Российская Империя Палпатара

Глава 1

Не помню ничего, что было до. Память моя обрублена, словно кинолента, с которой безжалостно срезали первые, самые важные кадры. Там, за этой черной пеленой небытия, возможно, остались чьи-то лица, тепло дома, запах скошенной травы или стук колес поезда — не знаю. Эта пустота не болит, она просто существует, как существует вакуум в колбе. Я помню только то, что после.

После — это дробный, нарастающий гул сотен ног по брусчатке. Это спертый воздух, пропитанный угольной пылью, страхом и какой-то неистовой, звериной надеждой. После — это я, толпа и Берлин.

Я стою, и мир вокруг меня сужается до узкого сектора обстрела. Толпа надвигается неотвратимо, как прилив. Берлин, ноябрь 1989-го. Нет, не ноябрь — время сломалось, свернулось кольцом. Железный занавес пал, Берлинская стена уже пробита первыми брешами, но советское командование, стиснув зубы, не приняло этого краха. Приказ, отданный тому, в чьем теле я сейчас нахожусь, еще вибрирует в нервных окончаниях, словно отголосок только что прозвеневшего телефонного звонка. Приказ — остановить их. Любой ценой. Не допустить прорыва на этом участке.

И я знал, что должен сделать. Это знание было в руке, сжимавшей холодную, рифленую рукоять «Макарова». Я не думал о морали, о том, что эти люди бегут не к врагу, а к своим семьям, к свету витрин Западного Берлина, к свободе, которой их лишали десятилетиями. В этот момент внутри говорила лишь вбитая годами муштры честь офицера и чужое, неподвластное мне еще до конца тело, привыкшее подчиняться уставу. Я поднял пистолет в зенит, целясь в низкое, словно придавленное свинцом небо, и нажал на спуск.

Грохот выстрела хлестнул по ушам. Звук оказался удивительно действенным. Он врезался в живую человеческую реку, заставил ее споткнуться о собственный инерционный бег. Толпа, стремящаяся преодолеть последний рубеж, последний осколок бетона и колючей проволоки, отделяющий Восток от Запада, — остановилась. Дыхание сотен людей смешалось в единый облачный пар, поднимающийся над головами.

Они поняли мой намек. Но в их глазах еще тлели угольки неповиновения. Взгляды перебегали с меня — одинокой фигуры в шинели — на бетонные надолбы за моей спиной и обратно. Они считали шансы. И я решил подтвердить серьезность своих намерений не просто оружием, а словом, звучащим на их родном языке:

— Der Grenzübergang ist geschlossen. Ich habe Befehl, niemanden durchzulassen. — Мой голос, усиленный напряжением, разнесся над притихшей площадью. Я дернул рукой с пистолетом, стальной ствол тускло блеснул в сером дневном свете, вновь приковывая к себе внимание. — Вас тут целая толпа, которая смела бы меня, как пушинку. Но если попробуете — одиннадцать человек я всё еще могу забрать с собой.

Толпа спереди замешкалась и замерла окончательно. Слова легли на брусчатку гирями. Они были произнесены четко, без дрожи в голосе, с той спокойной обреченностью, которая пугает больше, чем истеричный крик.

И именно в этой звенящей, предгромовой тишине ко мне начало возвращаться понимание. Словно кто-то повернул тумблер в моей голове. Я вдруг осознал, почему мир кажется мне картонным, а собственные движения — чуть замедленными, будто сквозь толщу воды. Это тело не мое. Время не мое. Железный занавес пал, как и Берлинская стена, это я помнил из учебников той, другой жизни. Той, что осталась «до». Но здесь, сейчас, руководство Союза еще цеплялось за осколки власти. Люди рвались воссоединиться со своими семьями, и я, как человек из будущего, не винил их. Я сочувствовал каждой седой женщине в толпе, каждому парню с рюкзаком надежды. Но приказ и внутреннее чувство чести офицера — это было важно и для меня, и, как я подозревал, для того человека, в чье тело я вселился.

Амнезия и внутреннее чувство потерянности, которое я так старательно давил армейской выправкой в этой экстремальной ситуации, были не случайны. Это было похоже на ошибку мироздания. Чувство, будто я нахожусь не в том месте и не в том времени, где должен был быть изначально, пронизывало меня с ног до головы, словно электрический ток низкого напряжения. Я умер? Там, в своей другой жизни? И судьба, или чья-то злая воля, зашвырнула мое сознание в тело человека, стоящего на пороге исторической катастрофы? В тело того, с чьей помощью можно всё исправить?

Резкий гогот и ругань на грубом немецком вырвали меня из потока рефлексии. Провокаторы. Конечно. Среди людей, рвущихся к свободе, всегда есть те, кому нужен лишь повод для драки. Они зашли со спины, обогнув остов сгоревшей машины. Я был их последней мелкой преградой. Вероятно, они думали, что один человек с пистолетом не удержит целую улицу.

Я уклонился от первого замаха, от второго ушел перекатом. Их было несколько, крепких, с перекошенными злобой лицами. Метаться в уворотах долго бы не пришлось. Меня бы смяли, растерзали на части — убили не пулей, а кулаками и сапогами. Я уже собирался сделать то единственное, чему меня учила чужая мышечная память — бить на поражение, выпустить обойму в толпу, — как вдруг нечто раскаленной иглой пронзило мой мозг.

Это была мысль, но не моя. Чужеродная, четкая, с незнакомыми интонациями. Она перечеркнула панику и безысходность.

«Используй её!» — раздался вдруг женский голос, звучащий не снаружи, а прямо в ядре сознания.

Я замер на долю секунды, и это промедление могло стоить мне жизни. «Кого?» — спросил я внезапно, мысленно, обращаясь в пустоту собственной черепной коробки.

«Силу, что дарована тебе при переносе! Силу, что позволит возвысить твой мир на новый уровень!»

И тут я почувствовал. В нервных окончаниях, в сплетениях сосудов, в самой сердцевине костей забилась незнакомая пульсация. Это не было похоже на адреналин. Это был заряд колоссальной, чужеродной мощи, что пронзил всё мое тело, заставив волосы на затылке встать дыбом под фуражкой. Мир вокруг перестал быть серым и блеклым — он расцвел невидимыми линиями напряжения, силовыми полями истории.

«Направь…» — шепнул голос, ставший настойчивым.

Я сделал это интуитивно, словно дышал этой силой всю жизнь. Я навел ствол пистолета на ближайшего из нападавших — здоровяка с разбитой губой, уже замахнувшегося обрезком трубы.

«А теперь… Высвободи!»

Мой палец нажал на спусковой крючок. Выстрел не грянул. Не было ни грохота пороховых газов, ни привычной отдачи в плечо. Вместо этого воздух разорвал золотой, ослепительно-яркий свет трескающейся молнии. Сгусток чистой энергии, пахнущий озоном и чем-то невыразимо древним, который сорвался с кончика ствола и вошел в грудь мужчины за долю секунды. Его тело выгнулось дугой, обрезок трубы выпал из рук, звякнув о камни, а сам он рухнул на землю, забившись в параличе электрических разрядов, которые еще секунду перебегали по мокрой шинели, словно светлячки.

Люди вокруг порядком охренели. В воздухе повисла многоязыкая ругань, но сейчас преобладал, конечно, немецкий. Язык Шиллера и Гёте в этот момент обогатился такими словесными конструкциями, что любой филолог покраснел бы от стыда. Они выкрикивали слова, выражающие крайнюю степень изумления, переходящую в суеверный ужас. Эта чужеродная магия, вторгшаяся в реализм холодной войны, заставила их оторопеть и попятиться назад, давя друг друга, подальше от меня — от того, на кого они теперь смотрели не как на солдата, а как на порождение мистической угрозы.

Разумеется, я сам был в шоке. Будь у меня зеркало, я уверен — мои глаза были бы по пять копеек, широко распахнутые, отражающие гаснущее золотое свечение. Но шок я подавил в зародыше. Было не время задавать вопросы. Я не знал, что это за сила и откуда она взялась. Я просто действовал, как сказал голос, сопоставив его указания с проснувшимися во мне инстинктами. Я высвободил эту мощь через оружие, превратив обычный ПМ в инструмент божественного возмездия. И теперь нападавший лежал, корчась в параличе рукотворной молнии, жив, но полностью нейтрализован.

И тут я понял окончательно. Я не просто попал в прошлое, заняв место несчастного пограничника. Я не просто вселился в другое тело. Я явился сюда с тем, что не принадлежало ни моему миру, ни этому. С магией, что обрела синтез с моим разумом, телом и оружием, породив чудовищное и прекрасное сочетание человеческой воли и удара небесной молнии.

Какова его природа, каковы пределы и цена этого дара — предстояло выяснять позже, в тиши кабинета или лаборатории. Но сейчас, на поле боя, где история трещала по швам, нужно было ковать успех. Магия, технология — когда ты на службе, имеет значение лишь приказ, отданный тебе, и его выполнение. А форма выполнения приказа, как известно, может варьироваться.

Я выпрямился во весь рост, перехватил пистолет удобнее и обвел взглядом замершую Восточную и Западную стороны.

— У меня всё ещё одиннадцать... патронов, — я кивнул на оружие, из которого только что исторгся свет. — И мне всё ещё приказано стоять здесь насмерть. Желаете ли вы проверить мою решимость, господа? Вперёд!

Толпа зашушукалась с новой силой. Шепот перекатывался волнами, как ветер по пшеничному полю. Они не понимали природы увиденного, но инстинкт самосохранения, древний как мир, орал им в уши: «Назад! Беги!» И лишь один человек нарушил строй испуганного молчания. Потрясенный старик, с лицом, изрезанным морщинами, словно карта военных действий, вышел вперед. Он не боялся. В его глазах читалось лишь бездонное удивление и странное узнавание. Он кашлянул и вежливо, на ломанном русском, спросил:

— Кхто ты… мал-ль-чик?

И тогда пелена амнезии окончательно спала. Имя и моё предназначение всплыли в памяти, будто были там всегда — высеченные золотыми буквами на гранитной плите подсознания. Это было озарение, глубинное понимание своей роли в этом сошедшем с ума мире. Я больше не был «попаданцем без роду и племени». Я стал орудием возмездия и созидания.

— Моё имя — Палпатар. — произнес я, и звук собственного имени отозвался эхом в старых стенах Берлина. — Уроженец страны, что катится в пропасть. Но страна эта обречена возродиться — Фениксом, который явит миру новое величие.

Я медленно, демонстративно убрал оружие в кобуру. Больше оно было ни к чему. Меня слушали. Мне внимали, затаив дыхание, даже те, кто не понимал по-русски — они ловили интонацию, ритм, вибрацию этой новой, грозной эпохи.

— И я — стану истоком этого величия! Величия Новой Российской Империи!

Глава 2

Приказ отойти я получил под утро, когда серое берлинское небо только начинало набухать свинцовой белизной. Убрал пистолет в кобуру и медленно, не ускоряя шага, покинул пост через толпу. Меня не трогали. Боялись.

Вскоре за спиной оставались сотни глаз. Я чувствовал их затылком, кожей, каждым нервом, в котором ещё гудела отголосками та самая молния. Они запомнят этот момент. Запомнят одинокую фигуру в шинели, из чьего оружия вырвался не свинец, а свет.

Но память очевидцев — странная валюта. Она не греет, не кормит, не спасает от того, что уже надвигалось на страну неумолимой лавиной. Я знал это. Знал, потому что помнил будущее. И от этого знания было только горше.

***

Ленинград встретил меня привычной промозглой сыростью. Город, выстроенный на костях и болотах, город, привыкший стоять вопреки всему, смотрел на меня равнодушно. А я возвращался в него не героем — провальным разведчиком. Офицером КГБ, чья резидентура рухнула вместе с Берлинской стеной, чьи отчёты больше никому не были нужны, чьё ведомство доживало последние месяцы перед великой чисткой истории.

В коридорах Большого дома на Литейном на меня смотрели с тем особым выражением, каким смотрят на человека, уже помеченного невидимой печатью «бывший». Я ловил эти взгляды — косые, сочувствующие, презрительные — и молчал. Мне было нечего им сказать. Да и не им я должен был говорить.

Увольнение оформили быстро, почти буднично. Канцелярская машина, даже умирая, работала чётко. Подпись здесь, печать там, сдать удостоверение, получить обходной лист. Всё. Ты больше не часть системы. Ты — никто.

Я вышел на улицу, вдохнул сырой ноябрьский воздух и вдруг почувствовал странное облегчение. Словно с плеч свалился невидимый груз. Словно то, чему суждено было случиться, наконец случилось, и теперь можно было начинать что-то новое. Внутри, в самой глубине, уже зрело смутное предощущение пути.

Чтобы сводить концы с концами, я устроился в такси. Старая «Волга» ГАЗ-24 цвета мокрого асфальта досталась мне по случаю — бывший сослуживец уезжал за границу и отдал почти даром. Машина пахла бензином, табаком и чужой жизнью. Но она была моей. Первое, что я по-настоящему приобрёл в этом теле, в этом времени, в этой реальности.

Первые дни я просто крутил баранку, вглядываясь в город сквозь запотевшее стекло. Ленинград конца восьмидесятых — начала девяностых был странным существом. Ещё советским по архитектуре, по вывескам, по лицам прохожих, но уже пропитанным каким-то новым, тревожным духом. Духом перемен, которые обещали свободу, но пахли почему-то не весной, а гарью.

Я возил разных людей. Интеллигентов, спешащих на пустые кафедры. Рабочих с заводов, где уже начинали задерживать зарплату. Торговцев с рынков, у которых в глазах уже горел тот особый огонь — огонь первоначального накопления. И женщин. Много женщин с уставшими лицами и тяжёлыми сумками.

И однажды, в одну из особенно промозглых ночей, кое-что произошло.

Мне попался пьяный и злой пассажир. Таких я уже научился распознавать с первого взгляда — по тому, как они открывают дверь, как плюхаются на сиденье, как дышат перегаром в затылок. Этот был из тех, кто считает, что таксист — не человек, а функция. Приложение к машине.

— На Московский вокзал, шеф. И побыстрее. Я опаздываю.

Я тронулся. Дождь барабанил по крыше, дворники размеренно смахивали воду с лобового стекла. Город плыл в жёлтом свете фонарей, размытый, нереальный, словно декорация к чьему-то тревожному сну.

Мы выехали на Литейный мост. И в этот момент двигатель чихнул и заглох.

Я повернул ключ зажигания. Тишина. Ещё раз. Тишина. Аккумулятор был мёртв — я чувствовал это своей силой, чувствовал, как в нём нет жизни, нет тока, нет ничего.

Пассажир сзади завозился, задышал тяжелее.

— Эй, мужик, ты чего? Поехали давай!

— Минуту, — сказал я спокойно, хотя внутри уже поднималась волна раздражения.

— Какая минута?! Я опаздываю! Ты знаешь, кто я?! Да я тебя...

Он продолжал орать. Слова становились грязнее, угрозы — конкретнее. А я сидел и смотрел на свои руки, лежащие на руле. И чувствовал, как внутри закипает гнев. Тёмный, горячий, требующий выхода.

Я закрыл глаза. Положил ладонь на приборную панель. И позволил гневу течь.

Разряд вышел мощный, почти неконтролируемый. Машина вздрогнула всем корпусом. Двигатель взревел так, словно под капотом проснулся зверь. Фары вспыхнули с неестественной, ослепительной яркостью — на мгновение ночь за лобовым стеклом превратилась в день. Приборная панель заискрилась, стрелки дёрнулись и замерли на максимуме. Где-то в проводке что-то коротнуло, запахло палёной изоляцией.

Пассажир сзади замолчал. Резко, словно ему заткнули рот.

Я обернулся. Он сидел, вжавшись в сиденье, с круглыми от ужаса глазами. Вся его пьяная спесь испарилась в долю секунды.

— М-мужик... — прошептал он. — Ты это... экстрасенс, что ли? Я... я ничего такого не хотел...

Я ничего не ответил. Просто нажал на газ, и машина плавно, почти бесшумно покатила по мосту. Мы доехали до вокзала в полной тишине. Пассажир выскочил, забыв сдачу, и почти бегом скрылся в дверях. А я остался сидеть, глядя на свои руки, от которых ещё пахло озоном.

И сделал важный вывод.

Гнев даёт мощный, но неконтролируемый разряд. Спокойствие — точность.

Что ж, раз она всё ещё работает, пришла пора освоить её.

Моя квартира была скромной. Две комнаты в старом доме на Петроградской стороне. Обшарпанные обои, скрипучий паркет, вечно капающий кран на кухне. Но здесь я мог быть один. Мог думать. Мог экспериментировать.

По ночам, закончив смену, я садился за стол и пытался понять природу того, что во мне поселилось.

Сначала я пробовал вызывать силу сознательно. Без гнева, без страха, без крайней необходимости. Просто усилием воли. Получалось плохо. Искры срывались с пальцев, гасли в воздухе, не долетая до цели. Иногда я случайно вырубал свет во всём доме — и тогда приходилось сидеть в темноте, слушая, как соседи ругаются на лестничной клетке.

Потом я начал с малого. Учился чувствовать ток в проводах. Оказалось, что я могу «видеть» электричество — не глазами, а чем-то иным, чему я ещё не придумал названия. Я знал, где проложены кабели в стенах. Знал, когда в сети перегрузка. Знал, что старая проводка на третьем этаже скоро замкнёт — и однажды ночью, когда это действительно случилось, я уже был там, с изолентой и отвёрткой, и починил всё раньше, чем приехала аварийка.

Я учился чинить технику. Старые телевизоры, радиоприёмники, утюги — всё, что соседи несли на помойку, я забирал к себе и оживлял. Не силой — руками. Силу я применял только чтобы понять, где именно поломка. Мои пальцы стали чувствовать ток так же, как пальцы слепого чувствуют шрифт Брайля. Я познавал электричество изнутри. И с каждым днём понимал его всё лучше.

Машина больше не заправлялась бензином. Она ела мою силу. И я заметил странную закономерность: чем больше я использовал магию, тем больше мне приходилось есть. Обычная человеческая пища — хлеб, мясо, картошка — уходила в топку моего организма с неестественной скоростью. Я мог съесть кастрюлю супа и через час снова чувствовать голод. Сила требовала платы. И плата эта была телесной.

Но я был готов платить.

Иногда, лёжа без сна в темноте своей квартиры, я звал её. Ту, чей голос услышал в Берлине. Женский голос, сказавший: «Используй её! Силу, что дарована тебе при переносе!»

Я звал по-разному. Шептал в пустоту. Выкрикивал мысленно, напрягая каждую клетку сознания. Однажды даже попробовал молиться — я, человек, не помнящий, верил ли он во что-то в прошлой жизни. Но ответа не было. Ни шёпота, ни намёка, ни знака. Молчание. Глухое, космическое молчание.

Кто дал мне эту силу? Почему именно я?

Вопросы оставались без ответов. Но я решил: это не повод, чтобы сила простаивала без дела. Голос сказал, что она позволит мне возвысить мой мир. Значит, я на верном пути. Значит, нужно идти дальше.

Город вокруг меня менялся стремительно и страшно.

Я видел это каждый день из окна своей «Волги». Видел, как пустеют прилавки. Видел, как растут очереди. Видел, как на улицах появляются новые люди — молодые, наглые, с короткими стрижками и спортивными костюмами. Они собирались в группки у ларьков, курили, сплёвывали сквозь зубы и смотрели на прохожих взглядами хозяев жизни. Бандитизм набирал силу. И чем слабее становилось государство, тем наглее становились они.

Однажды вечером я увидел, как трое таких отнимали сумку у пожилой женщины прямо у входа в булочную. Она кричала, звала на помощь. Прохожие отводили глаза. Никто не хотел связываться.

Я вышел из машины.

Их было трое. Крепкие, уверенные в своей безнаказанности. У одного в руке блеснул нож — недорогой, кухонный, но от этого не менее опасный.

— О, глядите, таксист-герой? — ухмыльнулся тот, что держал сумку. — Езжай давай, куда ехал. Тут тебе не таксопарк.

Я ничего не ответил. Просто пошёл на них.

Первый удар я принял корпусом — в плечо, тупой болью. Второй ушёл в молоко, я ушёл с линии атаки. Третий — ножом — я встретил ладонью. И в этот момент позволил силе выйти.

Разряд был точным, дозированным. Не убить — остановить. Нож вылетел из руки бандита, словно от удара током (что, собственно, и произошло). Сам он отшатнулся, затряс кистью, глядя на меня с внезапным, животным страхом.

Двое других бросились на меня одновременно. Я встретил их короткими, экономными движениями — тело помнило приёмы, вбитые в него годами тренировок. А сила... сила была моим козырем. Я не тратил её зря. Только точечные импульсы — в болевые точки, в мышцы, в нервы. Один упал на колени, хватая ртом воздух. Второй попятился, а потом и вовсе побежал.

Женщина стояла, прижимая к груди возвращённую сумку, и смотрела на меня со смесью благодарности и ужаса.

— Спасибо вам... — прошептала она. — Вы... вы кто?

— Пока никто, — ответил я и пошёл к машине.

Но с того дня такие стычки стали повторяться. Я не искал их — они находили меня сами. Или, точнее, находили те, кому нужна была помощь. Я заступался за слабых. Не требовал ничего взамен. Не брал денег. Просто делал то, что считал правильным.

Иногда это были подставы. Бандиты быстро поняли, что в городе появился некто, кто мешает их «бизнесу». Меня пытались ловить на живца — подставная жертва, засада, несколько стволов. Но я выходил из таких передряг. Не всегда целым — пара шрамов на рёбрах и по сей день напоминают мне о тех ночах, — но всегда победителем.

А когда дело доходило до огнестрела, я больше не медлил. Пистолет в моей руке становился проводником. И молния, срывавшаяся с его ствола, не оставляла шансов тем, кто привык решать вопросы свинцом.

Слухи обо мне поползли по городу. Сначала тихие, шёпотом. Потом — громче. «Человек-молния». «Электрический таксист». «Палач с Петроградки». Мне не нравились эти прозвища. Но я понимал: легенда работает на меня. Страх — тоже оружие. И в грядущие времена оно мне пригодится.

Страна тем временем погружалась в агонию.

