Рембат. Своим ходом

Глава 1. «Горловина»

Меня волокли за ворот по битому кирпичу, и ворот резал горло.

Рядом что-то трещало. Над самой головой часто и зло дышали, а издалека доносился крик, из которого я не мог выловить ни слова. Кирпич под лопатками был тёплый. Потом в голове щёлкнуло, сухо и коротко. Этот звук я знал по двадцати годам на ремонтных площадках: так лопается строп. После щелчка полагалось остальное: удар и потеря опоры. Я сжался и стал ждать.

Удара не было. Был дым, кислый, с горелой смолой и кирпичной пылью, и я закашлялся так, что тащить меня перестали.

— Живой, — сказал хриплый голос. — Павел! Павел, слышишь меня?

Я открыл глаза. Надо мной нагнулся коренастый человек с седеющими висками. Лицо тяжёлое, обветренное, в глубоких складках у глаз, в кожу въелась мазутная пыль. Одной ладонью, широкой, в ссадинах и въевшемся чёрном, он держал меня за плечо, другой смахивал с моего лица кирпичную крошку.

В затылке толкнуло болью, тупо, изнутри, и вместе с болью пришло слово: Корнеев. Одна фамилия, больше боль ничего не принесла.

А Павлом я не был ни дня. Меня звали Дмитрий Соколов.

— Что горит? — спросил я.

Голос тоже оказался чужой: выше и суше моего, без прокуренной хрипоты, с которой я прожил всю взрослую жизнь.

— Склады горят, — сказал Корнеев. — Встать можешь? Горловину заперло. Яшкина машина на горбу встала, ни туда ни сюда.

— Кто ещё на нашем конце, Фёдор Ильич?

Имя-отчество выговорил язык, по чужой привычке. Я услышал его одновременно с Корнеевым.

— Гаврюшин с Лапшиным в пристройке, таль снимают. Яшка при машине. Ну и мы с тобой.

— Всё?

— Кого видел, тех назвал.

Я встал. Земля оказалась дальше, чем я рассчитывал. Меня повело, и пришлось ухватиться за Корнеева. Тут я и увидел руку, которой за него держался. Длинные пальцы, узкое запястье, на тыльной стороне левой кисти белый рубчик старого шрама. Моими прежними лапами можно было гнуть подковы. Корнеев оказался мне по подбородок.

Я держался чужой рукой за чужое плечо и разбирал случившееся, как любую аварию: по порядку, не торопясь с выводом. Щелчок стропа. Удар. Опоры нет. Что пишут в акте после такого набора, я знал: сам подписывал. Руки не мои, голос не мой, рост не мой, а в груди часто и жадно дышит кто-то живой. Выходило так: Дмитрий Соколов умер на ремонтной площадке, а я стою в дыму и держусь за Корнеева.

Меня затрясло. Дрожь шла из живота, колени обмякли, сердце колотилось так, что отдавало в ушибленный затылок. Я сделал с этим то же, что двадцать лет делал на каждой аварии: отложил. Акт о себе — потом, когда люди выйдут из огня.

В левом нагрудном кармане под пальцами хрустнула бумага, сложенная вчетверо. Что в ней, я не знал. Читать под горящей крышей не стал.

Мы выбрались через пролом. Угол кирпичного склада обвалился внутрь, и груда, с которой меня стащили, лежала там, где утром была стена. Сыпал мелкий дождь. Огню он не мешал. На западе, у станционных путей, стоял дым. Первый склад остался без крыши, одни стены. Из-под стрехи второго, дощатого, лез жёлтый дым, и на мокрую землю сыпались искры.

— Сколько я лежал? — спросил я на ходу.

— Не знаю. Как отбомбились, я тебя искать пошёл.

Планшет на ремне бил меня по бедру. Свет был серый, утренний, и что Корнеев назвал горловиной, я понял, едва увидел: тесный проезд между вторым складом и кирпичной кладовой, шириной ровно в одну машину. Посередине он горбился подъёмом. На подъёме, не дотянув до верха, стоял грузовик, задом к нам. Справа, у кладовой, между бортом и кирпичом оставалось ладони две. Слева было пошире, человек пролез бы боком, но слева дымила стена склада, и из-под её стрехи летели искры. С талью на плечах туда было не сунуться. К западному торцу кладовой лепилась дощатая пристройка, и из неё доносился грохот железа.

Когда мы подошли, из-под грузовика торчали ноги. Они дёрнулись, заскребли каблуками, и из-под заднего моста начала выползать задница — тощая, в засаленных штанах, со свежим бурым мазком поперёк правой половины. На секунду она застряла под рессорой, выругалась голосом владельца и выехала целиком. За ней показались спина и светлая встрёпанная голова.

Так первым лицом этого мира после Корнеева для меня стала жопа. Я подумал, что это по-своему честно.

Потом до меня дошёл запах. Шагах в десяти от грузовика, у стены кладовой, дымилась свежая воронка. Там, где полагалось стоять дощатому сортиру, остался только пол с двумя аккуратными дырами. Всё остальное разметало вокруг щедрым веером, и часть веера досталась земле под машиной.

Парень поднялся, увидел меня и расплылся в улыбке во всё худое лицо. Брови у него выгорели почти добела, на чёрном от копоти лице они казались приклеенными.

— Товарищ капитан! Живой! А мастер сказал, вас завалило!

— Я сказал «может, завалило», — поправил Корнеев.

— Это не я, — быстро сказал парень, заметив, куда я смотрю. — Это сортир. Его бомбой разнесло к херам, а я под машиной лежал, а оно там… везде.

— Везде — это у тебя на жопе, — сказал Корнеев.

— На заднице!

— Яша, — почти ласково сказал Корнеев. — Когда у тебя на заднице — это задница. А когда на ней вот такое — это уже жопа, и не спорь со старшими.

Яша. На имени в затылке опять толкнуло, слабее, чем с Корнеевым, и за толчком пришла фамилия: Буров. Больше ничего. Тонкая шея торчала у него из ворота.

— Буров, — сказал я. — Что с машиной?

Он заговорил сразу, помогая себе обеими руками.

— Товарищ капитан, я её не бросал! Как завыло, я по газам, думаю, проскочу на площадку. До горба дошла, зачихала, задёргалась и встала. Я заводить — заводится! Поработает, я газу, а она чих, чих, тише, тише, и нету. Три раза так. А потом как даст у кладовой, я под машину. После думаю: может, течёт где? Лёг, смотрю: сухо под баком. Бензин есть, товарищ капитан, я мерил!

— Глохнет сразу или затихает? — спросил я.

— Затихает. — Он медленно опустил ладонь до самого колена. — Вот так.

— А постоит, снова заводится?

— Сразу! На холостых ровненько держит, хоть песни пой. А газу не берёт. Товарищ капитан, она целая, её не задело, я ж смотрел, я…

— Верю, — сказал я. — Погоди.

Мотор, который ровно держит холостые, затихает под нагрузкой и, постояв, заводится снова, голодает. На подъёме он просит больше, чем проходит к нему по трубке, и глохнет с бензином в баке. На разрезе у карьерных самосвалов такое случалось каждую осень, и почти всегда причина сидела в одном месте: грязь в отстойнике и на сетке.

Здешнюю машину я видел впервые. Спросить было быстрее, чем искать.

— Мастер, где у неё отстойник?

Корнеев посмотрел на меня, потом на Бурова, потом опять на меня.

— У Яшкиной? — переспросил он. — Ты меня про нашу машину спрашиваешь, капитан?

По спине у меня прошёл холод. Я не знал, что Павел знал про эту машину и про этого человека, и любой следующий вопрос мог оказаться таким же.

— Приложило меня, мастер, — сказал я. — Башкой об кирпич. Что помню, что нет, сам пока не разберу. Покажи, где он, дальше моё дело.

— Видать, крепко приложило, — сказал он и полез в левую щель боком, прикрывая лицо от искр.

Он присел у переднего колеса.

— Тут он, на раме, под кабиной. С этого боку. Лезть снизу, из-под крыла, сверху не достанешь.

Отстойник сидел на левой стороне, со стороны склада. От рамы до дымящей стены там было меньше метра. Из-под стрехи летели искры, а снимать предстояло стакан, из которого польётся бензин.

Корнеев выбрался из щели, стряхнул с плеча искру и сказал громко, чтобы слышали все:

— Бросать её надо, капитан. Сразу. Стена тлеет, того гляди сядет, а тебе под ней бензин спускать. Людей через левую щель, пока она есть, и ходу.

— Мастер! — Буров шагнул к нему. — Да она заведётся, я ж говорю…

— Яшка, цыц. — Корнеев даже не обернулся. — Машину новую дадут. Тебя новым не дадут.

Он был прав, и на его месте я сказал бы то же самое.

— Бросим — проезд забит, — сказал я. — Пристройка за ним сгорит. Что в ней, кроме тали?

— Домкраты. Съёмники, все до одного. — Корнеев помолчал. — Жалко. Людей жальче.

— Людей ты через ту же щель поведёшь. С ящиками на руках, под искрами, по одному. Ящик застрянет — встанет вся щель, и человек в ней.

— Таль вынесем, остальное брошу. — Корнеев понизил голос, чтобы слышал только я. — Не лезь. Ради железа тут стоять, пока не рухнет, я не согласный.

— И я не согласен стоять, пока не рухнет. Четверть часа.

Я по привычке полез в карман штанов за телефоном, посмотреть время. Пальцы нашли мокрую ткань и кирпичную крошку. Телефона не было. Рука так и осталась у бедра, пустая.

Корнеев посмотрел на неё. Потом полез за пазуху, достал часы на цепочке и щёлкнул крышкой.

— Время держишь ты, мастер, — сказал я. — Четверть часа от сейчас. Не заведём — все уходят левой щелью, по одному, машину бросаем. Гаврюшин с Лапшиным первые, с талью. За ними Буров. Я последний.

— Четверть часа, — повторил Корнеев. — Минутой больше, я тебя оттуда сам вытащу. За ворот, как давеча.

— Договорились. Буров, брезент есть?

— В кузове!

— Намочи в бочке у кладовой и держи между стеной и мной. Мастер, бензин для промывки найдётся?

— В кладовой, в ведре.

— Неси. И банку под стакан. Сетку моешь ты.

Буров кинулся к кузову.

— Гаврюшин! Лапшин!

Из пристройки вышли двое. У Гаврюшина не хватало переднего зуба, и чёрная дырка в его улыбке была видна сразу. Лапшин был длинный, с руками ниже, чем положено человеку, и молчал так основательно, что это тоже было видно издалека.

— Кто крайний по пристройке?

— Я, товарищ капитан, — сказал Гаврюшин.

— Таль, домкраты, ящики со съёмниками к заднему борту и в кузов. Таль первой. Лапшин с тобой. Мастер крикнет «бросай» — хватаете таль и уходите левой щелью, остальное оставляете.

— Есть!

— Работаем.

Корнеев сначала сам сунул руку в щель между колесом и рамой. Широкая ладонь застряла у запястья, и он выругался. Выдернув её, он молча вложил мне в руку ключ и ушёл за ведром.

Буров вернулся с брезентом, с которого текло, встал у стены и поднял его на вытянутых руках.

Я лёг на левый бок в мокрую кирпичную крошку, головой под крыло, и плечо, которым меня приложило в складе, ответило так, что потемнело в глазах. Пришлось перевалиться на спину и тянуться к раме всей рукой, от плеча.

— Товарищ капитан, давайте я…

— Брезент выше.

Двадцать лет я лазил под чужие машины и помер на ремонте. После смерти мне первым делом выдали машину, под которую надо лезть: кадровик там, наверху, анкеты читал внимательно.

Руку я сунул под кабину и сразу ободрал костяшки о раму: она оказалась длиннее, чем я привык, и проскочила мимо. Вторая попытка вышла точнее. Пальцы нашли гладкий бок стакана, скобу и барашек, прикипевший к резьбе. Барашек не шёл. Я накинул ключ и повернул.

Корнеев вернулся с ведром и подсунул мне под локоть жестяную банку.

— Шесть минут, — сказал он сверху.

— Банку ниже. На землю ни капли.

Стакан сдвинулся, и бензин пошёл: сначала по запястью в рукав, холодный и едкий, потом ровной струйкой в банку.

Над брезентом что-то лопнуло. Мокрая ткань надо мной осветилась изнутри жёлтым пятном: на брезент шлёпнулась горящая щепка. Я лежал с мокрым от бензина рукавом и смотрел на это пятно, не дыша. Брезент дёрнулся, и пятно слетело. Буров зашипел сквозь зубы и снова поднял руки.

— Стоишь, Яшка? — спросил Корнеев.

— Стою, мастер.

Стакан вышел. Я вынес его на свет, не наклоняя. На дне лежал рыжий ил в палец толщиной, в нём блестели бусины воды. Сетка над илом заросла бурым войлоком, и металла под ним видно не было.

— Приёмка, мастер, — сказал я и отдал стакан Корнееву.

Он подержал стакан на ладони. Поднёс к глазам.

— Ну-ну, — сказал Корнеев и понёс сетку к ведру.

— Так бензин же есть… — растерянно сказал Буров из-за брезента.

— Есть, — сказал Корнеев, не оборачиваясь. — А мотору через эту кашу его не достать.

— Я ж говорил, что есть!

— Говорил. Брезент держи.

Он полоскал сетку в ведре. Потом дул сквозь неё и смотрел на свет, пока ячейки не просветлели все до одной. Я вытер стакан ветошью досуха и проверил прокладку. Она задубела, но трещин на ней не было.

За спиной, у заднего борта, грохнуло железо: таль донесли и перевалили через борт. Цепь Лапшин закинул следом длинными руками, не залезая в кузов, и пошёл обратно тем же ровным шагом. За талью пошли домкраты, за домкратами ящики со съёмниками. На третьем Гаврюшин крякнул.

