишь бы лихоманка не взяла. А то… — Он не договорил, но смысл был ясен. — Идти… не смогу тогда.

Это была дурная весть. С раненным фельдшером и без того каторжный путь превратится в настоящую муку. Но бросить его здесь — значит признать, что они уже не люди, а зверье без памяти и долга.

— Снимай полушубок, Гвоздев. Смотреть будем.

Тот нехотя потянул с себя одежду. Срезали тряпки, бурые, грязные. От раны исходил удушливый запах, тело уже вступило в сговор со смертью и теперь предавало человека. Дыра в плече покрылась темной, засохшей кровью, кожа вздулась и горела.

— Доставай, Пан, железки, — хмуро приказал Осипов.

Пан кивнул, вытащил из котомки фельдшера жестянку со скальпелем и пинцетом. Достал припрятанную флягу со спиртом. Бросил ее Гвоздеву. Тот свернул крышку, глотнул от души, зашелся кашлем, а Пан, привычно и жестко, начал копаться в ране, пытаясь ухватить в глубине темной плоти кусок свинца. Аркадий завыл, но выдержал, лишь пальцы судорожно впились в снег, превращая его в кашу. Андрюша отвернулся, бледный как полотно.

Когда искореженная пуля наконец вышла, фельдшер щедро плеснул спирта прямо в зияющее отверстие, от боли почти потеряв сознание. Сенько поднес выхваченную из костра тлеющую ветку, и Пан одним уверенным движением вогнал ее в рану. Запахло паленой плотью.

Гвоздев хрипло всхлипнул и замер, тяжело дыша.

— Вот теперь, брат, живи, — угрюмо бросил Пан, вытирая окровавленные руки снегом. — Теперь самое главное — гниль в себя не пустить.

Осипов смотрел на эту сцену с горькой отстраненностью, как человек, слишком много повидавший, чтобы удивляться боли. Протянул руку к фляге:

— Дай-ка и мне глотнуть. Хоть так согреться.

Спирт обжег горло и внутренности, на секунду вернув жизни вкус. Передал Грачеву. Фляга пошла по кругу, как маленький огонек, среди замерзших людей.

*****

Костер пожирал промерзшие сучья, шипя и потрескивая, злобный дух, запертый в клетке из дерева и льда. На импровизированных вертелах жарилась, шкварчала оленина. Дым тонкой, извивающейся струйкой тянулся вверх, к свинцовому, абсолютно равнодушному небу, растворяясь в пологе новой метели, что опять завывала над хребтами.

Осипов не следил за мясом. Его взгляд был прикован к самому сердцу пламени, к тем багровым и золотым вихрям, что плясали в черной пасти нодьи. Он слушал. Слушал, как надрывно шумят, стонут на ветру макушки вековых елей. Их шепот — не песня, а монотонное бормотание дряхлого старика — доносил лишь одну истину: живые здесь лишь мимолетные гости.

Гости, забредшие в царство вечного безлюдья, которым предстоит пройти сквозь ледяное чистилище гор. И если дрогнут, не выдержат, то навечно вольются в молчаливое воинство местных призраков, станут частью этой древней, каменной плоти, глухой к человеческой боли, надеждам и самой памяти о былых битвах — их собственных и тысяче других, канувших в Лету.

Лагерь ютился у подножия гигантского валуна. Камень, похожий на спящего идола, вросший в землю, пустил корни в саму вечность. Его темная, обледенелая поверхность отражала прыгающие отсветы костра — каменный бог наблюдал за ними сквозь сон.

Пан и Сенько, два неразговорчивых столпа отряда, сложили нодью с почти ритуальной тщательностью. Они выкладывали промерзшие, скрипящие на морозе бревна одно на другое, аккуратно, не костер устраивали, а возводили последний бастион, хлипкую преграду между крошечным островком живого тепла и бездонным мраком тайги, что дышала на них.

Когда огонь наконец разгорелся в полную силу, пламя взметнулось вверх, яростное и голодное. Оно выхватывало из тьмы острые, угрожающие очертания ближайших деревьев, зубчатые выступы скал, бросая на них гигантские, пляшущие тени. Но вместо уюта и безопасности, свет лишь подчеркивал немыслимую глубину и плотность окружающей мглы. Не разгонял тьму, а лишь отталкивал чуть дальше, делая ее присутствие еще более ощутимым, угрожающе близким. Словно пламя было не защитой, а приманкой.

Ночь опустилась быстро. Люди притихли. Разговоры иссякли сами собой. Штабс-капитан первым заступил на стражу, привычно, без жалоб, было это его негласной обязанностью — первым встречать мрак лицом к лицу. Сидел на скользком, обледеневшем стволе поваленной лиственницы, спиной к валуну-идолу, лицом — к пожирающему дрова пламени. Но взгляд его был обращен вовне, в темноту, а уши напряженно ловили каждый звук. Ветер гулял по ущелью, басовито завывал в глубоких трещинах скал, тонко и пронзительно свистел в узких расселинах, временами издавая звуки, похожие на отчаянный женский плач.

Но были и другие звуки. Глухие, перекатывающиеся, исходящие из-под земли. Скрипы, похожие на скрежет каменных жерновов. Гулкие удары, словно кто-то колотил гигантским молотом по наковальне где-то в недрах гор. Звуки древние, бесчеловечные. Как если бы сама земля, пробуждаясь, вела беседу с невидимыми силами на языке, забытом еще до потопа.

По спине поползли предательские мурашки. Вздрогнул, стараясь отогнать навязчивое чувство тревоги, поднял воротник тулупа повыше. Всего лишь галлюцинации, — твердил он себе, вспоминая рассказы Нансена, чьи книги так любил читать Родион.

К нему снова подсел Лужин. Корнет казался еще более хрупким и бледным. Глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском, как у больного тифом. Сел рядом, не на поваленное дерево, а прямо на снег, поджав ноги.

— Александр Николаевич, — голос у Коленьки сделался сдавленным, — только задремал — такое приснилось…

Осипов повернулся к юноше, в прыгающем свете лицо Лужина казалось маской, искаженной внутренним ужасом.

— Снится… я не я. — Корнет говорил торопливо, захлебываясь. — Я — монгол. Воин. В седле. Доспехи кожаные, лук тугой… Сам Чингиз, великий хан, послал нас с дружиной на север, за данью и славой. А тут… дикари. Племя незнакомое, волосатое, злое. Из леса, из камней полезли. Загнали в узкое ущелье, как овец… и начали резать. Копья, стрелы… Крики… — Он прервался, сглотнув ком. — Мне… в спину копьем. Остро, горячо… Упал. Кровь теплая по спине течет. Ползу… Трава высокая. А потом… лес. Темно. И… она. Дева. В черных мехах. Лица не видно, но глаза… светятся. Как лампады. Сама — из тумана. Подошла… и запела. Голос… неземной. И я… уснул. А проснулся — здесь. — Он обхватил себя руками. — Александр Николаевич… это не сон. Я все помню. Запах конского пота и крови. Звон железа. Холод земли под щекой. Никогда я такого не видел! Откуда? Будто… будто это было. Со мной.

Осипов снова, второй раз за минувший день вспомнил призрака женщины, которого видел вчера — темный силуэт в лунном свете, растворившийся в ночи. В сердце зашевелился червячок тревоги.

— Это усталость, Коля, — проговорил Александр уверенно, однако ж скрывая сомнения в собственном голосе. — Когда идешь долго, голодаешь, мерзнешь… всякое мерещится. Не бери в голову.

Но корнет покачал головой, его глаза блеснули ярче:

— Александр Николаевич, а вы слыхали… про буддизм? Индийская вера такая. Когда в Петербурге учился, был я однажды в гостях у художника Рериха, он много рассказывал. Живет человек… не одну жизнь, а много. Умирает и рождается снова. И так пока не исчерпает судьбу свою. А что если… и правда так? И я, Коля Лужин, на самом деле и был тем воином? И теперь мне явились остатки прошлой жизни?

Тишина после его слов повисла тяжелее свинца. Только Сарма выла свою вековечную песню, а нодья яростно шипела. Идея корнета казалась безумием. Но в этом безумии была жуткая логика.

— Что бы там ни было, Коля, — вымолвил Осипов наконец тихо и сурово, — сейчас у нас есть только эта жизнь, и другой не дано. Переродимся ли мы, или просто ляжем в землю, в рай или в ад попадем — все равно, здесь и сейчас мы живые люди. Другого знать нам не положено.

Лужин кивнул, но в глазах по-прежнему читалось смятение. Когда пришло время смены, они улеглись рядом с костром. На пост заступил Андрюша, неуверенно сжимая в руках винтовку, озираясь по сторонам, кажется, боясь увидеть кого-то или что-то притаившееся в темноте.

Сон навалился мгновенно, как удар обухом И вот он уже не штабс-капитан Александр Осипов. Он — мальчишка. Маленький, босоногий. Бежит по буйным, выше головы, зарослям папоротника. Солнце припекает спину, земля под ногами мягкая, теплая, пахнет прелью и хвоей. Торопится к матери, ушедшей к большому озеру за шишками. Их юрта осталась далеко позади, за холмом. Рядом скачет пес — лохматый, преданный зверь, его друг и защитник. Воздух звенит от стрекота кузнечиков и пения невидимых птиц.

Но вдруг — резкий холодный толчок в грудь. Воздух стынет. С вершин, с непостижимой скоростью, сползает вниз белая стена. Густой, вязкий, ледяной туман. Он плывет, как живой, застилая солнце, поглощая краски и звуки. Мальчик знает — это дыхание Горного Духа, несущее гибель. Надо бежать! Домой! Скорее! Пес глухо рычит, шерсть на его загривке встает дыбом, оскаленные зубы блестят в наступающей белизне.

— Домой! — кричит мальчик, поворачиваясь обратно, но поздно. Туман уже настиг их, окутал плотным молочным саваном. Видно не дальше вытянутой руки. Пес бросается вперед, лает тревожно, зовет за собой, но его голос быстро глохнет, теряясь в белой пустоте.

Ветер обрушивается на него, секущий и злой, несущий ледяную изморозь, проникающую в кожу. Мальчик бежит, спотыкаясь о невидимые корни, падает, царапая руки и лицо об острые камни. Боль пронзает лодыжку. Он вскакивает, хромая, но ветер снова сбивает его с ног, и он катится вниз по сырому склону, ударяясь о валуны. Мир превращается в хаос боли, холода и белого мрака.

Где-то далеко, уже почти не слышно, безумно лает пес. Мальчик ползет, плача, зовя мать. Он знает — не добраться до дома. Юрта слишком далеко. Мать не услышит. Ледяное дыхание гор заполняет легкие, сковывает тело. Туман сгущается, становится тяжелым, как вода. Он тонет в нем, захлебывается белизной. Жизнь, теплая и яркая, как птица, бьется в его груди, рвется наружу. Последний выдох.

— Мам… — успевает прошептать он, и тьма накрывает его с головой.

Ночь вокруг была все так же молчалива. Над лагерем висел густой, тяжелый мрак, а Андрюша дремал, упершись головой в приклад винтовки. Все было как прежде. Но в груди — ледяная пустота. В носу — призрачный запах сырой земли и папоротника. В ушах — затихающий лай пса и собственный детский вопль. Он тряхнул головой, пытаясь стряхнуть кошмар. Но ощущение было слишком реальным.

Смерть. Чужая? Или… его собственная, из какого-то немыслимого «до»? Он откинулся на колючий лапник, глядя в черное, беззвездное небо, и понял, что сон больше не придет. Ночь тянулась и тянулась, а в ушах стоял тот последний, леденящий душу шепот: «Мам…». И чувство, что только видел не грезы, а воспоминание, чью-то давнюю, чужую, забытую смерть.

*****

Очередной день подступил тихо, крался, боясь потревожить пики, застывшие в глубоком сне. Небо, серое, низкое, тяжелое, давило, прижималось к земле, облака и горы медленно сходились, стараясь вытеснить людей из пространства, которое принадлежало только им.

С гребня скалы была видна река, лежащая внизу широкой белой полосой, сжатая льдом. Отряд двигался медленно, выверяя каждый шаг. Снег скрипел под валенеками сухо и негромко, точно шепотом напоминая о том, что каждая минута здесь — на вес золота. Мороз крепчал с каждым шагом, давил на виски, схватывал легкие так, что дыхание давалось с трудом.

Бредя, как во сне, Осипов меланхолично думал о том, почему именно он оказался здесь, в этой ледяной глуши. Почему не в Крыму, где армия Деникина вела тяжелые бои. Но там хотя бы было тепло, можно жить и дышать. Вспомнились лица товарищей, тех, кто ушел на юг, в теплую степь, к морю, винограду, туда, где все еще светит солнце. Но его судьба оказалася иной: ползти сквозь все эти бескрайние обледенелые сибирские просторы, убивающие медленнее, но вернее пули.

Еще он надеялся, что домочадцы его сумели выбраться, в Париж, или хотя бы в Констанц. Впрочем, Осипов знал — отец не отступит. Он останется, пока будут силы стоять и драться. А Родион наверняка сумеет уберечь мать. Верил — где-то далеко они, смотрят на другие звезды, вспоминают о нем, и ждут встречи.

Обернувшись, штабс-капитан окинул взглядом свой небольшой отряд, проверяя, нет ли отставших. Люди, которых слепая судьба свела здесь, на краю жизни. Пересчитал по головам.

Поручик Грачев шагал строго и прямо, с лицом, высеченным из камня. Армия была всем его миром, она воспитала его, взяла на себя отцовские обязанности, когда отец-моряк погиб на русско-японской войне. Канонерская лодка пошла ко дну, и Грачев-старший остался там навсегда.

Сенько, уральский казак, крепкий, надежный. Отправился за Каппелем на восток, когда большинство его товарищей пошло к югу, к Каспию и Деникину. Никто не спрашивал про его семью. Наверное, у него никого уже не было.

Коля Лужин, молодой корнет из последнего выпуска Николаевского кавалерийского, верил, бы Россия вскоре скинет красных и воспрянет. Верил наивно, искренне, с горячностью юности, не знающей настоящих потерь.

Андрюша, крестьянский сын, худой и тихий, на каждом привале раскрывал потрепанную псалтырь, делая заметки карандашом на полях. Он потерял родителей и не имел дома. Царь-батюшка для него был единственным смыслом, и он покорно шел за теми, кто мог привести его к этому смыслу. Прибился к ним под Омском, остался навсегда.

Пан, поляк с трудной фамилией, молчаливый и скрытный, был ранен, попал в плен, бежал и пробирался на восток. Он, кажется, служил в разведке, и даже был офицером, выше званием самого Осипова, но никогда об этом не говорил. Молчал, и молчание это значило больше любых слов.

Фельдшер Гвоздев, пехотинец из Томска, человек простой и грубоватый, видел и кровь, и смерть, и страдания. Таскал раненых, зашивал раны, стрелял, когда приходилось. Армия была его домом, его верой. Таскал с собой икону, которую иногда тихо доставал и смотрел на нее, шепча короткие молитвы.

Дойдут ли они, скорбный отряд Аргонавтов, или будут раздавлены меж Сциллой сибирской зимы и Харибдой древних гор?

Шаг за шагом, верста за верстой, пробивались они вперед. Сменяли друг друга, торя тропу, раз в пару часов делали короткие привалы, грели кипяток, отогревались у наскоро разложенного костерка. Наконец, в сгущающихся сумерках вышли к изгибу замерзшей реки. Над потоком, на скалистом выступе, стояла избушка, сруб, черный и тихий. Из трубы не шел дым, окна покрывал иней.

— Зимовье охотников, — предположил Осипов. — Тут издревле соболя били. Переночуем под крышей, если повезет. Надо проверить, что там. Двое, на разведку!

Пан и Андрюша кивнули и двинулись вверх. Остальные ждали, сгрудившись, и всматриваясь в небо, медленно наливавшееся темнотой. Наконец сверху замахали руками, мол, поднимайтесь, чисто.

Внутри избы было пусто и пыльно, люди ушли отсюда давно, оставив стены мерзнуть и ждать весеннего тепла. Путники ввалились в зимовье, скинули мешки. Быстро разожгли огонь в железной печке, принялись таскать дрова, кипятить воду. Вскоре тепло начало осторожно наполнять избу. Сняли тяжелые полушубки и тулупы, умылись талым снегом, оттирая грязь и усталость с лиц.

Осипов сел у печки, слушая дыхание людей, шорохи, тихие голоса. На краткий миг почувствовал странное спокойствие, как если бы в этом маленьком пространстве спряталась сама жизнь, простая и понятная, где не было места ни войне, ни смерти, ни этой бесконечной русской зиме, пожирающей все живое.

Стемнело быстро — сумерки, копившиеся целый день, теперь выплеснулись разом. Из углов тянуло сквозняком, печь тяжело дышала, пытаясь отстоять у ночи кусочек тепла. Откуда-то снизу, от реки, потянуло влажным. Белая мгла начала медленно заполнять русло, скользить по склонам, цепляться за елки, выползать, как тесто из кадушки. Было в этом что-то необычное, тревожное и одновременно притягательное. Он был живым, дышал, двигался по своей воле.

Дверь, не скрипнув, а скорее вздохнув, приоткрылась. Все, как по команде, замерли, повернув головы. В открывшемся проеме, окутанная клубящимися струями белого тумана, стояла фигура. Женщина. Закутанная в густые, диковинные меха, покрытые инеем и кристаллами льда, словно она долго шла через этот туман, а он не отпускал ее, цепляясь за одежду тонкими нитями.

Она шагнула внутрь. Туман ворвался за ней клубами, тут же растаяв в тепле хижины. Женщина остановилась на пороге, не двигаясь, не сбрасывая капюшон. Осматривала их — каждого в отдельности, медленно, пристально. Взгляд был тяжелым, пронизывающим, лишенным страха или удивления. Глаза, огромные в бледном лице, казались абсолютно черными, бездонными, и лишь глубоко внутри их отражались и прыгали отсветы печного огня, как далекие звезды в ночной пучине.

Отряд замер. Никто не проронил ни слова. Даже печка притихла, боясь нарушить возникшую тишину. Женщина продолжала стоять, не спеша показывать свой лик, предоставляя им возможность привыкнуть к ее присутствию.

Осипов встал первым. Сердце почему-то билось чаще обычного, и он почувствовал, что не сможет говорить громко.

— Кто вы? — спросил едва слышно, стараясь однако ж сохранить голос ровным.

Женщина чуть улыбнулась, спокойно и едва заметно, будто услышала знакомые слова, сказанные много лет назад. Потом медленно, с величавым спокойствием, откинула капюшон. И в слабом свете ее лицо показалось Осипову болезненно знакомым.

Глава 4

Экспедиционный журнал проекта «РЕФЛЕКСИЯ». Иркутск, 28 мая 2028 года.

Завершен этап непосредственных подготовительных работ. Предстоит выход на плато Хамар-Дабан для проведения комплексного наблюдения и регистрации ряда специфических природных явлений, отмеченных в последние годы на означенной территории. Состав группы подобран с учетом специфики поставленных задач и необходимости обеспечить максимальную автономность и мобильность в условиях удаленности и ограниченности ресурсов.

В целях безопасности и устойчивости работы в состав экспедиции включены специалисты, имеющие опыт действий в экстремальных и нестандартных ситуациях, что особенно важно в сложных геоклиматических условиях региона.

В фокусе внимания — прежде всего параметры среды, динамика погодных, акустических и электромагнитных процессов, а также любые иные аномалии, способные повлиять на работу группы или поведение ее членов. Особое место в программе занимают методы, позволяющие регистрировать феномены, не всегда поддающиеся однозначному объяснению с позиций классической науки, и сопоставлять их с субъективными реакциями участников. В этом смысле мы ставим задачу выйти за пределы рутинного исследования — попытаться зафиксировать то, что ранее оставалось в тени, вызывало вопросы, но не получало официального описания.

Многие вопросы пока остаются без ответов. Ключевые гипотезы, определяющие цель работы, не выносятся на обсуждение до получения предварительных результатов. Мы исходим из того, что практика всегда богаче теории, а итоговая картина может оказаться сложнее любых ожиданий. Экспедиция должна дать материал для дальнейших рассуждений и проверок.

Если гипотеза, лежащая в основе нашего проекта, подтвердится — мы станем свидетелями события, сопоставимого с открытием ноосферы Вернадским или теорией Тейяра де Шардена.

Руководитель экспедиции, А.С. Новицкий

Вечер накануне вылета затянулся серой дымкой. Они сидели в привокзальном кафе — дыре с претензией. Скрипучие пластиковые стулья, линолеум под ногами вечно липкий, пропитанный чьей-то усталой тоской. Чайник на стойке — крышка облупилась, как старая краска на заборе. Сквозняк гулял меж столиков, трепал ситцевые занавески с подтеками, нес с перрона запах машинного масла, горелого дизеля и пыли. За окном грохотал состав, сотрясая стекла.

Дерюгин молчал. Пил из щербатой кружки кофе, гуща илом осела на дне. Горький. Как поздняя осень в этих краях. Напротив — Савельев, с аппетитом уплетавший пирожок с мясом, сомнительного происхождения. И их проводник, Петр Кравченко. Потертая куртка цвета хаки. Руки — корни векового кедра, темные, в шрамах и ссадинах, узловатые от работы. Лицо — землистое, неподвижное, вырубленное топором из той самой тайги, в которую им предстояло отправиться. Метис, Артему он приглянулся сразу. Без пустой трескотни. Спросишь — ответит. Лишнего не ляпнет. Бывалый.

— Ну, Петя, — Артем поставил кружку с глухим стуком. Звук слился с грохотом проходящего поезда. — Докладывай, что за зверь этот ваш Хамар-Дабан? Режь правду-матку, без соплей. Как есть.

Кравченко медленно поднял взгляд. Жесткий, как гранит. Пожал могучими плечами.

— Старик он. Древний. Говорят, еще до Урала вылез. Когда Саяны поднимались. Место… особое. — Он сделал паузу, прислушиваясь к гулу за окном. — Люди не жили. Никогда. Племена проходили. Охотники наведывались. Шаманы являлись — и растворялись. А так… человеку там не место.

Савельев, проглотив последний кусок, хмыкнул, подался вперед, уперся локтями в хлипкий столик:

— Это с чего вдруг?

Петр чуть прищурился, посмотрел сквозь них.

— Не знаю, мужики. Отец покойный таскал меня туда пацаном. А его — дед. Так вот, идешь… и чудится, кто-то там, внизу, дышит. Под ногами. Будто сама земля — живая. Не злая. Так… наблюдает. Оборачиваешься — тропы как и не было. Хотя только что по ней топал. — Он выдохнул. — Места глухие. Внизу — кедрач стеной. Выше — папоротники, в рост человека. На плато — тундра, ветер гуляет. Летом — жара, мошкара тучами. Зимой — мороз, деревья лопаются. Зверья — море разливанное. А люди… не держится там человек.

Каждое слово Кравченко отдавалось внутри, кто-то бил в барабан где-то под ребрами. Не верил, конечно, ни в какую мистику. Но война научила — к ощущениям нужно прислушиваться. Даже к таким. На второй год мясорубки летящий дрон спиной чуешь.

— Что по живности? — уточнил Артем, вертя пустую кружку в руках.— Медведь. Росомаха. Олень. Соболь. При царе, при союзе — охотники били пушнину. Теперь — заповедник, нельзя. Но медведь — он, дура, не знает, охраняет его государство, или нет. Если встретились — твоя вина.

Петр говорил ровно, почти монотонно. Костя глазел в заляпанное окно, где мелькнули огни маневрового тепловоза. Артем — в кружку. В пятне гущи мерещились очертания… чего? Леса? В голове всплывали обрывки: запах хвои, острый и смолистый; тяжесть воздуха перед грозой; звон мошкары в ушах; перекличка невидимых птиц в ночи. Дежавю. Он уже здесь был, в какой-то прошлой, неизвестной ему жизни.

Потянуло гарью. На улице кто-то разжигал мангал, смеялся пьяными голосами. А за их столом повисла тишина. Как пауза между двумя раскатами грома.

— Что-то еще? — спросил Дерюгин, не поднимая глаз. — О чем знать нужно.

Проводник кивнул. Проглотил воздух:

— Была одна история. В девяносто третьем туристы погибли. На юге, но один хрен, расскажу.

Он наклонился чуть вперед.

— Шла группа, семеро. Студенты, вроде. И с ними баба — руководитель. Потом болтали, она из этих… выживальщиков. Ну и… на маршруте их всех как подменили. — Он сделал паузу, его каменное лицо дрогнуло. — Рычали. Дрались. Кидались друг на друга, как псы. Бились головами о валуны. А потом… просто свалились. И умерли. Шестеро. Одна девчонка… ушла. В истерике. Три дня по тайге металась, туристы подобрали. Было, конечно, следствие, но сами знаете, как в те годы «расследовали». Официально сказали, что, мол, переохлаждение. Только не было мороза. Август. Да, дождь был, да мокро. Но высота — не такая уж, чтобы умирать. Загадка. — Он развел руками. — И все.

Что-то холодное и живое дернулось у Артема под ложечкой. Не страх. Тревожный звоночек. Четкий. Кто-то невидимый ткнул пальцем в бок и прошептал на ухо: «Смотри в оба, солдат».

— А потом? Еще были случаи? — влез в разговор Костя.

— Медведь кого-то порвал пару лет назад. Это бывает. Но чтоб вот такое — нет.

Савельев покачал головой, усмехнулся криво. Артему вдруг подумалось: их тоже семеро. Глупо, конечно. Там — дети и фанатичка. Здесь — он и Костян. Они не дадут никому погибнуть. Опыта — под завязку. И все же….

— Что думаешь, Конь? — спросил он напарника позже, когда они брели по тихим, улочкам Иркутска к гостинице. Рассматривали старые, дореволюционные дома с резными наличниками — неожиданные островки прошлого среди советских коробок. — Насчет всей этой… чертовщины.

Савельев поморщился, сплюнул в сторону урны.

— Бабьи сказки, брат, — резюмировал он, закуривая. Дым клубился в прохладном вечернем воздухе. — Горы дураков не терпят. Вот и все.

*****

Наутро они с Костей засобирались в дорогу. Проверили экипировку, осмотрели оружие. Карабины, патроны, ремни, аптечка, рации, навигаторы, спутниковый телефон. Савельев крутил в руках свой старый якутский нож, с которым не раз ходил в бой, проверял лезвие, улыбался чему-то своему. Сделал несколько выпадов, сталь рассекла воздух.

— Против медведя в самый раз, — сказал он, убирая клинок в ножны. — Было бы интересно попробовать.

— Ты только сам себя не пырни, охотник, — шутливо ответил ему Артем. Конь был из тех, кто не боялся ни Бога ни черта. — А вообще, лучше не пробовать. А то мне тебя опять потом тащить.

— Вертушка заберет, — отмахнулся Савельев, хлопая друга по плечу. — Расслабься, братан. Не ссы.

Борт уже ждал, готовый в вылету. Было ясно, небо — синее, бездонное, без вкраплений облаков. Они взлетели, пошли в сторону Байкала. За иллюминатором поползла зелень — сосны, кедры, лиственницы. Тайга. Ни дорог, ни домов. Только линии-вены мелких рек, да темная плоть леса.

Летели втроем: Артем, Костя и Петр. В салоне гремело, лопасти деловито рубили воздух, движки гудели. Старая птица пахла керосином, металлом, потом — и чем-то еще… едва уловимо соленым, как кровь, или как сам Байкал, который вскоре показался внизу.

Огромный. Непостижимо огромный. Черно-синий, с выбеленным краем, будто оскал. Артем узнал узкую полоску пляжа, где купался вчера. Волны все так же методично перекатывали гальку.

Смотрел — и не чувствовал ничего. Ни восторга, ни страха. Вся городская шелуха, весь этот асфальт, многоэтажки, трассы, вывески, голоса — остались по ту сторону великой воды.

За Байкалом началась иная страна. Пилот сделал круг — как бы показывая: вот, мол, куда вы попали. Ни дорог, ни троп. Лишь клочья облаков, и земля под ними — рваная, живая. Озера, как глаза, впадины, как рты. Все дышало. Все смотрело вверх. На них. Потом открытые плато, где трава стелется по ветру, бирюзовые пятна водоемов, рябь рек. Где-то вдалеке вспыхивали солнечные блики, словно кто-то там шевелил зеркалом.

Что-то нарастало внутри — не страх. Не тревога. Но ощущение перехода. Как будто он держал путь не в лес — а в чужую память. Древнюю. Забытую. И его в ней ждали.

Поймал взгляд Кости. Тот прищурился:

— Ну что, брат, волнуешься?

— Не знаю, — честно ответил Артем. — Ощущение — грань пересекаю. Между прошлым и чем-то настоящим.

Савельев кивнул. Без шуток.

— Так и есть. Здесь все по-настоящему. Не город.

На поляне, под сенью кедров, у самого края озера, раскинулся лагерь. Петр, видно, поработал на совесть. Палатки уже стояли, ровно натянутые, без перекосов. Ткань блестела свежестью — видно, что снаряжение новое, еще не пропахло ни дымом, ни потом. Между деревьями — тросовая сетка для сушки вещей. В центре — костровище с сиденьями из распиленных бревен. Все аккуратно, продуманно. Декорации для съемок.

Артем неспешно осматривался, оценивая пространство: где выходы, где можно укрыться, как обеспечить эвакуацию в случае чего. Привычка. Осталась еще с тех времен, когда каждое место могло обернуться последним.

— А где обслуга? — спросил он, наблюдая, как Кравченко развешивает на сучьях их тяжелые рюкзаки. — Повар? Техники? Рабочие?

Савельев потянулся, громко хрустнув позвонками, пожал плечами.

— Нету. Мужики лагерь поставили, и свалили, перед нашим прилетом. Экспедиция, сам понимаешь, не простая. Говорили же тебе: полная автономия. Все сами, без местных. Чтобы слухи не поползли. Повар — вот он, — кивнул в сторону Петра. — Готовить будет. Снабжение приличное. Если совсем прижмет — вызовем вертушку, привезут что нужно.

Артем фыркнул. Все это начинало напоминать не экспедицию, а спецоперацию. Только вместо бронежилета — жилетка из флиса, вместо боекомплекта — датчики, провода и ящики с маркировкой «Осторожно. Оптика».

Они подошли к самому берегу озера. Вода — темная, зеркальная, неподвижная. Обсидиан. У самой кромки — каменная насыпь. Небольшой курган. Камни, поросшие темно-зеленым мхом с северной стороны, аккуратно сложены в холмик. Рядом — одинокий, кривой кедр. На ветвях — пучки ленточек. Цветных, но выгоревших до бледности, истончившихся, почти распавшихся в лучах солнца. Желтые, алые, зеленые. Буддийские. Кто-то, видать, приходил сюда — просить, молиться, помнить. Или — прощаться.

Артем замер у кургана. Не прикасаясь. Просто стоял, впитывая ауру места. В таких местах лучше не шуметь. Не тревожить хрупкий, древний покой.

— Что думаешь? — подошел Костя, понизив голос. — Алтарь? Могила?

— Не знаю, — отозвался Артем. — Но не просто так. Шаманы, духи… Но… место сильное.

Они постояли еще минутку, потом вернулись к палаткам. Заселились вдвоем, по привычке, в одну из новых, надувных. Артем такие видел только в буклетах. Каркас из плотного баллона, утепленная ткань, внутри печка-буржуйка, две раскладушки, фонарь под потолком. В углу — армейские ящики, в которых оказался запас еды, инструменты, медикаменты, еще какой-то непонятный хлам.

Артем вышел, продолжил осмотр. Лагерь был напичкан техникой. Кевларовые кофры, тяжеленные, с маркировкой: «Датчики», «Связь», «Энергия». Отдельный шатер с прозрачными окнами — вроде как лаборатория. Внутри — мониторы, ноутбуки в противоударных кейсах, паутина проводов, какие-то приборы с антеннами, белые ящики с логотипом НИИ.

Ближе к опушке — полевая кухня: плита, баллоны с газом, контейнер с водой. Рядом — бак-душ, тент. Генератор и биотуалет — на отшибе, как положено. Все обустроено как на выставке достижений. Даже освещение — светодиодные гирлянды, протянутые между деревьями, и прожекторы на треногах, с солнечными батареями

— Бля, Костян, — Артем обвел рукой весь лагерь. — Бабла тут вбухано — караул. Ради чего все это? Что они тут ищут? Я-то думал, что будем в старой брезентухе, на ватных спальниках, а тут такая роскошь.

Савельев пожал плечами, зевнул.

— В душе не чаю, брателло. Разберемся. Мы ж здесь не на курорт приехали. Вот увидишь, профессор мигом нас к своим железкам пристроит. — Он хлопнул Артема по плечу. — А пока… давай костер разводить. И ужин. Петя там уже колдует.

Вечер скатился со склонов. Озеро почернело, задышало легким паром. Артем сидел на пне. Смотрел, как облака багровеют. Как загораются первые звезды. Думал — о Ленке, об Оле, о тех, кто ушел. Здесь, в этой глуши, их отсутствие ощущалось особенно остро. В городе он мог делать вид, что живет. Здесь — не получалось. Тайга смотрела в лицо. Напоминала нещадно, кто ты есть.

Засиделись у костра допоздна. Дым прилип к земле, вязкий. В котелке настаивался чай — зверобой, чабрец, еще какие-то травы. Костя трепался, травил армейские байки — фоном. Петр кивал, подбрасывал ветки.

И несмотря на всю идиллию, чувствовалось, что за этой водой, за кедрами, за мягкой стелющейся травой что-то прячется. Не зверь. Не враг. А что-то иное. Необъяснимое. Но точно существующее. Как однажды в Сирии. Тогда они ночевали в горной долине. Там, среди камней, под чужим небом, он впервые ощутил — как кто-то наблюдает. Не человек. А само место. Живое. Недовольное. Вот и сейчас было схожее чувство.

Наконец допили чай, разошлись по палаткам. Артем забрался в свой новенький пуховой спальник, поворочался на раскладушке, и наконец замер, таращась в тканевый потолок. Потом провалился.

Сон пришел без прелюдий. Он уже не лежал — шел. По снегу. По вороненому, тяжелому снегу, что держал за ноги. Казалось, один, потом понял что нет. Шестеро рядом. Их лица — как сквозь пленку. Неразличимы, но знакомы. Плечи, шапки, меховые рукавицы. Тот что рядом, нес винтовку. Другой, поодаль, согнулся, поддерживая раненого.

Артем не знал, кто он. Брел в тулупе, малахай сбился на бок. В груди жгло, ледяной воздух резал легкие. Скулы болели от мороза. Он знал, что один сейчас провалится. Под лед. По пояс, может глубже. Знал — и ничего не мог изменить. Так бывает во сне: ты знаешь, но тело не слушается. Только сердце колотится, отбивает сообщение морзянкой. Хотел предупредить, крикнуть, что нужно повернуть, что там, впереди, промоина, трещина — но не мог. Голос — чужой. Звуки как из глубины колодца.

Огонек вдали. Еле видный, как лампада в храме. Туда. Все шли туда. Потому что другого пути не было. Он хотел остановиться — не смог.

Потом — прикосновение. Пальцы. Теплая рука. Женская. Он повернулся — лицо. Ее. Но не Лены. Чье-то чужое. Родная, но не названная. Он знал ее до слов. До памяти. До войны.

Проснулся.

Все та же ткань палатки над ним. Шорохи. Костя сопел рядом. Ладони влажные, как если бы только что сжимал ими снег. Сел. Посмотрел в темноту. Все было тихо. Лег обратно.

Утром он так ничего и не рассказал. Зачем?

Вышел в утреннюю прохладу, закутался в бушлат. Закурил. Постоял, разминая плечи. Спал плохо, но это было не важно. Здесь, в этих горах все было иначе. Но странный этот сон остался с ним, врезался, отпечатался. Как след от чужих шагов, оставшийся на внутреннем снегу.

Петр уже сидел костра, подвесив над пламенем котелок. Савельев тоже встал, и мрачно курил у входа в палатку. Бросил взгляд, но промолчал. Может и ему снилось что-то? Надо было спросить. Но безмятежность утра нарушать не хотелось.

Солнце поднималось медленно. Роса искрилась на траве. Кроны кедров горели светом. Где-то в стороне щелкнула ветка — может, птица, может, белка. Воздух был свежий, прохладный, плотный. Первое утро в этой горной стране.

*****

Вырвались на оперативный простор ближе к полудню. Вдвоем, без Петра. Лагерь остался внизу — маленький, яркий пузырь человеческого присутствия в зеленом море. Над хребтом стояла зыбкая тишина. Не просто отсутствие звука. Звенящая пустота, подвешенная на ветки лиственниц, дрожащая от напряжения. Воздух — чистый, пахучий, резал легкие при глубоком вдохе. Солнце палило, но жар был сухой, без городской духоты.

Костян шел впереди, Артем — в пяти шагах за ним. Держали курс на соседнюю вершину — острый зуб, вонзившийся в синее небо. Кравченко обещал, что оттуда видно почти все плато — идеальная точка для «Ока». Так они прозвали новую камеру, дорогущую игрушку профессора. Три диапазона: видимый спектр, инфракрасный, плюс модуль на движение. Не столько от зверья, сколько ради контроля. Война научила: даже если не ждешь опасности, лучше быть готовым.

Пробирались через распадок, заросший папоротником в рост человека. Тропа вильнула, нырнула под нависшую скалу, вывела к водопаду — точнее, к каменной чаше, куда срывался поток. Артем спустился с тропы, зачерпнул горстями ледяной влаги, плеснул в лицо.

И тут — блестка. В воде, под переливающейся рябью. Что-то металлическое. Он протянул руку, взбаламутил озерцо. Пальцы нащупали что-то плоское, круглое.

Пуговица. Старая. Оловянная, почерневшая местами от времени.. Рельеф почти стерт, но угадывался: двуглавый орел. Когти. Короны.

— Конь! — позвал он, перекрывая шум воды. — Глянь!

Костя спустился, взял находку из протянутой руки. Долго крутил в пальцах, щурясь. Потер о рукав куртки, счищая налет. Орел проступил чуть четче.

— Кто-то ходил до нас, — хмыкнул он. — Пуговица с шинели. Кто-то из наших, брат.

— Из наших? — переспросил Артем.

Тот ответил не сразу. Повернулся, посмотрел наверх. Лиственницы тянулись к небу, как пальцы старика.

— Из прошлых наших.

Они сели рядом, на поросший лишайником валун. Вода журчала. Пахло камнем и прелой травой. Пуговица покоилась на ладони Артема, как осколок чужой, но близкой судьбы.

— Слушай, Конь, — сказал Дерюгин, — ты когда-нибудь думал, ради чего мы служили? Ну вот, не по уставу, а чисто по-человечески. За что мы в Сирии кровью харкали? Родину, понятно, защищать надо. Но где там, в Алеппо, Родина? Я двадцать лет в сапогах, десять — в грязи, в говне по уши. Дырок во мне, как в решете. А за душой — пусто. Ни семьи, ни денег. Генералы себе дворцов понастроили, а мы...

Савельев слушал. Не перебивал. Потом потянулся, достал пачку галет из разгрузки, протянул одну Дерюгину, вторую взял себе, медленно разжевал.

— Задумывался. Часто. Особенно, когда в госпитале валялся. Но, брат, не генералы же с нами в поле стояли. Мы с тобой — вот кто. Армия — она ж не генералы. Пузатых, понятно, надо к ногтю. В окоп, в «Шторм», на первую линию. Но мы ведь там не за них были. Друг за друга, за пацанов. Плечом к плечу. Делали, что должно.

— Красиво говоришь, — усмехнулся Артем. Глотнул воды. Горло перехватило. — Только вот боюсь, что правды в этом меньше, чем хочется. Сирию сдали. Африку бросили.

— Не все мы проиграли, Тема, — голос Константина стал резким. — Не все. Как Белгород освобождали, помнишь? Как по трубе той газовой ползли пятнадцать километров? Наши ребята, что там остались — они зря, по-твоему? Там Родина была? Была! Конкретная! Земля! Люди! Их слезы, когда мы вошли! Это что, хуйня?!

Артем опустил глаза. Спорить не хотелось. Да и сил не было. Груз воспоминаний давил. Белгород... Да, помнил. Горящий завод. Дым. Крики. И ребят... молодых, храбрых. Остались там. Навсегда. Но…

— Не зря, — выдохнул он с усилием. Нашел слова. — Только... знаешь, что меня, блять, гложет? Что я всех помню. Каждого. Кто умер. У меня в башке — целый плейлист из мертвых. Фамилии. Лица. А генералы? Им — похуй. Сегодня — брифинг, завтра — банкет. Мы для них расходный материал. Статистика потерь.

Он умолк, потом взглянул на пуговицу. Потер ее пальцами.

— А этот? Что искал? Зачем шел?

Костя пожал плечами. Поднялся.

— Мы не первые, Темыч. И не последние. Кто-то уже блуждал здесь. Кто-то мерз, голодал, погибал. И после нас будут. Такая вот блядская солдатская судьба, брат. Не раскисай. Пойдем, нечего рассиживаться.

Они снова зашагали вверх. Ветер сменил направление, принес холод и запах трав. Пуговица осталась у Артема. Он засунул ее в карман разгрузки. Пусть лежит. Как знак. Как напоминание.

Солнце, зацепившись за зубцы дальнего хребта, растеклось по ним алыми и золотыми сгустками. Они наконец вернулись в лагерь, побросали рюкзаки, повалились на мягкую, еще теплую от солнца траву у самой кромки берега. Усталость приятно ломила кости. Артем прикрыл глаза. Беззвучие. Только ветер да его собственное дыхание. И это ощущение... наблюдения. Неотступное. Со всех сторон.

Наконец в тишину вплелось легкое гудение. Потом гул стал ближе. Знакомый гул, до боли в зубах. Ми-8 появился из-за отрога, вынырнул из самого тела горы. Сделал круг над лагерем, снизился, подняв пыль и прошлогоднюю хвою, прижался к земле чуть в стороне.

Артем жевал травинку, глядел, как из машины высыпали цветные фигурки — городские, чужие. С рюкзаками, в ярких ветровках. Петр и Костян встали, зашагали навстречу. А он остался. Еще набегается.

Вертушка, тем временем, снова запустила двигатели, поворчала, и взмыла в воздух. Когда борт ушел, став крошечной точкой в небе, они остались всемером, один на один с горами, на ближайшие три месяца.

Раздались знакомые голоса — профессор Новицкий, глухо, как изнутри железной бочки, приняв командование, начал распоряжаться. Требовал начать установку оборудования. Очкарик Дмитрий, что-то виновато отвечал, невнятно блеял, а потом поволок кейсы в лабораторный шатер.

Девушки, казалось, существовали в параллельной реальности. Команды профессора их не касались. Они медленно прошлись по лагерю, как туристки на экскурсии, пощупали ткань палаток, заглянули под тент кухни, проверили душ. Потом направились к воде. Марина сорвала несколько желтых прибрежных цветов, ловко вплела их себе в черные волосы, засмеялась — звук едва долетел, тонкий, как птичий щебет. Ольга достала зеркальную камеру, начала снимать гладь воды, отражающую багрянец заката.

Чуть погодя вместе с Костей к его лежке приковылял Новицкий. Сухой, угловатый, как каркас, без обшивки. Неприятный типаж.

— Как ночь? Разведку провели? Обзорную точку оборудовали? — спросил он отрывисто, без приветствия.

— Провели, — отозвался Костя. — Камера на гребне. Обзор — на все плато. Сигнал стабильный. Дополнительные датчики завтра по периметру раскидаем. Еще... нашли кое-что. — Он кивнул Артему.

Тот нашарил пуговицу в кармане, протянул профессору. Новицкий взял ее, как щипцами, кончиками большого и указательного. Повертел. Без интереса.

— Любопытно, любопытно. — ученый чуть наклонил голову, его взгляд скользнул по Артему. Прямой. Холодный. Насквозь. С легкой, едва уловимой насмешкой. Будто знал что-то. — Ну, бывает. Тайга.. Все хранит. Все помнит. — Он бросил пуговицу обратно в руку Артему, как ненужный хлам. — Не отвлекайтесь. Время дорого. — Резко развернулся и зашагал к лабораторному шатру, где уже копошился Дмитрий.

После ужина, Артем лежал, упершись взглядом вверх. Любил он смотреть в ночное небо. Особенно, когда не ждешь, что с него рухнет огненный дождь РСЗО. В этой бездне, копошилась своя жизнь. Проплыл самолет — тусклая царапина инверсионного следа, путь на Пекин или Шанхай. Чуть позже — спутник. Искорка, заплутавший светлячок. В детстве он ловил их взглядом, часами валясь на траве. Казалось — до космоса рукой подать. Что вот-вот — и они там, среди звезд, покорители Галактики, как в потрепанных книжках Стругацких, зачитанных до дыр. Ему тогда верилось — ну вот, это про нас. Про нас, когда вырастем.

Вырос. Только вот свернул где-то не туда, в какой-то грязный переулок жизни. Стал не тем, кем мечтал. И теперь лежал на коврике, в горах, далеко от своих детских представлений о грядущем. Жизнь его — грязь, война, выживание. Ни тебе экспедиций к звездам, ни мира без границ.

Люди оказались слишком заняты тем, чтобы откусить побольше. Не вид будущего, какой-нибудь Homo Futurus. Только Homo Sapiens — упрямо жрущий сам себя. Эгоистичный. Жестокий. Даже сюда, в эту глушь, названную заповедником, добрались с карабинами, датчиками, камерами слежения. Вечный рефрен: засечь, измерить, подчинить. Присвоить. Как будто можно присвоить небо.

У затухающего костра сидели девчонки — Ольга и Марина. Шептались, хихикали украдкой. Смотрели в его сторону. С любопытством зоологов, наткнувшихся на редкого, возможно опасного зверя. Кто он? Зачем здесь? Чего ждать от этого замкнутого мужика за сорок, с глазами старика?

Тень упала рядом. Костя плюхнулся на корточки, ткнул в ребро. Зашептал, пахнущий тушенкой и самогонкой:

— Ну чо, капитан? Выбирай!

— Чего? — Артем не повернул головы.

— Бля, не гони! Бабы про тебя толкуют. Мол, симпатичный, загадочный, грусть-тоска по фазе. Романтик хренов. Так что давай, пока не передумали. А то я сам обеих приму в оборот.

— Отвали, Конь, — Артем криво усмехнулся. — У тебя же жена в Питере.

— Женат — не значит слеп! А ты тут тюленем лежи, страдай фиг пойми о чем, — хохотнул Савельев. Громко, нарочито. — Живем-то раз, браток! Девки — ягодки. Пользоваться надо случаем.

Артем не ответил. Встал, стряхнул хвою с плеч, пошел к озеру. Вода поблескивала в темноте, почти неподвижная, как ртуть. Остановился у кромки, заглянул в черное зеркало. Увидел лишь смазанный силуэт, распадающийся от ряби на тысячи осколков. Вот он я, подумал. Осколок.

Тайга позади дышала. Не шумела, не гудела — именно дышала. Как огромный, древний зверь. И было в этом дыхании что-то родное. Не страшное — загадочное. Внезапно чувствовал взгляд. Словно кто-то, или что-то, стояло за кедрами и смотрело — не враждебно, но внимательно. С пристрастием. Артем вдохнул. Глубоко. Спрятал руки в карманы, медленно выдохнул в темноту. Пусть смотрит.

Ночь распласталась над лагерем, как мокрая шкура. Угли в кострище почти погасли, дымок лениво полз по траве. Все дремало, кроме сосен — они чуть скрипели стволами, ворочались, от бессоницы.

Крик разорвал темноту, как нож — холст. Высокий, женский, пронзительный до мурашек. Артем вырвался из полудремоты одним движением. Карабин — в руках. Рывок — и он уже снаружи, в колючем холоде ночи. Из палатки девушек лился неровный свет налобного фонарика. Слышались сдавленные всхлипы, бестолковый шепот.

Он рванул молнию. Внутри, на раскладушке, сидела Оля. Тонкое термобелье облегало хрупкое, почти детское тело. Соблазнительное — мозг автоматически отметил факт. Лицо — мокрое от слез. Глаза — огромные, темные, все еще там, в кошмаре. Дышала коротко, часто.

— Что такое? — голос Артема прозвучал глухо, почти из-под земли.

— Сон, — тихо сказала Марина, обнимая подругу. Лицо ее было белым. — Страшный.

Ольга вздрогнула, забилась в мелкой дрожи

— Я… на снегу… Перевал. Зима. Лютый дубак. Меня… оставили. Прикрывать отход. — слова вырывались с трудом, прерывисто. — Слышу… шуршание. Сначала тихо… потом… рык. И гора… вся гора поползла! Белая стена… как цунами… Я поняла — не успеть. Думала… хоть ребята… чтобы они ушли… — она сглотнула ком в горле, зажмурилась, будто так легче было выдавить жуть наружу. — И перед тем… как накрыло… песня. Чужая. Горловая… но теплая. Как… как плач. По мне.

Последнее — шепотом, почти неслышно. Атмосфера в палатке стала густой, давящей. Марина набросила на Олю свою куртку, судорожно налила воды в кружку. Артем окинул их взглядом — две перепуганные девочки в чужом, враждебном мире. Кивнул — коротко, по-военному. Развернулся, вышел.

У своей палатки маячил Костя, высунув голову наружу.

— Чего там? — прошипел он.

— Кошмар, — отрезал Артем. — Девчонке привиделось. На новом месте… нервы. Да и небо тут… давит. Мне вчера тоже всякая хрень снилась. Ладно, Конь, вали спать. Утро вечера мудренее.

Он еще постоял, закурил. Сигаретный дым горьким облаком смешивался с ночным воздухом. Смотрел на звезды — холодные, равнодушные точки. На черные силуэты деревьев, качающиеся на ветру, как тени великанов. На кустарники, слившиеся в сплошную, непроглядную стену. И вернулся в свой спальник.

Глава 5

Из дневника штабс-капитана Александра Осипова. имовье над Мишихой. Февраль, 1920.

Сегодня, Родион, впервые за долгое время я почувствовал, что еще существую как человек. Не как тень в сугробах, не как боевая единица, а как кто-то, у кого все еще есть лицо, кожа, голос. Удалось умыться — и даже побриться. Пальцы дрожали, но я довел дело до конца. Смешно, как такая мелочь способна воскресить остатки порядка. Мы слишком долго уподоблялись животным. Едва ли не зарычал бы, кабы кто отнял у меня котелок с горячей водой.

Мы стоим в охотничьей избе, спрятанной высоко над рекой. Маленькая, промерзшая до основания. Место дикое, забытое. Но под крышей, с огнем и сухими дровами, оно кажется почти родным. Слово «дом» стало слишком далеким, невозможным — а вот угол, где можно разуться, отогреть ладони и не держать наготове винтовку, — это уже дар.

С нами — она. Женщина, явившаяся из тумана, как если бы ночь решила проявиться в облике человека. Зовет себя Саарин. Острые скулы, глаза огромные, движения, как у таежного зверя. Взгляд — темный, но не пустой. Не знаю, кто она. Бурятка? Шаманка? Или нечто иное, принявшее привычную нам форму?

Появилась вчера ночью. Отворила дверь, стояла, вся в инее, в длинной шубе, с лицом, на котором время застыло. И глядела. Долго. На нас, как на тех, кого она помнит, хотя мы ее — нет. Пан прошептал: «Это лешачиха, хозяюшка здешняя». Но я, как ты знаешь, далек от суеверий.

Села у огня. Не ела, не пила, даже шубы не сняла. Замерла, как истукан. Потом запела. Голос ее будто не изо рта лился, а из самой избы, из дерева, из камней. В этот миг мне почудилось: может, и Россия не погибла — просто замолчала. Ушла вот так, в мехах, в горы.

Слышу ее голос, Родион, и я снова в детстве, у нас в салоне, под тем самым парижским абажуром. Мама играет на рояле. Свет пробивается сквозь кисею штор и ложится на ковер, тикают часы, пахнут ландыши в вазе. Ты помнишь? Эти воспоминания не должны были выжить. Но ее голос — он приносит с собой кусочек того мира.

Ты бы сказал, что я брежу. Что у меня начинается то самое «белое безумие». Может. И все же, Родион, я боюсь себя. Боюсь, что захочу остаться. Ведь внутри меня усталость такая, что и мысль о дороге вызывает тошноту. Если она вдруг скажет — «не уходи» — я выброшу винтовку, карту, забуду про долг, и останусь.

Просто буду жить рядом, глядя, как снег садится на горы. Слушать, как она поет. Но она ничего мне не говорит. Не зовет и не гонит. Просто смотрит, наверняка ведает: каков каждому из нас срок дарован, каков нас ждет исход.

Вот и все. Не знаю, зачем пишу это. Наверное, просто чтобы осталась после меня хоть малость. Чтобы, если кто-то прочтет сей дневник — понял, что даже в самой непроглядной тьме бывает свет. Непонятный, чужой, далекий — но свет. Завтра выходим. С Богом.

Внутри зимовья дышалось. Не просто теплом, а густым, почти осязаемым паром жизни, вырвавшейся у смерти из ледяных когтей. Воздух был тяжел, настоян на дыме смолистых дров, кислом запахе промокшего сукна, пота, въевшегося в портянки, и сладковато-гнилостном духе, исходившем от перевязки Гвоздева.

Печка — старый, кряжистый зверь — урчала своим железным чревом, потрескивая, подвывая на тяге, выплевывая искры-блохи сквозь щель под ржавой дверцей. Тепло от нее липкой волной накатывало на лица, заставляя кровь — эту вязкую, замерзшую грязь в жилах — медленно, мучительно оттаивать.

На нарах, на полу, прислонившись к стенам, расположились его люди. Блики, отброшенные неровным светом лучины и печного жерла, плясали на их изможденных лицах, делая их похожими на лики древних икон, тронутых временем и скорбью. Кто-то храпел, захлебываясь, будто тонул во сне. Кто-то тихо стонал, сжимаясь в комок от боли или кошмара. Гвоздев метался в полудреме, его серая, осунувшаяся щека подергивалась нервным тиком, губы беззвучно шептали что-то — то ли рана, гноящаяся под грубой повязкой, грызла его, то ли в бреду он снова видел тифозные бараки или поля, усеянные чернеющими точками тел.

Пан прильнув к стене, методично правил нож о старый ремень. Металл скрежетал по коже — сухой, мертвый звук, напоминающий скрип костей. Сенько, устроившись ближе к огню, чинил поддевку. Игла скрипела, увязая в плотной, пропахшей дымом и потом ткани, жилистые пальцы казака двигались с привычной ловкостью, но взгляд был пуст, устремлен куда-то внутрь.

За окном — ночь. Даже ночь, а нечто иное. Белая, глухая, недвижная стена. Она налегла, навалилась на хлипкие стены избушки, на крышу, засыпанную снегом, на землю, на лес, на весь мир, что остался за порогом. Удушала в своих мертвых, ватных объятиях.

Вторые сутки они не видели ни солнца — того бледного, больного диска, что едва грел, — ни звезд, ни даже очертаний ближайших сосен. Только этот вязкий, млечный туман. Тягучий, как кисель, он плотно обступил зимовье, вполз в каждую щель, спустился в овраги, повис над тропами, стер границы земли и неба. Мир за дверью растворился, исчез. Сузился до размеров этой прокопченной, пропахшей избы. Лишь изредка — гулкий, далекий треск лопнувшей от мороза лиственницы напоминал о том, что мир снаружи все еще существует.

Второй день они не могли двинуться дальше. Саарин утром, едва взглянув в заиндевевшее окошко, не терпящим возражений голосом объявила: «Идти нельзя. Туман — верная смерть. Он пришел за вами». Она не уточняла, кто «Он». Не нужно было.

Осипов чувствовал это кожей — ледяное дыхание, веющее из белизны, дыхание не стихии, а чего-то осознанного, древнего. Оно выискивало их, эту горстку людей, упрямо, бессмысленно цепляющихся за обрывки существования. Уйти в эту белизну — все равно что добровольно шагнуть в разверстую пасть Левиафана.

Посему, выслушал девушку и не стал спорить. Чувствовал: она не лжет. Да и здесь, в этой глуши, лучше не испытывать судьбу. Не проверять границы дозволенного, уж слишком они тонки. Тут, в этом защитном круге тепла, было ясно: все, что вне избушки — не для них. Не сейчас. Не в эту ночь.

Саарин сидела у печки, слившись с тенями у ее основания. Темная, закутанная в невероятно густые, инеистые меха. Меха казались частью ее, живой шкурой, отороченной серебристым инеем. Лицо было скрыто глубоко под капюшоном, в полутени, лишь кончик носа и скулы слабо высвечивались отблесками пламени.

И пела.

Ее голос… Он не был похож ни на что слышанное. Глухой, низкий, вибрирующий, рождался не в горле, а где-то в груди, или даже под землей. Он поднимался, как дым, извивался, заполняя тесное пространство избы, обволакивал, проникал в уши, в кости, в самое нутро. Не песня — заклинание. Зов. Плач. Он скользил, плыл, отражался от грубо отесанных бревен, от смолистых балок потолка, оставляя за собой не слова, не мелодию — а образы, вспыхивающие в сознании. Так пахнут степи в августе — терпкой полынью и нагретой землей. Так брызжет вода из-под копыт скачущего табуна. Так мать зовет с порога юрты, стоя на фоне закатного неба. Так легко, беззаботно смеется любимая, запрокинув голову, и солнце играет в ее волосах…

Было в этом голосе что-то невозможное, противоестественное. Будто сам звук нес в себе тепло и свет, проникал под кожу, касался окостеневшего сердца, пытаясь разбудить в нем давно забытое, заваленное грудой боли и отчаяния. И от этого становилось одновременно и легче, и страшнее.

В углу, на охапке старого сена, замер корнет Лужин. Он свернулся калачиком, как затравленный зверек, втянув голову в плечи. Глаза — огромные, воспаленные, с безумным блеском на грани срыва — метались по избе, цепляясь за тени, за огонь, за темную фигуру у печи. Осипов бросил на него взгляд — привычный, оценивающий взгляд командира. Хотел было отвернуться, вернуться к своими тяжкими думами, но Коля вдруг резко дернул головой, поймал его взгляд. Поднял дрожащую руку, подозвал едва заметным, испуганным жестом. Ребенок, зовущий отца среди ночного кошмара.

— Александр Николаевич… — выдохнул Лужин, шепот был хриплым, срывающимся. Глаза бегали, не находя покоя. — Сдается мне… Это она. Та самая. Из сна моего. Помните? Я рассказывал… Ущелье, битва… Я — монгол. Копье в спине… И она. Дева в черных мехах. Подошла… Песня… Та же песня! — Его голос сорвался, он схватился за рукав Осипова, пальцы впились как клещи. — Голос… Тот самый! А лицо… Похоже и не похоже, не могу понять! Но внутри… Душа дрожит, когда она рядом! Как тогда!

Осипов кивнул. Не удивился. У самого перед глазами всплыло то первое видение — на реке, едва они только вступили в горы. Лунный свет, тень, женская фигура. Тогда подумал — почудилось. Но теперь… Слишком многое совпадало.

— Лежи, Коля, — глухо ответил, насильно укладывая юношу обратно на сено. — Спи. Если сможешь. Пока тепло. Пользуйся.

Встал, подошел к печи, где устроилась странная гостья. Сел на чурбак. Подождал с минуту, глядя в огонь. Почему-то сердце билось непривычно быстро. Как если бы не с женщиной, а с кем-то иным собирался говорить. С чем-то, что долго спало подо льдом, а теперь проснулось и смотрело.

— Кто ты? — спросил он наконец. Голос прозвучал тише, чем он ожидал. — Скажи честно. Мы чужие здесь. Заблудившиеся. Нам… нужно понимать.

Саарин повернулась к нему. Лицо было спокойное. Глаза — ясные. Молчала долго, прежде чем ответить.

— Я живу здесь, — произнесла наконец. Голос был грудным, ровным. — Всегда жила.

Осипов почувствовал, как по спине пробежал холодок, несмотря на жар печи. Всегда?

— В этом зимовье? — уточнил он, кивнув на темные, заплесневелые стены, на грубо сколоченные нары.

Она покачала головой. Движение было плавным, как у змеи.

— Нет. Не здесь. Дом мой... в другом месте.

Хотел было уточнить, где именно, но остановился. Понял: не скажет. Да и не нужно оно ему, знать.

— Почему пришла? — спросил вместо этого, впиваясь взглядом в ее странные, слишком глубокие для молодого лица глаза. — К нам. Сюда.

Осипов всматривался в нее. Под распахнутым пологом шубы — тонкие голые плечи, почти детские. Хрупкая. Слишком невесомая для этих мест. Собрана как из ветра, мха, и прошлогодних листьев.

— Узнала, что вы идете, — ответила гостья просто, как о чем-то само собой разумеющемся. — Чуяла вашу боль. Ваш холод. Ваш… страх. Места здешние не любят одиночества путников. Не прощают его. Иногда… кто-то должен быть рядом. Чтобы свет не погас совсем.

«Свет»… Осипов мысленно окинул взглядом свою жалкую горстку: полумертвого фельдшера, сходящего с ума корнета, уставшего до окаменения казака, молчаливого поляка, перепуганного мальчишку. Какой уж тут свет… Тлеющие угли на ветру.

— Это ты была тогда... на реке?

Не ответила. Только взгляд отвела. Потом едва слышно молвила:

— Я бывала в разных местах. Может и на реке была.

Он посмотрел ей в глаза. Затем задал мучивший его вопрос:

— Один из моих… Лужин… Видел тебя. Во сне. Или… кого-то, очень похожего. Говорит, ему привиделась чужая судьба. Чужая смерть. Был другим. Монгольским воином. А ты… подошла к нему в последний миг.

— Сны — это отражения, — отстраненно прошептала девушка. — Иногда ближе, чем сама жизнь. Иногда — правдивей.

Штабс-капитан полез за пазуху, в холщовый мешочек, где хранились крохи провизии — вытащил самый крепкий сухарь, аккуратную полоску вяленного мяса. Протянул ей через печной жар.

— Возьми, пожалуйста. Не знаю, по вкусу ли такое. Но все ж...

Гостья лишь мягко отстранила его руку:

— Мне нельзя. Я не ем плоть живых. Да и не голодна.

Осипов спрятал еду. Оба замерли, умолкнув. Пламя печи дернулось, затанцевало. Отблески его заплясали у нее в глазах.

— Мы идем на восток, — произнес наконец Александр. — Через хребет. К Селенге. Ты знаешь дорогу?

— Вверх, пока лес не исчезнет, — слова ее шелестели. — Потом еще вверх. Пока не останется только камень и ветер. А потом — вниз. Там начнется другая река. Тропа есть, старая. Ее не видно, но вы почувствуете.

Он кивнул.

— Проведешь нас?

Саарин посмотрела на него. Не мягко и не жестко — просто прямо.

— Возможно. А возможно, вы сами должны найти путь.

Он усмехнулся. Без радости.

— А если не найдем?

— Тогда путь найдет вас.

Он не знал, что на это ответить. Только смотрел на нее — и впервые за все это проклятое время не чувствовал ни страха, ни гнева. Лишь усталость и какое-то странное, неуместное спокойствие. Казалось, она и правда знала больше, чем позволяла себе сказать.

*****

Утро не принесло прояснения. За ночь невидимый ткач сплел вокруг избушки саван из белого инея. Он осел густым, кристаллическим пухом на каждой ветке, на каждом сучке, на жердях завалинки, на грубой коре бревенчатых стен. Воздух висел неподвижно, тяжелый и мертвый. Ни малейшего дуновения. Ни просвета в белесой мгле.

Осипов стоял на пороге, завернувшись в свой пропахший дымом и потом тулуп, оглядывая утопающий в мареве лес. Потом повернулся, отворил скрипучую дверь, через которую наружу выплеснулось облако пара, как из бани, и сказал негромко:

— Вставайте, братцы. День.

Слово «день» прозвучало горькой насмешкой. В избе царил полумрак, едва рассекаемый тусклым светом из окошка-продуха да тлеющими углями в печи.

Бойцы зашевелились с тяжкими стонами. Пан сел на нарах, его кости хрустнули, он застонал, потянулся. Сенько уже вскочил, швырнул в печь охапку хворосту, поставил почерневший котелок со снегом, принесенный Осиповым, на раскаленную плиту. Заворочались остальные. Лишь одна фигура не шевелилась, слившись с тенями в углу. Лужин.

— Коля, вставай, — сказал Пан, наклоняясь к нему. — Подъем, хватит спать.

Лужин вздрогнул всем телом. И в тот же миг закричал. Не просто вскрикнул — заорал. Резко, пронзительно, словно от невыносимой боли. Звук был настолько чуждым, диким, что все, как по команде, резко обернулись, замерли. Андрюша выронил миску, та глухо стукнулась об пол. Лицо Лужина, обращенное к черному потолку, превратилось в страшную, искаженную гримасу. Глаза закатились так, что видны были лишь белки, испещренные кровавыми прожилками. Изо рта вырывались нечленораздельные звуки — рваные, гортанные, хриплые. Не слова. Звериный вой. Предсмертный хрип. Поток незнакомых, жестких слогов, похожих на монгольский. Как в том кошмаре, о котором корнет рассказывал. Воин. Копье в спине.

— Держи его! — рявкнул штабс-капитан, бросаясь вперед.

Лужин бился, извивался на жестких нарах, как подстреленный зверь. Выгибался дугой, судорожно дергал руками и ногами, пытаясь вырваться из цепких лап невидимых демонов. Сила в его исхудавшем теле была нечеловеческой. Пан и Сенько едва удерживали его, прижимая к доскам. Гвоздев, бледный как полотно, полз по лежанке к ним, морщась от боли в простреленном плече, его глаза были полны ужаса. Андрюша испуганно отпрянул к стене.

— Господи Иисусе… Что с ним?! — прошептал солдатик, крестясь дрожащей рукой.

Казак, прижимая плечо корнета, замер в немой растерянности. Пан приложил руку ко лбу Лужина, нахмурил брови.

— Горячий. Проклятая полынья. Застудил мозги наш корнет, не иначе. Может, менингит, может — лихорадка.

— Он не просто бредит от жара, — проговорил Гвоздев, наконец доползший. Его опытный, дрожащий палец потрогал лоб Лужина. — Горит, как печь! Но это… не лихорадка. Так не бывает. Это… в нем что-то заговорило. Вселилось. — Голос фельдшера дрожал. — Места тут, ваше благородие… гиблые! Проклятые! Духи злые бродят в туманах! Не зря баба та… нездешняя…

— Чушь, — влез Грачев. — Просто бред, от жара. Пройдет. Надо идти, нечего время терять. Сенько, поведешь его.

Но никто не двинулся. Все смотрели на Лужина, который уже не кричал, но бормотал что-то тихо, наизусть читал какую-то древнюю молитву.

И тогда в дверь вошла она. Саарин.

Она проскользнула внутрь, часть тумана, принявшая форму. Никто не слышал ее шагов. Черные, инеистые меха не шелохнулись. Она шагнула прямо к нарам, где лежал Лужин. Присела рядом. Прикоснулась тонкой ладонью ко лбу. Миг — и начала петь. Негромко. Голос — не голос, а ткань, натянутая над бездной. Тонкий, хрупкий, и все же проникающий в самое нутро. Она входила в уши, в кости, в самое нутро, вибрируя в грудной клетке. Это была не песня — заклинание. Древнее. Первобытное. Ритм, интонации, переливы звука — все это было старше любых слов, старше этих гор, старше человеческого рода. Звуки скользили, переплетались, отражались от бревен, наполняя избу не мелодией, а сущностью — запахом земли, шелестом травы под копытами невидимых коней, холодом горных вершин, теплом очага.

У Осипова дернулась щека. Андрюша закрестился, отползая. Даже Грачев опустил глаза.Воздух стал гуще. Что-то медленно поднималось изнутри — страх. Глубокий, животный. Кровь застывала в жилах, не для них была эта песня, не для живых, и слушать ее человеку было опасно.

И тогда Лужин дернулся. Снова. Застонал — долгим, мучительным звуком. Потом его веки дрогнули. Он открыл глаза. Не безумные, закатившиеся глаза минуту назад, а ясные. Пустые, но ясные. Он уставился прямо на Саарин. Взгляд был осознанным, узнающим.

— Я… слышал тебя, — прошептал он едва шевеля губами. — Как ты звала меня… Там… во тьме. Пела мне. — Голос его дрожал, но в нем была странная, почти детская мольба. — Спой… спой еще, пожалуйста…

Саарин улыбнулась, встала и отошла. Не сказав ни слова.

— Спасибо! — голос Лужина прозвучал внезапно чисто, звонко, по-юношески. Он приподнялся на локте, огляделся. Лицо его, еще минуту назад искаженное мукой, просветлело, наполнилось жизнью. Ни тени горячки. Ни страха. Он улыбнулся — легко, почти беззаботно. — А вы, друзья, не пугайтесь. То всего лишь сон был. Хоть и худой. Страшный сон. Но теперь… прошло. Совсем прошло.

Тишина продлилась недолго. Нарушил его Грачев. Поручик бросил глухо, раздраженно:

— Все, закончили спектакль? Если он в сознании — пора идти. Время не ждет. Туман этот... первый и не последний. Дьявол знает, насколько мы тут застрянем, если погоды ждать будем.

— И куда ты собрался, а, Василий? — спокойно спросил Пан. — Ни тропы не видно, ни солнца. Свалимся в расщелину — и все. Конец пути.

— Паникер. — Грачев почти рявкнул. — Командир, решайте. Нельзя нам тут сидеть, нельзя. Ждать нельзя. Нужно идти. А баба эта — шарлатанка. Сказочница. Может, она и подсыпала ему чего?

Саарин мерила его взглядом. Ни страха, ни злости. Лишь легкая тень — как облачко, скользнувшее по солнцу — промелькнула на ее лице.

Осипов повернулся к распахнутой двери, вгляделся в серую, неподвижную хмарь, в белый иней, покрывавший все, как плесень. Идти? Туда? В эту белую смерть? Тащить Лужина, который только что был на краю? Гвоздева, едва держащегося на ногах? Вспомнились брошенные на льду Байкала тела. Так же бросим и мы их здесь, в горах? Или… довериться ей?

Потом спокойно, без нажима, но с такой уверенностью, что спорить было невозможно, вымолвил:

— Кто хочет — может идти. Сейчас. По тропе, если найдет ее, или наугад. С Богом. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по каждому лицу, задержался на бледном, но спокойном лице Лужина, на страдальческом — Гвоздева. — Я — остаюсь. И Коля остается. Пока не встанет на ноги. И пока… не развиднеется. — Он перевел тяжелый взгляд на Грачева. — Кто уйдет — за тех не отвечаю. Тем я больше не командир. Понимаешь меня, поручик?

Грачев замер. Было видно, внутри у него все бурлило, он ярился, губы дрожали. Но ничего не сказал. Только резко развернулся и вышел. Дверь хлопнула выстрелом.

— Пусть остынет, — проговорил Гвоздев. — Пройдет.

Осипов присел в углу. Вдруг ощутил, как дрожат его пальцы. Не от страха. От того, что вдруг — впервые — он не знал, что делать дальше. Сколько лет, сотни схваток, а теперь — растерялся. Какой из него нынче командир, когда люди его промеж собой не в ладах?

Саарин же снова сидела у стены, прикрыв глаза. Казалась, погрузилась в свои думы.

— Лужин поправится? — спросил Осипов. — О чем ты пела? Как ему помогла?

— Уже поправился, — ответила она. — Только душа его… теперь не совсем там, где была. Она уже была на том берегу, когда я позвала.

— А песня? — не удержался он.

— Песня… — она чуть склонила голову, — …это песня жизни. Она напоминает душе, откуда она пришла. И куда вернется. Она… зажигает искру. Даже в самой глубокой тьме. Объясняет как найти дорогу назад.

Он кивнул. Не стал спрашивать, что это значит.

И как-то все утихло. Потянулись долгие часы пустого ожидания. Гвоздев ковырялся в мешке, Пан чистил винтовку, Андрюша в тусклом свете оконца читал свой псалтырь. Сенько кашеварил. Сколько их было, таких часов, на краю жизни.

Штабс-капитан же думал, об этой женщине, Саарин. Смотрел на нее из своего угла, притворившись спящим. Тихая, неподвижная, будто вовсе не живая. Спасла Лужина, от неведомой хвори, это бесспорно. Вытащила его из мрака, когда они уже опустили руки. Но кто она? Что она?

Он не знал, и это страшило. От нее веяло силой. Притягивала, как костер в степи. И так же могла обжечь. В голосе ее слышались и звон жизни и шелест праха. От одного взгляда на девушку в нем зажигалось давно забытое чувство надежды, и тут же гасло, как свеча на сквозняке.

Кто ты? — хотелось крикнуть. Судьба? Искушение? Или предупреждение? Он, прошедший сотни верст и повидавший столько же смертей, не знал, стоит ли идти за ней — или бежать прочь.

*****

К вечеру устроили ревизию. Вывалили весь скарб на черный дощатый пол: мешок слипшихся сухарей, пару вяленых сигов, еще енисейских, полоска юколы, пригоршня серой муки, соль да с полфунта чаю. Половина туши оленя, вмерзшая в снег.

Осипов созерцал эту выставку нищеты. Семь ртов. Семь изможденных тел, требующих топлива для движения в лютый мороз, крепчающий с каждым часом. На неделю? На десять дней? Впритык. Если идти быстро. Если не сбиться. Если перевалы не окажутся завалены снежными заносами выше человеческого роста. Если не попадутся на пути отвесные скалы, требующие обхода. Если дичь сама не пойдет в руки. Если… Если… Слово «если» висело в прокопченном воздухе, и было оно тяжелее туши оленя.

— На голодном пайке долго не протянем, ваше благородие, — подвел безрадостный итог Сенько. — Пояса затянуть надо бы. Затянуть туго. Поберечь, что есть. Дичи… — он махнул рукой в сторону глухой стены, за которой клубилась белая пустота, — …может, и сыщем, да с этим млечищем снаружи, шибко не поохотишься. Бранили ветер, охали… а ведь лучше бы по нему идти, чем здесь корчиться.

Осипов глянул на товарищей — лица мрачные, глаза пустые. Расслабились, ели без счета, надеялись на чудо, а оно взяло да и обошло стороной.

Поужинали скромно, похлебкой: бульон с оленьих костей, щепоть той самой серой муки для густоты, щедрая горсть соли — единственное, чего было в избытке, и какие-то сушеные травки, похожие на пыль, что выудил Гвоздев из своей бездонной котомки фельдшера. «Для духа», — пробормотал он. Духа не прибавилось. Вкусно? Нет. Это была не еда, а топливо.

После трапезы залегли спать. Не от усталости, а от безысходности. Сон был единственным убежищем, где нет ни Хамар-Дабана, ни тайги, ни Саарин, ни жгучего ветра, только черная бесконечность.

Проснулся он резко. Без видимой причины. Невидимая рука грубо вытолкнула его из бездны обратно в реальность. Сердце колотилось где-то в горле. Печь почти прогорела, в зимовье стало ощутимо холодно. Ледяные пальцы мороза уже щекотали пятки, пробирались под тулуп. Он встал, костяшками кулака протер заиндевевшие глаза. Подошел к печи, приоткрыл дверцу — внутри тлели лишь багровые угли, отдавая последние крохи тепла. Подбросил полено, наблюдая, как огонь лениво, нехотя облизывает новую жертву.

Заметил — дверь в избу приоткрыта, самую малость, но полоска инея уже поползла по полу. Кто-то не притворил? Или вышел — и не вернулся? Он оглядел фигуры спящих. Пан — свернулся калачиком, лицо скрыто в тени. Сенько — храпит, уткнувшись в мешок. Грачев — лежит на спине, рот открыт, лицо напряжено даже во сне. Андрюша — прижался к стене, кутаясь в шинель. Гвоздев — стонет сквозь сон, повязка на плече темным пятном. Девушки не было. Место у стены, где она обычно сидела, погруженная в свои думы или сон, было пусто. Исчезла. Растворилась. Как и появилась — бесшумно.

В углу, где с вечера укладывался спать корнет, было пусто. Исчез Лужин. Ни шинели его, ни шапки. Лишь смятое сено.

До ветру? — попытался убедить себя Осипов. Но так долго? В такую стужу? Сердце бешено колотилось, опровергая слабую надежду. Вспомнился вчерашний припадок, тот жуткий монгольский бред, Саарин, ее песня… Не случилось бы чего…

Растолкал Пана. Польский офицер открыл глаза сразу, без удивления.

— Лужин пропал, — сказал тихо. — Собирайся, идем искать. Сейчас.

Пан кивнул, спустил ноги, сунул в валенки.

— Женщина? — спросил.

— Кто знает, — пожал плечами Александр. — Может, вместе вышли. Может, она его увела. Время, время, Пан. Надо торопиться.

Они натянули тулупы, Осипов схватил винтовку. Пан — в карман нож, за пояс — револьвер.

Толкнул в бок дремлющего Грачева.

— Василий, вставай, пока нет нас, ты за старшего. — Объясняться не стал, время было дорого. Пусть думает, что угодно.

Вышли в темноту. Мороз сразу вцепился в лица, туман навалился тяжелым, обволок, саваном. Но следы — тонкая цепочка, аккуратно прорезавшая снег — вели от двери в чащу. Лужин. Больше некому. Они быстро зашагали вдоль путеводной нити, этой дорожки из хлебных крошек, оставленной юношей.

Сделали с пару дюжин шагов, и обернувшийся Осипов обнаружил, что хижина исчезла, скрылась, почитай и не было его вовсе. Увязая в рыхлом, предательском снегу, они медленно потащились вперед — едва ли живые, скорее тени, шагающие по царству мертвых.

Но они шли, упорно, как идут люди, лишенные выбора. Где-то впереди, во мгле, был Коля — юный, еще не остуженный этой зимой, с неугасшим огнем надежды в груди. Им оставалось лишь идти за его следом, постараться вырывать из пасти холода, вернуть к теплу животворного очага.

Через полверсты следы уходили в тесное ущелье, в нутро самой горы, в глотку, где давно обосновалась тьма. Над головами ухали, хохотали невидимые, филин ли, злой дух — разницы уже не было: ночь была насквозь пронизана чужими голосами, и каждый звук казался предостережением, что здесь не место живым. Не сговариваясь, они вскинули оружие, шагнули друг за другом внутрь прохода.

Десяток саженей вглубь, и стены расступились, открывая небольшую поляну, с громадой старой лиственницы, ветви которой держали небо, как уставший исполин. Там, у подножия дерева, лежал Коля. Он раскинул руки, вытянулся всем телом, словно желая обнять ночное, усыпанное звездами небо, скрытое пеленой. Замерзшая улыбка тронула губы. Глаза широко открыты, смотрели невидящим взглядом куда-то в бесконечную высь, в недосягаемую даль.

— Лужин, вставай… чего ты тут разлегся, — голос штабс-капитана дрогнул. Но юный корнет не шелохнулся, все так же смотрел ввысь, и Осипов, подходя ближе, уже знал: не ответит. Жизнь ушла, покинула бренное тело, а душа, может быть, ушла дальше, туда, где нет больше зимы. Или — как учил покойного когда-то художник Рерих — в новую жизнь, в круговорот, к будущему рождению, где он вновь станет светлой тенью в чьей-то памяти. Их осталось шестеро.

Мертвый рассвет едва проникал сквозь узкие оконца. В сырой избе, посреди злых гор оставшиеся в живых шестеро смотрели друг на друга. Слов не было. Кончились слова. Осталась лишь глухая тоска.

Похоронили корнета рядом с зимовьем. Кое-как разгребли снег. Разложили костер, и отогрев неподдатливую землю вырыли неглубокую могилу.

Лицо Лужина побелело, застыло: в нем не осталось ничего от прежней жизни, ни горячей веры, ни страха, только тонкая тень тоски по дому, по матери, по чему-то далекому и невозможному. Слезы не шли. Никто не плакал. Только Пан, стоявший чуть поодаль, бормотал что-то по-польски, коротко, зло, верно пытаясь проклясть неведомых богов этой земли.

— Прощай, брат, — сказал Осипов, опуская ладонь на ледяное плечо Коли перед тем, как бросить первую горсть земли. — Бог даст, свидимся на той стороне. Не уберег я тебя, не смог. То моя вина.

Вернулись под крышу, едва сделали по глотку спирта в память о товарище, как разразился гром.

— Из-за тебя, Осипов, из-за твоей слепоты, погиб мальчишка! — рявкнул вдруг Грачев. — Бабы эти… Чертовы бабы! Ведь это она его увела. Она! Она погубила. Говорил я, нужно было идти. Но ты поверил в ведьмины сказки! И вот итог!

Осипов не ответил, знал: Грачев не просто злится — он уже трещит по швам. Что-то пожирало его изнутри, над чем поручик не имел власти.

Между ними возникла Саарин. То ли неслышно вошла с улицы, то ли вынырнула из залегших в углах теней.

— Никто не виноват, — тихо сказала она, и голос ее был глухой, почти не человеческий. — Он встретил свою судьбу. Я пыталась его уберечь. Пела ему. Отгоняла тени. Но горы… горы оказались сильнее. Я же говорила, нельзя здесь в одиночку. Одиночество здесь — смерть.

Грачев резко выхватил револьвер. Вороненое дуло, дрожащее в его руке, уперлось прямо в лицо девушке, в пространство между ее темных, бездонных глаз.

— Уходи, — рявкнул он, лицо исказилось. — Прочь! Ведьма, проклятая, беги пока можешь! Иначе, клянусь… пулю пущу! Сию секунду!

Саарин не отпрянула. Не испугалась. Лишь чуть склонила голову. На губах — грустная, бесконечно усталая улыбка. Без гнева. Без упрека. Будто смотрела не на дуло, готовое изрыгнуть смерть, а на плачущего ребенка. Потом медленно, с достоинством, повернулась и вышла за дверь. Не оглянулась ни разу. Слилась с белой мглой.

В тот же миг, будто ждал только этого знака, на хижину обрушился ураган. Не ветер — бешеный, ревущий зверь. Он взревел так, что стены избы буквально заходили ходуном. Бревна затрещали под невидимым напором. Крыша застонала, вот-вот сорвется и унесется в черную бездну. Гул, рев, вой, свист — все слилось в один оглушительный, безумный звук, наполняющий мир до краев. Казалось, сами горы, древние и безжалостные, проснулись и решили раздавить эти жалкие человеческие соринки, сбросить хижину со скалы вместе со всеми, кто осмелился искать здесь приюта.

— Она! — завопил Грачев, отчаянно перекрывая рев стихии. Он тряс пистолетом в сторону двери, брызгая слюной. — Это она навлекла! Ведьма проклятая! Колдунья! Она всех нас тут погубит! Чертово место! Чертовы горы! Будь они прокляты! — Он кричал, но его голос тонул в адском грохоте.

Пан сплюнул в угол, стиснув зубы, фельдшер перекрестился, Андрюша, закутавшись в шинель, забился в угол. Сенько стоял у печи, сжимая топор, его лицо было окаменелым.

Осипов невозмутимо смотрел на Грачева, пока тот наконец не умолк. За стенами бушевал шторм, сквозняки врывались в щели между бревнами, мороз расползался по полу, но штабс-капитан ничего не замечал.

— Что тебе снилось, Василий? — спросил он. В хаосе происходящего он наконец уловил нить. Ледяную, страшную нить. — Всем здесь мерещится. Мне — тени на реке. Лужину — монгольская смерть. Скажи. Что ты видел во сне?

Проклятые горы насылали сны. Сны, сводящие с ума, гонящие в ледяную ночь. Забирали радость, надежду. Саарин это знала. Поэтому и пела, отгоняя бесов.

Грачев отпрянул, как от пощечины. Взгляд его стал стеклянным, невидящим. Он замотал головой.

— Не твое дело! — отрезал он. — Мало ли что чудится…

Но Осипов не отступал, навис над ним, тяжело дыша.

— Говори. Это дело теперь общее. Оголяй все, как есть, или сожрет тебя заживо, как Лужина. Говори, Василий.

Грачев сглотнул. Еще раз. Его пальцы судорожно сжали и разжались. Он обвел взглядом остальных — Пан смотрел на него с мрачным интересом, Гвоздев — с ужасом, Сенько — с немым вопросом, Андрюша — невидяще, из своего угла. Стены давили, ветер завывал. Что-то оборвалось внутри поручика.

— Снилось мне… — начал он, — что я не я, кто-то другой. Было это не сейчас, а когда-то, давно, во тьме. Бежал я среди прочих, всего семеро, беглые, каторжане, потерянные, голодные, как псы. Снега было по пояс, ветки хлестали по лицу, жрать было нечего. Люди зверями стали.

Голос его все больше срывался на шепот.

— Скрутили, значит, меня. Слабее всех был, уже загибался. Привязали к стволу. Сначала смеялись. А потом… стали отрезать от меня куски. Уши, нос, потом ступни. Ели тут же, у костра. Жир, кровь на снег капают, они облизываются, улюлюкают. Жив я был, все чувствую. Прошу — убейте… Умоляю, убейте… А они смеются, подносят мне, чтобы я сам жрал свое… мясо. Говорят: «Поешь и ты с нами».

В комнате замерли все. Даже ветер за стеной стих, слушал этот зловещий рассказ.

— Проснулся в поту, — закончил Грачев, — и до сих пор думаю: мой ли сон такой, или я был кем-то другим, в этих местах, сгинувшим… Может, мы все — только и повторяем чужие судьбы, пока не превратимся в этих зверей. Пока жрать друг друга не начнем.

Замолк, вытер губы, будто на них и впрямь остался вкус крови. Никто не решался больше произнести ни слова. За стеной завывал ураган, хижина дрожала, и казалось, что если сейчас не держаться друг за друга, не найти в себе последние остатки людского, то ничего от них не останется. Ни человека, ни хладного тела, на этом проклятом снегу.

Глава 6

Экспедиционный журнал проекта «РЕФЛЕКСИЯ». Хамар-Дабан, 30 мая 2028 года.

Прибытие членов экспедиции состоялось согласно установленному графику. Лагерь развернут на заранее выбранной площадке, базовые элементы инфраструктуры функционируют в штатном режиме. Состав экспедиции — минимальный, что обусловлено требованиями конфиденциальности исследований и необходимостью ограничить круг информированных лиц.

Первичная задача — детекция аномалий, выходящих за пределы типичных параметров для данной горной зоны. В целях сбора достоверных данных начата установка высокочувствительных датчиков по периметру исследуемой области (36 точек, площадь охвата — порядка 100 кв. км). Ответственным за монтаж оборудования назначен инженер-исследователь Д.В. Рахимов.

Из-за отсутствия возможности проведения спутниковой съемки местности планируется широкое применение БПЛА, оснащенных как оптическими сенсорами (мультиспектральная съемка), так и приборами для мониторинга электромагнитных аномалий.

Общий настрой команды рабочий. Отмечаю, однако, повышенную тревожность климатолога О.А. Беловой, проявившуюся в связи с эпизодом ночного сновидения аффективного характера. Характер и возможные причины данного эпизода уточняются; мною принято решение о проведении регулярного мониторинга психоэмоционального состояния всех членов группы.

Дополнительные сведения, включая предварительные отчеты по результатам установки оборудования и первые показания датчиков, будут внесены в журнал по мере поступления.

Руководитель экспедиции, А.С. Новицкий

Они сидели у костра, как положено исследователям новых миров, — с нержавеющими кружками в руках, неспешно потягивая чай, который всегда почему-то чуть горчит на природе. Солнце уже поднялось, зацепилось за вершины, лучи его танцевали в ветвях и на поверхности озера. Где-то трещал дятел, перекликались сойки, пахло травами и сырой хвоей.

— Тяжелая ночка, что ли, Конь? — спросил Артем, не ожидая ответа, просто чтобы внести свой вклад в борьбу с тишиной. — Видок у тебя так себе. Стареешь.

Савельев скривился, поскреб щетину.

— Не выспался, черт, — прохрипел он. — Под утро такая херь приснилась… стою в шинелишке, в валенках, по пояс в снегу. Лютый дубак. И мы… хороним кого-то. Лица не вижу — туман, ни зги. Копаем мерзлую землю, а у самого в голове: «А я-то следующий. Так тут и сгину.» Проснулся — сердце колотится, как в засаду попал. Дальше — кирдык, сон как рукой сняло. Странно для меня, сам знаешь. Теперь вот думаю — что это было вообще?

— Пуговица навеяла, — философски буркнул Артем, похлопывая друга по плечу. — Мне тоже вчера снилось, что блуждаю по горам. Бывает, Кость. — А сам подумал: сперва его мерзлый сон, потом Ольга с ее лавиной и похоронной песней, а теперь Костя с могилой в снегу. Цепочка. Слишком ровная, чтобы быть случайностью. — Кажись, вчерашняя каша была тяжеловата.

В лабораторном шатре за их спиной шла летучка: Новицкий трескучим, требовательным тоном нарезал подчиненным задачи. Потом он затих, и спустя минуту показалась его сухая фигура.

— Артем, зайдите к нам, — бросил он коротко, без «пожалуйста».

Дерюгин нехотя поднялся. Нырнул за отвернутый полог — из мира костра и тревожных снов — в стерильное царство науки. На столе — развернутая топографическая карта. Рядом — пластиковые кофры с аппаратурой, планшет с открытым спутниковым снимком, утыканным цветными метками. Девушки — Оля и Марина — гнездились в дорогих туристических креслах, уткнувшись в экраны планшетов. Инженер-очкарик Рахимов замер у входа.

— Итак. Предстоит выход, — начал Анатолий Симонович деловито, едва Артем переступил порог. Никаких вступлений. — Дмитрию необходимо пройти по маркированным точкам, провести замеры и установить датчики. Вы его сопровождаете. Обеспечиваете безопасность и ориентацию на местности. Ознакомились с топографией?

Дерягин наклонился над расстеленной картой. Она была подробной, и оказалась испещрена цифрами и метками, размечена на синюю и красную зоны. Тонким пунктиром — нитка предстоящего похода.

— Маршрут… непростой, — пояснил Рахимов, скользя пальцем по глянцу схемы. Нервничал. — Рассчитан на три дня. Первая ночевка — в старой охотничьей избушке, вот здесь. Вторая — у этого озера. А потом домой.

Трое суток. В глухой тайге. С человеком, чья полевая выучка ограничивалась городскими парками. Без прикрытия, без быстрой поддержки. По армейским меркам — нелепо, почти самоубийственно. Но здесь и не армия. Здесь вообще ничего не было «по уставу».

Ты же хотел уйти, Дерюгин, — пронеслось в голове. — Вот и уходишь. В лес. В неизвестность. В себя. Подальше от этих… ученых пауков в их прозрачном гнезде.

— Понял, — сказал он вслух. — Когда выходим?

— Сразу после завтрака, — кивнул Новицкий. — Снаряжение — по списку. Связь — по рации. Каждые два часа — контрольный сеанс. Любое отклонение, любая нештатная ситуация — докладывать немедленно. Понятно?

Этому он был обучен до автоматизма. Уходить в неизвестность. Тащить на себе груз. Преодолевать. Докладывать. Принимать решения, в рамках отмеренных полномочий. Посмотрел на Рахимова — тот напоминал марсианский ровер, запущенный в сложный рельеф: инструкции есть, а дальше — как бог даст. Девушки вообще не отрывались от экранов — наверняка надеялись, что цифровой мир мог их защитить от указаний профессора.

Артем кивнул. Коротко, по-военному. Развернулся и вышел собираться.

*****

Подъем был пологим, но долгим. Ветки цеплялись за одежду и рюкзак, как назойливые руки, высокая трава оплетала ноги, камни под ногами предательски шевелились, грозя вывернуть голеностоп. Артем двигался впереди, привычной пружинистой походкой пехотинца, прощупывая почву ступней. Сзади пыхтя следовал Рахимов. Оба были нагружены под завязку: провизия на трое суток, палатка, спальники, по восемь увесистых датчиков в защитных чехлах, плюс тубусы с частями карбоновых опор-флагштоков. Легкие, но длиной под метр каждый — на заросшем склоне они превращались в кошмар, цепляясь за каждый куст, заставляя материться сквозь зубы.

— Тут встанем, — бросил Артем, едва они выбрались на небольшую каменистую террасу. Вид открывался на долину внизу. — Обзор приличный.

Рахимов кивнул, с облегчением сбрасывая рюкзак. Ловкими, привычными движениями вытащил из тубуса тонкие композитные стержни, начал собирать флагшток. На верхушку водрузил головку с анемометром и приемником сигнала — хитроумный прибор, мерцающий диодами. Артем оглядывал окрестности. Небо над ними было мутным, тусклым, как грязное стекло. С гор натянуло какую-то хмарь. Ни жары, ни прохлады. Просто воздух — плотный, бесцветный, равнодушный.

— Следы, — указывая в сторону. Там, На влажной земле — четкие вмятины когтистых лап, примятый мох. — Медведь. Недавно.

Рахимов замер, рука непроизвольно потянулась к ножу на поясе. Поможет ему тот нож…

— Недавно — это… когда? — спросил очкарик, стараясь скрыть напряжение в голосе.

— Пара дней. От силы. Не бойся. Сейчас у них жратвы навалом. Он просто мимо шел. По своим делам. — Артем присел, приложил руку рядом со следом. Здоровенная тварь, этот медведь.

— А если вернется?

— Карабин есть. Файер есть. Главное — не паниковать. Если увидишь — не убегай, стой, говори громко, можно даже поорать. Животные не дураки. Человека боятся. А когда не боятся — значит, зверь ранен или старый, и тогда уже поздно волноваться.

Он говорил спокойно, без запугивания. Не чтобы успокоить — просто чтобы паренек понял главный жизненный расклад: «ошибаться можно, врать нельзя». В армии этому учат с первого дня, но потом это правило, никто, конечно не соблюдает. Лгут все, от генералов до «духов» в учебке. Но ему этого знать не обязательно.

Сверху донесся резкий стрекот кедровки. От хребта потянуло холодным ветерком. Рахимов кивнул, глотнул комок в горле, и вернулся к настройке прибора. Дерюгин стоял рядом, наблюдая, как диоды на головке датчика замигали ровнее, синхронизируясь. Пока все шло по плану. Штатно.

Они прошли еще километр-полтора, прежде чем Артем скомандовал привал. Спустились к ручью — тонкому, звенящему. Камни зеленые от лишайника, вода — прозрачная, как стекло. Расчехляли пайки, стандартные, армейские. Те же, что они с Костяном ели и под Алеппо, и под Северском, и на учениях под Витебском. Металлический привкус консервной банки, сладковатый запах галет. Запах памяти.

— Бывали в такой глуши раньше? — спросил Дмитрий, вскрывая судок с паштетом. Все ему нужно было знать.

— На учениях. В Карелии. Но, знаешь, Дима, лес… он везде по сути один. Что в Сибири, что в Африке. Суть одна. Не зверя бойся. — Артем сделал глоток из фляги. — Человека бойся.

— Вы много… ну, воевали? — Рахимов таращился на него с плохо скрываемым любопытством.

Артем криво усмехнулся, отламывая кусок галеты.

— Много. Даже слишком.

Доедали молча. Собрали мусор, тронулись дальше. Теперь Рахимов шел первым, с навигатором в руке, поминутно сверяясь с картой на экране. Они повернули на север, туда, где за каменными контрфорсами скал лежала их следующая точка. Ветер усилился, засвистел в ушах. Где-то в чащобе тяжело захлопал крыльями глухарь.

Артем проверил рацию, но сигнала от базовой станции не было, видимо, горы мешали. Поправил ствол карабина за спиной, сверился с навигатором. Все было штатно. Все было знакомо. Только вот где-то под ложечкой поселилось и не уходило чувство, что за ними кто-то идет. Не медведь, не человек. Кто-то, другой, кого нельзя рассмотреть в прицел. Настоящий хозяин здешних мест. Все как Петр им и говорил, в том привокзальном шалмане.

Шагали уже третий час. Упрямо, методично, как старые гусеницы БМП, вгрызались в склон. Тропа то растворялась в хаосе курумника — серых, скользких камнях, похожих на окаменевшие волны, то ныряла в заросли карликовых берез, чьи кривые стволы цеплялись за рюкзаки, как костлявые пальцы. Внизу распадка, у кедровой рощицы, темнело узкое ущелье, где все влажное, скользкое, покрытое лишайником-проказой. Внутри что-то кричало, требовало зайти в эту дыру. И Артем подчинился зову.

— Стой, — резко скомандовал, едва продравшись ко входу в ущелье. Присел на корточки. Резкий жест руки — сигнал «тихо». — Видишь?

Рахимов замер, боязливо втянул голову в плечи, ожидая удара. Чуть в стороне от едва заметной тропы, в густой осоке у подножия скалы что-то белело. Кость. Длинная, выбеленная солнцем, вымытая дождями. Бедренная. Чуть поодаль — ребра, торчащие из мха, как прутья сломанной клетки. И череп, без нижней челюсти, пустые глазницы смотрели в свинцовое небо. Все старое, обглоданное временем. Или не только временем? На некоторых костях — особенно на черепе и большой берцовой — виднелись глубокие, ровные зарубки. Не медведь тут пировал. Другой зверь. Даже звери.

— Это что… от топора? Ножа? — до Рахимова наконец дошло. Голос сорвался на шепот.

Артем кивнул, медленно поднялся.

— Похоже. И вон, гляди, — он ткнул пальцем в сторону черепа, — расколот. Аккуратно. Мозг выковыривали. Каннибализм, — констатировал он без тени эмоций. — Зэки. На северах, когда драпали из лагпунктов — брали с собой «живой паек». Самого слабого. Потом, когда жратва кончалась… резали. Как скотину. Да не трясись, — добавил он, видя, как бледнеет инженер. — Кости старые. Им лет семьдесят, не меньше. Тут еще ГУЛАГ хозяйничал.

— Это же… немыслимо. Чудовищно, — выдохнул Дмитрий, отводя взгляд от зияющих глазниц. — Люди… так не могут.

Артем криво усмехнулся, горькой складкой легшей вокруг губ.

— Могут, Дима. Еще как могут. И не такое делают. Человек, я тебе откровенно скажу, от животного недалеко ушел. Никакой он не венец эволюции. Так, зверюга, которая слова придумала, чтобы свою подлость прикрыть. Оправдать. — Он плюнул в сторону костей.

Еще раз окинул взглядом ущелье. Место пропиталось злобой. Древней, запекшейся кровью, страданием, застывшим в самом камне. Пустые глазницы черепа казались живыми, следили за ними. Давили.

— Пошли, — скомандовал Артем резко, срываясь с места. Голос прозвучал громче, чем нужно. — Место на карте отметь.

Он шагнул вперед, не оглядываясь, чувствуя спиной, как Рахимов поспешно суетится с навигатором. Пятьдесят километров. До цивилизации. До горячей воды, мягкой кровати, глупых сериалов по телеку. Пятьдесят километров. А сколько таких, как этот безымянный скелет, осталось здесь навсегда? Сгинуло в тайге? Сорвалось в пропасть, замерзло в снежном плену, пошло на корм беглым уркам или просто… сошло с ума от этой немой, всевидящей пустоты?

Остаток дня они прошли почти молча. Слова застревали в горле, боясь потревожить кости, оставшиеся позади. Тропа карабкалась все выше, лес редел, сменяясь каменными проплешинами. Слева, в глубине ущелья, нарастал ровный, глухой гул реки — как дыхание спящего гиганта. Механически поставили еще пару датчиков — Артем охранял, Рахимов, с трясущимися руками, копался с флагштоком. И вот, под вечер, вышли к ней.

Избушка. Старая, покосившаяся, вросшая в склон, как гриб-паразит. Потемневшие бревна, крыша, захваченная мхом. Дверь висела на одной ржавой петле, скривясь набок. Внутри — полумрак, нары, покрытые трухой и хвоей, ржавая буржуйка, крошечное оконце, затянутое мутным, пузырящимся целлофаном. Пахло пылью, прелью, мертвым деревом и чем-то еще — затхлостью забвения.

Артем замер на пороге, сканируя пространство. Таких избушек по тайге — сотни. Приют для егерей, охотников, заплутавших туристов. Но сейчас, после мрачной обеденной находки, место это казалось ему никаким не убежищем, а чем-то вроде склепа. Жилище безвременья.

Развели огонь в буржуйке. Пламя, проглотив сухие сучья, затрещало весело и безучастно. Съели всухомятку остатки пайка — тушенку и пресные галеты. Разложили коврики на нарах. Рахимов улегся первым, затянув спальник до подбородка, пытаясь спрятаться от реальности. Глаза его, огромные за стеклами очков, блестели в отблесках огня.

Артем еще посидел. Прислушивался. Не к звукам — к их отсутствию. Тайга замерла. Затаилась. Только пламя в печке булькало да потрескивало. Ожидание висело в воздухе, густое, как смола. Ожидание чего?

Когда он лег, сон навалился мгновенно — тяжелый, как валун. Но покоя не принес.

Он — не он. Кто-то другой. Та же избушка. За оконцем — ночь, густой туман, зима. Лютый холод пробирает до костей, даже у печки. В углу сидит девушка, закутанная в меха. Поет. Песня — гортанная, заунывная, как стон ветра в ущелье. В ней — шум тайги, скрип льда, древняя тоска. Вокруг, на нарах, спят люди. Усталые, грязные, с опаленными морозом лицами. Кажется, знает их… но имен не вспомнить. Знает только: кто-то до утра не доживет.

Проснулся резко. В горле першило. Стрелки его армейских часов, тускло светящиеся зеленым фосфором застыли на 03:15. Воздух был плотным, влажным. За старым целлофаном окна — уже не зима, и не ночь, а тусклая предрассветная бледность. Туман. Густой, будто мир завернули в мокрую вату.

И — пение.

Он не сразу осознал, проснулся ли. Звук висел на грани слуха, едва уловимый, как эхо из другого измерения. Та самая гортанная, заунывная песня из сна. Зовущая. Незнакомая, древняя. И — не злая. Но от этого не менее жуткая.

Артем сел, спиной к холодной стене. Рядом заворочался Рахимов, приподнялся на локте. Лицо его в полумраке было серым от страха.

— Ты… ты слышишь? — выдохнул он, едва шевеля губами.

Артем кивнул. Даже не пытался соврать про ветер в щелях. Ветер так не поет.

Рахимов, дрожащими руками, порылся в своем рюкзаке. Вытащил прибор — не планшет, а что-то более специализированное, с куполообразным датчиком и гребенкой антенн. Включил. Экран вспыхнул тусклым, осветив его напряженное лицо. Странные графики заплясали на дисплее, цифры замерцали.

— Сигнал… есть. Мощный. Очень мощный, — бормотал инженер, глаза расширились за забралом очков. — Магнитные возмущения зашкаливают… плюс сильный фон… инфразвук, кажется. Что-то широкополосное, сложное. Источник близко!

— Что это? — спросил Артем, не отрывая взгляда от скрипящей двери. Песня, стала громче, неведомый певец сместился, приблизился.

— Источник. То, что мы ищем! — голос Рахимова сорвался на визгливый шепот от возбуждения. Он тыкал пальцем в экран. — Активная зона! Прямо здесь! Геопатогенный очаг! Я таких показаний… только в теории видел! Мы должны идти! Сейчас! Пока всплеск! Это может быть прорыв! Доказательство!

— Стоп, сопляк! — Артем рявкнул, резко обрывая его. Голос гулко отдался в тесной избе. — Никуда мы не идем! Туман. Хочешь свернуть шею в первом же распадке? Тогда — марш! Я потом твой труп тащить не буду.

— Но… Артем! Это же… — Дмитрий заикаясь, тыкал пальцем в прибор, где кривые лихорадочно дергались. — Шанс! Уникальный! Профессор…

— Подождут твои исследования! — перебил его Артем. Глаза в полумраке горели холодным огнем. — Мне твой профессор велел обеспечивать безопасность. Вот я ее и обеспечиваю. Сиди. Жди рассвета.

И в этот момент пение… прекратилось. Ровно, как обрезанное. Одновременно сканер Рахимова жалобно пискнул и умолк. Индикаторы упали к нулю. Восторг и азарт мгновенно сошли с лица инженера, сменившись растерянностью и досадой. Он беспомощно потряс прибором.

Артем подошел к двери. Толкнул ее. Скрип ржавой петли прозвучал оглушительно громко. В лицо ударил сырой, холодный воздух. Туман не рассеялся, но в его белесой пелене начали проступать смутные очертания — призрачные стволы деревьев, угрюмые валуны. Вернулись звуки: монотонное капанье воды с крыши, далекий, вечный гул реки. Дерюгин вернулся к печке, подбросил охапку сучьев. Пламя ожило, затрещало, отбрасывая прыгающие тени на стены. Он сел на чурбак прямо напротив входа, положил карабин на колени, стволом к двери. Безопасность.

— Так, Дима, — обратился он к притихшему, подавленному инженеру. Голос был спокоен, но в нем чувствовалась сталь. — Раз уж проснулись и время есть… Просвети дурака. Вы тут, в этой дыре, что ищете-то? Охотники за привидениями? Или за зелеными человечками? Ты там бубнил про… геопатогенные зоны? Это что за страшилка такая?

Рахимов вздохнул, снял очки, устало протер переносицу. Прибор он не убрал, держал на коленях.

— Это не страшилка, Артем. Это — физика. Реальность, которую мы пока плохо понимаем. — Он говорил тихо, монотонно. — Есть места на планете… аномальные. Где геомагнитное поле искажено. Иногда — из-за природных причин: разломы земной коры, залежи руд, подземные водные потоки. Иногда… причины сложнее.

Артем усмехнулся, подбросив в печь выпавшую оттуда щепку.

— Красиво звучит. А на пальцах? Что там происходит-то? Призраки матерятся? Круги на полях рисуют?

— На пальцах… — Рахимов нахмурился, подбирая слова. — В таких зонах… с людьми начинают происходить странные вещи. Неконтролируемые. Сильные мигрени. Бессонница. Панические атаки. Вспышки немотивированной агрессии… или, наоборот, апатии. Галлюцинации — зрительные, слуховые. Нарушения работы сердца, давление. Иногда… наоборот. Спонтанные излечения. Слыхал про «святые источники»? Или про «гиблые места»? Часто это одно и то же. Просто интерпретации разные.

— И государство бабки на это дает? — Артем недоверчиво покачал головой. — Вместо танков или хлеба?

— Гораздо меньше, чем на «борьбу с экстремизмом» или новые беспилотники. Но все же дает. Потому что даже ваши, вояки, заметили: на одних полигонах солдаты спят спокойно, а на других — стреляются. Не от плохой жизни, просто место давит. Выходит, есть причины, которых организм не осознает, но реагирует.

Артем кивнул медленно. Вспомнил байки, про «гиблую» высоту под Моздоком, где техника глохла, а у солдат кровь из носа шла. Про заброшенную заставу на Камчатке, где все поголовно видели «белую женщину» и кончали с собой.

— А примеры есть? Конкретные. Я байки, слыхал, конечно… но то байки.

— Есть. Медеу, под Алма-Атой — знаменитая аномалия. «Смердящее озеро» на Кольском — вода там действительно пахнет сероводородом, но это не объясняет всех случаев. «Чертово кладбище» под Красноярском — туда люди заходили целыми группами и пропадали. Те, кто выходил… сходили с ума. Бредили, не помнили ничего. Или вот, ближе — Витимская аномалия. Там в конце 70-х что-то упало — метеорит или… не пойми что. Люди гибнут, теряют рассудок. Поля, излучения, звуки ниже порога слуха. Порой даже просто — смещение в восприятии времени. Вот и здесь, в Хамар-Дабане… Ты ведь слышал про погибших туристов? Вот, после этого и появилась гипотеза, что тут именно такое место. Но тогда не было техники проверить. Теперь — есть. — Он похлопал по корпусу прибора.

— Песня, значит, — Артем посмотрел в распахнутую дверь, в белую пелену тумана, — это и есть твоя аномалия? А сны? Ольга вон что-то видела, Конь бредил про похороны, я тут… тоже кое-что увидел. Прямо перед тем, как проснуться и услышать этот… вой.

— Я не знаю, — честно признался Рахимов. Он снова надел очки. — Связь снов с геофизикой… спорная. Но совпадение по времени и месту слишком точное. Мы зафиксировали мощный электромагнитный импульс и акустическую аномалию — тот самый «вой» или «пение». Это уже… факт.

— Факт, — Артем налил воды в кружку, поставил на буржуйку. Вода зашипела. Он глянул в мутное оконце. Туман не думал отступать. — Только вот у меня, Дима, ощущение, что нам тут не рады, со всеми вашими приборами.

Рахимов не ответил. Убрал сканер в рюкзак, застегнул молнию с тихим, зловещим шуршанием.

К девяти утра туман испарился: лишь мокрые камни да воздух, тяжелый от сырости. Ощущение было странное: ночь казалась не совсем настоящей. Сном в сне. Артем вышел первым, щурясь от непривычно яркого света. Окинул взглядом склоны — все на своих местах: серый курумник, замшелые валуны, сухостой. Солнце пробивалось сквозь лапы елей, рисовало на земле узорчатые пятна. Ни на что не похоже, кроме утра в тайге.

Рахимов выбрался следом, с трудом закинул на плечи рюкзак. Для него все это было в новинку — и камни, и корни, и дыхание леса, и отсутствие асфальта под ногами. Но молчал, не ныл — и то ладно.

Маршрут уходил вверх, через каменную осыпь. Часа два карабкались, спотыкаясь о предательские плиты, чувствуя, как горят мышцы. Вышли на перевал — открылось плато. Где-то там, за гребнями, километрах в десяти, был их лагерь. Рация на поясе Артема пискнула, поймав слабый сигнал.

— База, прием, это Дерюгин. Как слышно? — голос звучал хрипло.

— Артем, слышу, — отозвался Костя. Но что-то было не так. Непривычная жесткость, сдавленная злость. Даже под минометным огнем Савельев шутил, сохраняя ледяное спокойствие. — У нас тут... нештатка. Серьезная.

Пауза. Эфир шипел.

— Вчера Ольга... к озеру сходила. Вернулась — сама не своя. Сидит в палатке, в угол забилась. Не говорит. Смотрит в одну точку. Потом... — голос Кости дрогнул, — как подменили. Забилась, закричала. Профессор с Мариной еле держали, укольчик поставили. Сейчас спит. Но... в ауте полном, брат. Никого не узнает. Я — вызвать вертушку, в Иркутск отправить. Новицкий — ни в какую. Бубнит про «важные наблюдения», про «нельзя прерывать».

Артем вопросительно глянул на Рахимова. Тот стоял бледный, кивнул, подтверждая худшие ожидания.

— Принял, — глухо сказал Артем в рацию. — У нас тоже ночью кипеш был. Туман непроглядный, пение... Рахимов зафиксировал мощный скачок магнитного поля. Подробно — по возвращении. И еще... нашли кости. Человеческие. Старые, лет пятьдесят, не меньше. На некоторых — следы ножа. Часть — раздроблена. Каннибализм. Вероятно, зэки. Беглые.

Из рации полился забористый, многоэтажный мат. Знакомый голос Кости клокотал яростью и страхом.

— Ну бля-а-адь... — выслушав поток «матери-перематери», пробурчал Артем, — вот ты и втянул меня, Конь, в натуральные «Секретные материалы».

Костя фыркнул, но в звуке не было привычной иронии.

— Ну ты у нас специалист по духам, брат. Радуйся, что эти хоть без калашей. Короче, вечером — сеанс. И это, отметь что-ли точку с костями на карте. Потом ментам передадим, пусть у них башка болит, разбираться что там стряслось.

Связь оборвалась с резким шипением. Артем сунул рацию в карман, вытер ладонью лицо. Воздух внезапно показался густым.

— Двигать надо, — бросил он, но Дмитрий уже стоял, напряженный, с расширенными зрачками.

— Они вышли на контакт, — сказал он глухо.

— Кто? — насторожился Артем.

— Горы, — выдавил Рахимов, обводя рукой горизонт. Или то, что в них жило. Не знаю, как назвать. Но это... не случайность. Пение, туман, Ольга... кости... Это все звенья одной цепи. Части одной... системы.

Контакт. Лишь бы не огневой.

Они двинулись дальше. Тишина снова сомкнулась вокруг, тяжелее рюкзаков. Только карабин на плече Артема монотонно постукивал дулом о пряжку разгрузки. Тик-так. Тик-так. Метроном их шествия по краю чего-то невидимого. Ветер усилился, стелился по камням, приносил запахи, которых тут не должно было быть: легкую гарь, будто где-то топилась печь, и что-то сладковатое, напоминающее кровь.

Артем думал об Ольге. Как она вернулась с озера — тихая, отрешенная, а потом взорвалась истерикой, сработал какой-то спрятанный хитрый таймер. В голосе Кости — настоящий страх. Тот, что редко пробивался сквозь его вечный сарказм даже в самых жарких переделках. Значит, там, в лагере, творилось что-то по-настоящему странное. Не просто истерика уставшей девчонки. Плюс их вчерашняя «ситуация», и сны..

Вопросов — вагон. Ответов — ноль. Только шаги, каменистая почва под ногами, и ощущение, что кто-то идет рядом. Не Рахимов. Кто-то другой, кого нельзя увидеть, обернувшись.

Привал устроили в тени исполинских кедров, среди зарослей папоротников, похожих на зеленые мечи. Солнце пробивалось сквозь хвою теплыми столбами, тайга дышала полной грудью. Артем сел, прислонившись спиной к шершавому стволу, достал сигареты. Дмитрий пристроился рядом, с почти благоговейной осторожностью извлек свой сканер, склонился над ним — лицо сосредоточенное, пальцы быстро бегали по кнопкам.

— Слушай, Дим, — Артем выпустил струю дыма, глядя на инженера искоса, — ты вчера тер про инфразвук. Объясни на пальцах. Схуяли человек от него крышу теряет? Это ж просто звук, которого не слышно.

— Колебания, — не отрываясь от экрана, ответил Рахимов. Голос звучал устало, но автоматически перешел в лекционный режим. — Частоты ниже порога человеческого восприятия. Ты их не слышишь, но тело... тело их ловит. Вибрации. Давление на барабанные перепонки, на внутренние органы. Организм реагирует: тревога, головная боль, тошнота, паника. У особо чувствительных... или в условиях резонанса... могут начаться визуальные или слуховые галлюцинации. Слом восприятия.

— И ты думаешь, наша Ольга... — Артем кивнул куда-то в сторону лагеря, — это его рук дело? Инфразвука?

— Возможно, — инженер наконец поднял голову, протер очки. Глаза были красными от недосыпа. — Ландшафт здесь... сложный. Горы, разломы, карстовые пустоты. Влажность, перепады температур... Могут создавать мощные стоячие акустические волны. Резонансные камеры. Земля гудит. Воздух гудит. А человек... слышит не ушами, а всем нутром. И сходит с ума, не понимая, от чего.

Артем задумчиво кивнул, докуривая.

— Как те туристы в девяностых, — сказал он тихо. — Которые друг друга рвали, а потом головой об камни. Ты про них?

— Вроде того, — Рахимов кивнул, убирая прибор. — Читал сводку, когда готовился к экспедиции. Никаких следов борьбы следаки тогда не нашли. Просто… паника. Хаос. А потом — они взяли и умерли. Одна девчонка выжила. И вот она-то как раз и утверждала, что слышала голоса. Но кто ее слушать стал…

Артем потушил окурок о подошву ботинка, по привычке сунул бычок в карман рюкзака.

— Ну, теперь хоть понятно, чего вы тут с профессором ищете, — пробормотал он, глядя сквозь деревья туда, где должно было быть озеро. — Только вот если эти самые горы умеют орать... я б предпочел, чтоб они шептали. А не выли, как сирена воздушной тревоги.

Рахимов усмехнулся, коротко и безрадостно.

— Иногда они поют, Артем. Просто не все слышат... и еще меньше — понимают, о чем.

*****

Озеро открылось внезапно — внизу, в чаше меж скал. Гладкое. Черное. Как кусок ночи, или гигантское забытое зеркало, отражающее только собственную бездонную пустоту. Ни неба, ни деревьев по берегам — лишь ровная, зловещая темнота воды. Казалось, время здесь споткнулось и замерло. Что-то в этом месте было вывернуто наизнанку, а само озеро провалилось в щель между мирами, застряло в чужой, неправильной реальности.

Добрались сюда они только к вечеру, вымотанные до предела. Палатку поставили на маленькой полянке у кромки леса. Рахимов валился с ног, взгляд за стеклами очков — пустой, выцветший. Упал в спальник и мгновенно провалился в бездонный сон. Артем еще повозился: проверил растяжки, подбил колышки, осмотрел карабин. Съел холодную тушенку прямо из банки. Лег — и понял: сна не будет. Не сегодня.

Полежал, прислушиваясь к ровному, тяжелому дыханию Рахимова и собственному сердцу. Потом выбрался наружу. Воздух был прохладным, чистым, пахло сырой хвоей и водой. Озеро начинало кутаться в легкий, обычный лесной туман — не чета вчерашнему, плотному и зловещему. Никакой мистики.

Закурил. Потянул горький дым. И вдруг... услышал. Вернее, почувствовал. Ветер, доносившийся с озера, странно вибрировал. В его шорохе, в шелесте листьев, проступал... тот самый звук. Тот самый голос. Тихий, гортанный, зовущий. Как вчера. Как во сне.

Мысли отключились. Инстинкт сработал быстрее. Артем схватил карабин — холодный, успокаивающе тяжелый — и шагнул вперед, прямо навстречу туману. Белесая пелена сомкнулась мгновенно. Мир сжался до двух шагов впереди и мутного пятна фонарика под ногами. Палатка, деревья, скалы — исчезли. Остался только звук. Тот самый. Манящий. Неотвратимый.

И вдруг — туман разорвался. Резко, будто кто-то раздвинул занавес. На берегу, на большом плоском валуне, омываемом черной водой, сидела девушка. В белом, легком, почти невесомом платье. Волосы — черные, длинные, рассыпались по плечам и спине. Босиком. Руки ее двигались плавно, изящно, казалось, она перебирала невидимые струны или ткала незримый холст.

Кровь ударила в виски, сердце забилось так, что больно. Девушка подняла голову. Лица в полумраке не разглядеть, но он знал — она смотрела прямо на него. Ждала. Все это время. Он опоздал. Но она дождалась.

— Кто ты? — выдохнул он, глухо, не ожидая ответа. Голос звучал чужим.

Незнакомка не ответила. Медленно, как в замедленной съемке, поднялась. Легкое платье колыхнулось вокруг нее, сливаясь с клубящимся туманом. Затем, без тени страха или удивления, протянула к нему руки. Ладони раскрыты. Ждущие. Так естественно, будто знала его всю жизнь. Будто это была их встреча, назначенная давным-давно.

Он шагнул вперед. Не думая. Без страха. Без вопросов. Просто потому, что иного выбора не было. Потому что зов был сильнее разума.

Камень под ногой — тот самый, на который он только что ступил, — внезапно сдвинулся, пополз вниз, к воде. Артем инстинктивно взглянул вниз, ловя баланс, рука вцепилась в холодный выступ скалы. А когда, оттолкнувшись, с усилием поднял голову...

...камень было пуст. Лишь слабые круги расходились по черной глади озера в том месте, где он только что видел ее ноги. Туман снова сгущался, затягивая прореху. В воздухе повис слабый, едва уловимый запах — дым костра и хвоя. Единственное напоминание, что это не сон. Что она была здесь. Настоящая.