Я читал газеты. Смотрел новости по старому телевизору, который сам же и починил. Слушал разговоры пассажиров. И с каждым днём всё отчётливее понимал: катастрофа не грядёт. Она уже здесь.

СССР трещал по швам. Республики одна за другой заявляли о суверенитете. Союзный центр слабел, а новые элиты — ещё не рождённые олигархи, будущие хозяева жизни — уже делили шкуру ещё не убитого медведя. Это было видно невооружённым глазом. Всё, что создавалось десятилетиями, — заводы, фабрики, месторождения, пароходства, — готовилось перейти в частные руки. В чьи именно? Вопрос открытый. Но ответ уже угадывался: в руки тех, кто был ближе к кормушке, кто имел связи, кто не брезговал ничем.

Я наблюдал за этим с холодной, почти клинической ясностью. Моя прошлая память — память человека из будущего — подсказывала мне, кто именно взлетит, а кто упадёт. Я знал имена. Знал схемы. Знал, чем всё кончится.

И чем больше я узнавал, тем сильнее крепла во мне решимость: я должен изменить сам ход истории.

Но время ещё не пришло. Я был никем. Таксистом с тёмным прошлым разведчика и странными способностями, о которых знали только уличные бандиты да несколько спасённых мною людей. Этого было мало. Слишком мало.

Я должен был войти в систему. Стать её частью. Подняться достаточно высоко, чтобы однажды сказать своё слово так, чтобы услышала вся страна.

И случай представился.

Весной девяносто первого года на меня вышел человек от Собчака.

Анатолий Александрович Собчак был фигурой сложной. Юрист, профессор, демократ первой волны, председатель Ленсовета, а затем и мэр города. Он искал надёжных людей. Тех, кому можно доверять. Тех, кто не продаст, не предаст, не убежит при первых признаках опасности.

Почему выбор пал на меня? Думаю, сыграли роль старые связи КГБ. Кто-то из бывших сослуживцев замолвил слово. Кто-то вспомнил, что я был в Дрездене, знаю немецкий, умею работать с документами и держать язык за зубами. А может, просто совпало. В те времена многое решал случай.

Я согласился. Не раздумывая. Это был мой шанс. Мой вход в большую игру.

Так началась моя политическая карьера. Поначалу — скромная, незаметная. Я был советником, помощником, «человеком на подхвате». Но я учился. Жадно, быстро, впитывая всё, что видел и слышал. Как работают кабинеты. Как принимаются решения. Кто за кем стоит. Кто кому должен. Политика оказалась сложнее, чем я думал, но и интереснее. Это была та же борьба, что и на улицах, только ставки выше, а оружие — не ножи и кастеты, а слова, компромат и связи.

Я постигал эту науку день за днём. А параллельно — читал. Много. Политическую философию, экономическую теорию, историю дипломатии, труды великих реформаторов и великих тиранов. Я должен был понять: что пошло не так? Почему великая страна, победившая фашизм, первой вышедшая в космос, создавшая ядерный щит, — почему она рушится на моих глазах? Что-то конечно я помнил из будущего. Но начитанность не могла не пойти в плюс.

Ответы приходили медленно. Но они приходили.

А тем временем история неслась вскачь.

Март 1991 года. Референдум о сохранении СССР.

Я помню этот день в деталях. Помню, как стоял в очереди на избирательный участок в старом здании школы. Помню затёртый линолеум, запах казённых коридоров, усталые лица людей. Помню вопрос в бюллетене: «Считаете ли вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновлённой федерации равноправных суверенных республик?»

Я поставил галочку в графе «Да».

Семьдесят пять процентов проголосовавших сделали то же самое. Народ хотел сохранить страну. Хотел жить в великой державе, пусть обновлённой, пусть реформированной, но единой. Я хотел того же. Не из ностальгии — я не гордился вкусом советского мороженого и не скучал по пионерским галстукам. Я хотел этого, потому что знал: распад СССР станет геополитической катастрофой. Миллионы людей окажутся разделёнными границами. Экономические связи рухнут. На окраинах вспыхнут войны. И всё это — на десятилетия вперёд.

Но мой голос, как и голоса семидесяти пяти процентов, ничего не решал. Всё уже было предрешено в высоких кабинетах. Те, кто рвался к власти в отдельных республиках, не собирались делиться ею с союзным центром. Им нужна была своя вотчина. Своя кормушка. Своя «независимость».

Я наблюдал за этим с тяжёлым сердцем. Но молчал. Время ещё не пришло.

Август 1991-го. ГКЧП. Танки на улицах Москвы. Ельцин на броне. Я был в Ленинграде, в кабинете Собчака, когда пришли новости. Помню, как Анатолий Александрович метался по кабинету, диктуя обращения, звоня в Москву, пытаясь понять, на чьей стороне армия. Помню, как город замер в тревожном ожидании. Казалось, ещё немного — и начнётся стрельба.

Не началась. Путч провалился. Но это была пиррова победа. Союзный центр был деморализован окончательно. Власть утекала в республики, как вода сквозь пальцы.

А потом был декабрь. Беловежская Пуща. Три подписи, поставившие крест на семидесятилетней истории. Я узнал об этом из новостей, сидя в своей квартире, и долго смотрел в тёмный экран телевизора, когда передача закончилась.

Под звуки «Лебединого озера» — балета, ставшего траурным маршем эпохи, — умирала страна. Страна трудящихся и рабочих, страна, победившая фашизм, страна, первой отправившая человека в космос. Умирала не в бою, не под натиском внешнего врага, а от рук собственных элит, деливших наследство.

Россия осталась одна. Огромная, но ослабленная. С ядерным оружием и пустыми полками. С великим прошлым и туманным будущим.

Именно тогда, в те декабрьские дни, я окончательно утвердился в своей решимости. Не просто изменить ход событий. Стать тем, кто возродит величие этой земли. Тем, кто соберёт осколки империи и выкует из них нечто новое, невиданное, великое.

Но ещё не время. Ещё рано.

Девяносто второй и девяносто третий годы слились для меня в один непрерывный поток работы. Я рос. Учился. Набирал вес в команде Собчака, а через неё — входил в орбиту большой российской политики, наращивал новые связи и укреплял старые.

А страна тем временем летела в пропасть.

«Шоковая терапия» Гайдара. Либерализация цен. За год цены выросли в десятки раз. Сбережения, которые люди копили десятилетиями, превратились в пыль. Я видел это каждый день: старики, пересчитывающие мелочь у прилавков; рабочие, которым не платили зарплату месяцами; инженеры и учёные, торгующие на рынках китайским ширпотребом.

Приватизация. Ваучеры. Чубайс, обещавший, что две «Волги» — это смешно, а на деле создавший слой олигархов, скупивших за бесценок жемчужины советской промышленности. Я видел, как умирали заводы. Как вывозилось оборудование. Как резался на металл стратегический флот.

Всё это прикрывалось словами о «свободном рынке» и «эффективном собственнике». Но я-то знал правду. Рынок на Западе вырастал веками — из мелких фермеров, ремесленников, энтузиастов, поколениями строивших семейные династии. У нас же колоссальные технологические гиганты попали в руки тех, кто не построил в своей жизни даже ларька. Они учились управлять не с малого — с самого мощного актива. И учились на живых людях. На целых городах, оставшихся без работы. На судьбах миллионов.

Октябрь 1993 года. Расстрел Белого дома.

Я был в Петербурге, но видел кадры хроники. Танки, бьющие прямой наводкой по зданию парламента. Дым над Москвой-рекой. Кровь на асфальте. Первая кровь, пролитая в новой России.

Я смотрел на это и чувствовал, как внутри закипает холодная, ледяная ярость. Не та, что вырывается молнией. Другая. Та, что закаляет сталь. Та, что превращает человека в оружие.

В декабре приняли новую Конституцию. С широчайшими полномочиями президента. С красивыми словами о правах и свободах. Но я уже понимал: слова — это только слова. Важно, кто стоит за ними. И чем он готов за них заплатить.

Девяносто четвёртый. Начало Первой чеченской войны.

Это была квинтэссенция боли и слабости нового руководства. Неподготовленная армия, брошенная на штурм Грозного в новогоднюю ночь. Сгоревшие танки. Горы трупов. Плен, позор, бессилие.

Я помню, как читал сводки с фронта. Помню, как сжимались кулаки. Помню, как ночами сидел в своей квартире и чувствовал, как сила внутри меня пульсирует, требуя выхода. Требуя действия.

Но я сдерживал себя. Я знал: если я вмешаюсь сейчас, если раскрою себя раньше времени, всё пойдёт прахом. Меня уберут. Уничтожат. Или, что хуже, используют. Я должен был подняться выше. Стать незаменимым. Стать тем, кого нельзя просто убрать.

И я продолжал свой путь. Шаг за шагом. Ступень за ступенью.

Девяносто шестой. Выборы президента. Ельцин с рейтингом в три процента против Зюганова. Олигархи, скинувшиеся на переизбрание больного, немощного президента, чтобы сохранить свои капиталы. Кампания «Голосуй или проиграешь». Победа, купленная за деньги и медийный ресурс.

Хасавюртовские соглашения. Поражение в Чечне, подписанное как победа. Вывод войск. Фактическая независимость мятежной республики.

Я смотрел на всё это и понимал: дальше так продолжаться не может. Дно близко. Ещё немного — и страна просто перестанет существовать как единое целое.

Мало того что бывший Союз трещал по швам — сама Россия начинала разваливаться. Регионы тянули одеяло на себя. Губернаторы чувствовали себя удельными князьями. Армия нищала. Флот ржавел у причалов. Учёные уезжали за границу. Рождаемость падала, смертность росла.

Это была медленная агония гиганта.

Девяносто восьмой. Август. Дефолт.

Я помню этот день в мельчайших подробностях. Семнадцатое августа. Правительство объявляет о невозможности платить по долгам. Рубль летит в пропасть. Банки закрываются. Люди штурмуют обменники, пытаясь спасти хоть что-то. Очереди, давка, истерика.

Это была квинтэссенция недовольства. Квинтэссенция усталости от либерализации, которая обернулась грабежом. Те, кто получил в руки колоссальные активы, не умели ими управлять. Они умели только брать. И они взяли всё.

Народ остался ни с чем.

И я понял: время пришло.

Пора было дать этой стране новую надежду. Не лживые обещания политиков. Не пустые слова с экранов. А нечто иное. Сакральное. То, во что можно поверить по-настоящему.

Случай представился осенью. Один из эфиров с участием Собчака. Анатолий Александрович по-прежнему был публичной фигурой, пусть и утратившей прежний вес. Он пригласил меня как соратника, как человека, которому доверял. Я должен был сидеть в студии, кивать в нужных местах, быть частью антуража.

Но у меня были другие планы.

Когда камеры включились, я встал. Собчак посмотрел на меня с недоумением. Оператор попытался что-то сказать. Я поднял руку — и лёгкий, почти невидимый разряд пробежал по аппаратуре. Камеры продолжали работать, но никто в студии больше не мог пошевелиться. Мягкий паралич, никакой боли. Я не хотел никому вредить. Я хотел, чтобы меня услышали.

И я заговорил.

— Вы ждали, что рынок всё исправит. Вы ждали, что Запад протянет руку помощи. Вы ждали, что власть одумается и вспомнит о вас.

Первые секунды ничего не происходило. Студия вела прямой эфир и замерла, впитывая мои слова. Но краем сознания я уже улавливал движение за дверью. Там, в коридоре, кто-то из техперсонала, оставшегося снаружи, наконец сообразил, что происходит что-то неладное. Послышались встревоженные голоса, быстрые шаги.

— Ничего этого не будет, — продолжил я, не повышая тона, но вкладывая в каждое слово вес, от которого вибрировал воздух. — Тот путь, которым страна шла последние десять лет — это путь в пропасть. В никуда.

Ручка двери дёрнулась. Раз. Другой. Кто-то с той стороны попытался открыть её — безуспешно. Я приварил стальную коробку к раме электрической дугой, и металл в месте сварки всё ещё светился бледно-жёлтым, источая едва уловимое тепло.

— Эй! Откройте! — голос снаружи звучал приглушённо, но разборчиво. — Что у вас там происходит? Почему заперто?

Ему не ответили. Никто в студии не мог — моя сила держала всех присутствующих в мягком, но неотвратимом параличе. Они сидели или стояли, замерев в тех позах, в которых их застал первый импульс. Сознание работало, глаза двигались, но тела не слушались.

— Посмотрите вокруг, — я перевёл взгляд обратно в объектив. — Рынок, который вам обещали, превратился в базар, где правят бал не предприниматели, а бандиты. Заводы, построенные поколениями ваших отцов и дедов, распроданы за бесценок кучке проходимцев.

За дверью нарастала суета. К первому голосу присоединились другие — охрана телецентра, кто-то из администраторов, ещё кто-то. Они переговаривались взволнованно, пытались дозвониться внутрь, дёргали ручку снова и снова.

— Может, заклинило?

— Да какое заклинило, там искры были! Ты видел?

— Вызывай техников! Пусть инструмент несут!

— Какой инструмент, там прямой эфир, Собчак в студии! Ломать надо!

Кто-то попытался выбить дверь плечом. Глухой удар, ругань, снова удар. Бесполезно. Металл даже не дрогнул. Мой сварной шов держал лучше любого замка.

Я продолжил, словно не слыша этого шума. Хотя на самом деле слышал каждое слово, каждый вздох, каждый удар сердца — и своего, и тех, кто был в студии, и тех, кто толпился снаружи. Сила внутри меня обострила восприятие до предела.

— Социальные гарантии, которыми вы гордились, исчезли. А что взамен? Пустые полки? Зарплаты, которые задерживают месяцами? Очереди в собес?

Я смотрел прямо в камеру. Чувствовал, как мои слова расходятся по эфиру, достигая миллионов глаз и ушей — на кухнях, в общежитиях, в казармах, в кабинетах чиновников, в особняках олигархов.

— Я не против рынка. Слышите? Рынок — это не зло. Зло — это когда рынок существует только для избранных. Когда правила игры пишут те, кто потом сам же их и нарушает. Когда нет того, кто способен сказать: «Хватит». Нет руки, способной навести порядок.

За дверью сменилась тактика. Кто-то убежал и вернулся — судя по звуку, с монтировкой или чем-то подобным. Металлический скрежет, попытка поддеть дверь сбоку, сорвать с петель. Но я предусмотрел и это. Дуга опоясывала весь периметр, превращая дверь в монолит.

— Не поддаётся! Монтировку гнёт, а дверь — ни с места!

— Звони в милицию! Быстро!

— Да звонили уже! Едут!

Я позволил себе лёгкую паузу. Не потому что устал — потому что хотел, чтобы следующие слова врезались в память намертво.

— Так вот. Рука, которая наведёт порядок — здесь.

Я сделал шаг вперёд, приблизившись к камере почти вплотную. В моей руке затанцевала золотая магическая сила.

— Я не политик. Я не бизнесмен. Я не ставленник олигархов, которые купили себе место у кормушки. Я тот, кто видел крах страны изнутри — и знает, как возродить её из пепла. Я тот, кто пришёл сюда не просить. Я пришёл, чтобы навести порядок. Собственной рукой.

Я поднял ладонь. С кончиков пальцев сорвались золотые искры — не обжигающие, но живые, трепещущие. Они окружили меня сияющим ореолом, но не причинили вреда никому в студии. Собчак, сидевший в кресле с побелевшим лицом, замер, не в силах отвести взгляд. Камеры продолжали работать — я позаботился об этом.

— Рынок останется. Но он будет работать для всех. Для лавочника и для инженера. Для фермера и для учителя. Социальные гарантии, которых вас лишили, вернутся — не как подачка, а как право. А те, кто привык грабить страну, ответят. По закону. По справедливости. Без произвола, но и без пощады.

Где-то вдалеке наконец взвыли сирены. Сначала едва слышно, потом всё ближе, ближе. Спецназ. Едут быстро. Что ж, пора заканчивать.

— Запомните этот день. Запомните эти слова. Потому что с них начинается новая эра. Эра, в которой у этой страны снова будет порядок. И принесу его я. Имя мне Палпатар. Да зародится в ваших умах и сердцах свет Новой Российской Империи!

Глава 3

В ту же секунду в коридоре загрохотали тяжёлые ботинки. Спецназ добрался до студии. Короткие, рубленые команды, лязг оружия, людей из охраны и техперсонала оттеснили.

— Работает спецподразделение! — слышалось снаружи.

Закончив речь, я бросился к окну, выставив плечо. Стекло взорвалось фонтаном осколков, и ледяной декабрьский воздух ударил в лицо.

Сзади кричали:

— Стоять!

Но автоматная очередь прошла мимо.

Я полетел вниз. Четвёртый этаж. Высота, смертельная для обычного человека. Но я не был обычным.

За долю секунды до того, как тело должно было встретиться с асфальтом, я направил силу вниз. Из ладоней и ступней вырвались золотые потоки электричества — не хаотичные, а сфокусированные, плотные, как струи ракетного двигателя. Воздух вокруг меня завибрировал, загудел. Падение замедлилось — рывком, от которого захватило дух, — и превратилось в плавный, почти невесомый спуск.

Я коснулся земли мягко, как кошка. Колени едва согнулись, асфальт под ногами даже не треснул. Вокруг меня ещё искрились остаточные разряды, освещая тёмный двор золотистым светом.

Сверху, из разбитого окна, уже выглядывали люди в касках. Лучи фонарей шарили по двору, выхватывая из темноты мусорные баки, припаркованный фургон, обледенелые кусты. Крики: «Он там! Внизу! Перехват! Оцепление!»

Но я уже бежал. Тенью скользнул вдоль стены, нырнул в узкий проход между зданиями, куда не доставал свет фонарей. Дворы, подворотни, лабиринт переулков старой Москвы — я узнал этот город как свои пять пальцев за время работы на Собчака, и он укрывал меня, прятал, уводил от погони.

Через три минуты я вышел на параллельную улицу, где меня ждала неприметная «Волга» с уже прогретым двигателем. Она стояла у обочины, как сотни других машин в этом районе. За рулём сидел человек, которого я знал ещё по тем временам, когда понятие «будущее» казалось для многих чужим и зыбким. Молчаливый, надёжный. Из тех, кто не задаёт лишних вопросов не потому, что боится, а потому, что уже получил ответы. Причём такие, за которые стоит отдать жизнь.

Он едва заметно кивнул, когда я сел на пассажирское сиденье. «Волга» плавно тронулась и влилась в скудный ночной поток.

Верно. Все эти годы я не просто занимался карьерным ростом и учился управлять той мощью, что пробудилась в Берлине. Я делал кое-что ещё. То, о чём не знали ни Собчак, ни коллеги по мэрии, ни те, кто потом перетаскивал меня в Москву. Я тайно налаживал контакты. Восстанавливал связи, которые, казалось, были разорваны навсегда после крушения Союза. Искал людей. Особых людей.

Недовольных. Уставших от хаоса. Преданных Родине не на словах, а на деле — той самой глубинной, почти генетической преданностью, которая не зависит ни от смены режимов, ни от зарплаты, ни от того, чей портрет висит в кабинете. Тех, кто всегда был её надёжным и бескомпромиссным щитом. Даже когда сама Родина, казалось, забыла о них.

Бывшие офицеры КГБ, оставшиеся не у дел после развала Союза. Военные, уволенные в запас подчистую, но не утратившие ни выучки, ни чести. Аналитики, чьи прогнозы никому не были нужны в эпоху «рынок всё решит». Технари, умеющие работать с оборудованием, о котором обычный человек даже не слышал.

Разваленное, растоптанное, распроданное по частям КГБ возродилось. Но не в прежней форме. Не как дубина партийной номенклатуры. Не как машина репрессий. А как нечто иное. Организация, собиравшаяся последовать моим идеалам. Теневая, гибкая, лишённая громоздкой бюрократии. Связанная не приказами, а общим видением будущего. Верой в то, что эту страну ещё можно спасти.

Я называл её про себя «Оплот». Без пафоса. Без официальных уставов. Просто — те, кто прикрывает спину, пока я делаю то, что должен.

Водитель снова едва заметно кивнул — на этот раз в зеркало заднего вида. Я проследил за его взглядом. Позади нас, в трёх машинах, мелькнул свет фар — короткий, условный сигнал. Прикрытие. Ещё двое моих людей, готовых в любой момент отвлечь погоню или перекрыть улицу.

— Чисто, — коротко бросил водитель.

— Домой, — ответил я.

«Волга» прибавила скорость и растворилась в лабиринте московских переулков.

Позже я узнал из источников, которым мог доверять.

В студии, когда я сбежал, царил хаос. Спецназ рассредоточился по помещению, обыскивая каждый угол, каждую вентиляционную решётку. Кто-то выглянул в разбитое окно и только покачал головой, не веря увиденному. Командир группы стоял над Собчаком, который наконец начал приходить в себя — действие паралича постепенно ослабевало.

— Анатолий Александрович, — командир говорил сдержанно, но в голосе звенело напряжение. — Что здесь произошло? Кто это был?

Собчак медленно поднял на него взгляд. Его губы дрожали, но он взял себя в руки. Прокашлялся. Обвёл взглядом студию. И сиплым, чужим голосом произнёс:

— Я… Я без понятия.

А тем временем страна увидела запись прямого эфира.

Где-то в спальных районах Москвы, в промёрзших общежитиях Воркуты, в казармах Чечни, в кабинетах Кремля — люди смотрели на замерший кадр: человек, окружённый золотым сиянием, обещает навести порядок. И исчезает в ночи.

Никто ещё не знал, что будет дальше. Но все уже чувствовали: что-то изменилось. Что-то сдвинулось в самой ткани реальности.

И прежним мир уже не будет.

Меня объявили бунтарём. Врагом государства номер один. Спецслужбы прочёсывали города в поисках человека, чьё лицо знала уже вся страна. Но меня укрывали, снабжали информацией, становились моими глазами и ушами там, куда я не мог пойти сам.

Я не был пророком. Я не нёс божественного откровения. Я был человеком, которому дали силу и знание будущего — и который решил использовать и то, и другое, чтобы изменить ход истории. Но я понимал: страна устала. Страна нуждалась не просто в лидере — в символе. В том, во что можно верить.

И помимо веры, ей нужен был порядок. Следующие события укрепят её жажду в сильной руке. Но, к сожалению, я не мог повлиять благоприятно на все события, что шли далее.