— Осторожней, Шлагбаум, там стекло! — сказал он и засмеялся с присвистом через дырку в зубах.

Лапшин промолчал и поставил ящик на доски так, что тот звякнул на всю горловину.

— Одиннадцать, — сказал Корнеев.

Сетку я поставил на место сам, на ощупь. Стакан сел ровно. Барашек я затянул рукой, а ключом только дотянул, без силы: сорвать здесь резьбу было бы глупее всего остального за это утро.

Я выбрался из-под крыла.

— Заводи.

Буров сунул брезент Корнееву и забрался в кабину со своей стороны. Мотор провернулся, кашлянул и затих. Провернулся ещё раз. Стакан наполнялся, и бензина мотору пока не хватало. На третий раз мотор схватил.

— Газу.

Мотор взревел и не сорвался.

— Ещё. Держи.

Я положил ладонь на крыло. Железо дрожало ровно, без провалов: подача есть.

Корнеев уже был у заднего борта и заглядывал в кузов, не выпуская часов.

— Таль к переднему борту двигайте. Домкраты под неё, чтоб не ездили. Ящики к бортам.

Оба ремонтника полезли в кузов. Корнеев оглядел пустую пристройку с порога и полез следом. Он ничего не сказал, и я не стал спрашивать, что там осталось.

Я протиснулся вдоль кладовой к правой дверце. Места там было на человека боком. Нога нашла подножку, не глядя. Тело знало её высоту, я — нет, и от этого стало не по себе. Дверца открылась на ширину головы. Я сунул туда голову и тут же вынул обратно.

Буров сидел за рулём с таким лицом, что говорить ему что-нибудь было жестоко. Я сказал.

— В кабине, Яша, у тебя газовая атака.

В кузове заржали.

— Это сортир! — страдальчески крикнул Буров и тронул. Кирпич кладовой проплыл в двух ладонях от моего носа, с другой стороны трещала и сыпала искрами стена склада. На горбу, там, где машина раньше задумывалась, Буров прибавил газу, и она пошла вверх без единого чиха. В кузове кто-то облегчённо выдохнул.

— Четырнадцать! — крикнул сверху Корнеев, и крышка часов щёлкнула.

Грузовик перевалил горб и скатился к выезду. Дым остался позади. Я висел на подножке, держась за дверцу, и впервые за утро разжал челюсти. Мокрый рукав холодил руку до локтя и пах бензином.

Метров через сто двадцать Буров въехал на площадку и встал в хвост ряда грузовиков, выстроенных вдоль южного забора. Здесь не горело. На заборе кто-то развесил сушиться портянки, и теперь они мокли под моросью. Дальше, у восточного забора, где кончался двор, сквозь морось виднелись две машины с высокими будками.

— Мастерские на месте, — сказал Корнеев из кузова. — Отсюда видать.

Целые ли они, отсюда было не разглядеть.

Я спрыгнул с подножки. Колени дрогнули.

— Гаврюшин, бегом до восточного забора. Мастерские, машины, люди: всё, что увидишь. Назад тоже бегом.

— Есть!

Он перемахнул через борт и побежал, оскальзываясь на мокрой глине.

— Буров, мотор глуши. От машины ни на шаг.

Корнеев слез с кузова и вытирал руки ветошью, которая была грязнее рук.

— Уложился, капитан.

— Уложились.

— Да я не про быстроту. — Он сложил ветошь, развернул и сложил опять. — Быстро и Яшка умеет, когда под горку. Ты ещё под машину не лёг, а у тебя уже всё роздано: кому таскать, кому брезент, кому часы, и когда бросать — сказано. У нас так не заведено было. У нас лезли, пока не вытащат. Откуда такой порядок, капитан?

Этот порядок я не придумывал. На прежней работе его писали после каждого пожара, и за каждым пунктом стоял кто-то, до кого он не успел дойти.

— Оттуда, что бензин с огнём не договариваются, — сказал я. — Полезешь к бензину без срока и без прикрытия, тебя потом вынимают. Насмотрелся.

— Где ж ты насмотрелся?

— В ремонте, мастер. Где ещё.

Корнеев сунул ветошь в карман и промолчал. Ответ вышел гладкий, и он это слышал.

— Теперь прочти, — сказал он и показал подбородком на мой нагрудный карман. — Связной тебе в руки отдал, я рядом стоял. Группа твоя, приказ твой.

Я встал к мороси спиной и развернул бумагу. Она отсырела на сгибах и пахла кирпичной пылью. Буквы на ней были чужие, с непривычными хвостами. Такой азбуки я не видел ни разу в жизни, а читал её без всякого усилия. Я прочёл приказ целиком, от первой строки до подписи.

«Передовой группе прекратить приём машин в ремонт и свернуть работы. В течение 48 часов с 05:30 выйти восточной магистралью к мосту через Ольну и далее на сборный пункт батальона на восточном берегу.

Невывозимое имущество не оставлять противнику пригодным: станки и агрегаты, которые не уходят своим ходом, привести в негодность».

Внизу стояло: «Командир 63-го ремонтного батальона», и подпись с длинным хвостом. Ещё ниже, карандашом, другой рукой: «Получил. Ракитин». Моя теперешняя рука вывела это за четверть часа до бомб, а я этого не помнил.

Павел — от Корнеева. Ракитин — из-под приказа. Я оттянул ворот: пуговицу у горла вырвало, пока меня тащили, и он болтался свободно. На тёмно-зелёном клапане матово темнели три узкие планки, рядом маленькое зубчатое колесо. Колесо я понял сразу: своё, ремонтное. Планки — по словам Бурова и Корнеева: других чинов, кроме капитана, мне сегодня не предлагали.

Значит, передовой группой 63-го ремонтного батальона командовал капитан Павел Ракитин, и сорок восемь часов с половины шестого нынешнего утра шли теперь для меня.

Я достал из планшета карту. Берёзовая, от неё на восток жирная линия магистрали, у реки мост через Ольну. Карандашом на карте была обведена Лесная и помечена развилка за Берёзовой. Кто ставил пометки, я не знал: скорее всего, прежний хозяин этих рук. Я прикинул по масштабу: до Ольны около семидесяти километров.

— Мастер, что известно с фронта? Всё, что есть, и от кого.

— Всё от связного. Он с приказом приехал и до налёта уехал. — Корнеев загибал тяжёлые пальцы. — Руданцы вчера дрались километрах в двадцати за станцией. Ночью их подвижные части прорвались севернее, к железной дороге. Магистраль на восток пока наша, но впереди её могут перерезать. Батальон и армейский тыл отходят отдельно, сами по себе.

— Про прорыв он сам видел или ему сказали?

— Не докладывал. Сказал «прорвались», и всё. Остальное слухи. Слухи пересказывать не стану, их к вечеру и так наслушаемся.

Руданцы. Я перебрал всё, что знал, от школьной истории до вечерних новостей, и руданцев там не нашёл, ни народа, ни войны с ними. Чужая азбука, карта без единого знакомого названия, и народ, о котором я не слышал ни разу, наступал с запада. Его дым стоял над станцией.

Я умер и попал не в прошлое. Это был другой мир, со своей войной, и чем она кончится, я не знал. Ни одной даты наперёд. Про завтрашний день у меня были слова связного в пересказе Корнеева и дым на западе, который я видел сам.

Я посмотрел в конец площадки, на будки мастерских, потом на кузов Бурова. Без мастерских группа пойдёт налегке, и снимать и разбирать ей будет чем. Обрабатывать — нечем: ни станка, ни верстака с тисками под крышей.

— Мастерские уходят обе, — сказал я. — Своим ходом, с оснасткой, со всем, чем в них работают. Ломать будем только то, что не пойдёт и в кузов не влезет.

— А я уж думал, скажешь: бери кувалду, мастер, — сказал Корнеев, глядя на будки. — Приказ-то вон что велит. А новых станков нам республика не нарожает.

— Приказ велит ломать то, что не уходит. Эти уходят.

— Уходят. — Корнеев повернулся ко мне. — Токарная охлаждением течёт, у слесарной тормоза тянуть надо. Тяжело пойдём, капитан. Перережут магистраль впереди — с таким хвостом не проскочим. А налегке проскочим. Таль вывезли, домкраты, съёмники, с этим уже работать можно.

— Снимать можно. А дальше? Пригонят за Ольной машину с разбитой втулкой. Втулку чем расточишь? Вал чем проточишь? Отверстие под палец…

— Руками, — перебил Корнеев. — Напильником да шабером. У нас в депо, бывало…

— Одну — руками. А десять? А биение на валу тоже напильником? На земле, под дождём, без тисков?

Про депо Корнеев так и не досказал.

— А перережут впереди? — повторил он.

— Тогда там и решим, что бросать. А здесь бросать станки, которые за Ольной понадобятся в первый же день, я не стану. Цена такая: идём медленнее, всё, что встанет в дороге, чиним сами, на обочине, а грузимся сегодня до последнего ящика. Подтёк и тормоза — наша работа, её и сделаем до выезда.

Корнеев ещё раз посмотрел на мастерские. Потом повернулся к кабине.

— Яшка! Таль не выгружай. Поедет прямо к слесарной.

— Понял, мастер! — Буров высунулся из кабины. — Товарищ капитан, вы, если куда ехать, вы меня берите. Она теперь пойдёт.

— Возьму, — сказал я.

Грузовик Бурова стоял на площадке с талью в кузове, и горловина у нас за спиной была открыта.

Со стороны восточного забора бежал Гаврюшин. Он встал передо мной и хватал воздух щербатым ртом.

— Мастерские стоят, товарищ капитан. Целые. — Он сглотнул. — А генератор у ворот завалило. И Ветровой нет. Её после налёта никто не видел.

На фамилии в затылке толкнуло снова, больнее, чем в первый раз, так что я зажмурился. За болью пришло имя: Анна. Одно имя. Ни лица, ни голоса, ни того, чем она здесь занята.

— Где ж её носит, заразу, — тихо сказал Корнеев. — Генератор — её хозяйство.

— Гаврюшин, Лапшин, со мной, — сказал я. — Мастер, собирай людей с площадки к воротам.

Корнеев не сразу пошёл: смотрел на меня дольше, чем смотрел за всё это утро.

Ветрову после налёта никто не видел, а генератор надо было откапывать сейчас.

Глава 2. «Что увезём»

Рукав, который я утром залил бензином под машиной Бурова, высох и встал колом от локтя до обшлага. Пахло от него по-прежнему. Я шёл вдоль южного забора к восточным воротам, за мной по глине шлёпали Гаврюшин и Лапшин. Морось садилась на плечи и не унималась.

Утро разошлось, но светлее не стало. Грузовики стояли в ряд, мокрые, с потемневшими бортами. Корнеев остался собирать людей по площадке. Мне нужны были генератор и Ветрова: без тока станки в мастерских не повернутся. Про Ветрову я знал всего ничего. Что её зовут Анна, сказал мне затылок. Что генератор на ней, сказал Корнеев. Что из этого я найду целым, я не знал.

Посреди ряда, у машины с брезентовым верхом, водитель затягивал шнуровку полога. Лицо у него было худое, с выпирающими скулами, мягкий картуз он надвинул на самые брови. Он обернулся на шаги, и затылок отозвался толчком, слабее утреннего. Ерёмин. Одна фамилия, как и прежде. Под дугами в кузове у него стояли скамьи: эта машина возила людей.

— Ерёмин, лом есть?

— Есть, товарищ капитан. Два, под скамьёй. — Он распустил шнуровку и откинул полог. — Лапшин, лезь. Тебе до скамьи ближе всех.

Лапшин закинул ногу на борт и перевалился в кузов, почти не помогая себе руками. Под дугами ему пришлось сложиться вдвое. Ерёмин заглянул следом.

— Устроился? — спросил он негромко. — Держись там, на горбу трясёт.

Лапшин молча подал через борт два лома и вылез. Гаврюшин прыснул в кулак.

— Оба к воротам, — сказал я. — Гляньте, как лежит створка и что под ней. Руками не трогать. Я следом.

Они ушли. Дальше, в стороне от ряда, стоял тягач, и из-под него торчали сапоги. Когда я поравнялся, человек выбрался на мешковине и распрямился, но не до конца: высокий, пожилой, сутулый, в куртке, засаленной до блеска. Один палец на правой руке у него был чёрный от масла. Он поднёс палец к носу и понюхал.

Я ждал толчка. Затылок молчал. Передо мной стоял человек моей группы, при машине моей группы, и ждал, что скажет капитан, а за его лицом у меня было пусто: ни фамилии, ни прозвища. Мы стояли друг против друга, и молчание уже становилось заметным.

— Фамилия как? — спросил я.

Он ответил не сразу. Посмотрел на мой лоб, на ворот с вырванной пуговицей и ещё раз понюхал палец.

— Дроздов. Семён. — И погодя: — Живой, капитан?

— Живой. С ним что?

— Потом скажу.

Он опустился на мешковину и уполз обратно под брюхо тягача.

Тягач сегодня не был первым делом, и торопить Дроздова я не стал. Плохо было другое. Утром Корнеев слышал, как капитан спрашивает, где отстойник у своей машины. Теперь Дроздов слышал, как капитан спрашивает его фамилию. Двое — это уже разговор за котелком: а что это с нашим? Ответ «приложило» сработает раз, другой, а на третий кто-нибудь начнёт присматриваться. Толчок, выходит, приходил не на каждого, и когда он не придёт в следующий раз, заранее было не узнать. Значит, сначала слушать, кто кого как зовёт, а рот открывать потом.

Восточные ворота стояли с одной створкой, она висела на своих петлях. Вторую сорвало: в кирпичном столбе остались пустые гнёзда, и от верхнего до самой земли столб прорезала трещина. Сама створка, дощатая, стянутая поперёк железной полосой, лежала на генераторном прицепе наискось, одним углом в грязи. Сверху её присыпало кирпичом со столба. Из-под досок виднелся край серого кожуха. Оба ремонтника стояли поодаль, опершись на ломы.

Прицеп был сцеплен с машиной снабжения. У кабины топтался плотный водитель с тёмной щетиной на подбородке. Под расстёгнутой курткой у него была рубаха, выцветшая почти добела.

— Товарищ капитан, прицеп-то как? — крикнул он издали. — Я его вытянуть хотел, а она не даёт.

— Кто?

Он кивнул на створку.

Из-под неё ровный женский голос, с паузой после каждого слова, сообщал, что кабель, щит и створка сделали с чьей-то матерью. Выходило подробно, и ни одно слово не повторилось. Закончил голос так же ровно:

— Нефёдов. Ещё раз тронешь машину — прицеп будешь держать сам.

Нефёдов. Спрашивать не пришлось.

— Ветрова!

— Здесь. Створку не трогать.

Я присел на корточки. В щели между кожухом и колесом прицепа лежала на боку женщина в комбинезоне, чёрном от мазута. Тёмные волосы выбились из-под рабочего платка прядями и прилипли к мокрой щеке. Лицо было скуластое, подвижное, брови вразлёт; сейчас они сошлись над переносицей. Одной рукой она держала ключ на клемме щита, другой прижимала к раме кабель, чтобы не дёрнулся.

Толчок был и тут: лицо встало рядом с утренним именем. Я подождал продолжения: как Ракитин с ней говорил, ладили они или грызлись, чего от неё ждать. Продолжения не было. Лицо и имя. Какая она, мне предстояло узнавать по её работе, с нуля, как любого нового человека.

— Цела?

— А что мне сделается? — Она не обернулась. — Кабель к токарной отсоединила. К слесарной сейчас. У щита изоляцию ободрало, это я перемотаю. Щит перекосило. Кожух держит, внутри не знаю, пока не открою. Нефёдов дёрнет прицеп — щит останется под створкой, а клеммы уедут вместе с ним.

— Сколько тебе?

— Минуту. Если никто над душой стоять не будет.

Я поднялся и отошёл к столбу. Трещина шла сквозь кладку наискось, и два верхних ряда кирпича уже вылезли наружу на палец. Если столб надумает лечь, он ляжет на прицеп.

— Нефёдов. Снимем створку — выведешь машину вперёд, к мастерским, прицеп с собой. Потихоньку. До тех пор сидишь в кабине и ничего не трогаешь.

— Вперёд, к мастерским, потихоньку, — повторил Нефёдов и полез в кабину.

— Отсоединила, — сказала Ветрова. — Вылезаю.

Она выбралась на локтях и встала. Вытерла ладони о бёдра и первым делом взялась обеими руками за край створки.

— Ветрова, отойди.

— Я придержу. Съедет на кожух.

— Придержу я. Твоё — щит и кабели.

Она отступила на два шага и не сводила глаз с кожуха.

Ломы мы завели под нижний брус с двух сторон. Длинный край взяли Гаврюшин и Лапшин. Угол над кожухом я взял сам, чтобы видеть, куда пойдёт.

— На себя и вбок, к забору. Раз, два — взяли!

Створка оторвалась от прицепа. Левое плечо ответило так, что в глазах побелело, и угол у меня в руках повело обратно к кожуху. Я перехватил его правой. Довёл до земли и только там отпустил. Створка плашмя легла в грязь у забора, и нам окатило сапоги.

Кирпичи с прицепа Лапшин снимал по одному и складывал у забора стопкой, хотя об этом его никто не просил. Нефёдов вывел машину на корпус вперёд. Прицеп отъехал от треснувшего столба, и столб устоял.

Гаврюшин постучал ломом по колесу прицепа.

— Товарищ капитан, может, её к Нефёдову в кузов? Целее будет.

— А работать она где будет, в кузове? — спросила Ветрова. Она уже снимала крышку щита. — К вечеру угорим, и ты первый. Станция работает снаружи, с прицепа.

— Прицеп остаётся прицепом, — сказал я.

Я обошёл прицеп кругом. На боку кожуха под кирпичной пылью была привёрнута табличка, и я стёр пыль рукавом. Буквы на ней были здешние, а цифры такие же, как на любой передвижке, и по ним на две будки выходило с запасом. Что станция отдаст на деле, знала Ветрова, а не табличка.

— Ветрова. Что она потянет? В токарной станок, в слесарной сверлилка и наждак. И свет в обеих будках.

— Все разом?

— Всё, что будет крутиться в работе.

Она зажала ключ в зубах и двумя руками выправила перекошенную планку щита. Потом вынула ключ.

— Когда крутится — потянет. Весь ваш комплект, со светом, и ещё не вспотеет.

— А пока не крутится?

— А пока не крутится, капитан, каждый мотор на пуске хватает так, будто он тут один хозяин. Поэтому по одному. Свет. Потом токарный, и ждать, пока обороты встанут. Потом сверлилку. Наждак последним, без него никто не помрёт. Два мотора разом ткнёте — она присядет, и тот, что уже шёл, встанет следом. Резать — когда всё гудит ровно. Резец возьмёт — обороты просядут, свет в будке моргнёт. Пускай моргает. Держит.

Что мотор на пуске берёт в разы больше своего, я знал по карьерным насосам. Запустишь два разом от передвижки — оба стоят, станция захлёбывается, а электрик потом полчаса объясняет тебе, кто ты есть и откуда у тебя руки растут. Спорить тут было не о чем.

— Сейчас пустить можно?

— Сейчас отсюда никто ничего не пустит. — Она постучала ключом по щиту. — Щит кривой. Изоляция ободрана. Кабели створкой мяло, а где мяло, я ещё не смотрела. И мокро. Под моросью я станцию не пущу и никому не дам.

— А «держит» ты мне сейчас откуда говоришь?

— Оттуда, что она до налёта держала. — Ветрова сплюнула с губы кирпичную пыль. — Что у неё внутри после створки, я вам скажу, когда будки встанут на место и я её под станками погоняю. Не раньше.

— Что тебе нужно, чтобы стало можно?

Она заговорила быстро, загибая на свободной руке пальцы, чёрные от мазута до второй фаланги:

— Навес над щитом, чтобы не капало. Колёса подклинить, а то этот опять поедет. Щит выправить. Изоляцию перемотать. Оба кабеля пройти по всей длине. Внутрь посмотреть, что там после удара. Кабели смотать и отнести к будкам. Прицеп увязать, чтобы в дороге не гуляло. Потом закрепить всё, что снимала.

— Из этого твоё что?

— Всё моё. А чьё ещё?

— Щит, изоляция, кабели, что внутри. Остальное — руки. Сколько тебе людей, чтобы ты сама ничего не таскала?

Тут она впервые повернулась ко мне лицом, и брови у неё поднялись.

— Одного. Чтобы носил, что скажу, и держал, где скажу. И не спрашивал каждый раз, зачем.

— Нефёдов. Он твой, пока не закончишь. — Я повернулся к Лапшину. — Навес над щитом и клинья под колёса. Потом к мастерским.

— Брезент под навес где взять? — спросила Ветрова.

— У Бурова в кузове. Им меня утром от горящей стены закрывали, он и так мокрый насквозь. Хуже ему не будет.

Лапшин молча пошёл вдоль ряда. Нефёдов вылез из кабины и встал у прицепа.

— Сколько у меня времени, капитан?

— Грузимся сегодня. Кабели и щит — до обеда.

— До обеда сделаю. Если меня не дёргать.

— Не дёрнут.

Мастерские стояли в самом конце двора, у восточного забора, недалеко от ворот. Две высокие будки на одинаковых машинах, двери сзади, откидные борта по бокам. Я обошёл обе. Пробоин не нашёл.

У токарной на подножке стоял сухощавый водитель с короткими тёмными усами и протирал стекло кабины потёртой кожаной перчаткой. Толчок был совсем слабый, и фамилия пришла: Тюрин. После Дроздова я ей обрадовался.

— Тюрин. Борт откинуть, машину на опоры. В будке будут работать.

— Есть. — Он спрыгнул в грязь. — А трогать её кто скажет, товарищ капитан? Чтоб я с опор не съехал, пока там люди.

— Я или мастер. Больше никто. Подтёк после.

— Понял.

Я поднялся в будку. Строили её под человека пониже, и я приложился теменем к потолку. Голове на сегодня хватило бы и утреннего. Дальше я ходил согнувшись.

Токарный стоял над рамой, на своих болтах. Точил я в прошлой жизни мало: на разрезе моим было то, что ездит и возит. Но крепёж и ремни везде одинаковые. Я прошёл ключом гайки крепления к раме. После налёта ни одна не отдала. Ремень под большим пальцем прогибался ровно, трещин по кромке не было. Направляющие блестели от масла: кто-то смазал их на совесть и недавно. Над верстаком вдоль стенки шли пустые ячейки, выгороженные тонкими досками.

Когда я вылез, у заднего борта слесарной уже росла куча. Корнеев привёл людей с площадки, и они стаскивали сюда всё, что вынесли после налёта: ящики из кладовой, связки прутка, мешок с чем-то звенящим, фанерный ящик с мерилкой из третьего склада. От кучи несло керосином и мокрой ветошью. Корнеев стоял над ней и выбирал вслух.

— Это — да. Это к чёрту. Резцы — все до единого. Ключи патронные — да. Это что? — Он толкнул сапогом мешок. — Гайки. Гайки да.

Потом он нагнулся и взял ящик с центрами и оправками. Крякнул и понёс к токарной сам.

— Мастер, поставь.

— Тут идти-то.

— Туда идти, обратно идти, а куча всё это время стоит. Какой резец живой, а какой только блестит, здесь знаешь ты один. Ты выбираешь, носят другие. Куда ставить, показываешь.

Корнеев постоял с ящиком на весу.

— Кто выбрал, тот и несёт, — сказал он. — Так всегда было. Сам донёс — сам и отвечаешь, если побилось.

— Отвечаешь ты и так, за выбор. Донести до будки может и Гаврюшин. Выбрать за тебя он не может.

— Руки у них из жопы, — сказал Корнеев без злобы. — Уронят центра — забоина. Потом ими только гвозди править.

— Уронят — поднимут. А ты за это время полкучи переберёшь. Про центра скажи сам, один раз.

Корнеев повернул голову.

— Гаврюшин! Ящик к токарной. Двумя руками. Уронишь — сам в центра встанешь.

Гаврюшин принял ящик на обе руки и понёс, глядя под ноги. Щербатая ухмылка с него так и не сошла. Корнеев выпрямился, взявшись за поясницу. Посмотрел ему вслед и отвернулся к куче.

Из-за слесарной вышел невысокий широколицый парень с мотком проволоки на плече. Он остановился в двух шагах и поглядывал то на Корнеева, то на меня.

— Мишка, не стой, — сказал Корнеев и добавил мне, не понижая голоса: — Мой. У этого руки не из жопы. Почти.

На «почти» парень поджал губы и промолчал. Мишка, ученик Корнеева. Фамилия пришла следом, с лёгким толчком: Зотов.

— Зотов. Ты готовишь место: куда что встанет и чем крепить, чтобы на ходу не болталось. Начнёшь с токарной.

— А что именно, товарищ капитан? — спросил Зотов. — Там над верстаком ячейки пустые. Под мерилку их войлоком выстилать? И рейку под прижим — одну во всю длину или на каждую ячейку свою?

— Войлок под каждый инструмент. Рейку одну, во всю длину, на винтах. Войлок где, мастер?

— В слесарной, под тисками, в ящике. Рейку в цеху у верстака возьмёшь, там обрезков полно.

Зотов ушёл за войлоком.

Буров подогнал свою машину с талью к слесарной, но встал неловко, углом, и таль пришлось бы носить через кучу. Из кабины слесарной высунулся водитель, широколобый, со светлой щетиной. Рукава у него даже сейчас были застёгнуты у запястий на обе пуговицы.

— Мастер, ящик из-под заднего колеса уберите. Сдам на полметра, встану с Яшкой борт в борт.

— Сдавай, Галкин.

Корнеев отодвинул ящик сапогом. Галкин тут же скрылся в кабине, и слесарная покатилась назад. Встала она не сразу, с оттяжкой. Про тормоз слесарной Корнеев говорил утром. Теперь я увидел это сам.

Корнеев смотрел, как сходятся борта, и сказал, не поворачиваясь ко мне:

— Ещё сверлилку мою из цеха. Отвернём от пола, поставим к Яшке в кузов.

— В слесарной своя.

— Своя до тринадцати. — Он запустил руку в мешок с гайками, выудил болт толщиной в большой палец и вложил мне в ладонь. Болт был холодный и жирный. — Под такого дыру чем? В ту больше тринадцати не вставишь. На коленке сверлить?

— Деталь влезет в токарную — расточим на токарной.

— Кронштейн влезет. А раму ты в патрон зажмёшь? — Он забрал болт и бросил обратно в мешок. — И ещё. С моей сверлят разом, в слесарной и у Яшки. Без неё один сверлит, а другой стоит у него за жопой и ждёт, как в сортир с утра. За Ольной машин нагонят, сам же утром говорил: одну руками, а десять?

Довод был хороший, и к тому же мой собственный. Крупное сверло без его станка нам правда будет крутить не на чем. Только станок крутит мотор, мотор кормит станция, а что станция держит, Ветрова мне уже сказала: наш комплект, пущенный по одному. Про лишний мотор у нас с ней речи не было.

— Какой на ней мотор?

— Мотор как мотор. Крутит. Это к Анне.

— Ветрова! — крикнул я в сторону прицепа. — На одно слово.

Она подошла, вытирая руки ветошью. За её спиной над щитом уже был натянут на две жерди буровский брезент, и Нефёдов держал под ним на весу снятую крышку.

— Вы ж сказали — не дёргать, капитан.

— Один раз. Сверлилка мастера из цеха. С нашим комплектом вместе пойдёт?

Какая сверлилка, она спрашивать не стала.

— Нет.

— Станция здоровая, — сказал Корнеев. — Я табличку читал. Там с запасом.

— Табличка — это когда всё уже крутится ровно, Фёдор Ильич. А на пуске мотор хватает в разы больше, чем на нём написано. Наш комплект я и так пускаю по одному и жду, пока она отдышится. Пустите вашу, когда в токарной идёт резец, — станция сядет, и токарный встанет у вас прямо в детали.

— Так не пускать, когда резец идёт. По очереди.

— По очереди — пожалуйста. Токарный стоит — сверлите. Сверлите — токарный стоит. — Она повернулась ко мне. — Вместе с комплектом — нет. Всё, капитан?

— Всё. Спасибо.

Она ушла обратно к прицепу, не дожидаясь, что скажет Корнеев.

— По очереди, мастер, — сказал я. — Значит, второго станка в работе у нас не прибавится. Прибавится чугун. Отворачивать её от бетона — снимай с кучи всех, кто сейчас носит. Резцы лежат в куче, мерилка мокнет. В кузове у Бурова места под неё нет: туда пойдёт, что не встанет в будки. А на каждой стоянке её ещё снимать и ставить на землю, пока токарный стоит.

— Снимем. Не баре.

— Снимешь ты. А резцы в это время кто выберет?

Корнеев не ответил. Смотрел на кучу.

— Выходит, толще тринадцати сверлить не на чем, — сказал он наконец.

— Не на чем. Это на мне, мастер, и спрашивать с меня. Что влезет в патрон токарной, расточим. Что не влезет, будем решать на месте. Зато люди сейчас носят то, что будет работать, а станция кормит то, что стоит на колёсах. Сверлилка остаётся.

Корнеев смотрел на меня долго. Потом сплюнул в сторону.

— Ну-ну.

Лапшин уже вернулся от прицепа и стоял у кучи, свесив длинные руки.

— Слушай все, — сказал я громче. — Что мастер отобрал, уходит в будки сейчас, пока куча не раскисла. Цех — потом, и только то, что унесём на руках. Мерилку кладёт Зотов, остальные ему под руку не лезут. К станции не подходить, там Ветрова. Мастер, люди твои. Работаем.

Я ещё договаривал, а Корнеев уже повернулся к людям.

— Гаврюшин, Лапшин — таль в слесарную, к переднему борту, на то же место, что у Яшки. Цепь отдельно, в мешок. Яшка — домкраты, потом клинья: мешок у пресса в цеху. Галкин, борт держи. Тюрин — к Мишке, подавать снаружи. Что куда — спрашивать у меня. У капитана своё.

Про сверлилку он больше не заговорил.

Куча пошла таять с того края, где стоял Корнеев. Таль Гаврюшин с Лапшиным перетащили из кузова Бурова в слесарную на ломе, продетом в крюк, и из будки сразу донеслось, что Шлагбаум шагает как журавль, а у людей ноги короче. Лапшин ничего не ответил, только встал у борта так, что Гаврюшину пришлось пролезать у него под рукой. Буров таскал домкраты в обнимку и всякий раз докладывал мастеру, что донёс и не уронил. Корнеев стоял над кучей и раздавал, не оборачиваясь: этот ящик — в токарную, под верстак; этот — к Яшке; этот — к забору, пусть ржавеет, ему не привыкать.

Я встал на ступеньку у двери токарной. Тюрин подавал Зотову снизу, через откинутый борт. Зотов нарезал войлок по ячейкам и выстелил каждую. Микрометры легли на свои места, штангенциркули рядом, индикатор в коробке — в крайнюю, самую глубокую ячейку. Сверху Зотов положил рейку и притянул её к стенке винтами. Потом взялся за рейку двумя руками и потряс. Ничего не звякнуло. Он потряс сильнее.

Корнеев поднялся на ступеньку и протиснулся мимо меня в дверь. Взялся за рейку. Дёрнул. Рейка не шелохнулась. Корнеев постоял и ничего не сказал. Слез обратно к куче.

Зотов смотрел ему в спину. Уши у него покраснели, лицо ещё нет. Потом он отвернулся к верстаку и провёл пальцем по рейке от края до края.

— Капитан, — позвал снизу Корнеев. — В цех.

Цех стоял посередине двора, между кладовой и площадкой: длинное кирпичное здание с высокими окнами под самой крышей. Стёкол в окнах не осталось. По длинной стене от карниза вниз шла трещина, в которую пролез бы палец. Ворота в восточном торце были распахнуты, в них прошёл бы грузовик.

Внутри было тихо и сыро. Морось сеялась в пустые рамы и темнила пол полосами под каждым окном. Стекло хрустело под сапогами. Посередине на бетонных тумбах стоял большой токарный, длинный, тяжёлый, в масле и стружке. Суппорт был вытерт до блеска там, где за него годами брались руками. Такой станок снимают с тумб краном, а крана у нас не было. В патроне был зажат недоточенный вал, с одного конца светлый, с другого ещё в окалине. На нём мелом было написано: «Водокачка».

Дальше, у стены, стоял пресс. Вдоль другой стены на козлах лежали разобранные моторы: блоки, головки, коленчатые валы. Поршни мокли в ведре с керосином.

Таль уже стояла в слесарной, и оба ремонтника пришли за Корнеевым сюда. Корнеев шёл вдоль стеллажей и выбирал, не останавливаясь. Резцы россыпью — в ящик. Метчики, плашки, развёртки — да. Этот ключ — да. Этот — нет, у нас такой есть. Гаврюшин снял с полки запасной патрон от большого токарного и понёс было к воротам, согнувшись под ним.

— Мастер, этот? — спросил я.

— Не встанет, — сказал Корнеев, не обернувшись. — Положь.

Гаврюшин положил патрон обратно и потряс руками.

— Что в будки не встанет, к Бурову в кузов, к переднему борту, — сказал я. — Будки не забивать.

Лапшин брал ящики стопкой и придерживал верхний подбородком. Гаврюшин таскал по одному и с порога оглядывался на мастера, не окликнет ли. Ящик со свёрлами Корнеев перебрал сам. Мелкие ссыпал в брезентовую сумку. Крупные, толще тринадцати, подержал в горсти, потом разложил обратно на полке по порядку, от меньшего к большему.

Его сверлилка стояла у той же стены, на чугунной колонне. Корнеев прошёл мимо неё туда и обратно и ни разу не повернул головы.

Моторы я осмотрел, пока он выбирал. Собирать их было некогда, а разобранные они были грудой железа, которую пришлось бы грузить вместо инструмента. Пресс уходил основанием в пол, и думать о нём было нечего. Буров пробежал мимо меня к прессу и выдернул из-под него мешок с клиньями. Обратно он умчался, прижимая мешок к животу.

Последние ящики они унесли вдвоём, и в цеху стало тихо. С пустой рамы под крышей капало на бетон, в одно и то же место.

К большому токарному Корнеев подошёл последним.

Корнеев снял резец. Вынул из держателя, осмотрел кромку, завернул в тряпку и сунул за пазуху. Потом взял с гвоздя на тумбе ключ от патрона, разжал кулачки и вынул вал. Подержал его двумя руками. Аккуратно положил на тумбу, чтобы не скатился. Ключ сунул в карман.

Приказ висел над этим станком с самого утра. До выхода кто-то должен был вернуться сюда с инструментом и сделать так, чтобы руданцам на нём было нечего точить. Кого на это поставить, я так и не решил.

Корнеев вытер ладони о штаны и повернулся ко мне.

— Ломать сам приду. Чужим не дам.

— До выхода, Фёдор Ильич.

— Сказано же, Павел.

Он пошёл к воротам. Я задержался. Сколько я на своём веку списал техники — по актам, с комиссией, с подписями до самого низа листа. Исправную не бросал ни разу. Вал лежал на тумбе надписью вверх.

Когда я вернулся к мастерским, таль стояла в слесарной у переднего борта, домкраты под ней. Ящики из цеха разошлись по будкам и по кузову Бурова. Корнеев стоял на коленях в слесарной и крепил под верстаком ящики со съёмниками. Буров сидел возле него на корточках, спиной к двери, с мешком клиньев.

Я влез следом и первым делом прошёл от двери к тискам. Проход между верстаком и ящиками должен был остаться на одного работающего: чтобы тот дошёл до тисков, ничего не задев, а второй подавал снаружи через борт. На разрезе это висело в каждом боксе плакатом: «Пять эс», бережливое производство, стрелочки. Слесаря дорисовали на нём шестое «эс», и полгода я делал вид, что не замечаю. Здесь плакатов не было, и проход я мерил собой. Пролез, не задев, — годится. Потом сел на ящик у двери, чтобы не торчать в проходе, и упёрся спиной в полку.

— Проход не трогать, — сказал я. — Что ставите, ставьте к бортам.

— Культура, — сказал Корнеев из-под верстака. — Клин, Яшка.

Буров сунул ему клин. Корнеев подбил его и качнул ящик ладонью. Потом протянул руку за следующим.

— У нас в депо был главный инженер. Человек учёный, из столицы. В белых брюках ходил. В депо! Ему говорят — тут мазут, а он — культура производства начинается с внешнего вида. И велел он поставить новый сортир. По чертежу. Чтобы с сиденьем на петлях, с крышкой и с пружиной, чтобы крышка сама закрывалась. Культура.

— И чего? — спросил Буров, забыв про клинья.

— Клин давай. Поставили ему. Слесаря у нас были с душой. И пружину они ему под крышку поставили от паровозного буфера. Из запасов. Её, Яша, ломом втроём не прожмёшь.

— Ох ты.

— И вот наш инженер первым пошёл пробовать. Садится. В белых. И крышку за собой, по чертежу, опускает…

— И она его…

— И она его, Яша, взяла в центра. — Корнеев выдержал паузу и подбил клин. — Как положено. Ровно, без биения. Как заготовку. Он там и остался, между сиденьем и крышкой, что тебе вал между бабками. Орёт. А пружину в цеху прессом сжимали. А пресс туда не влезет, сортир на одного. По чертежу.

Буров ржал, согнувшись, и зад его ходил ходуном у меня перед носом. Я смеялся, упираясь в полку. Корнеев оставался совершенно серьёзен.

— Разбирали сортир весь, снаружи. Отдирали стенки, потом лебёдкой крышку. Всё депо смотрело. Он оттуда вышел — брюки сзади уже совсем не белые, а спереди ещё белые. Как флаг у кого-то.

— А биение потом проверяли? — спросил женский голос сверху.

В проёме будки на ступеньке стояла Ветрова.

— Какое биение? — спросил Корнеев.

— Ну как. Вы ж его в центра взяли. Значит, потом индикатором надо было пройти, не бьёт ли. Может, он после этого налево забирал. Или у него на брюках след остался по окружности, как от патрона, и он теперь, как садится, всё ищет, где у него кулачки.

Буров сполз на колени и заскулил. Корнеев смотрел на Ветрову секунды три. Лицо его медленно менялось.

— Вот зараза, — сказал он наконец с большим уважением.

— Сами начали, — сказала Ветрова. — Генератор можно крепить, я закончила.

— Крепите с Нефёдовым, — сказал я. — Покажи ему, что и чем.

— Сама знаю, — сказала Ветрова и сошла со ступеньки.

Корнеев подбил последний клин и выбрался из-под верстака на четвереньках, кряхтя. Буров всё ещё стоял на коленях и вытирал глаза рукавом.

Дело шло к полудню. Солнца не было видно, но есть захотели все разом, и Корнеев отпустил людей на полчаса.

Буров вылез из слесарной последним.

— Яша, смена штанов есть?

— В кабине, в мешке, товарищ капитан. Я б и сам давно, да то таль, то клинья…

— Сейчас и переоденься.

Он полез в кабину своей машины за мешком.

Сели кто где: на подножки, на ящики, под борт слесарной, где не капало. Кто-то пустил по кругу хлеб. Буров вышел из-за своей машины в других штанах, мятых, но сухих, и сел со всеми. Старых при нём не было. Я взял кусок и сел на ступеньку токарной, спиной к двери. Надо мной, в ячейках под рейкой, лежала мерилка. Захотелось узнать, который час.

Правая рука сама полезла в правый карман брюк. Туда, где у меня двадцать лет лежал телефон.

Там ничего не было. Я знал, что ничего не будет. Рука полезла всё равно.

Было воскресенье, подумал я. Там. Если там воскресенье, то сестра уже позвонила. Она всегда звонила сама, около полудня, когда вернётся с рынка, разберёт сумки и поставит чайник. И первым делом говорила: «Ну что, живой?» Это у неё с тех пор, как я лет в двадцать пять полез чинить крышу на даче и навернулся с неё в кусты. С тех пор каждое воскресенье: «Ну что, живой?» — «Живой». — «Ну и дурак». Дальше про что угодно. Про соседей. Про то, что у неё опять течёт на кухне, а я всё не приеду посмотреть. Про погоду. Про всё, что не имело ни малейшего значения. Я слушал вполуха, и теперь это было бы самым нужным на свете.

Я бы ей сейчас рассказал. Не про всё — про всё она бы решила, что я пью. Но про заднюю бабку и про инженера в белых брюках. Она бы смеялась громко, неприлично, всхлипывая, и в трубке от этого трещало бы.

А потом я бы сказал: «Живой». И это была бы правда. Самая странная правда за всю мою жизнь.

Сказать было некому. Там, где она жила, я уже умер. Наверное, ей уже позвонили. Не я — кто-нибудь с работы, чужим голосом, осторожно подбирая слова. И она сейчас не на рынке и не с чайником, а там, где до неё не дотянуться. Даже сказать: «Я тут. Я почти в порядке, только ноги длинные».

У меня текло из глаз, и я не останавливал. Казалось, что если остановлю, это будет как повесить трубку.

Утром у горящей стены я отложил акт о себе. Написался он здесь, на ступеньке, в одну строку: по воскресеньям мне больше не позвонят.

Хлеб так и остался у меня в руке. Потом я вытер лицо рукавом, и бензин защипал глаза заново. Я встал.

Передо мной стояли обе будки с откинутыми бортами. В токарной под рейкой лежала мерилка, в слесарной у переднего борта стояла на клиньях таль. За машиной Нефёдова генератор на своём прицепе был укрыт и увязан, и Ветрова проверяла последний ремень. Подтёк токарной и тормоз слесарной ещё ждали своей очереди, и до конца погрузки было далеко.

Гаврюшин подошёл быстро и остановился передо мной.

— Товарищ капитан, вас доктор ищет. Говорит, восемь пациентов, вывозить надо. Кузов просит.

Я посмотрел вдоль двора. Каждый кузов у нас был уже занят: железом, ящиками, людьми. Свободного под восемь пациентов не было.

Глава 3. «Восемь»

Хлеб я сунул в карман и пошёл через двор к северным воротам. Обеденные полчаса ещё не кончились. Люди сидели по подножкам и жевали, под бортом слесарной кто-то спал на ящиках, накрыв лицо картузом. Гаврюшин шагал рядом и докладывал на ходу.

— Она с поляны пришла, товарищ капитан. Сперва к мастеру, мастер ей — к капитану. Я говорю, капитан обедает. А она мне: «Подождёт».

— Кто подождёт? Я или обед?

— Не сказала.

Раз пациенты, значит, будут носилки, а носилкам нужны руки. Лапшин сидел на подножке у слесарной, подобрав колени к самому подбородку, и доедал горбушку.

— Лапшин, со мной.

Он встал, не спросив куда, и затолкал недоеденное за пазуху.

Северные ворота были калиткой под один грузовик посередине северной стены. Обе створки стояли распахнутые. В проёме, спиной к двору, ждала невысокая женщина в шинели нараспашку поверх серого халата. Халат был в тёмных пятнах, и на подоле пятна были свежее, чем на груди. Она обернулась на шаги. Под глазами у неё лежали тёмные круги, губы были сухие.

— Капитан. — Голос у неё был ровный, глуховатый. — Белова, врач. У меня на поляне восемь человек. Двое лежачих, шестеро сидят, если их держать. Мне нужен кузов. Сегодня.

— Ракитин. Какой кузов?

— Пол ровный, чтобы носилки не ездили. Верх от дождя. Водитель, который не гоняет. — Она перевела взгляд на Гаврюшина с Лапшиным и снова на меня. — Остальное на месте.

— Показывайте.

Она повернулась и пошла, не проверяя, иду ли я следом. Шла она без единого лишнего движения: руки не болтались, сумку на ремне через плечо придерживала локтем, чтобы не хлопала. Ремень был связан узлом там, где когда-то стояла пряжка.

За воротами колея уходила вдоль старой стены из серого плитняка. Стена была выше меня на голову, мокрая, в рыжих потёках. У самых ворот она выступала углом, и за выступом, между стеной и дощатым сараем, пряталась ниша. Я задержался и заглянул туда. Земля утоптана, с трёх сторон камень и доски. Грузовик войдёт, второй уже нет. Справа от колеи, шагах в пятнадцати, тянулась водоотводная канава. Я свернул к ней и встал на край. По пояс, откос глинистый и крутой, на дне чёрная вода. Колея была накатанная, с галькой, а трава по обе её стороны раскисла за два дня дождя.

Белова дожидалась меня на колее, стоя вполоборота. Ничего не сказала.

Шагов через полтораста колея вывела на поляну. Посреди неё на шестах был натянут брезентовый навес. С одного угла по брезенту стекала вода, под струйку кто-то подставил котелок, и котелок уже переливался через край. Под навесом на подстилках и на носилках лежали и сидели люди. Пахло мокрым брезентом, кровью и гарью со станции. Крепкая женщина лет сорока, с закатанными до локтя рукавами, поила одного из кружки. Руки у неё были красные. На меня она не взглянула. У дальнего шеста худой парень с повязкой на рукаве перевязывал угол брезента, который отнесло ветром.

Белова прошла под навес и опустилась на колени у дальних носилок, одним движением, ни за что не придержавшись. Там лежал человек на животе, лицом в сгиб локтя. Спина под разрезанной рубахой была забинтована от лопаток до пояса. У носилок стояли его сапоги, ровно, голенище к голенищу. Белова положила ладонь ему между лопаток и подождала. Потом провела пальцами по краю бинта и посмотрела на пальцы.

— Мятлев, — сказала она, не поднимая головы. — Спина. Лежит только так. Перекладывать его я больше не дам: с этих носилок — прямо на пол кузова, вместе с носилками. Носилки не должны ездить. И не трясти.

— Не трясти — это какой ход? Шагом?

— Шагом. На ямах — тише шага. Каждая яма ему в спину. Он молчит, пока может.

— Второй лежачий?

— У входа. С ногой. — Белова поднялась. — Этот крепче.

— Сидячие?

— Кулагин — голова, его не качать. Пахомов — кисти обожжены, держаться ему нечем. Остальные сидят сами, если есть во что упереться спиной.

— Сидячих можно тесно? У кабины, плечом к плечу?

— Друг к другу — можно. На носилки — нельзя. Ни на минуту, даже если начнёт трясти.

— Вы где поедете?

— Рядом с водителем, если у вас так положено. Фельдшер — в кузове. — Она показала подбородком на женщину с кружкой. — Фомина, Вера Семёновна. Ей нужно место, откуда она достанет обоих лежачих. Не на пациенте и не на носилках.

— Сколько им можно ждать под дождём?

— Сколько угодно, если потом довезём. — Она посмотрела на меня прямо. — Капитан, мне не нужно быстро. Мне нужно ровно.

Свободного кузова у меня не было, это я видел ещё со ступеньки токарной. У Ерёмина под дугами скамьи, носилки на них не положишь. У Нефёдова снабжение и прицеп с генератором, у Бурова цеховое железо, не влезшее в будки. Оставался бортовой в конце ряда у южного забора. С утра в него навалили ящиков из кладовой, и Корнеев до них ещё не дошёл. Пол у бортового дощатый, ровный, скамеек нет: носилки лягут прямо на доски, а сидячим у кабины будет во что упереться спиной.

— Гаврюшин, кто крайний по бортовому с кладовыми ящиками?

— Рудин, товарищ капитан.

— Бортовой Рудина, — сказал я Беловой. — Пол ровный. Лежачих — к заднему борту, рядом, носилки прямо на пол, и подклиним, чтобы не ездили. Сидячих — вперёд, к кабине. Вере Семёновне — откидное сиденье у борта, достанет до обоих. Верх поставим. Через час машина будет здесь.

— Водитель?

— Приму его, когда подаст задом к вашему навесу.

— Я тоже посмотрю.

— Смотрите. Ящики с него сгрузим на землю, и назад они уже не поедут: что мастер не распихает по будкам, бросим здесь.

— Ящики — ваше дело, капитан.

— Моё.

— Через час, — повторила Белова и обернулась к навесу. — Вера Семёновна, лежачих поднимаем последними.

— Слышу, Лидия Петровна.

Благодарить меня Белова не стала. Она уже стояла у входа над вторым лежачим и смотрела, как лежит шина.

Я вышел из-под навеса. Морось перестала. Облака поднимались: утром дым со станции расползался под ними низко, над самыми крышами, а сейчас стоял над стеной столбом и уходил в серое. Утром самолёты пришли и под низкие облака.

Канава тянулась вдоль колеи до самой поляны: от навеса к ней была короткая перебежка, от заднего борта будущей машины — ещё короче. Ниша у ворот брала одну машину. Две машины, люди на носилках и на ногах, открытая колея, и ни одного погреба до самого двора. Хуже всего будет на погрузке: лежачие между навесом и кузовом, сидячие наполовину наверху, наполовину внизу. Если налетят тогда, растолковывать будет поздно.

На ремонтной площадке у меня на поясе висела рация. Нажал, сказал: «Все от экскаватора», — и через минуту у экскаватора никого, хоть до него полкилометра, хоть он за отвалом. Здесь рации не было. Был голос, тридцать шагов до канавы и люди, которых я видел в лицо. Значит, объяснять надо сейчас, пока все здесь, а в нужную минуту хватит одного слова.

— Доктор. Вера Семёновна. — Я вернулся под навес. — Гаврюшин, Лапшин. И ваш санитар.

— Чижов, — сказала Белова.

Чижов бросил недовязанный угол и подошёл.

— Если пойдут самолёты, я крикну «воздух». Второго слова не будет. По нему сидячие с Верой Семёновной уходят в канаву. — Я показал рукой. — Вон туда, прямо от навеса. Если уже сидят в кузове — прямо от борта, туда же. Лежачих несём на носилках и кладём на откос, над водой. Держим руками. Второго лежачего, у входа, несут Гаврюшин и Чижов. Мятлева — Лапшин и водитель, Рудин. Он подъедет, ему я скажу сам. Доктор — с лежачими. Машины — моё дело.

— Есть, товарищ капитан, — сказал Чижов.

— Лежачих — в канаву? — спросила Белова.

— На откос. Над водой. Не в воду.

Она вышла из-под навеса и дошла до края канавы. Постояла, глядя вниз. Потом поставила ногу на глину, надавила каблуком и убрала ногу. Вернулась.

— Ровно держать.

— Ровно. Кто из сидячих сам до канавы не дойдёт?

— Дойдут все. Пахомова вести под локоть: споткнётся — упадёт, руками ему не упереться. Кулагин побежит первым, его придержать.

— Придержу, — сказала Фомина. Она поставила кружку на ящик и повернулась к носильщикам. Со мной она по-прежнему не говорила. — С носилками в руках не прыгать. Первый слезает, второй подаёт. Кто уронит — сам у меня ляжет на его место.

Лапшин сходил к канаве, встал на краю и посмотрел вниз, прикидывая, где слезать.

С подстилки у края навеса приподнялся парень с перевязанной головой. Бинт на лбу у него побурел пятном.

— Я сам дойду, — сказал он. — До любой канавы.

— Лежи, Кулагин, — сказала Фомина. — Дойдёшь, когда скажут. Сынок, голову не задирай.

Во дворе я пошёл прямо к бортовому. Ящики в кузове громоздились выше бортов и были перехвачены верёвкой крест-накрест. На подножке сидел широкоплечий водитель в распахнутой куртке и резал хлеб складным ножом прямо на колене. Светлые усы у него были коротко подстрижены. Он щурился на меня, хотя солнца не было с утра, и в углах глаз у него белели незагорелые морщинки.

— Рудин.

— Здесь, капитан.

— Ящики — на землю, к слесарной, к общей куче. Кузов пустой, пол вымести. Пойдёшь за северные ворота на поляну, под раненых. Лежачих повезёшь на носилках, прямо на полу, остальных сидя. Фельдшер с ними в кузове, доктор в кабине.

Рудин сложил нож и спрятал в карман.

— Верх ставить?

— Ставить.

— Дуги на складе. Сняли, когда ящики грузили, а то не лезли.

— Буров привезёт. — Я повернулся к Гаврюшину. — Ещё двоих от кучи. Ящики снимать по одному, не кидать. Мастеру скажешь: кладовые ящики теперь его, пусть разбирает. Работаем.

— Под раненых так под раненых, — сказал Рудин и встал с подножки. — Мёртвых возить спокойнее, они на сиденье не жалуются. Этих повезу тише.

Бурова я нашёл у слесарной, он крепил мешок с клиньями. Про дуги он заговорил, не дослушав.

— Знаю, товарищ капитан, знаю где, за дверью в кладовой стоят, я их сам туда ставил, только это не я их с Петро снимал, это ещё когда…

— Дуги, брезент под верх, верёвку. Грузишь к себе и едешь за Рудиным на поляну. Через северные ворота заходишь задом, до самой поляны. Встанешь за Рудиным носом к воротам. Понял зачем?

— Чтоб выезжать носом, — сказал Буров и уже бежал к кабине.

— Мешок с клиньями тоже возьми!

Ящики сняли быстро. Рудин вымел кузов еловой веткой. Горсть гнилой соломы он выбросил через борт и завёл мотор.

Я ушёл вперёд, на поляну, и встал у края травы. Отсюда колея просматривалась до самых ворот.

Калитку Рудин прошёл задом, с первого раза, и так же задом повёл машину вдоль стены. Держался он в полуметре от камня и этот полуметр не отпускал всю дорогу. Высунулся из кабины, одна рука на руле. Кочки на колее он замечал загодя: перед каждой машина чуть садилась на тормоз, переваливала и шла дальше. Пустой кузов ни разу не подпрыгнул. Газ он прибавлял без рёва, передачу не трогал вовсе.

Новых водителей я когда-то принимал так же: ставил под погрузку задом к экскаватору и смотрел на кузов. Вперёд едет каждый, задом видно, где у человека глаза и есть ли у него руки. Приёмку Рудин прошёл.

Белова стояла у шеста навеса и смотрела на задний борт, пока он не подошёл к траве. Потом повернулась и ушла под навес, к Мятлеву.

У края поляны я поднял руку. Рудин встал.

Дальше начиналась трава. Я сошёл с колеи и ударил каблуком в дёрн. Каблук ушёл по самый рант, из-под него выступила вода. С грузом он отсюда сам не выйдет: сядет по ступицы, и выдёргивать его придётся с людьми в кузове.

— Здесь стой. Задним колёсам на траву не заезжать. Носилки донесут, тут двадцать шагов.

— Мне-то что, — сказал Рудин. — Носить не мне.

— Тебе. Если услышишь «воздух» — машину бросаешь. Мятлев, на животе, у дальнего шеста, — твой, с Лапшиным. Несёте в канаву, на откос, и держите.

— А моя, капитан? — Рудин хлопнул ладонью по дверце.

— Твоя стоит. Ты с людьми.

— Ей не впервой, — сказал Рудин и заглушил мотор.

Буров подошёл за ним задом, тоже от самых ворот, и встал на колее носом к воротам, в десятке шагов перед кабиной Рудина. Я велел ему накинуть трос на крюк и не глушить мотор, пока бортовой с людьми не выйдет на твёрдое: если Рудина всё-таки поведёт к траве, Буров дёрнет. Буров подал Рудину через борт его дуги, брезент и мешок с клиньями и спрыгнул на колею.

— Яша, пошли со мной.

— Куда, товарищ капитан?

— Покажу, где ты будешь стоять, если прилетят.

К воротам мы шли по колее. Я держался ближе к стене и показывал ему на ходу. Здесь из кладки вывалился камень, лежит на колее, объедешь. Здесь колея подаётся к траве, с неё не сходи, сядешь.

У выступа я свернул в нишу и прошёл её шагами, от угла до выхода, потом поперёк.

— Сюда. Носом в угол, до упора. Мотор не глушишь, никого не ждёшь.

— Товарищ капитан, а сарай? — Буров вытаращил глаза и развёл руками на ширину кабины. — Там же сарай, я ж его крылом… А если задом? Задом я лучше вижу, где у меня угол, а носом…

— Носом. Задом тебе сюда разворачиваться, а разворачиваться будет некогда. Я прошёл шагами: войдёт один, по бокам по полшага.

— По полшага, — повторил Буров и посмотрел на свои сапоги. — А люди? Я ж уеду, а они там, у канавы…

— У людей свои носильщики. Твоё дело — чтобы после у нас осталась вторая машина.

Он постоял у выступа, выставив перед собой руки, словно уже держал руль, и повёл их к стене, примериваясь. Потом опустил.

— Носом до упора, — сказал он. — Понял.

Обратно Буров шёл молча, а у машины сразу полез в кузов и загремел там железом.

Свой верх Рудин к этому времени поставил сам. Дуги встали в гнёзда одна за другой, спереди назад. Тент лёг поверх. Рудин увязал его своей верёвкой по своим креплениям и ни разу не поискал, где какое. Потом он спрыгнул на колею и посмотрел на машину Бурова.

Верх у Бурова стоял наполовину. Две передние дуги держали тент над цеховыми ящиками, остальные с погрузки так и лежали в кузове, и тент за второй дугой свисал на борт мокрым комом. Рудин подошёл к его машине. Он приподнял мокрый край тента над третьим гнездом и посмотрел, за что цеплять.

— Крючки на третьей дуге у тебя где? — спросил он у вернувшегося Бурова.

Буров остановился с дугами в охапке.

— Какие крючки?

— Которые ты у меня в прошлый раз одолжил. — Усатый вытащил из кармана горсть проволочных крючков. — Мои последние. Будешь ещё занимать — я тебе их в жопу вкручу, по одному. Держи дугу, я с той стороны.

Они поставили дуги вдвоём, быстро и без лишнего слова. Усатый тянул тент, Буров вязал. Усатый показал на перехлёст, Буров перевязал.

Пока они вязали, Фомина забралась по колесу в кузов Рудина. Прошла по доскам от кабины до заднего борта, притопывая. Откинула сиденье у борта и села. Потом нагнулась и провела ладонью по полу там, где лягут носилки, сперва у своего борта, потом у дальнего, и до дальнего дотянулась, не вставая.

— Достаю, Лидия Петровна! — крикнула она под навес и полезла вниз.

Сидячих к колее она вывела сама. Шла впереди и через плечо распоряжалась теми, кто вёл: «Сзади под ремень бери. За руку не тяни, упадёт на тебя». Пахомов шёл сам, держа перед собой кисти, толстые от бинтов, и Чижов вёл его под локоть. Кулагин тоже шёл сам и никому не давал себя вести. Потом Чижов вернулся под навес, и они с Гаврюшиным понесли первые носилки.

— Колея, — сказал Чижов. — Ногу выше.

Гаврюшин переступил. У колеи Фомина обернулась на них.

— Чижов, изголовье выше.

Чижов поднял свой конец. Носилки опустили на колею у заднего колеса.

— Этот, — Белова кивнула на ближние носилки, — осколок в бедре. Шина. Ногу не задевать. Если заденете, он вам всё скажет, что про вас думает, он это умеет.

— Умею, — подтвердил тот с носилок. Парень лет двадцати пяти, скуластый, с потрескавшимися губами и нехорошим блеском в глазах. — Я, доктор, у себя в батарее лучший был по этому делу. Наводчика нашего так один раз обложил, что он три дня прицел выставить не мог, всё думал.

— Сухарев, вы не в батарее, — сказала Белова. — Лежите тихо.

На воротнике у него было три полоски. Сержант.

— Мы аккуратно, товарищ сержант, — сказал Гаврюшин. — Мы к вам в наводчики не нанимались.

— Поглядим, — сказал Сухарев и закрыл глаза.

Сидячих поднимали по одному через задний борт. Борт у трёхтонки приходился взрослому мужику по грудь, и первого подсаживали всем миром, а он всё равно повис на борту животом, задом к небу, пока Рудин не втянул его сверху. Кулагин отпихнул руки Гаврюшина и залез сам. Пахомова Рудин втянул в кузов под мышки, чтобы тот не хватался бинтами за борт. Следующего Фомина подпёрла снизу плечом под зад и закинула наверх одним толчком.

— Не ойкай, сынок. Не первого мужика под зад подсаживаю.

— Этот ещё лёгкий, — сказал сверху Рудин и поймал его за ремень.

Буров, закончив с тентом, сидел в кабине, свесив ногу на подножку, и мотор у него тарахтел на малых. Я подошёл к его заднему борту за ящиком под ступеньку. С краю стоял низкий, крепкий, с железными углами. С ним остальные поднялись бы сами. Я потянул его на себя.

Звук пришёл первым. Низкий, неровный гул со стороны станции, из-за стены, ближе с каждой секундой.

Я поднял голову. Над дымом, ниже облаков, шёл самолёт. Тёмный, широкий, он шёл на нас наискось, от станции.

— Воздух!

Ящик я бросил на колею и отскочил от борта.

Буров рванул с места. Трос он так и не снял, и тот загремел по колее следом.

Из кузова Рудина вниз полезли сидячие. Фомина снимала их по одному, почти ловила. Кулагин спрыгнул сам и упал на колени. Белова подняла его за ворот.

Гаврюшин с Чижовым подхватили Сухарева и побежали к канаве.

Мятлев остался. Он лежал на носилках у навеса, в тридцати шагах. У изголовья стоял Лапшин и оглядывался: Рудин был ещё в кузове, он спускал Пахомова, которому нечем было держаться.

Я побежал.

Трава под сапогами разъезжалась. Гул стал рёвом. Я взялся за ручки в ногах. Лапшин глянул на меня поверх носилок: капитан в ногах. Взялся крепче.

— Разом! Ровно!

Мы подняли. Мятлев не издал ни звука. Лапшин шёл спиной вперёд, большими шагами, и мне приходилось почти бежать, чтобы носилки не клонились.

Самолёт прошёл над стеной. Я увидел, как от него отделилось тёмное, одно и за ним второе.

Край канавы. Лапшин поставил изголовье на край и съехал вниз первым, по колено в воду. Я подал ему носилки на откос и сполз следом. Носилки легли наискось. Я упёрся в них плечом, тем самым, левым. В глазах побелело.

Сверху, на заду, к нам съехал Рудин и взялся за носилки сбоку.

— Ниже не пускай, — сказала Фомина у меня над ухом. — Держи так.

Земля ударила снизу.

Первый взрыв лёг за стеной, во дворе. Со стенок канавы поползла глина. Второй — ближе, у колеи, со стороны ворот. Над краем канавы встал чёрный столб, земля в нём, камни и доски. Потом всё это посыпалось на нас. Ком глины ударил меня между лопаток. Рядом шлёпнулась в воду доска. Что-то звонко стукнуло по металлу, по машине Рудина или по носилкам — я не понял.

В ушах звенело. Сквозь звон я услышал, как Сухарев где-то рядом кроет самолёт, стену, Гаврюшина и свою шину, всех подряд, без передышки.

Рёв уходил на восток. Выше, за облаками, гудел ещё один, его я не видел. Там, над станцией, ухнуло дважды, глухо, далеко.

— Лежать, — сказал я. — Не вставать.

Руки у меня тряслись. Я заметил это, когда захотел вытереть лицо и не смог разжать пальцы на ручке носилок. Второй раз за день меня накрывало с неба, а здешней жизни у меня набралось от силы полдня. Для новенького многовато. Трясучку я отложил на потом: держать носилки она пока не мешала.

Я лежал на откосе и слушал. Звон в ушах понемногу отпускал, и из-под него проступало остальное: глина с шорохом ссыпалась в воду, Сухарев выдыхался и начинал заново, у моего плеча в носилках дышал Мятлев, коротко, через нос. Далёкий гул над облаками то наплывал, то оттягивался. Всякий раз, как он наплывал, у меня каменела спина. Сверху нас было видно как на ладони: навес на поляне, бортовой под новым тентом, свежая воронка у колеи. Развернётся, пройдёт вдоль стены ещё раз — и следующие лягут не у ворот, а сюда, в канаву, где мы лежим рядком, задницами кверху. Уходить отсюда было некуда. Это место я выбрал сам.

Гул стал тише, потом пропал совсем. Над станцией по-прежнему поднимался дым, но нового рёва оттуда не шло. Я подождал ещё, пока мокрые штаны не остыли на мне до самых колен, и ещё немного сверх того.

— Встаём.

Белова выбралась к Мятлеву первой. Она положила ладонь ему между лопаток, подождала, провела пальцами по краю бинта.

— Дышит. Повязка держит.

Фомина пошла вдоль откоса по колено в воде, с грязью на щеке. Возле каждого она останавливалась. Одного за подбородок повернула лицом к себе, другого ощупала по плечам и по спине. Кулагину сдвинула бинт со лба, заглянула под него и вернула на место. Пахомов сидел на дальнем конце откоса и держал забинтованные кисти над головой, чтобы не намочить; Фомина оглядела бинты снизу и кивнула. Над шиной Сухарева она нагнулась, и он сказал ей что-то короткое, от чего она только хмыкнула. Последним она глянула на Мятлева через плечо Беловой и выпрямилась.

— Все целы, Лидия Петровна. И лежачие. Новых дырок ни у кого, только мокрые все. — Она вытерла щёку рукавом и размазала грязь до уха. — А кое-кто и не от воды.

Гаврюшин, стоявший возле Сухарева, почему-то отвернулся.

— Потом, Вера Семёновна, — сказала Белова. — Наверх.

Мятлева мы с Лапшиным и Рудиным вынесли наверх так же, как принесли, и опустили на колею.

У ворот оседала пыль. Воронка легла шагах в сорока от выступа, как раз между колеёй и канавой. Край её обвалился, по колее были раскиданы камни и обломки досок. С сарая у ниши сорвало половину крыши.

Из ниши боком выбрался Буров и побежал ко мне, размахивая руками ещё на бегу.

— Товарищ капитан, я встал, как вы сказали, носом до упора, а оно как даст, и со стены камень прямо на борт, и доской сверху, это не я, я внутри сидел, я даже голову не высовывал, а он…

— Мотор?

— Работает!

Я пошёл к нише. Машина стояла там, где я её поставил в мыслях ещё по дороге на поляну, носом в угол. Мотор работал без перебоев. Тент над кузовом был разодран вдоль. Сверху в него въехала доска с сарайной крыши и торчала из дыры. Порвало между второй и третьей дугой; на третьей тент так и сидел на рудинских крючках. Край борта справа у заднего угла был вмят внутрь, на досках белела каменная крошка. Сам камень, плитняк с полпуда, лежал рядом на земле. Я лёг на спину и заглянул под машину. Рессоры целы, тяги целы, колёса стоят прямо, ни масла, ни воды под картером. Я вылез и отряхнул спину.

— Ходовая цела. Доску вынь, тент потом.

Буров полез за доской и замолчал. Молчал он недолго.

Дальше была колея. Я дошёл до воронки и встал на край. Глина у края осыпалась, но ближняя к воронке колея проходила в шаге от обвала, и под ней лежала плотная, укатанная галька. Я потоптал её каблуком. Держит. Колею у стены не тронуло.

От поляны подошёл Рудин, посмотреть дорогу своими глазами. Следом за ним Гаврюшин и Лапшин.

— Гаврюшин, Лапшин — камни с колеи. Всё, что крупнее кулака. — Я повернулся к Рудину. — Пойдёшь у стены, правыми колёсами к камню, на ладонь. На воронку краем не заходить.

— Понял, — сказал Рудин. — Ладонь чья, капитан? Ваша или моя?

— Твоя. Твоя шире.

Буров стоял у ниши с доской в руках. Рудин посмотрел мимо него на разодранный тент и крикнул:

— Крючков не проси!

— Я ещё ничего не сказал! — Буров взмахнул доской.

— Ты руками уже сказал.

Рудин вернулся к своей машине и обошёл её кругом. На капоте лежал камень с кулак. Рудин сбросил его в траву и потёр пальцем краску под ним. Краска была целая. Тент сверху покрылся грязью, больше ничего.

Белова в это время стояла у кузова и смотрела, как Фомина поднимает на ноги Кулагина. Кулагин снова отказался от помощи и снова сел в грязь.

— Вера Семёновна, как было, — сказала Белова. — Сидячие вперёд, первыми. Сухарев. Мятлев последним.

Никто ни о чём не спрашивал. Ящик из буровского кузова так и лежал на колее, где я его бросил, и Гаврюшин, не дожидаясь слова, подставил его под задний борт. Сидячих подняли в кузов по одному, в том же порядке, что до налёта. С ящика на борт они поднимались быстрее, Пахомова Рудин опять принял под мышки. Кулагина подсадили молча, и он молча это стерпел. Сухарева занесли Гаврюшин с Чижовым.

— Борт, — предупредил Чижов. — Голову.

Сухарев сказал им одно слово, и оно было не ругательное. Мятлева поднимали мы с Лапшиным. Рудин принимал сверху.

— Ровно, — сказала Белова. — Ещё. Всё.

Носилки легли на пол у заднего борта, рядом с Сухаревым. Рудин подбил под ручки клинья из буровского мешка и качнул ладонью: не ездят. Фомина села на своё сиденье у борта. Одну руку она положила Сухареву на колено выше шины, другую Мятлеву на плечо, поверх шинели, которой его укрыли, и так и осталась сидеть.

Белова задержалась у кабины.

— Капитан. Во дворе где встать? И куда их, если снова?

— У северных ворот, внутри, у стены. Если снова — через калитку сюда же, в канаву. Дорогу вы теперь знаете.

— Знаем. — Она повернулась к кузову. — Вера Семёновна. Если снова — как сейчас.

— Как сейчас, Лидия Петровна.

Белова села в кабину рядом с Рудиным. Буров задом вывел свою машину из ниши и первым ушёл во двор. Рудин повёл бортовой следом, медленно, у самой стены, и правые колёса у него шли в ладони от камня всю дорогу мимо воронки. Чижов с Гаврюшиным и Лапшиным шли за задним бортом.

Во двор все восемь въехали в кузове, без единой новой повязки.

Корнеев ждал нас во дворе у ворот, с пылью на плечах и на картузе.

— Пристройку добило, — сказал он. — Пустую. У мастерских все целы, будки целы. — Он посмотрел на разодранный тент Бурова, потом на кузов Рудина и поморщился. — Капитан. Там майор пришёл. Со своими людьми.

— Какой майор?

— Мне он не представлялся. Требует машины под своих. Бортовые. — Корнеев ткнул пальцем в кабину Рудина, потом в машину Бурова. — Вот эти.

В кабине Рудина Белова сидела прямо, с сумкой на коленях, и глядела на двор. За её спиной в кузове лежали и сидели те, кого мы вынесли к канаве и принесли обратно. Под рваным тентом у Бурова лежал цеховой инструмент, не влезший в будки. Майор хотел обе машины, а мне нужно было, чтобы на них ушли с нами и раненые, и мастерские.

Глава 4. «До развилки»

Сапоги у меня были полны канавной воды. На каждом шаге в них хлюпало, мокрые до колен штаны липли к ногам и холодили. Опять заморосило. День шёл к вечеру: облака осели на самые крыши, и в выбитых окнах цеха стояла темнота, хотя до ночи было ещё далеко.

Корнеев шагал рядом и говорил, глядя себе под ноги.

— С магистрали пришли, через восточные ворота. Пешие все, мокрые. Сели у забора, где створка лежит. Кто сидит, кто и лежит.

— Что он тебе сказал?

— Сказал, что ему надо. — Корнеев обошёл лужу. — Что надо нам, не спросил. Я ему: машины — дело капитана. А он: «Вот и зовите капитана».

Вдоль северной стены цеха никого не было. Здесь Корнеев придержал меня за рукав.

— Павел. Он майор. Он может и не спрашивать.

— Может. Сперва послушаю, сколько ему надо и куда.

— Ну-ну. — Корнеев отпустил рукав.

На обеих машинах, которые требовал майор, у меня сейчас держалось всё: на одной раненые Беловой, на другой цеховое железо, которому не нашлось места в будках. Отдавать я не собирался ни ту, ни другую, это я решил ещё у северных ворот. Только люди у забора от моего «нет» никуда не денутся. Их всё равно надо на чём-то везти, и майор знал это не хуже меня.

У будок гремело: в слесарную через борт передавали ящики, и кто-то внутри ругался, что ставить уже некуда, разве что себе на голову.

Майорские сидели вдоль восточного забора, у сорванной створки, которую мы днём сняли с генератора. Шинели на них промокли до черноты, пахло от них мокрым сукном и застарелым потом. Оружие каждый держал при себе, между колен или под боком. Двое спали сидя, привалившись друг к другу плечами. Один лежал навзничь прямо на земле, подложив под голову мешок, и дышал ртом. Лица у всех были серые, щетина одной длины. Ближе всех к воротам на своём мешке сидел молодой смуглый парень, прямо, не касаясь спиной досок. Шинель на нём была застёгнута на все пуговицы, до горла, ремень затянут. По колено в грязи он был так же, как остальные.

Майор стоял у заднего борта машины Бурова и заглядывал под рваный тент, на цеховые ящики. Плотный, широкий в кости, с тёмными волосами, в которых седина шла прядями. Полевой мундир на нём был чище, чем на любом из нас: грязь поднялась только до колен. На клапанах воротника — по одной планке, каждая в латунной рамке. На наши шаги он повернулся.

— Капитан?

— Капитан Ракитин.

— Майор Ланской. — Ладонь он так и оставил на борту. — Мне нужны две ваши машины, капитан. Эта и бортовой с целым тентом у северных ворот. С водителями.

— Под что?

— Под людей. — Он кивнул на забор. — Шестнадцать человек.

— Куда?

— На заслон. На соседнюю дорогу, за развилкой.

— Когда?

— Завтра вечером.

— Лежачие есть?

— Нет. Все ходят.

— А машины потом?

— Потом при мне. Пока заслон стоит.

Пока я возился на поляне, он успел обойти двор и выбрал с толком: бортовые с ровным полом и дугами под тент.

— Бортовой у северных ворот под ранеными, — сказал я. — Там лежачие, на носилках. Они с него не сойдут.

— Видел. — Лицо у Ланского не изменилось. — Раненых переложите в будки. Будки у вас сами ходят.

— В будки, — повторил Корнеев. Он стоял у меня за плечом и до сих пор молчал. — В токарной станок во всю длину, мимо бабки мы боком лазим. В слесарной таль на полу, под ней домкраты, под верстаком ящики. Лежачего куда класть, товарищ майор? На тиски?

Ланской посмотрел на него, потом на меня. У забора двое его людей подняли головы.

— Пройдёмте, капитан.

Мы отошли к восточному торцу цеха, к воротам под грузовик. Корнеев пошёл следом и встал в двух шагах, у створки. Ланской его не отослал.

Здесь, где свои его не слышали, майор заговорил иначе: тише и без нажима.

— Свои машины у меня есть, — сказал он. — С утра обе заняты. Одна под грузом, другая собирает мне заслон по дорогам: где десяток подберёт, где пятерых. Завтра сюда ни одна не придёт. А эти — вот они. После боёв, собирал по одному. Половина на ногах стоит, пока стоит. Трое с поносом, и не первый день.

— Пешком дойдут?

— Пройдут. Придут не бойцами. — Он помолчал. — Понос, капитан, чинов не разбирает. Под кустом майор без штанов — тот же рядовой.

Корнеев у створки кашлянул. Ланской не улыбнулся.

— Покажите заслон.

Карту я вынул из планшета и развернул, повернувшись к мороси спиной. Морось всё равно нашла её и села на бумагу серыми точками. Ланской нашёл Берёзовую сразу, не наклоняясь. Ногтем он провёл по магистрали на восток до развилки, а там свернул вправо и вниз, на тонкую нитку соседней дороги.

— Здесь. От развилки четыре километра.

— Машины когда вернёте?

— Когда соберу заслон.

— Это когда?

— Когда соберу, капитан.

Ноготь он так и держал на развилке. Я смотрел на него и прикладывал один срок к другому. Начало у сроков совпадало. Нам выходить завтра вечером: днём, после двух налётов, я колонну на магистраль не выведу. Ему завтра вечером везти людей. Дорога до развилки у нас одна, развилку мы проходим так и так. Расходились сроки за ней. Мой кончался у Ольны, по приказу в левом кармане. Его «пока заслон стоит» не кончался нигде.

Таких сроков я за двадцать лет наслушался от поставщиков. «На неделе». «Как освободимся». «Пока не закроем заказ». Разговор у меня с ними был всегда один: что именно, сколько, куда и к какому часу. Обещание без работы и часа я не принимал, сколько бы раз его ни повторили. Теперь такое обещание просили у меня, и сводить его к работе и часу предстояло мне самому.

Час у нас был общий: завтрашний вечер, до развилки. Работу под этот час я искал в своём ряду. Бортовой Рудина стоял под ранеными, будки — то, ради чего мы вообще идём, Нефёдов тянет генератор. Без главного дела оставались только Буров и Ерёмин. В их кузовах на марше поедут наши, кому не хватило места в кабинах и будках, и санитар Чижов с ними. Если наши до развилки пойдут ногами, майорские поедут на их местах. А шаг колонне и так нужен: Белова просила ровно.

— Товарищ майор, — сказал я. — Бортовой Рудина не дам. Будки не дам. Дам Бурова, с рваным тентом, и Ерёмина. Завтра вечером они пойдут с колонной и повезут ваших. До развилки.

— До развилки, — повторил Ланской.

— Мы через неё так и так идём. Там ваши сходят и идут к себе на заслон. Машины подбирают моих и идут с колонной дальше.

— Каких ваших?

— Которые в этих кузовах едут. До развилки мои пойдут пешком, рядом с машинами. Колонна пойдёт шагом, так что за кузовом никто не побежит. Это плачу я: мои люди месят грязь, а вся колонна ползёт, пока ваши едут.

— А мы что платим?

— Руки. Кто из ваших на ногах, сегодня и завтра грузит с нами. И прикрытие, пока сворачиваемся. Охраны у меня мало.

Ланской выпрямился и убрал руку с карты.

— Товарищ капитан. — «Товарищ» я от него услышал впервые. Торг, похоже, кончился, начинался устав. — Мой заслон держится, пока у него есть люди. Вот они, люди, у забора. Вы их довезёте до развилки и высадите, а дальше они пойдут ночью, на тех самых ногах, которые у них и сейчас не держат. Я у вас прошу машины, а вы мне предлагаете прогулку шагом.

— Большую часть дороги ваши проедут сидя. Остаток пройдут, вы сами сказали.

— Я сказал: придут не бойцами.

— Но придут. — Я провёл пальцем от развилки вниз, по его нитке. — Дальше развилки мои машины не пойдут. Здесь уже ваша дорога, не моя. Уйдут они на неё от колонны — уйдут в темноте, без связи, и ни вы, ни я не знаем, что на ней будет завтра ночью. А мои люди будут стоять на развилке без кузова и ждать. До какого часа ждать? До «когда соберу»?

Ланской молчал. Корнеев у створки переступил, и под сапогом у него чавкнуло. Чем кончится это молчание, согласием или приказом, я не знал.

— Раненых в будки — значит, станки на землю, — сказал я. — Станки на землю — значит, мастерские я не довезу. А довезти их мне приказано, и отвечать за это мне.

— Мне тоже приказано, капитан. — Устав из его голоса ушёл так же быстро, как пришёл. — Держать дорогу. А держать её мне нечем, кроме этих.

— Знаю. Потому и даю до развилки, а не отправляю ваших пешком от самых ворот.

— Мои в ваши кузова влезут? — спросил Ланской. — Все?

— Влезут. У Ерёмина скамьи под дугами. У Бурова ящики у переднего борта, за ними сядут на скамьи. Тесно, зато сидя.

— Сомов поедет с ними. — Ланской повёл глазами на забор, на смуглого парня в застёгнутой шинели. — Мой водитель. Машина моя там, а он здесь. Если у ваших что случится за рулём…

— Машины поведут мои водители.

— Резервным.

— Резервным пусть едет. С вашими, в кузове.

Ланской ещё раз посмотрел на карту, на то место, где только что лежал его ноготь.

— Хорошо, капитан. До развилки. Дальше своих я поведу сам.

Он повернулся и пошёл к забору. Я опустил глаза и увидел, что смял карту по сгибу. Корнеев проводил майора глазами и промолчал.

У забора Ланской остановился перед своими. Голос он не повысил, но поднялись сразу.

— Встать. Кто на ногах — работаете у капитана до темноты и завтра с утра. Что скажет капитан или его мастер, то и делать.

Двое, спавшие сидя, поднимались последними, держась друг за друга. Солдат, лежавший на земле, приподнялся на локте.

— Лежи, — сказал ему Ланской. — И вы, кто с животом, тоже сидите. Остальные — к мастеру.

Мокрые шинели выстроились перед Корнеевым. Корнеев прошёл вдоль них и на каждого посмотрел, на руки дольше, чем на лицо.

— Ящики у слесарной видите? — сказал он. — Что покажу — в будку. Что не покажу — к забору. Кидать не надо, там железо, ноги поотбиваете. Пошли.

— Мастер, люди твои, — сказал я. — Работаем.

Гаврюшина я послал за старшим охраны. Бурову сказал сам: завтра вечером у него в кузове до развилки едут майорские.

— С оружием, товарищ капитан? А у меня ж тент, там же дыра на полкузова, они ж под дождём, а потом скажут, что это я их…

— Тент зашить к завтрашнему вечеру.

— Зашью, — сказал Буров и полез в кузов смотреть дыру. Оттуда он спросил, не высовываясь: — Товарищ капитан, а которые всё за генератор бегают — тоже ко мне?

— Кого майор посадит, те и твои.

Буров помолчал. Над ним в дыре висело серое небо.

— Тогда, может, и не шить? Пускай продувает.

— Шить, Буров.

Ерёмину я сказал то же самое, без тента.

Корнеев звал токарную первой будкой, слесарную второй. Токарная стояла в самом углу, у восточного забора, слесарная — ближе к воротам, и у слесарной лежала куча кладовых ящиков. Между будками машины за день размесили землю, колеи налились водой. Под ноги у будок днём набросали досок.

Заготовки, стальной круг, нарезанный кусками, Корнеев велел везти в первую будку. Их уложили в ящики, ящики — на ручную тележку: низкая платформа на железных колёсах, бортики в ладонь высотой, спереди дышло.

Когда я вернулся от Ерёмина, тележка стояла посреди колеи с креном влево. Левые колёса ушли в грязь по ступицу. Ящики съехали к левому бортику, верхний уже висел над ним краем. Зотов с кем-то из слесарей упирались в задний борт. Майорские облепили левый, просевший бок, стоя в жиже выше щиколотки, и крайний из них, долговязый, давил в борт спиной и задом, как в застрявшую дверь. Все вместе раскачивали тележку рывками:

— Раз-два — взяли!

С каждым рывком левое колесо садилось глубже.

— Стой! Не толкать!

Они отпустили. Тележка качнулась и осела ещё на палец.

— Так пошла же, товарищ капитан, — сказал долговязый. Он так и стоял, упёршись в борт, не решаясь отлипнуть. — Я её задницей чуял.

— Задницей ты чуял, как она на тебя ложится. Ещё раз толкнули бы — и ящик тебе на сапоги, а тележку сверху.

Долговязый отлип от борта и посмотрел на верхний ящик, висевший над ним краем. На площадке я за такое «раз-два» под накренённым грузом снимал бригадира со смены, не дожидаясь, пока кому-нибудь раздавит ступню.

— Ящики с левого края — на доски. Сверху, по одному. С тележки подаёте, на досках принимают.

Сомов оказался у досок первым. Майорские подавали ему с тележки, он принимал и ставил торец к торцу, каждый ящик поправлял ладонью, чтобы стоял ровно. Левый край разгрузили до дна. Тележка выпрямилась не до конца. Левые колёса так и остались в каше, но бортик больше не клонился.

Вперёд по колее толкать было бесполезно: дальше она становилась только глубже. Справа, у самой стенки токарной, тянулась полоса шлака. Вода на ней не стояла, сверху лежала только мокрая корка. Я прошёл по шлаку до самой будки. Под сапогом хрустело и не проседало.

— Сомов, на дышло. Ведёшь вправо, на шлак, и по нему к будке. Мастер, со своими — в задний борт. Кто покрепче — в левый, у заднего угла, над колесом.

— Есть, товарищ капитан. — Сомов взялся за дышло обеими руками.

Корнеев встал к заднему борту, Зотов рядом с ним. Я упёрся с ними правым плечом: левое после носилок годилось только на то, чтобы болеть. У заднего угла, над самым колесом, грязь стояла выше сапога, и туда никто не рвался. Полез долговязый, теперь уже плечом, а рядом с ним, не дожидаясь, пока я назову второго, взялся за борт Ланской.

— Товарищ майор, — сказал Сомов от дышла, — я…

— Дышло держи.

Наши у заднего борта переглянулись. Майор упёрся ногой в край колеи.

— Пошла!

Тележка качнулась. Дышло повело передние колёса вправо, на шлак. Левое заднее вылезло из грязи, и платформа тяжело, боком, вползла на твёрдое.

Ланской толкал до последнего. Тележка ушла у него из-под рук, он шагнул следом, и сапог поехал по колее. Майор взмахнул руками и сел в жижу между левым бортом и ящиками на досках. Потом лёг на спину.

— Стой!

Сомов упёрся в дышло. Тележка встала на шлаке, в шаге от майорских сапог.

Корнеев оказался рядом первым. Он встал одной ногой на доску, другой на край колеи, подхватил майора под мышки и потянул на себя. Жижа держала. Корнеев перехватился и потянул ещё. Ланской вышел из неё с чмоканьем, сперва спиной, потом сапогами, и встал на шлак.

— Нога? — спросил Корнеев.

Ланской повернул одну стопу, потом другую.

— Цела.

У ворот кто-то фыркнул и сразу закашлялся в рукав. Ланской стоял, отведя руки в стороны, чтобы не касаться ими себя. Со спины с него текло, с локтей капало.

Он посмотрел через плечо на себя. Долго смотрел. Потом сказал:

— Ну вот. А я-то думал, в какой канаве меня в этой войне закопают. Теперь хоть мерку сняли.

Корнеев хрюкнул. Солдаты у ворот заржали уже открыто, и один из них, тот, что лежал на земле, сел, чтобы лучше видеть. Сомов у дышла стоял с красным лицом и, кажется, не знал, можно ли ему тоже.

— Можно, Сомов, — сказал Ланской, не оборачиваясь. — Сегодня можно. Завтра нельзя будет.

И Сомов засмеялся — тихо, в кулак.

Ланской вытер руки о единственное чистое место, которое у него осталось, — о грудь мундира, — и сделал его грязным. Потом посмотрел на тележку.

— Куда её?

— К первой будке, — сказал Корнеев. И добавил после паузы, уже совсем другим тоном: — Спасибо, майор.

— Это вам спасибо. Меня так из грязи ещё никто не тащил, — сказал Ланской. — Обычно в неё.

Тележку довели до первой будки по шлаку, не останавливаясь. Ящики с досок донесли на руках. Сомов носил их, так и не расстегнув ни одной пуговицы, и ставил у борта токарной, а Корнеев сам решал, какому где стоять.

До темноты майорские перетаскали к будкам кладовую кучу, которую Корнеев разбирал с обеда. Что он не взял, легло у забора. Ланской таскал вместе со всеми.

Старший охраны нашёл меня в сумерках у токарной, где мы с Ланским принимали у Корнеева последние ящики. Пришёл он с западного края двора, со стороны станции. Высокий, жилистый, в шинели, подпоясанной туго, в талию. На клапанах воротника — по две планки, без рамки.

— Товарищ капитан. Старший лейтенант Сивцов.

Голос у него был тихий, за стуком в будке я едва расслышал. Память тела на его лицо не отозвалась ничем: ни фамилии, ни толчка в затылке. Фамилию он назвал сам, звание было на воротнике.

— Гаврюшин передал: майорские у нас в прикрытии, — сказал Сивцов. — Это кстати, капитан. Моих на такой двор хватает на посты по краям, а в запасе никого.

— Майор даёт своих. Ставь их вместе с ним.

Ланской, стоявший у борта, молча кивнул.

— Поставлю. Днём, пока грузимся, их — на западный край, лицом к путям. Оттуда горит, оттуда и придут, если придут. Что сейчас за путями, не знаю: мои дальше забора не ходили. Своих ставлю ночью, сменами. — Он посмотрел вдоль двора на запад, где над станцией в сумерках ещё стоял дым. — Меня другое держит. Когда колонна завтра пойдёт, кто уходит со двора последним?

— Ты как видишь?

— Последними — те, кто на западном краю. Им до восточных ворот идти через весь двор. Если машины, на которых им ехать, к тому времени уйдут, они побегут. Бегущего отрезать проще всего, и прикрытия от него никакого. На чём им ехать, это ваше дело, капитан. Мне надо, чтобы их ждали.

— Буров и Ерёмин уходят со двора последними. Встают за воротами на магистрали и стоят, пока майорские не сядут все. Колонна трогается и идёт шагом, Буров с Ерёминым её догонят.

— Мои снимаются с ворот после майорских, пешком за машинами. Шагом догоним. Бегать не люблю: убьют на бегу — так и буду лежать с открытым ртом.

Со стороны магистрали затрещал одиночный мотор. В восточные ворота въехал мотоцикл без коляски, обогнул прицеп с генератором и встал у забора, возле тех, кого Ланской оставил сидеть. Мотоциклист заглушил мотор, слез и пошёл прямо к Ланскому. На мотоциклисте были кожаные краги, заляпанные грязью. Лицо у него до самых бровей было серое от дорожной пыли, лоб над бровями — чистый.

— Товарищ майор. Был на заслоне, передал, что вы здесь с людьми. Обратно ехал через развилку. На развилке никого не видел, ни наших, ни чужих. — Он вытер губы рукавом. — Думаю, и завтра там пусто будет.

— Завтра и посмотришь, — сказал Ланской и повернулся к нам. — Карпов, мой связной. Капитан Ракитин. Старший лейтенант Сивцов. Запомни обоих.

Карпов оглядел сначала меня, затем Сивцова, каждого по нескольку секунд.

— Запомнил, товарищ майор.

— Карту, капитан.

Я развернул карту снова. Ланской вынул из нагрудного кармана огрызок карандаша и поставил крестик восточнее Лесной.

— Здесь. Если разойдёмся — ищем друг друга здесь. Известия — через железнодорожный пункт в Лесной. Кто будет рядом первым, оставляет там, где стоит и куда идёт. Карпов туда заезжает.

— Пункт знаешь? — спросил Сивцов у Карпова.

— Знаю, товарищ старший лейтенант. Бывал.

Любое известие через Лесную будет старым ровно на дорогу Карпова. Пока он довезёт мне, где стоит майор, майор будет стоять уже в другом месте. Я сложил карту крестиком внутрь и убрал в планшет.

Спать легли сменами. Первая половина наших — сразу, вторая — после полуночи. Посты Сивцов менял сам. Майорские подняли сорванную створку, прислонили её к забору и улеглись под ней вповалку. Ланской лёг с ними, в мокром мундире, как был. Карпов устроился у своего мотоцикла.

Я обошёл будки. Они стояли в темноте гружёные, запертые. Весь вечер в них вбивали то, что Корнеев решил увезти, и ни одна за это время не сдвинулась ни на метр. Токарная с утра стояла на опорах, у неё подтекало охлаждение. У слесарной тормоз брал с оттяжкой. Как они пойдут со всем этим железом, не знал никто. Выходить на них завтра вечером. Утром, как рассветёт, — снять токарную с опор, подтянуть слесарной тормоз и прогнать обе по двору под полным грузом, пока остаётся день переделать то, что вылезет.

Глава 5. «Ходовой резерв»

Тюрин крутил рукоятку задней опоры токарной и шевелил губами: то ли молился на неё, то ли матерился. Пята опоры отлипала от подкладки неохотно, из-под неё выдавливалась серая жижа и стекала по доске. Морось за ночь так и не кончилась, только стала мельче и холоднее. Рассвело с полчаса назад. Спал я во вторую смену, часа четыре, и за эти часы левое плечо схватилось окончательно: руку я поднимал до пояса, а выше под лопаткой тянуло так, что хотелось сесть.

Выход я назначил на пять вечера, самое позднее на половину шестого. До того обе будки должны были при мне пройти своим ходом, встать там, где их остановят, и запустить станки от генератора. Вчера мы выбрали, что в них везти, и набили их до потолка. На приёмке я двадцать лет подписывал только то, что при мне поехало, остановилось и заработало, и ради здешней спешки менять этого не собирался.

Корнеев с водителями взялся за машины ещё до света. На подножке токарной лежал старый патрубок охлаждения, треснувший у хомута вдоль. Новый Тюрин достал из штатного запаса, а хомут Корнеев затягивал сам и потом ещё провёл пальцем по стыку. У слесарной из-под рамы торчали сапоги Галкина. Корнеев стоял над ними на коленях прямо в грязи и говорил вниз, под машину:

— Контргайку держи. Держи, я сказал. Теперь вилку… ещё пол-оборота. Стоп. Вылезай, качни.

Галкин выбрался из-под рамы и сел за руль. Под полом лязгнула тяга, колодки взяли.

— Сразу берёт, — сказал Корнеев. — Вчера она у тебя думала.

— Мастер, теперь по двору, — сказал я. — Обе, с полным грузом. До ворот, там разворот и назад. У доски — тормоз, при мне. Потом борта настежь и смотрим, что уехало. Потом ток.

Корнеев поднялся с колен. На штанах у него остались два тёмных мокрых круга.

— Тюрин, опоры.

Доску Зотов положил поперёк колеи посреди площадки, где земля была ровнее. Майорские с утра таскали к машинам канистры и последние цеховые ящики; двое с ящиком остановились посмотреть. Тюрин поднял опоры в походное положение, выбил из-под колёс клинья и, прежде чем сесть за руль, подошёл ко мне.

— Разворот где, товарищ капитан? Возле ворот или тут, у забора?

— Разворачивайся у ворот, там шире. Остановка — по моей руке. Подниму — тормози у доски.

— Есть.

Токарная тронулась тяжело. На первых метрах кузов качнуло назад, потом вперёд, и внутри что-то глухо стукнуло в борт. Тюрин вёл её ровно, без газа, у ворот развернулся в два приёма и пошёл обратно. Я поднял руку. Будка клюнула носом, качнулась на рессорах и встала передними колёсами на доске.

Галкин выезжать не спешил. Он высунулся из кабины и показал вдоль колеи.

— Товарищ капитан, людей с досок уберите. И тележку с колеи. Тогда пойду.

Майорские с ящиком сошли с досок к забору, Зотов откатил туда же тележку. Галкин тронулся, едва колея освободилась. У доски слесарная встала сразу, без оттяжки. Я прошёл вдоль колеи назад. На последних метрах колёса задней тележки протащило юзом, и оба следа легли в грязь одной длины, прямо, без увода к забору.

Потом открыли борта. Ящик с заготовками в токарной сдвинуло к борту на палец: это он стукнул на первых метрах. Клин из-под него валялся на полу. Зотов забил клин обратно и, не дожидаясь слова, прибил за ящиком брусок. Рейка над верстаком держала: микрометры и индикатор лежали в своих гнёздах на войлоке. Зотов пробежал по ним глазами и отвернулся, чтобы не улыбаться при всех. Под домкратами в слесарной вылетел клин, и крайний домкрат уехал к проходу на ладонь. Его вернули на место, клин забили и прихватили проволокой.

Тюрин оставил мотор токарной на холостых. Я подержал ладонь под новым патрубком. Шланг был горячий, стык сухой.

Ветрова пришла от ворот сама, я за ней ещё не посылал. