Русуниверсум

Глава 1

Глава 1. Скобарь

Осенний ветер гнал по стеклу косые струи дождя. В усадьбе «Плюсса» было тихо, только магнитофон на старом комоде выплёскивал в комнату хриплый голос Высоцкого.

Хотен сидел в кресле у окна, сжимая в пальцах стакан с неразбавленным коньяком. Напротив, прислонившись к дверному косяку, стоял Степан — его слуга, он же адъютант, он же единственный, кто остался при нём после всего. Степан молчал. Скрипнули половицы.

Хотен сделал глоток, не оборачиваясь.

— Ты чего стоишь, Стёпа? Садись.

Степан не шелохнулся.

— Насиделся уже, — ответил он негромко. — А вы бы, Владимир Николаевич, хватили. Третий день пошёл.

Хотен усмехнулся в стакан. Третий день.

Он перевёл взгляд на окно. За мутным стеклом угадывался запущенный сад. Старые липы тянули голые ветки к низкому небу. Дальше, за садом, начинался лес — бескрайний, тёмный, мокрый. Псковская осень принимала своё законное владение.

Усадьба досталась Саблиным от прадеда. Деревянный дом в два этажа, с мезонином и верандой, обшитый тёсом и выкрашенный в тёмно-зелёный цвет. Когда-то здесь звенели голоса гостей, во дворе стояли десятки машин, в конюшне — лошади для охоты. Теперь конюшня пустовала, машина осталась одна — старый «УАЗ» с брезентовым верхом. В гостиной из мебели — только кресла, комод с магнитофоном да книжный шкаф, в котором вместо книг стояли коробки с солдатиками.

Кассета кончилась, магнитофон щёлкнул и затих. В наступившей тишине слышно было, как дождь барабанит по подоконнику.

Хотен налил ещё.

Африка.

Стоило закрыть глаза — и она была тут как тут. Липкая жара. Вкус пота и пыли на губах. Зелень джунглей, скрывающая смерть.

Над верхушками деревьев взмывает «Чёрный ястреб» — и вдруг клюёт носом, заваливается, и из него вырывается оранжевое пламя. Второй пытается уйти, но его настигает очередь, и машина падает вниз, ломая деревья.

Стекло дрогнуло от порыва ветра. Хотен вздрогнул, машинально провёл пальцем по старому шраму на предплечье. Степан за спиной негромко кашлянул.

Швейцарские стрелки. Лучшие в мире. Их наняли англичане — Хотен готов был поклясться. Но доказательств не было. Были только тела двадцати трёх его людей, оставшиеся в той зелёной мясорубке. И ещё двенадцати — на корабле, когда они уже почти выбрались.

Кто-то сдал их координаты. Трое суток продирались сквозь джунгли. Дошли до побережья, сели на корабль. А через час после отплытия в борт врезалась торпеда.

Подробности он помнил плохо. Воду, огонь, крики. Как выплывал сам, таща на себе раненого Петра. Как их подобрала рыбацкая лодка. Как потом, в госпитале в Дакаре, узнал: из шестидесяти человек вернулось семнадцать.

Отец не вернулся.

Николай Саблин остался там. Кто-то говорил, что видел, как он прикрывал отход. Кто-то — что подорвал себя гранатой вместе с тремя швейцарцами. Хотен не знал правды. Знал только, что отца больше нет.

Мать не перенесла. Через два года после похорон отца — пустого гроба, закопанного в родовой земле — она легла и не встала. Врачи говорили: сердце.

Чтобы выплатить семьям погибших, пришлось отдать Лугу. Старый русский город, где Саблины сидели триста лет, отошёл другому роду. В генштабе развели руками: контракт не выполнен. Хотен был уверен: их сдали. Кто-то в штабе работал на англичан. Но кто — неизвестно.

Пётр.

Они знали друг друга всегда. Разница в два дня: Хотен родился семнадцатого сентября, Пётр — девятнадцатого. Мать Петра кормила их обоих — у Антонины после того, как Николая ранили, молоко пропало. Так и росли — молочные братья.

Пётр Андреевич Кебезень. Их род получил прозвище от прадеда ещё в двадцать первом, когда алтайцы нарекли его «Кöп-Öзöн» — «много проток, рек, долин». За то, что прадед вёл отряды по тайге, как по своей ладони. Так и прижилось — Кебезени, люди речных долин.

А прозвище «Скобарь» Пётр получил здесь, на Псковщине. Дед его был поставлен воеводой псковской земли ещё отцом нынешнего царя. И Пётр с детства впитывал этот северный, упрямый дух. Скобарями исстари звали псковичей — твёрдых, себе на уме, не кланяющихся чужакам. А когда пришло время инициации, боги дали ему тотем под стать — кабана. Зверя злого, упрямого, который дерёт врага клыками и не отступает.

Через несколько лет, когда они стали побратимами, случилось чудо. Боги одобрили союз. И с того дня Пётр носил в душе соболя — тотем Хотена, а Хотен чувствовал в себе кабанью ярость.

После Африки Пётр тащил его. Буквально. Вытащил из воды, вытащил из депрессии, заставлял есть, двигаться, дышать. А потом уехал к себе на Алтай — дела рода требовали. Но писал каждый день.

Хотен поднял бутылку, чтобы налить ещё, — и замер. Посмотрел на стакан, на бутылку, поморщился. Поставил обратно.

В этот момент дверь скрипнула.

— Владимир Николаевич, — голос Степана был ровным, но Хотен уловил в нём что-то новое. — Там приехали. От Петра Андреевича.

— Зови.

В комнату вошёл молодой парень в камуфляжной куртке, мокрый от дождя. Лицо знакомое — из дружины Кебезеней. Он коротко поклонился, поставил на пол небольшой ящик.

— Князь Пётр Андреевич велели передать. И вот ещё... — Сергей полез во внутренний карман, достал конверт и небольшую коробку, перевязанную бечёвкой. — Это от Полины Петровны.

Хотен удивился. Полина — дочь Петра, девчонка лет семнадцати. Он видел её последний раз года два назад, до всего.

— Спасибо, — сказал Хотен. — Передай, что... что я рад.

Сергей кивнул, покосился на стакан, попрощался и вышел.

Хотен долго смотрел на посылку. Потом вскрыл конверт. Письмо от Петра:

«Хотень! Полинка тут бизнес открыла — фигурки коллекционные выпускает, великие люди России. Сама придумала, сама мастеров нашла. У неё к тебе дело есть, но хочет сначала сюрприз сделать. Это первая из серии. Название серии сама придумала — "Скобарь 1719". Гордится, что у неё два таких дядьки. Короче, не подведи. И ещё: она тебе отдельную записку приписала. Я не читал, но если что — я тут ни при чём».

Хотен хмыкнул и развернул маленький листок. Крупный, чуть неровный девичий почерк:

«Дядя Хотен! Это первая фигурка из моей коллекции. Я решила начать с Лобачевского. Знаешь, почему? Потому что он тоже всё по-своему видел, а люди не верили. А он оказался прав. Мне папа рассказывал, как вы с ним... ну, в общем, я хочу, чтобы ты знал: я в тебя верю. Ты справишься. А если не справишься — я приеду и лично найду тебе жену. Насильно женю. У меня уже есть три кандидатуры, папа ржёт. Так что не доводи до крайностей, ладно? Твоя Полина. P.S. Разница у нас с тобой и папой смешная: я тоже сентябрьская, только двадцатого. Так что мы теперь почти тройняшки».

Хотен перечитал записку два раза. Потом третий.

Семнадцатое, девятнадцатое, двадцатое...

Он открыл коробку. Внутри, в фирменной упаковке, лежала фигурка. На коробке был изображён щит. На щите — соболь и цифры: 17 и 19, одна над другой. А над щитом — надпись: «Скобарь». Всё просто, без объяснений. Но Хотен понял всё.

Скобарь — это Пётр. 17 и 19 — их дни рождения. Соболь на щите — его тотем, который теперь носит и Пётр. Она собрала их всех в одной эмблеме. Сама придумала.

В груди шевельнулось что-то тёплое, давно забытое. Хотен почувствовал, как защипало в глазах. Он не плакал даже на похоронах матери. А тут...

Он достал фигурку. Смоляной набор для сборки — человек в старинном сюртуке, с высоким лбом и задумчивым лицом. Лобачевский. Детали безупречные — сразу видно, что Полина подошла к делу серьёзно.

Хотен долго сидел, глядя на фигурку. Потом перевёл взгляд на окно. Дождь всё так же хлестал по стеклу, ветер раскачивал голые ветки. Но Хотен вдруг понял, что в комнате стало светлее.

Он аккуратно поставил фигурку на комод, рядом с магнитофоном. Потом поднялся, подошёл к столу. Рука потянулась к бутылке с коньяком — и остановилась. Постояв секунду, Хотен взял заварочный чайник, налил в стакан остывшего чая. Сделал глоток — холодный, терпкий, но почему-то показался вкусным.

— Стёпа, — позвал он негромко.

Степан появился в дверях мгновенно.

— Чего изволите, Владимир Николаевич?

— Завтра с утра, — Хотен помолчал. — Завтра мне нужно будет позвонить. Сначала Полине, потом Петру. Разбуди пораньше.

Степан коротко глянул на комод, где рядом с фигуркой сиротливо стояла початая бутылка, потом на стакан с чаем в руке хозяина.

— Слушаюсь, — только и сказал он и бесшумно исчез за дверью.

Хотен вернулся в кресло, завернулся в плед и уставился на дождь. Высоцкий молчал. В тишине, наполненной стуком капель, вдруг явственно послышалось другое. Голоса. Крики. Взрывы.

Он помотал головой, отгоняя наваждение. Взял в руки фигурку Лобачевского, повертел перед глазами.

— Ну что, Николай Иванович, — шепнул Хотен, обращаясь к смоляному человечку. — Будем считать, что параллельные прямые всё-таки сходятся?

Где-то вдалеке, за лесом, хрустнула ветка. Или показалось.

Хотен поставил фигурку на подоконник, рядом с собой, лицом к дождю. Допив чай, он ещё долго сидел, глядя, как капли стекают по стеклу, и впервые за долгое вре

мя не пытался налить себе снова.

Завтра будет новый день. А сегодня... Сегодня можно просто посидеть и послушать дождь.

Глава 2

Глава 2. Хозяйственные дела

Хотен проснулся оттого, что в окно било утреннее солнце. Редкое для октября удовольствие — обычно небо над Псковщиной висело серое и мокрое. А тут прорвалось, залило комнату золотом.

Он сел на кровати, потёр лицо ладонями. Голова была ясной — впервые за долгое время. Рука сама потянулась к тумбочке, где обычно стояла бутылка. Нащупала пустоту. Хотен вспомнил: вчера велел Степану убрать. И, главное, не жалел об этом.

— Степан! — крикнул он.

Слуга появился в дверях мгновенно.

— С добрым утром, Владимир Николаевич. Как спалось?

— Нормально. — Хотен помялся. — Слушай, сделай кофе. По-турецки.

Степан поднял бровь.

— По-турецки? Это которые Пётр Андреевич любит?

— Он самый. Сделай. Попробую.

Степан хмыкнул, но спорить не стал.

Через десять минут Хотен сидел на кухне с маленькой чашкой в руке. Кофе пах умопомрачительно — густо, пряно. Он сделал глоток и чуть не поперхнулся.

— Господи, — выдохнул он. — Это как смолу пить.

Степан стоял у плиты, пряча усмешку в усы.

— Пётр Андреевич говорит, что вкус чувствуешь не сразу. Привыкнуть надо.

— Привыкнуть к такому... — Хотен сделал ещё глоток, поморщился, но чашку не отставил. Сидел, грел ладони, пил маленькими глотками и думал: как можно это любить?

— Степан, — позвал он. — Ты Лобачевского знаешь?

— Математик, — сказал Степан уверенно. — Неевклидову геометрию придумал. Его сперва никто не понял, а потом оказалось, что мир так и устроен. Ещё ректором в Казани был, город от холеры спас, за что татарский хан дал ему титул мурзы.

Хотен удивился:

— Откуда ты...

— Так я ж у вашего батюшки в дружине сорок лет. Книги читал.

Хотен задумался. Обычный учёный, а оказывается — воин. Только не с мечом, а с волей.

Он уже потянулся к телефону, но рука замерла. Нет. Хватит с него интернета. Надо делом заняться.

— Степан, — сказал он твёрдо. — Я сегодня на пилораму поеду. Зуев что-то давно не выходил на связь, отчётность странная. Надо проверить.

Степан посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде было всё: и удивление, и надежда.

— Доброе дело, — сказал он наконец. — Давно пора. Одному ехать?

— Нет. Возьму Семёна и Игната. А ты дома побудь. Отчёт по финансам составь — сколько продали, кому должны. И ещё... найди волхва. Перунова. Договорись о встрече.

Степан нахмурился:

— Волхва? Зачем?

— Поговорить хочу. Давно на капище не был.

Это было не совсем враньё. После вчерашнего сна Хотен не мог отделаться от мысли: а вдруг? Вдруг Род и правда говорил?

— Найду, — кивнул Степан.

---

Через час Хотен уже сидел в старом «УАЗе» рядом с Семёном. Сзади устроился Игнат, положив рядом охотничий карабин. Дороги тихие, но мало ли.

Пилорама находилась в пятнадцати верстах от усадьбы. Хотен не был здесь месяца три. А может, и больше.

«УАЗ» подкатил к проходной. Хотен вышел, огляделся. Вроде всё как обычно: штабеля досок, опилок кучи. Но что-то резануло глаз. Слишком много машин. И какие-то незнакомые.

— Подождём тут, — сказал он Семёну. — Я сам сначала.

Прошёл на территорию. Нашёл управляющего Зуева — толстого мужика, которого ещё отец поставил. Зуев сидел в конторке, пил чай с баранками. При виде хозяина засуетился, заулыбался.

— Владимир Николаевич! Какой гость! А мы тут... чаи гоняем. С приездом!

— Здравствуй, Иван Михеич. — Хотен сел. — Как дела?

— Дела хорошо. Лес пилим, доски продаём.

— Кто покупает?

Зуев замялся на секунду — слишком долгую секунду.

— Да разные. Местные в основном.

Хотен кивнул, будто поверил. Подошёл к окну, посмотрел на стоянку.

— А это чьи машины? Вон те, с польскими номерами?

Зуев поперхнулся чаем:

— Польские? Да нет, показалось вам. Там транзитные.

— Транзитные, — повторил Хотен спокойно. — Через пилораму транзитом едут.

Он вышел из конторки, не дожидаясь ответа. Направился к штабелям. Рабочие при виде него замирали, отводили глаза.

— Где доски первого сорта? — спросил Хотен у одного.

Тот мотнул головой в сторону крытого склада:

— Там.

Хотен открыл ворота. Внутри было пусто. Начисто.

Он вернулся к штабелям под открытым небом. Доски сверху — хорошие, первый сорта. А те, что снизу, уже начали синеть, пошли грибком.

Внутри поднялось что-то тёмное, тягучее, горячее. Хотен стиснул зубы и пошёл в контору.

Зуев суетливо набирал номер на телефоне.

— Не звони, — сказал Хотен, садясь напротив.

Зуев замер, побелел. Телефон упал на стол.

— Семён! — крикнул Хотен. — Собери всех рабочих сюда, к конторе. А этого... — он кивнул на Зуева, — возьми крепко.

---

Через пять минут вся пилорама стояла перед крыльцом. Человек тридцать. Стояли, переминались, прятали глаза.

Хотен вышел к ним, остановился на верхней ступеньке.

— Люди, — начал он негромко. — Я три месяца не появлялся. Думал, вы здесь дело делаете. А вы...

Он обвёл их взглядом. Внутри клокотала ярость — не его обычная, холодная, а другая, тяжёлая, звериная. Кабан. Тотем Петра.

— Зуев ваш доски налево продавал. Польским перекупщикам. А вы молчали.

Зуев за спиной захрипел, задергался:

— Владимир Николаевич! Помилуйте! Детишки!..

Хотен даже не обернулся.

— По закону, что положено вору? Ноги перебить. И руки. И бросить в лесу, чтоб звери драли. — Он шагнул ближе к краю крыльца. — Но я добрый. Тридцать ударов кнута. Выживет — значит, боги захотели помиловать.

Зуев взвыл. Хотен поморщился.

— Только вы забыли, люди, — голос его стал тихим, — что я не Христу молюсь. Я Перуну воин. А Перун милосердием не балует. Он правду любит.

Он сделал паузу. Ярость внутри клокотала так, что темнело в глазах. Вот она, кабанья сила — слепая, сокрушительная. Хотен почти физически чувствовал, как легко сейчас сорваться.

Но Саблины умеют ждать.

— Зуев получит своё, — сказал он. — А вы...

Он сошёл с крыльца, подошёл вплотную к толпе. Рабочие шарахнулись.

— Ты, — ткнул пальцем в первого, пожилого мужика с седой бородой. — Ты здесь десять лет работаешь. Я тебя помню. Отец тебя хвалил. Знал?

Мужик замотал головой:

— Не знал, боярин. Истинный крест, не знал. Зуев сам с поляками договаривался. Мы только грузили, куда скажут.

— А спросить не догадался? Куда доски первого сорта идут, если склад пустой?

Мужик молчал.

Хотен перевёл взгляд на молодого парня:

— А ты? Ты чей будешь?

— Из Плюссы, боярин. Семёнов я, плотник.

— Мать тебя учила чужого не брать?

— У... учила.

— А ты брал?

Парень задрожал. Хотен смотрел ему в глаза долго. Потом отступил.

— Слушайте меня все. Кто хочет работать честно — остаётся. Платить буду как раньше. Кто хочет воровать — убирается сейчас. Берите расчёт и уходите. Я не трону. Но если останетесь и снова попадётесь — пощады не ждите. Тогда уже не тридцать ударов. Тогда лес. И звери.

Толпа молчала.

— Три минуты, — сказал Хотен и пошёл к складам.

---

Он зашёл в сушилку — огромный ангар, где выдерживалась дорогая древесина. Внутри было пусто. Совсем. Ни одной доски.

Хотен замер на пороге. Ярость рванулась наружу, обожгла горло.

— УБРА-А-АТЬ! — зарычал он. — Убрать его, пока я жив!

Игнат метнулся к выходу.

А Хотен сполз по стене и осел прямо на пол. Дышал тяжело, рвано. Ярость отступала медленно, оставляя дрожь в руках и пустоту в голове. Кабан отпускал.

Он провёл ладонью по лицу — мокро. То ли пот, то ли слёзы.

В этот момент в дверях показался тот самый пожилой рабочий. Демьян Иваныч.

— Боярин...

Хотен поднял голову.

— Чего тебе?

Старик шагнул внутрь, протягивая что-то завёрнутое в тряпицу.

— Вот... выпейте. Медовый напиток. Моя бабка варила, от сердца хорошо.

Хотен взял, понюхал. Пахло травами, мёдом. Сделал глоток — напиток и правда был хорош, тёплый, разливающий покой.

Демьян Иваныч смотрел на него пристально, по-отечески.

— Владимир, — вдруг сказал он просто, без титула. — Ты вернулся?

Хотен замер.

— Откуда?

— Три месяца тебя не было. Тут ходило тело твоё. Глаза пустые. Руки тряслись. А сейчас — ты. Настоящий.

Хотен молчал. В горле стоял ком.

— Я тебя с пелёнок помню. Ещё твой батюшка меня сюда ставил. А после Африки ты вроде умер. Живой, а мёртвый. А сейчас... — старик улыбнулся беззубым ртом. — Сейчас глаза живые. Злые, но живые. Значит, вернулся.

Он помолчал, потом добавил:

— Я тут водки тебе хотел принести. А твой вон, — кивнул в сторону выхода, — не дал. Сказал: если увижу кого с алкоголем рядом с боярином, сам убью. И я поверил. Глаза у него такие же, как у тебя сейчас. Настоящие.

Хотен допил напиток, вернул кружку.

— Спасибо, Демьян Иваныч.

— Ты главное — не уходи больше. Ладно?

Хотен кивнул.

---

Он вышел из сушилки. Игнат стоял у входа, поигрывая карабином.

— Приказчика вызвали? — спросил Хотен.

— Едет. И всех управляющих собирают.

— Хорошо. — Хотен остановился, посмотрел на дружинника. — Игнат... про водку — правда?

Игнат усмехнулся:

— Правда. Степан нас перед отъездом построил и сказал: «Боярин завязал. Кто напоит — тому руки оторву и в лесу закопаю». Мы поняли.

Хотен хлопнул его по плечу.

— Дурак ты, Игнат.

— Сам дурак, — буркнул дружинник, но в голосе его слышалась улыбка.

— Поехали в цех.

---

«УАЗ» катил по лесной дороге. Хотен сидел на переднем сиденье, глядя в окно. Мысли текли медленно, но чётко.

Зуев — мелкая крыса. Его участь решена.

Приказчик... Хотен поморщился. С этим разговор будет короткий. Слишком короткий. Он отогнал мысль, не давая ей оформиться до конца. Сначала — факты, потом — решение.

Внутри уже не кипело. Кабан, разбуженный Петром, улёгся. Теперь в душе хозяйничал другой зверь.

Соболь. Холодный, расчётливый, терпеливый. Тот, кто умеет ждать и бить точно.

«УАЗ» вывернул из леса. Впереди показался мебельный цех — длинное кирпичное здание с высокими окнами. На парковке перед ним стояли машины. Тяжёлый бронированный «Зубр», два старых вездехода «Лось» и блестящий джип приказчика — явно дороже, чем может позволить себе честный управляющий.

Над крышей, мерно гудя винтами, зависли два дрона.

— Степан с ума сошёл, — буркнул Хотен. — Ещё бы танк пригнал.

Семён за рулусмехнулся, но ничего не сказал.

Хотен посмотрел на цех, на машины, на дроны в небе. Всё это сейчас — его. Запущенное, разворованное, но его. И он будет это поднимать. Потому что больше некому. И потому что он вернулся.

«УАЗ» остановился у входа. Хотен вышел, поправил куртку и направился к дверям, за которыми его ждали люди, которых придётся судить. Или миловать. Он ещё не решил.

Соболь внутри согласно шевельнулся.