Март 1999-го года. Югославия.

Я смотрел на кадры хроники. Белград, объятый дымом. Разрушенный мост через Дунай. Колонны беженцев на дорогах — женщины, старики, дети, несущие в узелках всё, что осталось от их жизней. И над всем этим — противный, равнодушный гул натовских самолётов, которые чувствовали себя хозяевами неба.

Внутри закипала ярость. Холодная, бессильная, самая страшная из всех.

Потому что я ничего не мог сделать. Вернее, я сознательно отказался от действий, ведь понимал, что не могу рассчитывать на победу, даже зная что будет дальше.

Это осознание пришло не сразу. Первые дни бомбардировок я метался по штабу Оплота, перебирая варианты. Что, если всё-таки вылететь в Белград? Что, если встать на защиту братского народа? Моя сила — золотые молнии, парализующие разряды, — она ведь способна на многое. Но способна ли она остановить крылатую ракету, выпущенную с «Боинга», летящего на высоте десяти километров? Способна ли она сбить «Томагавк», идущий на скорости восемьсот километров в час? Способна ли она прикрыть всю Югославию от тысячей бомб, которые сыпались на неё днём и ночью?

Ответ был жестоким и окончательным: нет.

Я мог бы стать героем одного эпизода. Сбить один самолёт. Спасти один дом. Но против военной машины НАТО — против девятнадцати стран, против авианосцев и подводных лодок, против спутниковой разведки и систем глобального позиционирования — я был песчинкой. Даже не песчинкой. Атомом.

Россия, которую я хотел спасти, была в тот момент ещё слабее. Её армия лежала в руинах после девяностых. Её флот ржавел у причалов. Её союзники боялись поднять голову. Примаков, развернувший самолёт над Атлантикой, совершил красивый жест — но жест остался жестом. Потому что за ним не было силы.

Я признал это.

Признал, что я бессилен против блока НАТО — не сейчас, не в 1999-м. Признал, что моя магия, как бы ни была она велика, не заменит армии, флота, авиации, союзов, экономики. Признал, что если я выступлю против Альянса сейчас — меня просто уничтожат. Не пулей — ракетой с дрона, наведённой по тепловому следу. Или вертолётным ударом с трёх километров. Или просто артиллерийским налётом с закрытых позиций.

Я был силён. Но не настолько.

Я сел в кресло, сжав кулаки так, что костяшки побелели, и смотрел на свои руки. Руки, которые могли метать молнии. Но руки, которые не могли спасти Югославию.

И тогда я укрепился в решении, которое принял ранее:

Я должен был выбрать поле боя, где могу победить. И где победа принесёт максимальную пользу.

Не Югославия. Не противостояние с НАТО напрямую — это было самоубийством. Не политические игры в Москве, где олигархи душили любые ростки истинного патриотизма. А там, где враг был осязаем, где его можно было уничтожить своим присутствием, где победа зависела от воли одного человека.

Пока не начавшаяся Вторая Чеченская Война.

Вот где собиралась решиться судьба России. Не на Балканах — там решалась судьба Сербии, и это была трагедия, которую я не мог предотвратить. А на Кавказе, где враг ударит не с неба, а на земле. Там я мог быть не атомом — армией. Там я мог бы изменить ход событий не символически, а реально.

Я не мог спасти Югославию. Но я мог сделать так, чтобы Россия никогда не оказалась в положении Югославии.

Для этого мне нужна была власть. Для того, чтобы возродить армию, восстановить флот, вернуть стране уважение на международной арене.

Но это было будущее. А пока — пока был только гнев, только бессилие и только одно, холодное, стальное понимание:

Я должен стать Императором. Иного пути нет.

И вот, это случилось.

Вторая Чеченская Война. Война, которую я помнил из будущего, должна была длиться десять лет. Кровь, грязь, предательство, бесконечные теракты — Беслан, Норд-Ост, каждую неделю взрывы в автобусах и поездах. Десять лет, в которые страна медленно училась ненавидеть своих врагов, но ещё медленнее — верить в себя. Но так было в прошлом.

И я точно не собирался допускать этого снова.

Когда в августе девяносто девятого боевики Басаева и Хаттаба вторглись в Дагестан, я уже был готов. Не потому, что ждал этой даты — потому что готовил страну к ней последние месяцы.

Мои листовки, мои люди в эфирах, мои агитаторы на заводах и в воинских частях — всё это работало на одну простую идею: террор не останется безнаказанным. Я не призывал к мести. Я призывал к справедливости. И когда власть, напуганная масштабом угрозы, начала медлить — народ заговорил сам.

Улицы заполнились митингами. Не либеральными, не оппозиционными — патриотическими. Люди требовали жёсткого ответа. Они несли портреты погибших солдат Первой чеченской. Они скандировали лозунги, которые ещё год назад сочли бы маргинальными. А в толпе всегда находились мои люди — ненавязчиво, тихо, но уверенно направлявшие этот гнев в нужное русло.

Власть дрогнула.

Ввод войск в Чечню и Дагестан, который в той истории откладывали до последнего, здесь произошёл на три недели раньше. Я узнал об этом из перехваченного мной доклада — мои люди в Генштабе работали чётко. Армия пошла на юг не в сентябре, а в середине августа. И пошла с тем настроем, которого у неё не было в прошлой реальности.

Я не стал ждать приглашений. Я надел форму, которую мне помогли достать старые связи, взял оружие и отправился на фронт.

Первое сражение, в котором я принял участие, произошло у села Карамахи в Дагестане.

В той истории, которую я помнил, бой за это село затянулся на недели. Федеральные войска штурмовали укреплённый район, неся потери от грамотно выстроенной обороны моджахедов. Здесь всё пошло иначе.

Я прибыл в расположение мотострелковой бригады за день до начала штурма. Командир — немолодой полковник с сединой на висках и усталыми глазами — посмотрел на меня без особого энтузиазма. Мои документы были в порядке, но он чувствовал: со мной что-то не так. Слишком спокоен для новобранца. Слишком внимателен.

— Воевать умеешь? — спросил он коротко.

— Научусь, — ответил я.

Он не поверил, но взводный, которому меня определили, был другого мнения. Старший лейтенант Свиридов, молодой, злой, с перебитым на первой чеченской носом, за два часа общения со мной начал слушать мои советы. Сначала я не навязывался. Просто в нужный момент ронял фразу: «А что, если обойти их слева, по оврагу?» или «По рации передали, что у них кончились “Мухи” [ручные противотанковые гранатомёты] — сейчас самый момент».

Он проверял. Информация оказывалась верной. Он начал доверять.

Штурм Карамахи начался на рассвете. Я шёл во второй цепи, но видел всё — и то, что происходило на поле боя, и то, что должно было произойти через минуту, через час, через день. Моя память из будущего была картой, на которой были отмечены все ловушки.

Боевики устроили засаду в развалинах фермы на правом фланге. В той истории, которую я знал, эта засада стоила жизни восемнадцати десантникам. Здесь я подошёл к Свиридову за десять минут до того, как бойцы должны были войти в зону поражения.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Позвольте мне и двоим добровольцам проверить ферму. С тыла.

— С тыла? Там же болото.

— Именно. Они не ждут оттуда.

Свиридов колебался секунду. Потом кивнул.

Мы прошли по болоту — трое русских солдат, один из которых умел чувствовать электричество в земле под ногами. Я вёл группу, обходя мины, которые видел не глазами, а чем-то иным — слабым гудением в нервных окончаниях, предупреждающим: здесь смерть, обойди.

Мы зашли к боевикам в спину, когда те уже готовились встретить десантников из окон. Я не стал стрелять первым, а тихо подошёл к крайнему часовому, положил руку ему на плечо и выпустил разряд. Малую долю той силы, что во мне жила. Он рухнул без звука. Второй — выстрелить не успел, встретившись с пущенной мной молнией. Третий побежал, но я догнал его в три шага. Вырубил.

— Ты, ***ть, кто такой!? — выпалил один из моих бойцов, в испуге чуть ли не наставив на меня автомат.

Однако моя магия всё же наделала шума достаточно, чтобы всполошить остальных. Изнутри фермы донеслись крики. Гортанные, встревоженные. Я услышал топот многих ног, лязг оружия, выкрики команд.

— Потом. Сейчас бой. — сказал я, и другой боец, навострившись сообщил:

— Кажется их там с десяток, не меньше.

Я шагнул в проём, поднял руку — и пустил цепную молнию. Золотой разряд ударил в первого выбегающего боевика, перекинулся на второго, третьего, четвёртого — тела забились в конвульсиях, падая друг на друга.

Пока всё внимание было приковано ко мне, мои бойцы зашли с флангов. Коротко, без единого выстрела — приклады, удушающие, разряды с тыла. Те, кто уцелел после молнии, не успели даже понять, откуда пришла вторая волна.

Через минуту ферма была чиста. Мы обезвредили порядка пятнадцати боевиков.

Свиридов, когда мы вернулись, посмотрел на меня так, будто видел впервые.

— Ты... — начал он и замолчал. — Как вам удалось!?

— Просто повезло, — сказал я. — Болото скрыло шум шагов. И мы застали их врасплох.

Он не поверил. Но не стал задавать вопросов.

Своих сослуживцев я пока попросил держать язык за зубами. Война — время, когда чудеса не обсуждают. Их принимают.

К концу сентября девяносто девятого года Вторая чеченская кампания набрала темп, которого никто не ожидал. Федеральные войска не просто теснили боевиков — они их методично уничтожали.

В той истории, которую я помнил, зачистка Дагестана заняла почти полтора месяца и стоила сотен жизней. Здесь — тринадцать дней. И всё потому, что я знал, где ждать удара, где спрятаны схроны, где пройдёт колонна с подкреплением.

Я передавал информацию через своих людей — тех, кто оставался в тылу и обрабатывал разведданные. Но иногда приходилось действовать самому.

В бою за село Чабанмахи я впервые применил магию открыто. Не втихую, не под покровом ночи, а средь бела дня, на глазах у десятков солдат и офицеров.

Боевики засели в сельской школе, превратив её в неприступную крепость. Стены были усилены мешками с песком, в подвале — склад боеприпасов, на крыше — пулемётное гнездо. Одна штурмовая группа уже полегла, пытаясь прорваться через главный вход.

Я лежал в пятистах метрах от школы. Свиридов был ранен в плечо, но продолжал командовать. Его голос в рации звучал всё тише — от потери крови или от безнадёжности.

— Отходим, — сказал он наконец. — Не возьмём.

И тогда я понял: сейчас или никогда.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал я в рацию. — Дайте мне пять минут.

— Ты охренел, боец? Там же...

— Пять минут, — повторил я.

Я не стал ждать ответа. Я поднялся в полный рост и пошёл к школе. Без бронежилета. С одним автоматом, который я держал скорее для вида.

Пулемёт на крыше заметил меня сразу. Его очередь должна была лечь точно мне в грудь — но не легла.

За полметра до моего тела пули ударились в невидимую преграду. Тонкая, мерцающая золотистая сеть, которую я научился разворачивать вокруг себя за месяцы тренировок в подвалах «Оплота», вспыхнула на мгновение десятками крошечных искр. Каждая пуля — мелкая, злая, несущая смерть — теряла скорость и падала на землю, как переспелая вишня с ветки.

Пулемётчик палил не переставая.

— Аллах акбар!

Моя сеть гудела, принимая удары, но держала.

Затем я поднял левую руку. Сеть вокруг меня на мгновение ослепительно вспыхнула, перераспределяя энергию, и я позволил ей это — взял оттуда столько, сколько нужно было для одного точного удара. И золотой свет, вырвавшийся из ладони, ударил в пулемётное гнездо не как молния — как копьё. Точное, сфокусированное, безжалостное.

Пулемёт взорвался. Тело пулемётчика перелетело через парапет и рухнуло вниз.

Тишина.

Потом — крики на арабском. Выстрелы из окон. Сеть вокруг меня задрожала, принимая новые удары. Я чувствовал каждую пулю — как комар, бьющийся в москитную сетку. Раздражающе, но не опасно.

Я вошёл в здание школы через дыру в стене, проделанную моим же разрядом. Сеть сузилась, облегая тело как вторая кожа — в коридорах не было места для широких жестов.

Дальше была чистая механика. Я не убивал — я отключал. Болевой шок, паралич двигательных нервов, кратковременная потеря сознания.

Через семь минут школа была чиста. Тридцать боевиков обезврежены. Ни одного убитого с нашей стороны.

Когда я вышел из здания, солдаты смотрели на меня так, будто видели ангела. Или дьявола. Сеть вокруг меня уже погасла — я убрал её, экономя силы, — но золотистые искры ещё танцевали на кончиках пальцев.

Свиридов, перевязанный, бледный, стоял опершись на бруствер и молчал. Потом сказал:

— Ты... ты тот самый? С листовок? Палпатар?

Я кивнул.

— Ля... — выдохнул он. — А я-то думал, сказки.

Слух обо мне разошёлся по армии быстрее, чем чума по средневековому городу.

Версии множились. Одни говорили, что я бывший спецназовец, прошедший Афган и обе чеченские. Другие — что я учёный, который поставил на себе эксперимент и получил сверхспособности. Третьи — что я посланник Божий, потому что кто ещё может так останавливать пули?

Я не опровергал. Не подтверждал. Пусть верят во что хотят. Главное — они верили.

Полковник Генерального штаба, курировавший дагестанское направление, попытался меня арестовать. Он прислал троих военных следователей и приказ «доставить для дачи показаний». Я встретил их у входа в расположение бригады.

— Вы не имеете права здесь находиться, — сказал старший следователь, капитан юстиции с кислым лицом. — Вы не числитесь ни в одной воинской части. Ваши документы — фальшивка! А вы преступник!

— Я здесь, чтобы воевать, — ответил я.

— Вы арестованы!

Он протянул руку, чтобы взять меня за локоть. Я не двинулся. Но из-за моей спины вышли люди — Свиридов и ещё несколько десантников, те, с кем я работал ранее. У них в глазах был тот холодный огонь, который не обсуждают.

— Капитан, — сказал Свиридов, — вы, конечно, извините, но этот человек отсюда никуда не поедет.

— Это что, измена!?

— Нет. Просто реальность. — Свиридов кивнул в мою сторону. — Без него у нас ещё человек двадцать полегло бы в одном Чабанмахи. А вы говорите «арестован». Идите в штаб, капитан. Пишите рапорты. А мы пока повоюем.

Следователи уехали ни с чем. Через два дня пришёл новый приказ — с более высокого уровня. На этот раз меня требовали не арестовать, а «взять под наблюдение». Власти нервничали. Ельцин, окружённый «Семьёй», не понимал, что происходит в армии. Ему докладывали: какой-то самозванец набирает популярность среди войск, называет себя Палпатаром, творит чудеса, и солдаты готовы идти за ним в огонь.

Меня хотели убрать.

Но армия уже прислушивалась ко мне.

Сентябрь и октябрь девяносто девятого года стали для чеченских боевиков адом на земле.

В той истории, которую я знал, федеральные войска наступали медленно, осторожно, увязая в боях за каждый населённый пункт. Здесь — мы летели вперёд, как копьё, пущенное твёрдой рукой.

Гудермес должен был пасть после двух недель боёв. Он пал за четыре дня, потому что я подсказал командованию, где находится штаб оборонявших город моджахедов. Ночной удар — и управление рухнуло.

Аргун, который в той истории держался почти месяц, сдался через неделю — я лично вывел штурмовую группу по старому коллектору в тыл обороняющимся, и когда боевики поняли, что они в кольце, боевой дух исчез.

Шали, превращённый боевиками в укрепрайон, пал после того, как я тремя разрядами уничтожил их склад боеприпасов. Взрыв был такой силы, что скорее всего слышали даже в Грозном.

Моё имя передавали из уст в уста. Солдаты крестились перед боем, упоминая меня рядом с Богом. Офицеры, поначалу скептичные, сами начинали искать моего совета.

— Куда ударим, Палпатар? — спрашивали меня.

Я смотрел на карту, сверял с тем, что помнил из будущего, и отвечал:

— Сюда. И сюда. А вот сюда не лезьте — там мины.

Мои прогнозы сбывались с пугающей точностью. Со временем командиры перестали задавать вопросы. Они просто делали, как я говорю. И побеждали.

Власть в Москве бесилась. Мне передавали — через моих людей в администрации президента, — что Ельцин требует меня «нейтрализовать». Что олигархи, которые кормились на войне и не хотели её окончания, давят на генералов.

Но генералы уже сделали свой выбор.

Они видели, что происходит, когда армией руководит не просто политик, а человек на передовой. Потери сократились втрое по сравнению с плановыми. Успехи операций выросли вдвое. Солдаты не дезертировали, не роптали, не сдавались в плен — они воевали. Потому что знали: за ними стоит кто-то, кто не бросит. Нет, не «за ними», а плечом к плечу.

В конце октября я встретился с командующим Объединённой группировкой войск на Северном Кавказе генералом Казанцевым. Разговор был коротким и жёстким.

— Вы понимаете, Палпатар, что творят ваши методы? — спросил он.

— Понимаю. Я выигрываю войну.

— Вас хотят убрать!

— Пусть попробуют. — Я посмотрел ему в глаза. — Только объясните мне, генерал: кто вместо меня поведёт солдат в бой и убережёт столько же, сколько и я?

Он замолчал. Потом сказал тихо:

— Хорошо, чем я могу помочь?

В начале ноября боевики предприняли отчаянную попытку переломить ход войны.

Они стянули остатки своих сил в укреплённый район вокруг села Урус-Мартан. Там, по моим данным из будущего, должен был состояться один из самых кровавых боёв всей кампании — федеральные войска потеряли бы больше двухсот человек, прорывая оборону в лоб.

Я предложил другой план.

— Не надо штурмовать, — сказал я на совещании командиров. — Надо выманить.

— Как?

— Они думают, что мы ударим с севера, как всегда. Пусть думают. Мы сделаем вид, что готовим наступление. Колонны, ложные перегруппировки, радиообмен — всё как положено. А сами зайдём с юга.

— С юга горы, боец. Технику не прогонишь.

— А мы пойдём без техники. Две роты. Ночью. Я поведу.

Свиридов, сидевший в углу, усмехнулся:

— Ты, Палпатар, совсем берега попутал. Две роты в горы, без артиллерии, против двух тысяч?

— Против тысячи двухсот, — поправил я. — Я знаю их численность. И я знаю тропы.

Семь часов подъёма в темноте, без единого выстрела. Я вёл колонну, чувствуя каждый камень под ногами, каждую мину на тропе, каждого вражеского часового впереди. Сила внутри меня пульсировала, подсказывая: тише, левее, стой, сейчас пройдёт патруль.

К рассвету мы вышли в тыл обороняющихся. И ударили одновременно с фронтальной атакой.

Паника была мгновенной. Боевики, привыкшие к позиционной обороне, оказались зажатыми с двух сторон. Командиры, чьи штабы я вычислил и передал артиллеристам, погибли под первыми же залпами. Оборона Урус-Мартана рухнула за шесть часов.

В той истории, которую я помнил, этот бой длился десять дней.

Здесь — шесть часов.

И двести двадцать спасённых жизней.

К декабрю девяносто девятого года война, которая в прошлой реальности должна была длиться десять лет, близилась к завершению.

Боевики были разгромлены. Их командиры — убиты или бежали. Лагеря подготовки уничтожены. Схроны с оружием вскрыты моими людьми. Оставшиеся силы врага сбились в горные ущелья, готовясь к последнему, отчаянному прорыву.

Я знал об этом прорыве. Потому что помнил.

В той истории, которую я хотел изменить, бой на высоте 776 должен был стать одной из самых чёрных страниц. Девяносто десантников против двух тысяч боевиков. Восемьдесят четыре погибших. Шестеро выживших.

Здесь этого не должно было случиться. Но армия, уставшая после трёх месяцев непрерывных боёв, физически не успевала перекрыть все пути отхода.

Я принял решение.

— Я пойду один, — сказал я Свиридову.

— Ты сдурел?

— Нет. Я быстрее любого батальона. И меня не берут пули. Я доберусь туда раньше, чем Хаттаб.

— Палпатар!

— Я не прошу разрешения, старший лейтенант. Я ставлю вас в известность.

Я ушёл в ночь. Без оружия. Без связи. Без ничего, кроме силы, что жила в моём теле.

Семьдесят километров по горам за восемь часов. Я бежал быстрее, чем может бежать человек. Я перепрыгивал ущелья, ощущая под ногами электричество самой земли. Я чувствовал врага за десятки километров — по тому, как дрожал воздух, как искрили рации в их штабах.

К рассвету 29 февраля я был на высоте 776.

Бой начался в девять утра.

Десантники, занявшие оборону на гребне, держались мужественно, но их было слишком мало. А боевиков — слишком много. Каждая минута стоила жизни.

Я прибыл, когда первая волна атаки захлебнулась, но вторая уже поднималась по склону.

Десантники увидели меня не сразу. А когда увидели — кто-то замер, кто-то перекрестился, кто-то выдохнул: «Палпатар...»

Я не стал говорить речей. Я поднял руки — и золотой свет ударил в наступающих.

Это было не похоже на то, что я делал раньше. Не точечные разряды, не аккуратные парализующие удары. Я бил на поражение — широко, мощно, не жалея сил. Свет вырывался из моих ладоней, как два солнца, родившихся на земле. Он плавил камни, взрывал гранаты на поясах боевиков, выжигал глаза тем, кто смотрел прямо на него.

Боевики дрогнули. Не от пуль — от ужаса. Они видели перед собой не человека. Они видели божество, сошедшее с небес, чтобы покарать их.

— Аллах акбар! — закричал кто-то, паля в меня из автомата.

Пули останавливались в воздухе в метре от моего лица и падали на землю, как мёртвые пчёлы.

— Аллах уже дал вам ответ — сегодня это я.

Я прошёл сквозь их ряды, оставляя за собой парализованные тела. Я не убивал всех — только тех, кто продолжал стрелять. Те, кто бросал оружие, оставались живы. Им предстояло рассказать другим.

Бой длился пол часа. Из девяноста десантников погибло семнадцать. Шестьдесят три остались живы — благодаря мне.

Когда последние боевики побежали вниз по склону, я опустился на колени от изнеможения. Пробежка по горам и этот бой порядком изнурили меня.

Ко мне подошёл молодой лейтенант с перевязанной головой, и я нашёл в себе силы подняться.

— Вы... — голос его дрожал. — Вы Палпатар?

— Да.

— Мы думали, вы легенда.

— Теперь знаете, что нет.

Он помолчал. Потом спросил:

— Почему вы здесь? Вас ведь ищет власть. Вас расстрелять должны.

Я посмотрел на него. На его глаза — молодые, уставшие, но живые. Живые, чёрт возьми.

— Потому что вы здесь, — сказал я. — А власть — там. Я выбираю вас. И когда я стану новой властью, помните — я всегда с вами, где бы не находился.

Весть о том, что случилось на высоте 776, разнеслась по армии быстрее, чем по горам разбежались остатки боевиков.

Меня называли спасителем. Чудом. Посланником Божьим. Солдаты, возвращаясь в расположения, рассказывали своим товарищам о золотом свете, о человеке, который останавливал пули божественным проведением. Рассказывали и плакали — от того, что видели такое, чему нет названия.

Высшее руководство пришло в ярость. Мне передавали — олигархи, которые уже давно поняли, что я угрожаю их власти, давили на генералов с новой силой, требуя моего устранения. Верно, Россия выиграла Войну. Руководство собиралось приписать все лавры себе, а меня устранить. Ельцин же теперь был сдержан в своих заявлениях, не в силах отрицать мой вклад. И я верил, что под кипой донесений с благодарностями мне, он не станет клеймить нового героя России. Ибо в противовес власти, народ, узнававший о моих свершениях через солдат, оказался на моей стороне.

Так или иначе, генералы молчали на требования об аресте. Командующий Казанцев в разговоре с Москвой сказал фразу, которую мне пересказали дословно:

— Если вы пришлёте приказ об аресте Палпатара — я разорву его в присутствии посыльного. А потом подам в отставку. Потому что без него эта война была бы куда как более кровавой! И вы это знаете.

Власть отступила. Временно.

А я отправился в Грозный — договариваться о мире.

Встреча с Ахматом Кадыровым состоялась в декабре, за две недели до нового года.

Муфтий, избранный главой Чечни, принял меня в своём доме — скромно, без охраны, с чаем и лепёшками. Он смотрел на меня долго, изучающе, словно пытался понять: кто перед ним? Враг? Союзник? Сумасшедший?

— Ты тот самый Палпатар? — спросил он.

— Да.

— Армия о тебе легенды рассказывает.

— Знаю.

— И что ты хочешь?

Я сел напротив него и сказал то, что думал.

— Война закончена, Ахмат-Хаджи. Хватит крови. Ваши сыновья погибали. Наши — тоже. Ради чего? Чтобы кто-то в Москве доказывал свою власть, а кто-то в горах — свою веру? Аллах не призывает убивать. Он призывает жить в мире.

Кадыров молчал. Его лицо было непроницаемо.

— Я предлагаю вам мир, — продолжил я. — Чечня остаётся в составе России. Но не как колония — как равноправный субъект. Со своей культурой, своей религией, своими традициями. Я обещаю: никто не придёт в ваш дом и не скажет, как вам молиться. Никто не запретит ваш язык, ваши обычаи, вашу историю.

— А что взамен? — голос Кадырова был тих, но твёрд.

— Взамен — мир. И порядок. Чечня перестаёт быть источником террора. Те, кто брал в руки оружие против России, — уходят из политики. Те, кто готов жить в мире, — получают всё, что обещано. Я лично прослежу.

Кадыров посмотрел мне в глаза. Долго. Потом спросил:

— А ты? Кто ты такой, чтобы давать такие обещания?

Я не стал отвечать. Вместо этого я протянул руку — и на моей ладони загорелся золотой свет. Не ослепительный, не угрожающий. Тёплый, как рассвет.

— Я тот, кто может их выполнить.

Кадыров смотрел на свет. Потом перевёл взгляд на меня. И медленно кивнул.

— Я верю тебе, Палпатар. Не потому, что ты показал чудо. А потому, что ты пришёл не с угрозами. Ты пришёл мирить. Это дорогого стоит.

Мы ударили по рукам.

Чечня получила мир. Россия — победу. А я — то, ради чего шёл все эти годы: доверие армии, уважение народа и понимание, что старая власть, которая сидит сейчас в Кремле, больше не нужна.

Потому что на смену ей уже шёл я.

Мне докладывали: в обществе во всю зрел тектонический сдвиг.

Мои появления в эфирах — точечные, внезапные, непредсказуемые — собирали у экранов миллионы. Меня называли спасителем России. Хранителем молодых ребят на фронте. Вдохновителем на новые свершения. Люди устали быть жертвами. Русский народ больше не хотел быть народом-страдальцем, народом-терпилой, народом, над которым вытирают ноги все кому не лень.

Но в стране ещё царила нищета и разруха. Пустые полки, нищие старики, разворованные заводы. Отдать средства производства прохиндеям и неумельцам было ужасной ошибкой, которую народ не выбирал.

В умах наконец созрела простая, но могучая идея: только Царь. Только Император. Только фигура на троне может вернуть порядок. Не болтливый политик, не временщик-президент, не олигархическая марионетка. Хозяин. Тот, кто возьмёт ответственность на себя и не побоится её нести.

Хотя многие всё ещё испытывали скепсис. Считали меня шарлатаном. Чьим-то медийным проектом. Потенциальным тираном, который под популистскими речами загонит страну в новую эпоху принудительного труда ради утопии. Сказки. Очередной сказки, в которую страна поверит и снова разочаруется.

Я понимал этих людей. Их скепсис был рождён болью. Их недоверие — опытом. Они видели слишком много лжепророков и слишком мало правды.

Народ нельзя было убедить словами. Только делами. Только временем. Только действиями.

Тем не менее, я получил весомую поддержку. И собирался воспользоваться ей, чтобы оправдать последнее доверие российского народа. Доверие, которое если не оправдается, ввергнет Россию в окончательное отчаяние и понимание: ничему и никому в этом мире верить нельзя.

Я стоял на развалинах Грозного. Вокруг — непривычная, звенящая тишина. Ни выстрелов, ни криков, ни гула моторов. Победа.

Что ж, война в Чечне была лишь прологом. Настоящая битва — ещё предстоит.

Я поднял руку к ночному небу. Золотая искра пробежала по пальцам, осветив на мгновение моё лицо. Сила была со мной. И не только магическая.

— Кремль, — сказал я тихо. — Я иду.

Подготовка началась.

Но отныне по ночам я стал видеть расплывчатый женский силуэт в красном одеянии. Он словно искал меня, но никак не мог найти. Звал меня, но кто-то упрашивал меня не отзываться. Да я и не мог. Я словно был обездвижен.

Девушка пока не могла отыскать меня.

И всякий раз я терялся в догадках, что этот сон мог бы значить.

(Если понравилось, очень прошу поставить лайк! За лайки + награды = 30, я выпускаю следующую главу!)

Глава 4

Декабрь девяносто девятого. Страна на пороге нового тысячелетия. Ельцин — больной, уставший, окружённый «Семьёй» и олигархами — доживает последние дни у власти. В оригинальной истории он объявит об отставке тридцать первого декабря и передаст пост премьер-министру. Но я изменил историю. Моё существование сдвинуло тектонические плиты реальности.

И вот, в ночи этого рокового дня Москва замерла в странном, звенящем напряжении.

Обычно в новогоднюю ночь город пьянел задолго до полуночи: гирлянды, дым из труб, очереди в гастрономах, запах мандаринов и шампанского. Но в этот раз было иначе. По Тверской — ни души. Патрули ОМОНа — не праздничные, а боевые, с автоматами наперевес. На подступах к Красной площади — бетонные блоки, грузовики с затемнёнными фарами, броня.

Мне докладывали по закрытой связи:

— Палпатар, Кремль оцеплен. Внутренняя охрана усилена втрое. На крышах — снайперы, зенитные установки, ПЗРК. Они знали, куда ты отправишься после своего триумфа.

— Сколько их? — спросил я.

— Около трёхсот. Бойцы Президентского полка, спецназ ФСО, внутренние войска. Все — профессионалы. Приказ — стоять насмерть.

Я закрыл глаза на секунду. Представил их лица. Молодые, злые, уставшие. Семьи, которые не увидят своих мужчин, если эта ночь станет для них последней. И приказ, от которого нельзя отказаться.

— Мы никого не убьём, — сказал я тихо. — Готовы?

— Мы готовы, — продолжил мой человек, бывший полковник ВВС, которого я вытащил из чеченского плена год назад. — Сто двадцать бойцов в полной готовности. Сорок — в наземной группе, шестьдесят — в воздушном десанте. Двадцать — внутренняя поддержка.

Внутренняя поддержка. Три офицера внутри Кремля, завербованные за годы. Они отключат связь и освещение за пять минут до атаки. И откроют Спасские ворота. Остальные среди охраны.

— Наши вертолёты?

— Шесть машин. Четыре Ми-8 с десантом. Два Ми-24 для огневой поддержки. Все с опознавательными знаками ВВС России.

Я кивнул. Легитимность важна. Даже в перевороте.

— Оружие готово?

Человек в чёрном, заросший до глаз, открыл кейс. Внутри — десять странных ружей. Матово-чёрные стволы, утолщённые приклады, синие индикаторы на цевье, и вместо магазинов — тяжёлые цилиндры из нержавейки.

— Парализаторы. Инженеры назвали их «Разряд-1». — Он говорил с гордостью, но без пафоса. — Работают на аккумуляторах, заряженных твоей магией. На минимальной мощности — парализует нервную систему на час. На средней — поражают крупные военные машины. На максимальной… лучше не надо, если не хочешь остановить сердце.

Я взял одно из ружей в руки. Тяжёлое, надёжное. Внутри пульсировал слабый золотистый свет — моя сила, запертая в кремниевых ячейках, превращённая в оружие, которое может держать любой обученный боец.

— Сколько зарядов в одном стволе?

— По двадцать выстрелов на аккумулятор. Запасные — в БК.

— Этого хватит.

Я повернулся к своим.

Их было сто двадцать. Не просто отряд. Маленькая армия. Соратники, которых я собирал по крохам все эти годы: офицеры КГБ, уволенные вчистую за отказ «не замечать»; десантники из 6-й роты, которых я вытащил с высоты 776; инженеры, умевшие глушить связь и вскрывать любые замки; снайперы, операторы БПЛА, специалисты по РЭБ. И простые люди — рабочие, водители, учителя — которые взяли в руки оружие, потому что верили: иначе страна сгинет.

Они смотрели на меня без страха. С холодной, выверенной решимостью. Я не обещал им лёгкой прогулки. Я обещал им будущее.

— Друзья мои, — сказал я негромко, но голос, усиленный силой, разнёсся по ангару. — Сегодня мы возвращаем Россию её народу. Кремль защищают триста профессиональных военных. Им приказано стоять насмерть. Многие из них будут стоять. Не потому что они наши враги. А потому что они — солдаты. Как и вы. Как и я.

Я сделал паузу. Вспомнил Берлин. Толпу. Пистолет. Приказ, от которого нельзя отказаться.

— Я не хочу, чтобы кто-то из них погиб. Поэтому мы не стреляем пулями. Мы стреляем светом — светом, который парализует, но не убивает. Светом, который отключает электронику, но не разрушает тела. Мы придём не убивать. Мы придём — забирать власть. И если кто-то из нас падет — пусть это буду я.

Тишина. Потом негромко, но твёрдо:

— За Россию!

Сто двадцать голосов. Сто двадцать сердец. Я кивнул.

— По машинам!

В 23:30 окраины Москвы взревели моторами.

Колонна из двадцати машин — серая «буханка», несколько КамАЗов с затемнёнными фарами, чёрные «Волги» и УАЗики — вынырнула из промзоны у Ленинградского проспекта и двинулась к центру. Внутри — сорок бойцов наземной группы. Их задача: зачистить внешний периметр и отвлечь внимание на себя, пока основная группа заходит с воздуха.

Я был в воздухе.

И в 23:40 небо над Москвой взревело.

Шесть вертолётов — четыре Ми-8 с десантом, два Ми-24 с ракетными блоками и крупнокалиберными пулемётами — вынырнули из низкой облачности над Садовым кольцом. На бортах — опознавательные знаки ВВС России. Трёхцветные звёзды.

Город под нами горел огнями. Но не праздничными. Лучи прожекторов шарили по небу, ища цель. Нашли.

— Нас засекли! — спокойно сказал пилот ведущего Ми-8.

— Вижу!

Я встал в распахнутом проёме грузовой кабины. Ветер хлестал в лицо, срывал фуражку, но я держался прямо.

Первые зенитки ударили с крыш Сената и Арсенала — синхронно, профессионально. Стволы ЗУ-23-2 взревели, выплёвывая очереди малокалиберных снарядов. Трассеры прочертили небо, как огненные плети.

— Ракетный залп! — крикнул стрелок-оператор Ми-24.

Две «Стрелы» взмыли с земли — кто-то из охраны успел вытащить ПЗРК. Я выбросил руку вперёд, и золотая сеть развернулась перед вертолётами, как гигантский щит. Ракеты ударили в неё — и рассыпались фонтанами искр, не долетев до цели.

— Твою мать! — выдохнул пилот.

— Держись! — сказал я.

Наши Ми-24 открыли ответный огонь — но не ракетами, а крупнокалиберными пулемётами. Пули легли по крышам, заставляя зенитчиков залечь. Не убить — подавить. Дать время десанту сесть.

Первый Ми-8 пошёл на снижение к Сенатскому двору.

Внизу проплывал Кремль: стены, башни, золотые купола. И по всему периметру — сотни военных. Профессионалы. Спецназ ФСО, внутренние войска, бойцы Президентского полка.

И тут зенитка, которую мы пропустили — замаскированная за колокольней Ивана Великого, — ударила в упор.

Снаряды прошили борт ведущей машины. Двигатель чихнул, задымил, вертолёт накренился, теряя высоту.

— Падаем! — закричал тамошний пилот.

Я действовал.

Выбросил руку в сторону падающей машины — и сеть, сотканная из молний, обвила фюзеляж, как кокон. Снаряды продолжали рвать броню, но сеть держала, замедляя падение, превращая неизбежную смерть в жёсткую посадку.

Вертолёт рухнул на брусчатку Сенатского двора, подскочил, заскрежетал лопастями — но не взорвался.

Полностью уцелевший десант вышел наружу.

— Всем бортам: идём по плану. Наземная группа начинает зачистку через две минуты. Внутренняя поддержка отключает связь через одну. Я открываю коридор.

Ровно в 23:42 на подступах к Александровскому саду взорвались гранаты — светошумовые, не боевые.

Сорок бойцов наземной группы высыпали из машин, рассредоточились, залегли. С ними — Разряды. Первая очередь золотого света ударила в сторону блокпоста у Манежной площади.

Спецназовцы, дежурившие на посту, не понимали, что за слепящие молнии пылают вокруг. Их накрыло золотистым маревом, тела забились в параличе, и они рухнули на снег. Живые. Целые. Обездвиженные.

— Чисто! — крикнул командир группы.

Они двинулись дальше, перекатами, прикрывая друг друга. «Разряды» работали как часы — точные, дозированные, смертоносные только для электроники. Блокпосты гасли один за другим. Камеры наружного наблюдения вырубались на подходе. Связь между постами превратилась в шипение — внутренние люди сделали своё дело.

Но охрана не бежала. Она окапывалась, перегруппировывалась, отвечала.

Пули засвистели над головами моих бойцов. Тяжёлые, калибра 7.62, пробивающие бетонные плиты. Кто-то вскрикнул — рикошетом задело плечо, но бронежилет держал. Кто-то упал — его прикрыли щитом, выставленным вперёд.

— Они не отступают! — доложил командир.

— Я знаю, — ответил я по общей связи. — Они солдаты. Главное, не убивайте!

Это было трудно. В бою, когда в тебя стреляют настоящими пулями, трудно думать о гуманности. Но мои люди знали: я не прощу нарушенный мной приказ. Мои стреляли только золотом моих молний.

В 23:45 все мои люди — высадившиеся из четырёх вертолётов, около шестидесяти бойцов — рассредоточились за бетонными надолбами, колоннами, лестницами. Они тоже стреляли из «Разрядов», и золотые молнии срывались с стволов. Каждый третий выстрел — на максимальной мощности — вырубал бронетехнику.

Но охрана не отступала.

Они были профессионалами. Спецназ ФСО, элита элит. Чёрные маски, бронежилеты пятого класса, шлемы с забралами. Они двигались перекатами, прикрывали друг друга, вели шквальный огонь. Пули визжали над головами моих людей, высекая искры из камня.

Я чувствовал странное, неудобное уважение к нашим оппонентам.

Они не бежали. Не бросали оружие. Не переходили на мою сторону, как надеялись мои советники. Они стояли — потому что приказали. Потому что присяга для них была не пустым звуком. Потому что за их спиной был Кремль, и они не могли его сдать без боя.

Как я стоял тогда с пистолетом в руке и не мог сдать границу в Берлине.

Я шагнул вперёд — и выпустил волну. Золотой свет, родившийся в самой глубине моего позвоночника, вырвался наружу, накрывая Сенатский двор, как цунами. Он не убивал. Он отключал — нервные узлы, приборы, оружие. Спецназовцы замирали на бегу, падали на колени, роняли автоматы. Те, кто был дальше, пытались стрелять — но «Разряды» моих людей уже косили их рядами.

Я обернулся к своим:

— Внутрь! Быстро! У нас десять минут до боя курантов!

Большая часть сопротивления была подавлена. Остальными должны были заняться те, кого я оставил снаружи.

Я вошёл в Кремль.

На удивление, конкретно здесь мы не встретили серьёзного сопротивления. Охрана, наверняка видя что происходило снаружи, расступалась, словно чувствуя: происходит нечто, чему бессмысленно противиться. Олигархи, контролировавшие Ельцина как марионетку, наверняка мечтали остановить меня. Но они были бессильны передо мной. Подумать только: Кремль могли оборонять силы, сопоставимые с третью всей армии России. Но они не встали на пути. Потому что армия — это люди. А люди уже знали правду. Чечня научила их отличать своих от чужих. Олигархи просчитались: верность не продаётся оптом. Народ выбрал сторону — и эта сторона была моей.

Ельцин встретил меня в своём кабинете. Уставший, с трясущимися руками, с мешками под глазами — но в глазах его горел странный, неожиданный огонь. Огонь облегчения:

— Я ждал тебя, — сказал он просто. — Знал, что придёшь. Но ОНИ не давали мне пустить тебя.

Я смотрел на него и к своему удивлению вдруг увидел не врага. Увидел человека, который когда-то верил, что делает правильно. Который хотел, чтобы Россия стала свободной и процветающей. И который проиграл. Проиграл самому себе, своему окружению, своей слабости.

— Вы устали, Борис Николаевич, — сказал я. — Вы стали заложником иллюзий. Я не стану винить вас. Но пришло время отбросить неудачи в сторону. И вернуть России статус сверхдержавы.

— Ты прав… Я устал, — согласился он. — Смертельно устал. От них. — Он махнул рукой куда-то в сторону, где за стенами Кремля сидели те, кто держал его за горло все эти годы. — От того, во что превратилась страна. Я хотел как лучше. Я правда хотел…

— Знаю, — ответил я. — Поэтому я здесь.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул, словно принимая окончательное решение.

— Я рад, что ты пришёл. Это лучшее, что могло случиться с Россией в новогоднюю ночь. — Он помолчал. — У меня только одна просьба. Дай мне сказать последнее слово. Перед народом. Я хочу попросить прощения. А потом... потом я уйду. И ты займёшь это место.

Я думал недолго.

— Хорошо. Так даже лучше.

Легитимность. Вот что было важнее всего.

Да, страна уже знала меня. Знала по Чечне, по подпольной войне с бандитами, по тому золотому свету, что вырывался из моих рук. Миллионы были на моей стороне. Но не все. Оставались те, кто ещё подчинялся старой власти — не из страха, не из корысти, а по инерции. По привычке. По присяге, данной прежнему режиму. Им нужно было не просто поражение. Им нужно было оправдание — чтобы отступить, не чувствуя себя предателями.

Если формально ещё действующий президент сам передаст мне власть — это закроет вопрос. Для всех. Для армии, для чиновников, для тех, кто ещё колебался, глядя на Кремль с тревогой. Это станет последней точкой. Символом, понятным каждому: новый правитель — не узурпатор. Он законен. Он принял страну из рук прежнего лидера, и тот ушёл, признав свою неправоту.

Я понимал, что ходил по тонкому льду, врываясь сюда. Но иного выбора не было. И теперь этот лёд должен был стать гранитом — скреплённым не только силой, но и правом. Признание Ельцина, пусть и давно растерявшего популярность, решало всё. Оно лишало моих врагов последнего аргумента. Оно превращало переворот — в передачу власти. Мятежника — в преемника. Захват — в наследование.

Так или иначе, не погиб ни один солдат. Страна и так истекала кровью десятилетие. Хватит.

Камеры включились за пять минут до полуночи.

Вся страна замерла у экранов. Я знал, как это примерно выглядит в чертогах каждой квартиры. Кто-то с бокалом шампанского, кто-то с ребёнком на руках, кто-то в одиночестве пустой комнатушки. Новый год. Новое тысячелетие. Рубеж, которого ждали с тревогой и надеждой.

Ельцин появился в кадре. Постаревший, но с прямой спиной. Он говорил недолго. Подводил итоги. Признавал ошибки. Его голос дрожал, но слова были выверены и честны.

— Я хочу попросить у вас прощения, — наконец произнёс он, и в этих словах было столько боли, что даже те, кто ненавидел его, скорее всего слушали очень внимательно. — За то, что многие наши надежды не сбылись. За то, что мы не смогли сделать то, что обещали. За то, что страна прошла через ад, и я не сумел её защитить. Простите меня. Если сможете.

Он замолчал. А потом сделал шаг в сторону, и в кадре появился я.

— Я ухожу, — сказал Ельцин. — И передаю страну не тому, кого выбрали за меня. А тому, на кого уповаете ВЫ. Тому, кто доказал делом, а не словом. Тому, кто спас наших солдат и наших граждан. Тому, кто поведёт Россию в новое тысячелетие.

Он повернулся ко мне и протянул руку. Я пожал её — и лёгкий золотистый разряд пробежал между нашими ладонями. Не угроза. Не демонстрация силы. Знак. Символ того, что эпоха слабости закончилась.

И вот, он ушёл. Я остался в кадре один. Смотрел в объектив. Знал, что на меня смотрят миллионы. Ждут. Надеются. Боятся.

И я заговорил.

— Дорогие россияне.

Я — Палпатар. Многие знают это имя по легендам, что рождаются не в высоких кабинетах, а на прокуренных кухнях, в очередях за хлебом, в казармах и цехах. Многое из того, что вам рассказывали обо мне — вымысел, рождённый страхом или надеждой. Но многое — правда. И сегодня вы смотрите не на миф. Вы смотрите на человека, которому выпала судьба поднять Россию.

Наша страна переживает тягостные испытания. Мы стоим на пепелище великой цивилизации, и ветер ещё доносит запах гари от её руин. Но посмотрите вглубь веков — и вы увидите: подобный крах Россия переживала не единожды.

Мы горели в огне монгольского нашествия, когда сама душа народа, казалось, была стёрта копытами ордынской конницы. Мы тонули в крови и хаосе Смутного времени, когда брат шёл на брата, а на московском троне сидели чужеземцы. Мы захлёбывались в агонии Революции семнадцатого года, когда рухнула трёхсотлетняя империя и казалось — конец, финал, последняя страница. Мы истекали кровью в сорок первом, когда враг стоял у стен Москвы, а мир уже списал нас со счетов.

И всякий раз — слышите? — всякий раз мы вставали. Из пепла. Из грязи. Из небытия.

Мы отбрасывали ордынское иго и собирали земли вокруг Москвы. Мы изгоняли поляков из Кремля и возводили на престол новую династию. Мы строили сверхдержаву, запускали человека в космос и создавали ядерный щит. Мы ломали хребет величайшей военной машине в истории человечества и водружали знамя над Рейхстагом.

А потом — снова падали.

В этом наша трагедия. И в этом — наш роковой цикл. Взлёт — падение. Величие — забвение. Империя — руины.

Я пришёл разорвать этот цикл.

Я пришёл не для того, чтобы дать вам очередную надежду, которая через поколение обернётся разочарованием. Я пришёл, чтобы сделать Российскую Империю вечно-процветающей. Не на десять лет. Не на пятьдесят. Навсегда.

А для этого мы должны избавиться от старых иллюзий. От морока, в котором блуждали поколения наших предков.

Посмотрите правде в глаза. В нашей стране никогда не имело значения, как называется правитель. Царь. Император. Генеральный секретарь. Президент. Слова менялись, а суть оставалась: народ искал того, кто возьмёт на себя бремя власти. И значение имело только одно — насколько трезво, насколько честно, насколько без иллюзий этот правитель смотрит на реальность.

А реальность такова.

Наша страна никогда не станет Европой. Никогда не станет Америкой. Никогда не станет Китаем или Японией. Не потому что мы хуже. Не потому что мы не способны. А потому что мы — Россия. Со своей тысячелетней судьбой. Со своим характером, выкованным морозами и войнами. Со своими проблемами, которых нет ни у кого. И со своими преимуществами, которых нет ни у кого.

Мы — северная цивилизация. Мы — щит между Востоком и Западом. Мы — народ, который умеет терпеть то, что сломало бы любого другого. И мы — народ, который умеет совершать невозможное, когда ему дают цель.

Я не мессия.

Я не пророк. Я не сошёл с небес в сиянии славы. Я — человек. Но я явился к вам из будущего. Из того будущего, где Россия преодолела нынешние испытания, заплатив за это страшную цену, и встретилась с новыми — ещё более грозными.

Я видел это. Я жил в этом. И я не мог остаться там, зная, что здесь и сейчас можно всё изменить.

(В этот момент в студии и в центре Москвы вырубается свет. Старые элиты ещё стараются ставить мне палки в колёса. НоЯ поднимаю руку. С кончиков пальцев срываются золотые искры. А со спины срываются бушующие молнии, которые словно путы протягиваются в разные концы помещения, напоминая крылья. Воздух в студии наполняется озоном. И вся техника оживает. Мне докладывают, что камеры вновь работают, запись идёт, и каждая семья продолжает внимать моим речам. А новогодняя ель, фиксируемая частью камер на улице, вспыхивает ослепительным блеском огней, освещая Красную Площадь и Кремль светом новой надежды.)

Я не буду скрывать. Кто-то могущественный — я не знаю его имени, не знаю его природы — наделил меня этой силой и отправил сюда. В прошлое. Не для славы. А для того, чтобы я исправил будущие ошибки. Те ошибки, которые здесь ещё не совершены, но там, откуда я пришёл, уже унесли миллионы жизней.

И ответ на вопрос «как построить лучшую Россию в истории» явился мне не в откровении свыше, а через учение. Он проступил сквозь вереницу поколений. Сквозь кровь, пот и слёзы наших предков. Сквозь тысячу лет проб и ошибок.

И знаете, что самое горькое?

Этот ответ всегда лежал на поверхности. Каждый год. На протяжении всей нашей тысячелетней истории. Просто мы не хотели его видеть. Нам мешали идеологические шоры. Религиозные догмы. Партийные установки. Амбиции элит. Страх перед правдой.

Развал СССР — при всей его чудовищной боли — дал нам единственное преимущество. Впервые за столетия мы можем посмотреть на свою историю без призмы. Без коммунистической утопии. Без православного мессианства. Без либеральных иллюзий. Только факты. Только сухая, жёсткая, неудобная правда!

А правда такова: мы наделали множество ошибок. Чудовищных, кровавых, нелепых. Мы расстреливали собственных генералов. Мы разбазаривали ресурсы. Мы верили тем, кому нельзя было верить.

Но многое — очень многое — шло нам на пользу.

Сильное централизованное государство. Социальные гарантии для каждого гражданина. Стратегическое планирование. Опора на собственные силы. Уважение к человеку труда. Единство народа перед внешней угрозой.

Вот что работало. Всегда!

И вот что я намерен вернуть. Но — на новом уровне. Без перегибов. Без репрессий. Без партийной дубины.

Я сохраню курс на либерализацию экономики. Но — под строгим, неусыпным контролем государства. Рынок — это инструмент. Мощный, эффективный, но опасный. Как огонь. Он может согреть дом, а может сжечь город дотла. И я не позволю ему сжечь Россию во второй раз.

Олигархия будет упразднена. Крупный бизнес, стратегические предприятия, природные ресурсы будут возвращены народу и централизованы под единой властью. Не для того, чтобы кучка людей в кремлёвских кабинетах набивала карманы. А для того, чтобы богатства этой земли служили каждому гражданину. От Калининграда до Владивостока. От Мурманска до Севастополя.

Вместо жирных монополий мы дадим сильнейшее развитие малому и среднему бизнесу. Я объявляю это сейчас, и пусть услышат все: правоохранительные органы, налоговые инспекторы, чиновники любого ранга. Тот, кто попытается посадить предпринимателя на счётчик, обложить данью, задушить поборами, разорить рейдерским захватом — тот будет иметь дело лично со мной. И мой суд будет строгим, но справедливым.

Вместе с тем мы вернём социальное обеспечение, достигнутое великим Советским Союзом. Пенсии, достойные старости. Медицину, которая лечит, а не калечит. Образование, которое воспитывает творцов, а не потребителей. Каждый, кто оказался в беде, будет получать широкий спектр поддержки — до тех пор, пока не встанет на ноги. Ни один слой населения не останется брошенным на произвол судьбы.

Твёрдой рукой мы создадим условия, где социалистическая забота и рыночная эффективность будут работать рука об руку. Без криминала. Без надзора партийных функционеров. Без идеологической шелухи.

А воля единовластного правителя — моя воля — упразднит бюрократические препоны. Мы ускорим развитие стратегических отраслей. Мы вернём рабочие места на крупные предприятия. Мы восстановим то, что было разрушено, и построим то, о чём раньше только мечтали!

И потому сейчас, перед лицом всей страны, перед лицом истории, перед лицом грядущих поколений, я провозглашаю:

Российская Федерация будет реорганизована в Новую Российскую Империю!

Не ради короны. Не ради трона. Не ради амбиций одного человека.

А во имя сохранности этой земли. Во имя блага каждого, кто называет себя россиянином. Во имя развития цивилизации, которой тысяча лет и которой предстоит прожить ещё десятки тысяч!

(И тут куранты начинают бить полночь. С каждым ударом над Кремлём вспыхивает золотистое сияние — не фейерверк, не прожекторы, а живой, дышащий свет, видимый на километры вокруг.)

— С праздником, дорогие россияне!

С вступлением в третье тысячелетие!

С новым 2000-м годом!

С Новой Российской Империей!

(Спасибо, что добрался до этих строк. Я обожаю этот момент. Наплыв эпичности и новых перемен в России заставляют меня трепетать! Надеюсь, вы испытали то же самое и с нетерпением ждёте свершений Пал-Палыча!

Следующая глава выйдет 14 июня вечером, когда лайки+награды достигнут 40! Осталось не так уж и много и каждый ваш отклик важен! Прошу поддержать проект, и мы с вами увидим, какой же путь избрал Палпатар для нашей Родины и к чему это приведёт!)

Глава 5

Вот я и у власти.

Ещё вчера — беглец, мятежник, цель номер один для спецслужб. Сегодня — тот, кому уходящий президент передал бразды правления в прямом эфире, на глазах у всей страны и всего мира. Кабинет в Кремле встретил меня тишиной и запахом старого дерева. За окном занимался первый рассвет нового тысячелетия — бледный, морозный, полный невысказанных обещаний.

Я опустился в кресло и позволил себе минуту слабости. Всего минуту. Закрыл глаза. Прислушался к себе — к той силе, что пульсировала в кончиках пальцев, к тому знанию будущего, что лежало во мне спрессованным архивом ещё не случившихся катастроф и побед.

Потом открыл глаза и придвинул к себе чистый лист бумаги.

Времени почивать на лаврах не было. История не ждёт. Она несётся вскачь, и горе тому, кто решит, что можно передохнуть.

В течение следующей недели законы сыпались из-под моего пера один за другим. Мои новые помощники — растерянные, не понимающие, как вести себя с человеком, которого ещё вчера называли государственным преступником, — только успевали подшивать бумаги. Я работал по восемнадцать часов в сутки. Ел, не отходя от стола. Спал урывками, прямо здесь, на кожаном диване в углу кабинета.

Нужно было дать ход внутренним изменениям. Чтобы они как можно скорее начинали приносить плоды. Пусть это займёт годы. Пусть десятилетия. Главное — запустить механизм.

Перво-наперво я снизил все налоги до 1%.

Когда я озвучил это на совещании с экономическим блоком, в зале повисла такая тишина, что стало слышно, как за окном переговариваются вороны на кремлёвских елях. Министр финансов, с лицом человека, привыкшего считать чужие деньги и находить их недостачу, — побледнел:

— Ваше… Величество, — выдавил он, пробуя на язык новое обращение. — Один процент. Вы понимаете, что бюджет…

— Понимаю, — перебил я. — Кажется, что это безумие. Как пополнять казну? Как финансировать проекты? Ответ прост: на первых порах — за счёт ресурсов.

Я развернул перед ними карту. Ту самую, на которой жирными красными линиями были обведены месторождения нефти и газа — от Баренцева моря до Сахалина.

— Крупные газовые и нефтяные предприятия отныне принадлежат не олигархам, а государству. Всей полноте власти, которая теперь сосредоточена в моих руках. Кто будет сопротивляться — встретится с армией. Кто не захочет терять своё место — будет вынужден пойти на уступки. Переговоры уже начались. Первые ласточки запели.

Я не стал уточнять, что под «переговорами» подразумевались ночные визиты моих людей к владельцам крупнейших активов. Им ставили условие: девяносто девять процентов наворованного возвращается в казну. Оставшийся один процент — подачка, с которой они могут убраться в свой Лондон, и скатертью дорога. Но выезд для них закрыт до тех пор, пока сделка не будет оформлена. Кто соглашался — подписывал бумаги и исчезал из страны в течение суток. Кто отказывался — тот оставался. Навсегда.

— Моя идея состоит в том, чтобы бизнес задышал свободно. По-настоящему свободно. Он должен разрастись с самых низов. Один процент налога — это даже не налог, это символ. Символ того, что государство больше не будет душить молодого и честного предпринимателя. Мы облегчим путь к инновациям. Поначалу страна недосчитается денег. Но со временем это привлечёт иностранные инвестиции.

Я обвёл взглядом собравшихся. В их глазах читалась смесь ужаса и… чего-то ещё. Чего-то, похожего на робкую надежду. Они привыкли к тому, что власть только берёт. А здесь — власть обещала отдать. Это пугало больше, чем любые репрессии.

— Приоритетом будет российский бизнес, а не зарубежный, — продолжил я. — Планируется целый ряд поощрительных льгот. Государственная поддержка. Спросите — на какие деньги? Отвечаю.

Я положил ладонь на стол, и лёгкая золотистая искра пробежала по полированному дереву, заставив министров вздрогнуть.

— Мир подсажен на нашу иглу. Нас воспринимают как мировую бензоколонку. И это, как ни парадоксально, наше преимущество. Нефть и газ будут продаваться. Со скидкой. Наполняя казну вместо налогов. Это временная мера. Костыль. Но он позволит нам встать на ноги и пойти.

Я не стал добавлять то, что знал из своего будущего: через несколько лет цена на нефть взлетит до небес, и каждый потерянный сейчас рубль вернётся сторицей. Это знание было моим личным козырем. Им я делиться не собирался.

— Иностранные наблюдатели — за порог, — отрезал я. — Да, у нас и без того стартует ряд противоречий с НАТО. Но это необходимые шаги. Надо действовать, пока крупные игроки не поняли, как реагировать на обновившуюся Россию.

Я усмехнулся про себя, представив панику в западных столицах. За последние сто лет Россия сменила свой лик уже в четвёртый раз. Империя, Республика, Союз, Федерация… А теперь — снова Империя. Такой нестабильный сосед вызывал у них животный страх. И этот страх как вредил мне, так и оставался моим союзником.

Следующим шагом стала пенсионная реформа.

Я понимал: экономические рычаги — это хорошо. Но народу нужно нечто большее... Нечто, что заставит поверить: новая власть — это всерьёз и надолго. Новая власть думает о людях. Не на словах — на деле.

Я принял закон, по которому пенсия отныне наследовалась.

Да, больше никакого обнуления после смерти. Всё, что человек накопил за жизнь в Пенсионном фонде, переходило его семье. Детям. Внукам. Это была революция в социальном контракте. Человек переставал быть временным пользователем собственных накоплений. Он становился основателем династии. Маленького рода, заинтересованного в стабильности Империи.

Параллельно я ускорил создание негосударственных пенсионных фондов. Деньги должны были идти не только в бюджет, но и на фондовый рынок. Работать. Приносить прибыль. Создавать ту самую «подушку безопасности», о которой так долго говорили и которую так и не создали.

— Может создаться впечатление, что я строю не Империю вовсе, с такими либеральными законами, — сказал я на очередном совещании, глядя в глаза скептикам. — Но есть кардинальное отличие. Всё направлено на воссоздание лучшего государства мира. Лучшей России, что когда-либо была прежде. Не миролюбивой и покорной овечки, ждущей похвалы от западных пастухов. А мощной машиной, способной генерировать и сохранять благополучие граждан. И способной дать отпор любому потенциальному противнику. Неважно, кто это будет.

Я поднялся и подошёл к окну. За стеклом раскинулась Москва — заснеженная, хмурая, уставшая от десятилетия хаоса, но живая.

— Рынок — не самоцель. Инструмент. Социалка — не самоцель. Инструмент. Мы обращаемся не к сытому желудку как к конечной точке пути. Мы обращаемся к стремлению вечности. К тотальному влиянию. К устремлениям в космос. К колонизации планет.

Я обернулся. В моих глазах, я знал, плясали золотые искры.

— Это звучит слишком амбициозно сейчас. Но десятилетия дадут понять: всё реально. Всё достижимо. Если обеспечить порядок.

Тем временем мир замер в тревожном ожидании.

Моё появление на политической сцене произвело эффект разорвавшейся бомбы. Газеты захлёбывались заголовками. «Кремлёвский колдун», «Человек-молния», «Новый Распутин», «Император-самозванец» — эпитеты сыпались как из рога изобилия. Политологи спорили до хрипоты: одни утверждали, что я — проект спецслужб, другие — что я инопланетянин, третьи — что всё это грандиозная мистификация с использованием неизвестных технологий.

Правды не знал никто.

А я не спешил их разубеждать. Пусть гадают. Пусть спорят. Пока они заняты обсуждением моей природы, они не замечают, как меняются правила игры.

Настало время первого большого выхода на международную арену.

Саммит тысячелетия в ООН. Нью-Йорк.

Я летел через океан с лёгким сердцем. Вертолёт, самолёт, кортеж — всё это было ново, непривычно, но тело, доставшееся мне, помнило протокол. Выправка, походка, взгляд — всё работало на образ. Образ человека, который знает себе цену и не собирается ни перед кем заискивать.

Зал Генеральной Ассамблеи встретил меня гулом голосов и вспышками камер. Делегации со всего мира — кто с любопытством, кто с плохо скрываемой враждебностью — разглядывали нового лидера России. Я прошёл к своему месту, чувствуя кожей сотни взглядов. Кто-то шептался. Кто-то отводил глаза. Кто-то, наоборот, смотрел вызывающе.

Когда моя очередь дошла до выступления, в зале повисла идеальная тишина. Такая, какой не удостаивался ни один оратор за весь саммит.

Я подошёл к трибуне. Положил на неё руки — без бумажки, без суфлёра. Обвёл взглядом зал.

И заговорил.

— Господа. Коллеги. Представители народов мира.

Мой голос, усиленный микрофонами, разнёсся под сводами зала, отразился от стен, вернулся ко мне лёгким эхом. Я говорил по-русски, зная, что синхронисты уже переводят каждое моё слово на шесть официальных языков ООН.

— Я стою перед вами как лидер обновлённой России. России, которая пережила десятилетие хаоса и унижений. России, которая потеряла всё — кроме надежды. И России, которая намерена вернуть своё место в мире.

Я сделал паузу.

— Мы за полное сотрудничество с Организацией Североатлантического договора и Европейским союзом. Более того. Наша страна, пусть и не включённая в состав вашего оборонного блока, официально берёт на себя ответственность присоединиться к Пятой статье Альянса о коллективной обороне.

По залу пробежал шорох. Представители западных стран переглядывались, не веря услышанному. Пятая статья — святая святых НАТО. Нападение на одного — нападение на всех. И Россия, вечный противник, вечный «вероятный враг», добровольно вписывает себя в этот механизм даже без вступления?

— Любой, кто нападёт на страну Альянса, — продолжил я, чеканя каждое слово, — столкнётся не только со всей мощью НАТО. Но и с Российской Империей. Соединённые Штаты и Россия — два из самых сильных государств мира — будут вместе противостоять агрессору. Совместно с коалицией западного блока.

Я видел, как вытянулись лица делегатов Китая, Индии, Ирана. Они нервничали. И были правы. Мои слова звучали так, будто Россия окончательно вписывает себя в западный блок. Будто мы становимся частью того самого мира, который привык диктовать условия всем остальным.

Но это была лишь половина правды.

После ещё некоторых тезисов о проводимой нами политике я покинул трибуну под гром аплодисментов — вежливых, сдержанных, но аплодисментов. Западные дипломаты улыбались. Они думали, что выиграли. Что новый русский лидер — наивный дурачок, который зачем-то предложил им свою дружбу, не попросив ничего взамен.

Они ошибались.

Следующая неделя прошла в тайных переговорах.

Пекин. Дели. Тегеран. И множество других. Я летал из столицы в столицу, встречаясь с лидерами стран, которых Запад привык считать «проблемными». С каждым я говорил наедине, без протокола, без лишних ушей.

— Мои слова в ООН были адресованы не вам, — сказал я в Пекине, глядя в глаза китайскому лидеру. — Они были адресованы тем, кто должен поверить в нашу лояльность. Но вы должны знать правду. Россия не станет частью западного блока. Мы предлагаем вам другое. Скидки на ресурсы. Доступ к нашим военным технологиям. И — в перспективе — совместные действия по переделу сфер влияния.

Китаец молчал. Потом кивнул. Прагматичному человеку древнейшей цивилизации не столь были нужны мои слова, как гарантии. И он их получил.

В Дели разговор был похожим. В Тегеране — ещё более откровенным.

— Сейчас надо не высовываться, — объяснял я свою стратегию своим приближённым в поездках к делегатам. — Показывать всем, что ты их лучший друг. Разбрасываться ресурсами? Да. На короткой дистанции это выглядит как слабость. Как попытка купить дружбу. Но это лишь кратковременная мера. Скоро начнётся масштабный передел мира. И те, кто сегодня получит наши ресурсы по сниженным ценам, завтра окажутся нашими должниками.

Мне верили. Не потому, что я был убедителен. А потому, что я предлагал то, от чего невозможно отказаться. Ресурсы. Оружие. Будущий союз против общего гегемона.

Империя плела свою паутину.

Разумеется, несмотря на мои миролюбивые заявления, многие забеспокоились. Напряглись. Одна из стран слила мои истинные цели Альянсу, считая, что я по дурости раскрыл им все карты. Возможно, потому что они боялись.

Действительно. Пора имперских эпох и великих амбиций, казалось, ушла в прошлое. Мир привык к однополярности. К тому, что есть один гегемон, а все остальные — так, статисты. И вдруг из пепла восстаёт невиданный монстр. Колосс на глиняных ногах, Родина революций и нестабильности, страна, умеющая возрождаться, но не умеющая жить. Та, что постоянно умирает, чтобы восстать, а затем снова умереть. Так журналисты упражнялись в остроумии. Карикатуристы рисовали меня то в виде медведя с короной, то в виде Франкенштейна с молниями вместо волос. Политические обозреватели снисходительно поясняли публике: не волнуйтесь, это очередной русский блеф. Они всегда так. Покричат, помашут шашкой и успокоятся.

Разумеется, история давала им повод так выражаться.

Но словами мир не перестроить. И спорить с ними было бесполезно. Гораздо важнее было то, что их смешки выглядели довольно нервозно, когда речь всё же заходила о державе с шестью тысячами ядерных боеголовок. Особенно эта нервозность чувствовалась от бывших республик СССР.

И в этой суматохе, когда не все ещё понимали, что такое Новая Россия — НАТО, до того умиротворённое моими речами и подкупленное скидками на ресурсы, через несколько месяцев всё же стянуло дополнительные силы к нашим границам в Калининградской области. И это несмотря на протянутую им руку помощи в пятой статье.

Что ж. Пусть будет так.

Это был февраль 2000 года. Самый раз для того, чтобы продолжить военную компанию весной и летом, если защищающаяся сторона проявит слабость.

Я подыграл.

— Убрать полностью наши войска. Оголить границы анклава.

Генерал, стоявший передо мной с докладом, поперхнулся. Это был командующий Балтийским флотом адмирал Владимир Егоров — старый морской волк, привыкший держать оборону на море, а не играть в политические шахматы.

— Сэр… то есть, Ваше Величество… Вы уверены? Калининград — это наш форпост. Он со всех сторон окружён. С юга — Польша, член НАТО с девяносто девятого. С севера и востока — Литва, которая пока формально нейтральна, но уже стучится в двери Альянса. Единственная прямая связь с остальной Россией — море и воздух. Если мы уберём войска, то в случае нападения даже не сможем оперативно перебросить подкрепление по суше. Вся надежда на Балтийский флот и авиацию, но…

— Именно это и нужно, — перебил я. — Мы чётко покажем всему миру, кто является потенциальным агрессором.

Я говорил спокойно, но каждое слово падало как приговор.

— Калининград — идеальная ловушка. Представьте картинку, которую увидят зрители CNN и BBC: с одной стороны границы — танки, БТРы, системы залпового огня стран Альянса. Мощь, собранная в кулак. С другой — пустые КПП, открытые шлагбаумы, поля, укрытые снегом. Тишина. Мы беззащитны. И если от кого и будет провокация — так это от них. Пусть попробуют. Пусть войдут. А когда войдут — мы зафиксируем каждый шаг.

Я развернул карту Калининградской области на столе.

— Главное — сосредоточьте побольше телекамер вдоль всей линии соприкосновения. Польская граница — приоритет. Именно оттуда, скорее всего, ударят. Используйте все ресурсы для покупки статей в западных изданиях. Пусть их собственные журналисты приедут и снимут, как русский медведь спит, а НАТО скалит зубы у его берлоги.

Адмирал Егоров молчал. Я видел, как в его голове крутятся шестерёнки. Он был старым служакой, привыкшим к симметричным ответам. А тут ему предлагали оголить анклав перед лицом превосходящих сил противника, а не выставить соизмеримую группировку в противовес.

— Ваше Величество, — выдавил он наконец. — Калининград — это не просто территория. Это база Балтийского флота. Это наш непотопляемый авианосец на Балтике. Если мы уберём войска, что подумает Китай? Что подумают наши союзники по СНГ? Они решат, что мы проявили слабость.

— Я позаботился, чтобы коммунистическая партия Китая и другие наши партнёры внимательно следили за происходящим и делали правильные выводы. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Слабость — это когда ты не можешь ответить. А мы можем. И ответим. Но так, чтобы весь мир увидел: не мы это начали.

Он козырнул и вышел. А я остался стоять у окна, думая о том, что история — это шахматная доска. И тот, кто жертвует пешкой ради ферзя, часто выигрывает партию.

В течение следующих дней по всем новостным телеканалам мира транслировалась странная, тревожная картинка.

Вдоль всей южной границы Калининградской области, где наш анклав соприкасается с Польшей, были развёрнуты дополнительные силы НАТО. Танки «Леопард-2», БТРы, системы залпового огня. Солдаты в камуфляже, орудия, нацеленные на север, в сторону нашей территории. Альянс стянул туда внушительную группировку — якобы на «плановые учения». Никто не верил в это объяснение. Мощь, собранная в кулак у самых ворот Калининграда, говорила сама за себя.

С нашей стороны — ничего. Пустые КПП на погранпереходах Багратионовск, Мамоново, Железнодорожный. Открытые шлагбаумы. Заснеженные поля, над которыми ветер гонял позёмку. Тишина. Ни одного танка, ни одного БТРа. Только редкие патрули пограничников с лёгким стрелковым оружием.

Контраст был настолько разительным, что даже самые прозападные комментаторы терялись. Выглядело это так, будто силы Альянса вот-вот возьмут «Кёнигсберг» обратно. Бери — не хочу. Возможно, даже в самом смелом сне европейские державы прошлого не могли мечтать о таком шансе — столь перспективной возможности прорыва «жандарма Европы» на балтийском направлении.

Разумеется, наличие нашего ядерного оружия останавливало их от полномасштабного вторжения. Они не дураки. Они знали, что Балтийский флот приведён в готовность, а стратегическая авиация может быть в небе над анклавом в течение часов.

Но провокация? Провокация была вполне возможна.

Это и случилось в три часа ночи. На южном участке, в районе погранперехода Багратионовск, где польская граница ближе всего подходит к Калининграду.

Я проснулся за секунду до того, как зазвонил телефон. Сила внутри меня пульсировала тревогой, как натянутая струна. Я знал: что-то произошло.

— Ваше Величество! — голос в трубке дрожал. — Вторжение! Они пересекли границу Калининградской области! Колонна бронетехники движется вглубь нашей территории в направлении посёлка Пограничный!

Я встал. Оделся за минуту. Вышел в оперативный зал, где уже суетились военные, вглядываясь в экраны.

Картинка с камер наблюдения не оставляла сомнений. Колонна из танков «Леопард-2» и БТРов двигалась по заснеженной дороге вглубь нашей территории. Они уже прошли КПП, смяв шлагбаум, и углубились на несколько километров. Флаги на башнях танков — одной восточно-европейской державы, члена НАТО. Они это сделали.

— Ваше Величество, — адмирал Егоров, тот самый, что спорил со мной неделю назад, смотрел выжидающе. — Прикажете поднимать войска? Балтийский флот в полной готовности. Морская пехота может быть выдвинута в течение часа. Авиация…

— Действуйте, — ответил я. — Я тоже выдвигаюсь.

Я направился на посадочную площадку. Вертолёт уже ждал, винты вращались, поднимая снежную пыль. Я забрался внутрь, и машина взмыла в ночное небо, взяв курс на запад.

Светало.

Внизу проплывали огни городов, деревень, дороги. Где-то там, в самом западном уголке Империи, отрезанном от основной России сотнями километров чужой территории, сейчас творилось то, чего я ждал. Вторжение. Провокация. Проверка на прочность.

Тем временем в эфир уже летели сообщения. Войска НАТО вошли в калининградский посёлок. Россия бросила своих! Общество возмущалось — сначала шёпотом, потом во весь голос. Люди требовали ответа. Люди требовали крови.

Но мы уже получили то, что было нужно. Изображение. Доказательство. Агрессор зафиксирован.

Через час я и масштабная группировка вооружённых сил прибыли к окраине посёлка Пограничный, где разместились непрошеные гости.

Я спрыгнул с вертолёта прямо на ходу. Приземлился в снег поля, в десятках километрах от посёлка. Мои люди в Оплоте уже передали координаты. Враг подготовился основательно: он развернул батареи ПВО «Гепард» и «Пэтриот», выставил заслоны, организовал огневые точки. Их военные действовали грамотно, явно по заранее утверждённому плану. Они ждали колонну, ждали авиацию, ждали ответных ударов с моря. Они не ждали только меня.

Я развёл руки в стороны и закрыл глаза. Моя сила отозвалась сразу — не искрами, не сетью, а плотным, вибрирующим гулом, который шёл откуда-то изнутри, из-под сердца. Я выпустил его. Луч золотого света вырвался из груди вертикально в небо, пронзив низкую зимнюю облачность над Балтикой, и на мгновение всё вокруг залилось беззвучным, ослепительным сиянием. А затем небо ответило.

Молнии ударили сверху — не хаотично, не штормом, а точечно. Они находили цели за счёт ионизирующего воздуха над металлическими корпусами вражеских батарей. Я буквально чувствовал каждую вражескую боевую технику. Каждая батарея ПВО, зафиксированная моими людьми и подтверждённая моими ощущениями, получила свой разряд. Один удар — одна позиция. Свет бил вниз, как копьё, поставленное рукой мастера. Ни один жилой дом в Пограничном не пострадал. Я слышал, как взрывались боекомплекты «Гепардов», пусковые установки «Пэтриот». Они точно не ожидали такого ответа. Тем более — моего личного участия.

Через три минуты почти все развёрнутые средства противовоздушной обороны превратились в оплавленный лом. Небо над Калининградом стало нашим.

Я вернулся к вертолётам, занял место в головном Ми-8, и уже спешивший десант пошёл на снижение. Одновременно с двух направлений — от Багратионовска и со стороны Мамоново — ударили наземные группы. Бойцы с «Разрядами», поддержанные бронетехникой, начали теснить противника. Враг, лишённый прикрытия, ощетинился стволами, но был вынужден принимать бой в невыгодной для себя позиции. Хорошая игра, старая как мир: «мы ни при чём, это частная инициатива, частное командование действовало без санкции Брюсселя». Что ж, мы подыграли. Только по нашим правилам.

Мы вгрызались в их порядки с земли и с воздуха. Я шёл вместе с солдатами. «Разряды» в руках моих бойцов работали безупречно: выстрел — и танк глохнет, второй — и экипаж корчится на броне в параличе. Мы не убивали. Это был не жест милосердия. Камеры на шлемах некоторых наших бойцов и пары вертолётов фиксировали всё: Россия, ставшая жертвой провокации, отвечает с немыслимой, почти безумной сдержанностью. Кто после этого сможет обвинить нас в агрессии?

Порой из парализованных тел доносилась польская речь. Но также слышалась литовская, финская, даже немецкая. Создавалось впечатление, что сюда отправили не регулярную армию одного государства, а наёмный сброд под флагом страны, вытянувшей короткую спичку. Чтобы гнев падал не на весь блок, а на конкретного виновного — а тот в свою очередь оправдался бы «несносным подразделением из сборной солянки, нарушившей приказ». То есть уличены все, но никто не виновен…

Так или иначе, в течение дня мы оттеснили врага за линию границы. Ни одного убитого с нашей стороны. Почти ни одного — с их. Только парализованные, только оплавленная техника, только их позор — и камеры, которые зафиксировали всё до последней секунды.

Мы не преследовали оставшихся. Мы дали им уйти обратно на польскую территорию — тем, кто уцелел. Они должны были рассказать.

Реакция мира была предсказуема и стремительна.

Уже через несколько часов после завершения боя пришло официальное заявление от руководства НАТО. Альянс выражал «глубокую озабоченность» инцидентом, но подчёркивал: это была самовольная акция частного отделившегося командования, не согласованная с Брюсселем. Виновные понесут наказание. Инцидент исчерпан.

Всё правильно. Они выбрали подставного. Проверили им границы дозволенного. Откатились и сказали: мы ни при чём.

Но было уже поздно.

Восточные страны — Китай, Индия, Иран и их союзники — уже вовсю трубили о несоблюдении западным блоком прав на суверенитет. Оппозиционные партии в самих западных странах подхватили эту ситуацию, используя её как дубину против действующих правительств. «Смотрите, до чего довела ваша безответственная политика! Вы чуть не развязали войну с ядерной державой из-за авантюры в Калининграде!»

В НАТО прошли демонстративные увольнения. Пара генералов лишилась постов. Пара политиков лишилась мандатов. Козлы отпущения были назначены, уволены (и в будущем по-тихому устроены на новую должность).

Конечно, пошли разговоры о том, что «Великая Россия» в принципе допустила захват пусть одного, но посёлка в своём анклаве. Появились рассуждения, что она скорее слаба, нежели неагрессивна. Что новый лидер — пустозвон, неспособный защитить даже собственные границы.

Но вместе с этими разговорами всплывали видеозаписи.

Камеры зафиксировали всё. Вот колонна иностранная колонна пересекает границу Калининградской области в районе Багратионовска. Вот они входят в посёлок Пограничный. Вот русские солдаты отбрасывают неприятеля назад. А впереди всех иду я — и из моих рук вырываются потоки золотого света, обращающие в бегство хвалёную западную технику.

Не все записи были чёткими, какие-то снимали непосредственно бой, а какие-то общую картинку с дальнего расстояния. Но все разглядели главное: Россия могла дать отпор, но не стремилась к конфликту.

Мир замер в недоумении.

Я выступил с обращением на следующий день.

Прямой эфир. Все основные телеканалы мира. Я стоял в том же кремлёвском кабинете, откуда начал свой путь к власти, и смотрел в объектив камеры, зная, что на меня смотрят миллиарды глаз.

— Вчера в три часа ночи НАТОвские войска нарушили границу Российской Империи в Калининградской области. Мы отбили атаку. И непременно сделаем это снова, если подобное повторится.

Я сделал паузу. Дал им прочувствовать сказанное.

— Однако вы должны знать. Наши ядерные ракеты были приведены в полную боевую готовность. И уже нацелены на агрессора. Нам не важно, кто именно отдал приказ — Варшава, Париж, Лондон, Вашингтон, Брюссель. Кто проявил своеволие. Если вы неспособны держать свои вооружённые силы в узде — это ваша проблема. Не наша. И вы должны знать цену за отсутствие контроля.

Я чуть наклонился вперёд, приблизив лицо к камере.

— Мы не отказываемся от своих прошлых слов. Россия всё ещё считает себя союзником НАТО. Мы будем считать этот инцидент последним недоразумением в наших отношениях. Наш анклав останется без дополнительного военного контингента. Чтобы подчеркнуть наше миролюбие. Но если история повторится — нам придётся ответить. Кто бы ни совершил следующую провокацию. Ответ будет немедленным. Полным. И окончательным.

Я выпрямился.

— Спокойной ночи, дорогие партнёры.

Экран погас.

Спокойной ночи было в Калининграде и центральной России. А в Америке начинался рабочий день. Немного встряски тому полушарию не помешает.

Мои слова были услышаны.

В течение следующих суток пришло несколько звонков с извинениями. Из Варшавы, из Брюсселя, даже из Вашингтона. Голоса были вежливыми, тщательно подобранные слова — дипломатичными. Они «сожалели об инциденте». Они «надеялись на продолжение конструктивного диалога». Они «разделяли мою озабоченность».

Но войска от границ Калининграда они так и не убрали.

Что ж. Пускай. Время пройдёт, и это станет их токсичным активом. Сколько они ещё смогут убеждать мир и собственное население в том, что мы — потенциальная угроза, когда наш анклав практически беззащитен? Когда каждый спутниковый снимок показывает: с нашей стороны — ничего. Голое поле. Открытая граница. Только ветер и снег.

Что насчёт нашего ядерного оружия — я не оставил двусмысленности. Оно будет использовано в случае повторного вторжения. Мы закрепим эту информацию в умах всего мира. И тогда группировка НАТО у наших границ будет лишь раздражать население западных стран. Страшного возродившегося Мордора нет. Он только в головах у безответственных провокаторов.

Наши экономические соглашения — скидки на ресурсы, совместные проекты — поддержат эту идею. Мы будем лучшими друзьями. Самыми надёжными партнёрами. До поры до времени.

А мне тем временем наконец-то можно будет качественнее заняться внутренней политикой. Вернуться к реформам. К строительству того самого государства, ради которого я и был перенесён сюда.

Новая Российская Империя делала свои первые шаги.

И мир, затаив дыхание, смотрел на неё — кто с надеждой, кто со страхом, кто с плохо скрываемой злобой. Но смотрели все. А это и было главное.

Игра началась.

Однако…

Спустя неделю после этих событий мне приснился сон.

Я стоял в пустоте — не в комнате, не в поле, не на улице. Просто чёрное ничто, растянувшееся во все стороны, без стен, без горизонта, без неба. Тишина, в которой не было даже звука моего дыхания. А потом из этой тишины проступила она.

Девушка в алом. Та самая, что являлась мне раньше — размытая, далёкая, зовущая беззвучно, но не способная приблизиться. Теперь она стояла прямо передо мной. Чёткая. Настоящая. Её красное платье, слишком яркое для этого серого мира, колыхалось от ветра, которого я не чувствовал. Лицо — очень молодое, но в глазах горело что-то древнее. Что-то, что было задолго до меня. Так мне показалось.

Она улыбнулась — мягко и медленно.

— Нашла.

Одно слово. Всего одно. Но от него у меня похолодело внутри — не как от страха перед боем, а как от понимания, что нечто огромное, неотвратимое только что встало на рельсы и двинулось в мою сторону.

Улыбка её расширилась. Медленно, слишком медленно. Я не мог отвести взгляд. Что-то внутри меня кричало, что если отведу, случится нечто непоправимое. И от этого ещё страшнее.

Я попытался отступить — и не смог. Ноги не слушались. Тело онемело, как тогда, в прошлых снах. Но теперь я не просыпался.

Сверху полыхнуло.

Серое небо вспороли алые молнии — не золотые, как мои, а багровые, тяжёлые, густые, как венозная кровь. Они били не в землю, а в пустоту, высвечивая на мгновение силуэты. Огромные висящие высоко-высоко. Смутные и неясные выплывающие из багровых облаков, такие что я не смог разглядеть точно. Они не были похожи ни на самолёты, ни на спутники, ни на что. Чужие контуры. Чужая логика. Чужая угроза, которая висела над этим миром — и ждала.

Я не знал, что это. Но внутри, там, где жила магия, что-то сжалось в холодный узел. Сила, подаренная мне когда-то, не просто реагировала на угрозу. Она узнавала её.

Я проснулся в холодном поту. За окном занимался серый мартовский рассвет. Где-то внизу просыпалась Москва — обычная, шумная, ещё не знающая ничего. А в ушах у меня всё ещё звенело одно-единственное слово, произнесённое голосом, который я никогда не слышал, но теперь не смогу забыть.

«Нашла».

Глава 6

Середина и конец 2000-х прошли спокойно после провокации на границе. Внутри моей страны продолжался закладываться фундамент по модернизации.

Многие в мире нас по-прежнему называли мировой бензоколонкой. В западной прессе это звучало как насмешка. В реальности — как диагноз. Нефть и газ были нашей главной статьёй доходов, и это было и благословением, и проклятием. Благословением — потому что деньги текли рекой. Проклятием — потому что каждая тонна проданной нефти отдаляла тот день, когда Россия слезет с иглы.

Я понимал это лучше всех. Но я понимал и другое: слезать с иглы нужно не прыжком в пропасть, а по лестнице ступенька за ступенькой. И лестница эта должна быть построена из той самой нефти.

Цены на нефть в 2000-х активно росли — и это было нашим шансом. Бурный рост китайской экономики, индустриализация Юго-Восточной Азии, а также продолжающийся экономический рост в странах Европы. Мы продавали нефть по высоким ценам. И каждый доллар, каждый евро, каждый юань, полученный за баррель, теперь шёл не в кубышку олигархов, а в казну. А из казны — в будущее.

Будущее, где моей флагманской внутренней политикой стало строительство атомных электростанций.

Ведь электричество — это то, что нужно миру всегда. При любой власти. При любой экономике. При любом режиме. Западная Европа когда-нибудь может отказаться от нефти и газа. Китай может искать альтернативные источники. Но без электричества не работает ни один завод, ни один госпиталь, ни один сервер. Тот, кто контролирует электричество, контролирует всё.

Идея была проста и грандиозна одновременно: сделать энергию настолько дешёвой, чтобы ни одна страна мира не могла отказаться от неё. Подсадить всех на русскую розетку. Стать не бензоколонкой — а мировым генератором.

А потому в Сибири началась стройка века.

Почему Сибирь?

Равноудалённость. Простор. Оборона. Развитие дальних регионов.

Если строить сердце энергетики в центре страны, до него будет труднее дотянуться крылатым ракетам. Если построить его на западе — оно уязвимо для НАТО. На востоке — для Китая, который пока друг, но кто знает, что будет через двадцать лет.

Сибирь — это крепость внутри крепости.

И когда я объявил о проекте, мир рассмеялся.

— Россия строит атомные станции в Сибири?

— Там же вечная мерзлота!

— Это невозможно!

— Очередная русская утопия!

— ГУЛАГ на новый лад!

Я слушал это и молчал. Мне не нужно было оправдываться. Мне нужно было строить.

Девяностые оставили после себя бедное население. Людей, потерявших работу, веру и смысл. Те, кто не преуспел в бизнесе, не вписался в новую реальность, не желал вертеться и изворачиваться. Несмотря на приемлемые налоги и поддержку малого бизнеса и молодых предпринимателей, не каждый мог осилить Своё Дело. Простые люди искали понятную схему без лишний метаний. Им нужен был чёткий план. Работа. Зарплата. Будущее.

И я предложил им это будущее.

Командировка в Сибирь. Питание. Жильё. Достойная зарплата. Медицинская страховка. И что самое важное — альтернативная служба.

Начиная с середины 2000-го года молодой призывник мог отслужить либо год в армии, где я пока не успевал полностью решить проблему дедовщины… Либо три года в Сибири — на стройке века, с профессией в руках, с перспективой и уважением.

Военные ворчали. Генералы приходили ко мне с докладами:

— Ваше Величество, призыв сокращается! Армия теряет кадры!

— Армия теряет тех, кто и так к ней не лоялен. Тех, кто готов принести пользу иначе. — отвечал я. — Взамен Россия получит энергетическое доминирование. И, поверьте мне, это гораздо важнее.

Первые месяцы молодёжь да и все остальные смотрела на предлагаемую альтернативу с опаской. Сибирь. Вечная мерзлота. Стройка. Так ещё и три года за место одного. Звучало как ссылка.

Впрочем, многие решились. Их успех станет фундаментом для ещё более массового привлечения рабочих рук.

Однако я не отпускал вожжи и внешней политики. В 2001-м году я встретился с президентом Соединённых Штатов на саммите в Любляне.

Это была первая наша личная встреча. До этого мы обменивались нотами, поздравлениями, дипломатическими реверансами.

Буш-младший. Ковбой из Техаса. Человек, который делил мир на чёрное и белое, на своих и чужих, на союзников и «ось зла». Он смотрел на меня с любопытством — тот самый «русский колдун», о котором писали газеты, оказался реальным. Реальным и, кажется, не совсем соответствующим карикатурам.

Я говорил с ним о противоракетной обороне. Это был главный нерв наших отношений. Договор об ограничении ПРО, подписанный ещё в 1972 году, оставался краеугольным камнем ядерного сдерживания. Он делал нас прозрачными друг для друга, и в этой прозрачности был баланс. Ты видишь мои ракеты — я вижу твои. Ты знаешь, что я могу ответить — я знаю, что ты ответишь. Это был не договор о дружбе. Это был договор о взаимном страхе. И он работал.

Но теперь Америка хотела выйти из него. И я понимал, что это значит.

Если одна сторона строит противоракетный щит, она получает возможность нанести первый удар — и остаться безнаказанной. Она получает иллюзию неуязвимости. А иллюзия неуязвимости — это самая опасная иллюзия из всех.

Мы сидели в старом словенском замке, в комнате с высокими потолками и потрескавшейся лепниной. Буш — напротив меня, в кресле, закинув ногу на ногу.

— Господин президент, — начал я. — Вы знаете, Россия больше не враг. Холодная война закончена. Вы победили в ней. Но позвольте задать вам прямой вопрос.

Он кивнул, ожидая.

— Почему мы до сих пор смотрим друг на друга через прицелы? Если Советского Союза больше нет, если мы больше не враги — почему НАТО продолжает расширяться на восток? Вы обещали, что Альянс не продвинется ни на дюйм. Но с момента развала Союза в него вошли двенадцать новых стран. Венгрия, Польша, Чехия. Потом Румыния и Болгария. Потом Литва, Латвия, Эстония — республики, которые ещё вчера были частью нашей страны. А нас держите снаружи, словно мы изгои.

Буш чуть наклонил голову. Я продолжил:

— Россия — тоже европейская страна. Мы не что-то инородное для Западной цивилизации. Мы её часть. Мы не просимся в ваш дом на правах бедного родственника. Но я хочу понять: вы действительно считаете нас равными или просто терпите, пока это выгодно?

— Никто не говорит, что вы враги, — ответил он. — Мы ценим сотрудничество.

— Тогда давайте сделаем следующий шаг. — Я чуть подался вперёд. — Давайте рассмотрим вступление России в НАТО.

В комнате повисла тишина. Буш, кажется, не ожидал такого поворота.

— Полноценное членство, — продолжал я. — С правами и обязанностями. Без двойных стандартов, без тайных протоколов. Единый оборонный альянс от Ванкувера до Владивостока. Если мы союзники — давайте оформим это. Если мы друзья — давайте дружить открыто. Новая Российская Империя уже пообещала отреагировать на пятую статью НАТО о коллективной обороне как одна из стран Альянса, как союзник. Так почему бы не оформить это официально? Без страха. Без разделительных линий. Снимите этот вопрос раз и навсегда.

Он молчал несколько секунд. Потом медленно кивнул.

— Это интересное предложение. Очень... неожиданное. Я должен обсудить его с Конгрессом. С советниками. С нашими союзниками по Альянсу.

— Разумеется. — Я откинулся в кресле. — Я не жду ответа сегодня. Но я хочу, чтобы вы понимали: мы протягиваем вам руку. Мы готовы забыть прошлое. Мы готовы строить новый мир вместе. Но если вы отвергнете эту руку...

— Мы обязательно обдумаем это предложение, мистер Палпатар.

— Спасибо! Договор по ПРО — это не просто бумага. Это последняя стена между миром и хаосом.

Буш на словах не возражал. Казалось, мои слова попали в цель.

Позже, перед журналистами, он скажет фразу, которая облетит весь мир:

— Я посмотрел в глаза этому человеку и увидел там душу.

Очень сглаживающий жест. Очень дипломатичный.

Это стало надеждой на то, что все наши разногласия решатся.

К несчастью, через несколько месяцев США постигла трагедия.

11 сентября 2001 года.

Я помню этот день до деталей. Помню тусклый сентябрьский свет за окном и тишину, которая стояла в коридорах. А потом — крик помощника, распахнувшего дверь без стука.

— Ваше Величество! Включите CNN!

Случилось то, чего я ждал.

На экране горела башня. Чёрный дым вырывался из пробоины в стеклянном боку, расползался по небу, как чернила в воде. Комментатор срывающимся голосом перечислял версии: авария, случайность, ошибка пилота. А потом в прямом эфире, на глазах у всего мира, второй самолёт врезался во вторую башню.

Я смотрел, не отрываясь. Люди, запертые выше точки удара. Люди, прыгающие из окон — держащиеся за руки, падающие в пустоту. Чёрный дым, белый пепел, серый бетон. И рушащиеся башни — одна за другой, как гигантские костяшки домино.

Это была террористическая атака на Соединённые Штаты. Трагедия, унесшая почти три тысячи жизней мирных граждан. Самая страшная атака на американской земле со времён Пёрл-Харбора.

Я знал, что это случится. Знал из будущего, которое помнил фрагментарно, как сон. Знал, но не мог предотвратить. Не потому что не хотел — потому что любое предупреждение с моей стороны прозвучало бы как бред сумасшедшего или, что хуже, как признание в соучастии.

После шока пришёл гнев. После гнева — расчёт.

Террористическая организация Аль-Каида взяла на себя ответственность. Бен Ладен, скрывавшийся в горах Афганистана, стал лицом врага. И впервые в истории была активирована Пятая статья Североатлантического договора о коллективной обороне. Единственный раз за всё существование НАТО. Нападение на одного члена Альянса было признано нападением на весь блок.

А для меня пришло время показать Америке наше сочувствие, поддержку и союзничество. Показать, что мои слова в ООН и президенту Бушу — не дипломатический фарс. Что Российская Империя держит слово.

Мы предоставили Соединённым Штатам поддержку. Теракт против мирных граждан — это та черта, за которой нет ни политики, ни геополитических игр. Есть только общий враг. И я верил — или хотел верить, — что эта трагедия отрезвит американскую элиту. Что они увидят: мир сложнее, чем деление на «своих» и «чужих». Что настоящая угроза не в России, а в мировом терроре, который мы могли уничтожить совместными усилиями.

Мы открыли воздушные коридоры. Наши диспетчеры вели американские борта через российское небо — то самое небо, которое ещё недавно было закрыто для НАТО наглухо. Мы поделились разведывательной информацией о террористических сетях в Центральной Азии. Мы предоставили свои базы для транзита гуманитарных грузов. Мы координировали действия спецслужб — осторожно, дозировано, не раскрывая всех карт, но достаточно, чтобы американцы поняли: мы не играем в двойную игру.

Наша помощь была реальной. Ощутимой. Такой, какой и должна быть помощь союзника. Я лично дал указание военным и дипломатам: никаких проволочек, никакой бюрократии, никакого скрытого саботажа. Если мы союзники — пусть они это почувствуют.

И они почувствовали. Первые недели после терактов американские генералы смотрели на нас с осторожной благодарностью. Дипломаты писали в Вашингтон: русские не просто не мешают — они реально помогают.

Казалось, ещё немного — и мир действительно станет другим. Многополярным, но не враждебным. Разделённым, но не разорванным.

А потом в декабре они вышли из договора по ПРО.

Это был удар под дых. Не военный — политический. Не ракетный — символический. Но от этого не менее болезненный.

Я смотрел на расшифровку официального заявления Белого дома.

Три месяца. Всего три месяца прошло с момента терактов. Мы ещё не вывели самолёты из воздушных коридоров, мы ещё делились разведданными, мы ещё координировали действия спецслужб. А они уже приняли решение, которое сводило на нет все наши усилия.

Они разрывали договор. Односторонне. Без консультаций. Без предупреждения. Фактически — плевок в лицо союзнику, который только что помог вам в трудную минуту.

Я созвонился с президентом США. Сделал последнюю отчаянную попытку повлиять на пересмотр этого решения. Но в трубку он сказал мне следующее:

— Палпатар, друг мой! После 11 сентября главная угроза — не российские ракеты, а террористы и страны-изгои. Иран, Северная Корея, непредсказуемые режимы с ракетными амбициями. Противоракетный щит нужен не против России, а против тех, кто не играет по правилам. Договор 1972 года устарел. Он был подписан с государством, которого больше нет. А раз мы с Россией теперь друзья — зачем нам вообще договор, построенный на взаимном страхе? Давайте строить безопасность на доверии, друг мой.

«На доверии…»

Красивые слова. Лживые — но красивые.

Потому что если ты действительно считаешь нас друзьями, ты не выходишь из договора в одностороннем порядке. Ты садишься за стол переговоров. Ты предлагаешь новые условия. Ты обсуждаешь. Ты убеждаешь. А не ставишь перед фактом спустя три месяца после того, как мы открыли тебе своё небо.

Если бы они хотели защититься от Ирана и Северной Кореи — можно было строить щит вместе. Но они не предложили этого. Они просто вышли. Потому что дело было не в Иране и не в Северной Корее. И не в террористах Дело было в том, что после 11 сентября американская элита решила: нам позволено всё. Трагедия дала им карт-бланш. И они использовали его, чтобы закрепить своё глобальное доминирование.

Я не стал устраивать публичных истерик. Не стал разрывать дипломатические отношения. Не стал угрожать в прямом эфире. Я просто понял: наш жест доброй воли был воспринят не как шаг к союзу, а как слабость. Америка увидела, что Россия протянула руку, — и решила, что эту руку можно оттолкнуть.

Я мысленно вернулся в тот разговор с президентом США.

«— Я посмотрел в глаза этому человеку и увидел там душу» — сказал он тогда.

Я тоже смотрел в его глаза. И по какой-то причине отказывался видеть в них будущее, которое помнил к сожалению достаточно ясно. Я видел войну в Ираке. Видел расширение НАТО до наших границ. Видел цветные революции и базы ПРО в Чехии и Польше.

Наверное, где-то глубоко внутри я осознавал с самого начала: никакого вступления России в НАТО не будет. Конгресс не пропустит. Союзники не поймут. Да и сам Буш, каким бы искренним он ни казался тогда, не решится на шаг, который перевернёт всю архитектуру мировой безопасности.

Но предложить это было необходимо. Мы должны были протянуть ветвь мира — чтобы потом никто не сказал, что мы её не протягивали. Мы дали шанс — чтобы потом никто не обвинил нас в том, что мы хотели войны.

Мы не хотели. Мы хотели мира.

Но это было бы слишком хорошо.

Мира не будет. Будет только передышка. Длинная, нервная, полная подготовки.

Глава 7

И Россия готовилась.

2001–2003 годы стали временем, когда амбициозный атомный проект перешёл из стадии чертежей в стадию бетона, стали и первых оборотов турбин.

В эти годы стройка напоминала гигантский, хаотичный муравейник. Тысячи людей, сотни машин, круглосуточный шум. Но в этом хаосе уже проступал порядок. Первый реактор Ново-Обской АЭС — головной станции Сибирского кластера — должен был дать ток в рекордные сроки. Вначале инженеры неизбежно ночевали прямо на стройплощадке, в вагончиках, пропахших сваркой и машинным маслом. Параллельно возводился крупный жилищный комплекс, состоящий из десятков домов, спроектированных по строгим критериям комфорта и урбанистки. Товарный бизнес должен был подтянуться со временем, а пока рабочим предоставлялось всё необходимое, чтобы они не беспокоились ни за что, кроме работы. Я знал, что по первой могут быть проблемы в реализации и потому дал указание: никаких наказаний за срыв сроков, если срыв подразумевает устранение неучтённых ранее обстоятельств. Мы не строим ГУЛАГ. Мы строим будущее.

К 2003-му году партия молодых специалистов, набранная ещё в первый набор, уже завершала обучение и работала на объектах вместе с профессионалами. Они были молоды — 20–25 лет. Многие в самом начале приехали в Сибирь с одним чемоданом и со смутным ощущением, что это шанс. Им дали общежития, затем — квартиры в новых домах, построенных тут же, рядом со станциями. Дали зарплату, которая была выше средней по стране. Дали уважение — то, чего они никогда не чувствовали в девяностые, когда слово «инженер» звучало как насмешка.

И теперь они сами становились наставниками. Каждый из них брал по трое-четверо новичков и вёл их за собой — через чертежи, расчёты, технику безопасности, через ночные дежурства у пультов. Знание передавалось из рук в руки. Это было живое, почти семейное обучение молодых людей. Старшие помнили, как сами пришли сюда, и понимали, что новичкам нужно не высокомерие, а терпение.

Параллельно шла модернизация уже существующих станций — тех, что были построены ещё при Союзе. Смоленская, Курская, Ленинградская, Кольская. На них меняли оборудование, продлевали срок службы реакторов, повышали мощность. Это была менее заметная, но не менее важная работа. Мы не просто строили новое — мы спасали то, что можно было спасти и совершенствовали это.

Но саботажа было не избежать.

Те немногочисленные олигархи, расстроенные и бежавшие за границу в первые месяцы моего правления, не успокоились. Они сидели в Лондоне, в Цюрихе, в Нью-Йорке и вливали деньги в иностранные СМИ. Их было немного — критическое меньшинство, — но их голоса звучали громко. Через подставных журналистов, через блогеров, через «независимых экспертов» они вбрасывали в общество одни и те же тезисы:

«Палпатар строит концлагеря в Сибири!»

«Советская дубина возвращается!»

«Альтернативная служба — это обман, на самом деле там рабский труд. Вечная мерзлота, колючая проволока, пайка хлеба!»

Это была ложь. Но ложь, умело упакованная в заботу о правах человека.

Я не запрещал эти публикации в нашем инфополе. Не потому что не мог, а потому что понимал: запрет сделает эмигрантов героями, борющимся за правду. Вместо этого я дал указание открыть наш Сибирский проект для журналистов. Приезжайте. Смотрите. Снимайте. Говорите с людьми. Хотите увидеть концлагерь? Вот вам пропуск. Покажите миру.

Первые западные корреспонденты приехали в Сибирь, ожидая увидеть мрачных зэков под охраной автоматчиков. Но они увидели сосредоточенных молодых ребят в спецовках, которые весело болтали и смеялись на перекурах. Увидели столовые с нормальной едой. Увидели общежития, похожие на студенческие кампусы. И — что самое убийственное для пропаганды — увидели улыбки.

Они брали у ребят интервью. Те отвечали, что рады чувствовать сопричастность к такой крупной стройке. Для них Россия возвращалась не на словах, а на деле. И они строили фундамент этого возвращения.

Поток негатива не иссякал, но был тише, когда я напоминал в закрытых кабинетах о нашей поддержке США после терактов одиннадцатого сентября, где мы показали себя союзниками Запада. От этого критика со временем становилась неудобной, носила ограниченный характер и постепенно затухла несмотря на мощный всплеск. Хотя, я понимал, то ли ещё будет…

И вот, энергетика в стране улучшалась и удешевлялась. Новые кабели протягивались по всей России — от Сибири до Урала и Дальнего Востока. От Урала до центра. От центра до северных и южных окраин.

С 2003 года первые реакторы работали стабильно в промышленном режиме.

Я помню, как мне впервые доложили об этих существенных результатах. И я прибыл на объект. Реактор номер один вышел на полную мощность и начал подавать ток в общую сеть. За ним, словно лампочки на новогодней ёлке, начали зажигаться остальные — второй, третий, четвёртый.

Это было похоже на чудо. Чудо, достигнутое кропотливой работой. Труд сотен тысяч людей, которые со временем поверили в проект так же, как в него поверил я.

Стоимость электричества для местного населения упала вдвое. Затем — втрое. Коммунальные платежи, которые ещё недавно были неподъёмным бременем для простых семей (особенно в деревнях, сёлах и мелких городах), превращались в формальность. Люди впервые за многие годы почувствовали: государство не берёт. Государство даёт.

Тогда-то сарафанное радио заработало по-настоящему. Те, кто приехал в Сибирь первыми, рассказывали родственникам. Звонили друзьям. Они говорили: здесь есть работа, здесь есть жильё, здесь строят что-то настоящее. Люди начали приезжать сами, без вербовщиков как раньше, без квот, без дополнительной рекламы. И вместо службы в армии.

Строящиеся города обрастали всё новой привлекательностью. Не только технической — человеческой. Открывались кафе, школы, больницы. Молодые семьи мало-помалу заводили детей. Улицы, бывшие просто бетонными проездами между стройплощадками, получали названия. Сибирь переставала быть местом так называемой «ссылки» в обсуждениях скептиков на кухне. Она становилась местом надежды.

А вместе с надеждой приходило и новое ощущение — ощущение, что мы строим не просто электростанции. Мы строим новую страницу истории. Символ возрождающейся цивилизации.

Старую, ещё советскую Россию, с её бензоколонкой и пустыми полками, вспоминали всё реже. Её место постепенно занимала Новая Российская Империя — та, что светилась по ночам ярче всех, как новогодняя ёлка, видимая из космоса.

Китай тем временем также оказался в полном восторге.

Экономика Поднебесной росла как на дрожжах. Заводы, города, закладываемые на будущее скоростные магистрали, — всё требовало энергии. И мы готовились дать её в нужном объёме. Кабели, протянутые на восток ещё до завершения строительства первой очереди, стали символом нового союза — не бумажного, а самого что ни на есть материального. Теперь по ним бежал ток — пока ещё ограниченный, но с каждым месяцем он всё нарастал.

Китайцы инвестировали в проект и имели в нём солидную долю. Им нужна была стабильность, и мы её обеспечивали.

Моя политика приносила свои плоды. Но на внешнем контуре не всё было столь гладко.

В марте 2003 года Америка вторглась в Ирак.

Предлог был чудовищным в своей наглости. Государственный секретарь Пауэлл тряс пробиркой с белым порошком на заседании Совета Безопасности ООН, утверждая, что это — доказательство биологического оружия Саддама Хуссейна. И что эта страна также повинна в гибели гражданских во время теракта 11 сентября, произошедшего в Америке.

Пробирка. Одна пробирка — и целая страна обрекалась на кару.

Но никакой связи между Ираком и Аль-Каидой не было. Это подтверждали все разведданные, включая наши. Но американцам не нужны были доказательства. Им нужен был повод. Ирак — вторая по величине нефтяная держава Ближнего Востока. Ирак — неподконтрольный, строптивый, уже битый в 1991-м и 1998-м, но так и не сломленный. Ирак, который просто хотел жить своей жизнью. А Америке нужны были рычаги влияния на нефтяной сектор.

Американские элиты превращали трагедию 11 сентября в инструмент геополитики. Три тысячи погибших американцев стали разменной монетой в игре за ресурсы. И это было самая циничная игра, что я видел.

Когда американцы предложили нам присоединиться к коалиции, предлагая мне подтвердить свою лояльность, я ответил прямо:

— Вы активировали Пятую статью НАТО после терактов — мы поддержали вас в Афганистане, так как сами имели прямые доказательства причастности Аль-Каиды. Но Ирак не имеет к 11 сентября никакого отношения. Вы не представили убедительных доказательств. Лишь пробирку с сомнительным содержанием. Мы не отказываемся от партнёрства. Но Российская Империя не будет учувствовать в этой авантюре.

Вот тогда, я думаю, они окончательно поняли: мы — не послушные собачки. Мы — не вассалы. Не пешки. И это понимание их испугало.

С этого момента началась необъявленная война против нас. Пока — тихая, подковёрная, в основном чужими руками. Цветные революции, финансирование оппозиции, информационные кампании. Они не могли ударить нас в лоб. Но они могли наносить болезненные уколы. Они могли расшатывать нас изнутри. В том числе изнутри постсоветского пространства.

Первой ласточкой стала Грузия. Ещё в конце 2003 года, буквально через несколько месяцев после того, как мы отказались от участия в иракской авантюре, там грянула «Революция роз». Эдуард Шеварнадзе, старый советский аппаратчик, был смещён под восторженные крики толпы и при активной поддержке западных НКО.

Само собой, причина произошедшего была проста и знакома до боли: тотальная коррупция, клановость и нищета. Парламентские выборы 2 ноября 2003 года были откровенно сфальсифицированы в пользу правящего блока, что стало последней каплей. Оппозиция вывела людей на улицы, и когда Шеварднадзе попытался ввести чрезвычайное положение, даже элитные подразделения полиции отказались его поддержать. Он остался без силовой опоры. Говорить было нечего, иностранное вмешательство легло на невероятно благодатную почву. Но не гарантировало принести благо само по себе.

В январе 2004 года к власти пришёл Михаил Саакашвили — молодой, амбициозный, получивший образование в США. Он смотрел на Запад с обожанием, а на Россию — с плохо скрываемой враждебностью. Практически сразу новая грузинская власть начала проводить политику, направленную на вступление в НАТО и Евросоюз. Наших миротворцев в Южной Осетии и Абхазии начали методично выдавливать, провоцируя на ответные действия. Мы решили проявить сдержанность, надеясь, что постепенно Грузия увидит выгоду прозрачных перспектив сотрудничества, а не конфронтации.

Но главным ключом к нам стала Украина. Единственная постсоветская страна, которую не захлестнули гражданские или территориальные войны 90-х годов. Ей воистину повезло. Но, быть может это и не позволило ей пересобраться, нащупать свою идентичность вне хрупкого мировоззрения «мы не Россия». Самая перспективная страна после развала СССР — с плодородными землями, с промышленностью, с выходом к морю. Она могла бы стать новой доминирующей силой в Восточной Европе. Но у неё не было правителя с амбициями. Все страны помаленьку выходили из 90-х, но 90-е никак не выходили из Украины.

Тем не менее, она занимала выгодное положение. Её качало от востока к западу. К востоку — по культуре, по крови, по языку. К западу — по мечте о красивой жизни, о европейских витринах, о свободе. Но этому уровню жизни следовало сначала соответствовать, к чему они стремились довольно хило. А такие «амбиции без амуниции» обещали постепенно привести её к специфичному виду зависимости.

Нынешний президент Украины, Янукович, был пророссийским ровно настолько, насколько это было выгодно ему и его окружению. Он балансировал между Москвой и Брюсселем, извлекая максимум из обеих сторон. И я его не винил. Это был расчёт, достойный капиталиста и прагматика. Он брал наши кредиты, наши скидки на газ, наши технологии для поддержания постсоветской инфраструктуры — и одновременно вёл переговоры об ассоциации с Евросоюзом.

Однако колоссальной проблемой также была коррупция. Чудовищная, разъедающая страну изнутри сильнее, чем можно было представить. Но я смотрел на это трезво: Украина не была уникальна. То же самое творилось у нас в 90-е. То же самое творилось бы и сейчас, не возьми я власть в свои руки. Российская Империя — это не рай на земле. Это просто система, в которой воровство не могло искорениться полностью. Но больше не убивало нашу страну, давая гарантию возмездия недобросовестным деятелям.

Стоит отметить, что я не строил иллюзий внутри своего государства. Пока идёт развитие, пока идёт стройка, пока Россия обрастает влиянием и могуществом, мой принцип оставался простым: коррупцию невозможно искоренить на 100%. Но я значительно подавил её. А то, что контролировать было сложно, то подвергалось простому принципу: коли невозможно загубить коррупцию до основания, то пусть воруют хотя бы на прибылях, а не на убылях. Пусть набивают карманы на РАСТУЩЕМ пироге, а не на том, что ведёт к разрушению. Я прекрасно понимал, что это не добродетель. К сожалению, это циничная математика, которую если ты отвергаешь — отвергает тебя и уходит в самоволку. А потому, эта математика работала.

Но это не могло работать у тех, кто сыпал бесконечными обещаниями, не имея реальной воли к действию.

В 2004 году, также как и в Грузии, на Украине прошли выборы. Несмотря на подозрительные взгляды западных соседей, я не вмешивался — ни один российский след не должен был быть найден. И в итоге победил прозападный кандидат. Его победу назвали «Оранжевой революцией». Но я знал: революция — это когда меняется система. А здесь просто сменилось лицо.

Логика заработка для Украинских элит осталась той же. Выгода, предлагаемая обеими сторонами, Россией и ЕС, была той же. А потому Украина продолжала оставаться транзитом, мостом, буфером. Что устраивало всех.

Пока что.

Я поздравил новое руководство и предложил участие в нашем атомном проекте. И, нащупав нужные каналы, воспользовавшись некоторым влиянием внутри элиты, даже несмотря на якобы прозападный толк нового руководства… Украинская энергосистема в конечном итоге начала интегрироваться с российской. Для народа это было несомненной выгодой, а для элиты — возможность забирать на прибылях, а не убылях, что куда безопаснее.

Кабели прокладывались, инвестировались колоссальные бюджетные деньги в наши реакторы, ток бежал через границу — дешёвый, стабильный, русский.

ЕС, конечно, снова ворчал. Но Украина заверяла: это для зелёного перехода. Они якобы собирались постепенно замещать свои электростанции нашими, чтобы затем перейти на альтернативные источники. Тогда это ещё не было таким мейнстримом, как было позже в моей истории. Но Украина смогла продать это как прогрессивные стремления к экологической стабильности. По крайней мере в пределах своей страны. А что уж там Россия…

А мы, по их концепции, брали экологические риски на себя, на своей территории. Что ж, благодаря моему предложению, я помог им усидеть на двух стульях.

Выгода была слишком очевидна.

И так 2004-2007 года стали ещё одной существенной волной по расширению электросети. Шаг Украины подтолкнул другие постсоветские страны воспользоваться нашим предложением по частичному замещению их энергетики нашей, более дешёвой. Российский рынок для них всё ещё оставался одним из самых перспективных. Империя скупала почти все товары, какие только не предлагали наши братья. Ведь на Европейском рынке они зачастую были не конкурентно-способны и облагались пошлинами, дабы не задушить саму Европейскую экономику дешёвыми среднеазиатскими ценами. И Сибирский проект мог помочь им сосредоточится на чистом производстве товаров для нас без издержек обслуживания собственных станций. Опять же, пока частичного…

И тогда же совершенно иной фундамент, заложенный в первые годы моего правления, также начал приносить плоды, которые ощутил на себе каждый житель Империи. Налог в 1% для бизнеса и наследственная пенсия были лишь вершиной айсберга. К 2007 году стало окончательно ясно: мой план по превращению России в «тихую гавань» для капитала работал.

Пока западные страны увязали в болоте Ирака и Афганистана, а их экономики лихорадило от бесконечных кризисов, присущих строго рыночным системам, в Россию хлынул иностранный капитал. Не спекулятивный, когда твой ВВП во многом завязан на финансовых инструментах, а тот, что строит заводы и создаёт рабочие места. Иностранные корпорации всё чаще открывали здесь производства, потому что это было выгодно как нигде в мире. Энергия была почти бесплатной, налоги — символическими, а рабочая сила — становилась всё более образованной. Наши инженеры и учёные, которые ещё вчера уезжали на Запад, теперь возвращались, ведя за собой целые технологические стартапы.

Не столько я сам, сколько созданная среда нарастающего чувства безопасности и комфорта, — побудили предпринимателей делать ставку на инновации. И те не прогадали.

Один успех тянул за собой другие. Именно в эти годы были заложены основы для будущего технологического доминирования. Мы вкладывали солидные средства в микроэлектронику, пытаясь сократить отставание от Запада. Да, как я и говорил, догнать их во всём было почти невыполнимой задачей. Но к 2007-му году у нас появились свои чипы, свои процессоры — пока не самые мощные и занимающие больший размер в технологических устройствах, делая те недостаточно компактными. Но это уже были полностью наши разработки.

Параллельно с этим мы совершили рывок в гражданском авиастроении. Первый полёт нашего нового лайнера «Суперджет-100» состоялся именно в эти годы, и он был на 70% укомплектован отечественными деталями — немыслимый показатель для страны, которая ещё недавно только распродавала советское наследство.

Но, в отличие от многих технологичных стран современности, мы не игнорировали и базу нашего нарастающего могущества.

А потому сельское хозяйство также переживало настоящий ренессанс. Мы не просто обеспечили продовольственную безопасность, мы стали одним из крупнейших экспортёров зерна в мире. Понятие «продовольственная база мира» переставало быть мечтой, превращаясь в стратегию. Огромные элеваторы на юге страны, модернизированные фермы, возрождённые колхозы — это была тихая революция, которой не так здорово хвастаться, но отлично чувствовали простые люди. Полки магазинов были заполнены своими качественными продуктами. Эпоха пустых прилавков окончательно ушла в прошлое.

Но главным социальным прорывом стало жильё. И теперь не только в Сибири, пусть Сибирь и дала толчок. Запущенная в 2005 году программа «Доступное жильё» стала крупнейшим строительным проектом со времён хрущёвской оттепели. Миллионы семей, десятилетиями ютившихся в тесных «хрущёвках» и ветхих бараках, получили новые квартиры. Ипотека, субсидируемая государством из сверхдоходов от нефти и атома, была смехотворно низкой. И это была не просто социалка.

Ведь, не важно, сколь великолепны или скромны были наши прорывы, без одного важного аспекта это всё не имело бы никакого значения. И произошло самое главное. Молодые семьи начинали рожать детей чаще, потому что у них был дом и уверенность в завтрашнем дне.

Именно в эти годы, которые прозвали сытыми нулевыми, в обществе окончательно укрепился тот самый запрос на стабильность и сильную руку. И это сделало мою власть и проводимую мной политику незыблимой. Люди видели: да, налоги низкие, но казна полна. Да, Император местами правит железной рукой, но социалка работает как часы. Да, у нас не получилось быстро догнать Европу по уровню потребления, но у нас получилось то, что не получалось у них. Результат был на лицо: пенсия не исчезает, а наследуется, работа и деньги есть, медицина лечит, а не калечит, образование снова в цене.

В первой половине 2000-х годов российский паспорт снова стал активом, а не обузой. Многие жители постсоветских стран снова выбирали нас для переезда и начала новой жизни с перспективным будущим. И когда на горизонте замаячил кризис, я знал, что мы встретим его с гораздо более прочным фундаментом, чем любая другая страна мира.

Однако чем заметнее становились наши успехи, тем жёстче действовали наши оппоненты.

В конце 2006 года, когда мы заключили очередное соглашение с Украиной о совместной модернизации энергосистемы, американское посольство в Киеве активизировалось как никогда. В украинскую прессу хлынул поток публикаций о «русской угрозе». Мол, интеграция с Россией приведёт к потере суверенитета. Мол, Палпатар хочет превратить Украину в свою колонию. Это была та же песня, что и с Сибирью. Но теперь её пели без стеснения, на украинском языке и с гораздо большими бюджетами.

Когда же наша программа «Доступное жильё» начала давать результаты, Госдеп обвинил Россию в «нарушении прав человека» при строительстве новых микрорайонов в Сибири. Якобы мы используем «принудительный труд» на стройках. Те же самые олигархи, что сбежали за границу, снова профинансировали серию репортажей на CNN и BBC. Только в этот раз деньги на это дело не экономились. На наши предложения вновь убедиться в благоустройстве создаваемой и расширяемой инфраструктуры, — Запад отвечал, что мы ведём журналистов по заранее «причищенным» объектам, не имеющим ничего общего с реальным положением работников. При этом, они ссылались на многочисленные закрытые территории, куда посторонним доступ был строго воспрещён. Хотя подобное имелось на каждом объекте стратегического значения и в каждой стране, нам приписывали сокрытие жестоких судеб «каторжан».

Далее американский Конгресс выпустил доклад о «недобросовестной конкуренции со стороны России». Мол, наш 1% налога — это демпинг, разрушающий мировую экономику. В Европе тут же подхватили: несколько депутатов Европарламента предложили ввести «компенсационные пошлины» на товары из России, а также ограничить на нашей территории свою предпринимательскую деятельность. Обоснование заключалось в том, что Россия с её историческим прошлым и имперским строем может в любой момент национализировать предприятия. Как сделала это во времена гражданской войны прошлого века, когда новое руководство страны присвоило себе все технологичные мощности того времени, отказавшись возмещать долю иностранным инвесторам.

Конечно, сейчас был не 1917-й год. И ни что не указывало на то, что история повторится. Россия была на подъёме, а не в кризисе. Однако исторический инцидент по жесточайшей национализации существовал. А значит он мог повториться в любой момент. В их логике, по крайней мере.

Европейский бизнес взвыл, но ничего не мог поделать. Я же мог лишь продолжать гнуть свою линию. Ведь если они отказывались от выгоды, её подхватывали другие. При уходе некоторых компаний их активы скупали наш развившийся бизнес, а также постепенно входящие компании Средней Азии.

И тем не менее, этот удар не прошёл без следа. Да, в условиях рыночной экономики выгодоприобретатель всегда найдётся. Но чем больше государство, тем болезненнее были все эти перестановки. Стране нужны развитие и стабильность, а не внезапная потеря рабочих мест. В моём планировании было очень важно опираться на складывающийся фундамент. Если же он был способен дать трещину — то он становился токсичным активом и сомнительным источником роста. Менять кладку первых этажей весьма болезненно, когда на его фундаменте уже строится с десяток сверху.

Наше терпение кончалось.

И далее США вошли в игру собственноручно.

Когда мы завершили прокладку очередных кабелей в Китай и расширили контракты на поставку электроэнергии, американцы нанесли удар. Но не по энергетике, а по нашей промышленности. США внезапно заблокировали крупный контракт на поставку российского титана для компании Boeing. Формальным предлогом стало «нарушение патентного законодательства». Реальная причина была проще и циничнее: наш титан, производимый корпорацией «ВСМПО-Ависма», был дешевле и качественнее американского. Россия контролировала около трети мирового рынка титана, и это не давало покоя американским конкурентам. Мы потеряли несколько миллиардов долларов. Пришлось экстренно переориентировать поставки на Китай и Индию, что в очередной раз заняло время и стоило нервов.

К концу 2006 года стало очевидно: нас планомерно выдавливают из глобальной экономики. Не мытьём, так катаньем. Не прямыми санкциями, так репутационными атаками. Только мы запускали новый проект — как тут же находился повод для критики. Только мы заключали выгодный контракт — как тут же американские лоббисты блокировали его через своих союзников. Это не было похоже на скоординированную кампанию — скорее, на инстинктивную реакцию хищника, который чувствует, что добыча ускользает. Но от этого было не легче.

А затем последовал удар, который я не мог проигнорировать. В начале 2007 года, американский Конгресс внёс законопроект о «защите энергетической безопасности Европы». Суть его сводилась к одному: запретить европейским странам покупать российскую электроэнергию сверх определённой квоты. Под предлогом «заботы» и «диверсификации источников». На деле — это была попытка задушить наш атомный проект, ограничить его лишь на странах СНГ и Китае, и лишить очередного невероятно прибыльного рынка сбыта.

Европа колебалась. И я не стал ждать. Я должен был склонить чашу весов лично и убедить Европейцев сохранить выгоду. Мой тур начался с Берлина, продолжился в Париже и Риме, а закончился там, где американское влияние было слабее, а нужда в дешёвой энергии — острее. Я летел в Софию.

Болгария была беднейшей страной Евросоюза. Для неё наш атомный проект был не просто выгодой — вопросом выживания. Именно здесь, в стороне от богатых столиц, я должен был встретиться с премьер-министром и лидерами балканского бизнеса.

Переговоры прошли успешно. Мы ударили по рукам. Болгария обязалась не поддерживать американские квоты в обмен на ещё более выгодные условия по энергопоставкам. Я вышел из правительственного здания в приподнятом настроении.

Кортеж ждал. Я сел в машину. И в этот момент мир взорвался.

Выстрел. Не из пистолета — из снайперской винтовки. Пуля ударила в бронированное стекло в сантиметре от моего виска. Стекло выдержало, но пошло трещинами. Второй выстрел — в колесо. Машину занесло. Охрана открыла ответный огонь.

— Снайпер! На крыше!

Я выбил дверь и выкатился наружу. Вокруг — паника. Мои люди рассредотачивались, прикрывая меня. Я вскинул голову и увидел его — тень на крыше торгового центра. Он уже перезаряжался.

Я не дал ему выстрелить снова. Молния сорвалась с ладони, прочертила воздух и ударила в край крыши. Бетон взорвался крошкой. Тень исчезла.

Через три минуты снайпера взяли. Он был мёртв — не от моей молнии. Я сильно ранил его. И было вопросом времени, когда мои люди схватят его. А потому он умер от яда в зубе.

Болгарские власти клялись, что ничего не знали. Я им верил. Эта страна была слишком слаба, чтобы плести такие интриги. Зато я знал, кто мог профинансировать убийство Императора. Те, кому моя энергия мешала больше всего.

Я не стал раздувать скандал. Я просто покинул Болгарию в тот же вечер, оставив за спиной подписанный контракт и тело наёмника. А в мыслях — холодное, стальное понимание:

Теперь они пытаются меня убить. Значит, я на правильном пути.

Мой тур по Европе сработал. Законопроект в ЕС не прошёл. Европейский бизнес, уже плотно сидевший на нашей дешёвой энергии, продавил своих политиков. Одно дело — вывести заводы из России, вернув рабочие места домой. Это им даже нравилось. Но перекрыть дешёвую энергию для предприятий, работающих на самой территории Европы, означало зарезать курицу, несущую золотые яйца.

Впрочем, сам факт таких действий США был красноречивее любых слов. Нас пытались задушить. Не танками, не ракетами — законами, санкциями, репутационными атаками. И с каждым годом, с каждым нашим успехом, эта удавка обещала затягиваться всё ту же.

Да, сейчас Европу не продавили. Но это не могло длиться вечно. Рано или поздно, нашим западным соседям пришлось бы уступить.

Впрочем, это не было игрой в одни ворота. В нулевые Соединённые Штаты дискредитировали себя настолько, что это стало очевидно даже слепым.

Афганистан завяз. Ирак погрузился в хаос. Цветные революции, устраиваемые США, приносили не демократию, а нестабильность. Исход становился очевиден. Каждая американская интервенция заканчивалась одним и тем же: кровь, разруха, коррупция новых властей и откат к худшему. Они приходили, обещая новую лучшую жизнь и свет демократии, а оставались как оккупанты, либо ставили своих людей, дабы обеспечить транзит желаемых ресурсов в Штаты. И на фоне этого лицемерия — бесконечные речи о правах человека, о свободе, о демократии, которые насаживались бомбами, — вызывали всё большее раздражение.

Мир устал. Это чувствовалось в кулуарах саммитов, в частных разговорах, в осторожных намёках союзников. Все хотели альтернативы. Но никто не решался сказать вслух.

И это стало для меня сигналом. Возможностью переменить ход вещей. Чувствуя нарастающую мощь Новой Российской Империи. Не только из отчётов, а из реальных модернизаций и строек…

И я решился. Пришло время дать миру эту самую альтернативу.

Ведь наша собственная чаша терпения тоже переполнилась. Они не слышали меня, когда я предлагал союз. Меня не слышали, когда я предупреждал о последствиях. Мою помощь после 11 сентября восприняли как слабость и повод нанести удар в спину — выйти из договора по ПРО. Мои попытки договориться о вступлении в НАТО были отвергнуты даже без обсуждения. Моих соседей методично отрывали от меня через цветные революции, финансируемые из-за океана. А теперь ещё и пытались задушить экономически — санкциями, пошлинами, квотами, репутационными атаками. Каждый наш успех встречал шквал обвинений. Каждый наш проект — попытку блокировки. Каждый наш шаг вперёд — окрик из-за океана.

Я понял: молчание больше не работает. С нами говорят только с позиции силы. Значит, пора напомнить, что сила у нас тоже есть. Не для конфронтации — для того, чтобы нас наконец услышали. Чтобы те, кто устал от американского диктата, знали: альтернатива существует. И чтобы те, кто привык диктовать, поняли: этот номер больше не пройдёт.

И тогда я решил: хватит. Пусть они услышат меня там, где не смогут заткнуть.

10 февраля 2007 года проходила Мюнхенская конференция по безопасности.

Я вышел на трибуну в зале отеля «Байеришер Хоф». Зал был полон — министры, генералы, дипломаты, журналисты. Элита западного мира. Они сидели передо мной рядами. Те самые люди, что ещё недавно решали судьбы континентов, не спрашивая ничьего мнения. Теперь они ждали. Ждали, что скажет русский Император, о котором ходили легенды — от бредовых до пугающе близких к истине.

Я положил ладони на кафедру и обвёл их взглядом. Без бумажки. Без суфлёра. Без страха.

— Уважаемые дамы и господа. Наша конференция называется «Глобальные кризисы — глобальная ответственность». И я хочу говорить предельно откровенно. Именно так, как я чувствую.

Я выдержал короткую паузу. Тишина стала абсолютной.

— Для современного мира однополярная модель не просто неприемлема. Она невозможна. В ней нет места ни справедливости, ни демократии. Есть только диктат. Диктат одной страны, которая шагнула за свои национальные границы во всём — в экономике, в политике, в гуманитарной сфере. И навязывает другим государствам свою волю. Кому это понравится?

Я видел, как американская делегация напряглась. Кто-то отвёл глаза. Кто-то начал что-то записывать.

— Сегодня мы наблюдаем почти ничем не сдерживаемое применение военной силы в международных делах. Одна страна, Соединённые Штаты, выходит за пределы своего законодательства, за пределы международного права. Сначала — Югославия. Бомбардировки Белграда под предлогом гуманитарной интервенции. Потом — Ирак. Вторжение без санкции ООН, без доказательств. С пробиркой. Где теперь этот Ирак? Где его стабильность? Где демократия, которую вы обещали принести?

Я повысил голос, но ровно настолько, чтобы он зазвенел, а не сорвался.

— Нам говорят о демократии. Но при чём здесь демократия, когда решение о бомбардировках принимается в узком кругу, без обсуждения, без мандата? Нам говорят о свободе. Но свобода — это не вседозволенность. Свобода — это ответственность. Теперь о расширении НАТО. Нам обещали, что Альянс не продвинется на восток ни на дюйм. Где эти обещания? Кто сегодня помнит о них? В 1999 году в НАТО вступили Польша, Чехия и Венгрия. В 2004-м — сразу семь государств: Болгария, Румыния, Словакия, Словения и три бывшие советские республики — Литва, Латвия и Эстония. Вы придвинули свои базы вплотную к нашим границам. Вы включили в блок страны, которые ещё вчера были частью нашей истории. А нас уверяли, что расширения не будет. Нас просто обманули.

Я обвёл взглядом зал, останавливаясь на лицах представителей стран Восточной Европы.

— Нас пытаются убедить, что НАТО — это оборонительный союз? Но против кого вы обороняетесь, придвигая свои базы к нашим границам? Против террористов? Против Ирана? Или всё-таки против России?

Зал замер. Даже охранники у дверей, кажется, перестали дышать.

— Теперь о разоружении. Договор по противоракетной обороне был краеугольным камнем системы международной безопасности. Мы предлагали сотрудничество. Мы предлагали вместе строить новую архитектуру. Но наши предложения были отвергнуты. Нам сказали: «Это не против вас». Но мы-то знаем цену таким заверениям. Россия — страна с более чем тысячелетней историей. Мы не нуждаемся в менторах. Мы не нуждаемся в разрешении на развитие. Мы не будем больше играть по правилам, написанным за океаном и навязываемым нам как истина в последней инстанции.

Я выпрямился. Голос стал жёстче.

— Мы не ищем конфронтации. Но мы и не боимся её. Мы предлагали дружбу. Мы помогали, когда в нас нуждались. Но дружба не означает подчинение. Партнёрство не означает слепое следование. А суверенитет не продаётся — ни за кредиты, ни за обещания, ни за членство в клубах, куда нас не зовут. Мир многообразен. И он станет безопаснее, когда центров силы будет НЕСКОЛЬКО. Когда каждая цивилизация будет нести ответственность за свою часть планеты. Россия готова быть таким центром. Россия готова нести эту ответственность. И вам придётся с этим считаться.

Я замолчал. Несколько секунд в зале стояла гробовая тишина.

А потом раздались аплодисменты. Не бурные, не восторженные — осторожные, озадаченные. Но я видел их глаза. В них был страх — и в них была надежда. Надежда на то, что однополярный мир, который всех так утомил, наконец-то дал трещину.

Американская делегация сидела с каменными лицами. Они понимали: то, что только что произошло — это не просто речь. Это объявление. Объявление новой эпохи.

Так называемый медовый месяц Запада и России — бесповоротно подошёл к концу.

После которого началось настоящее неприкрытое противостояние.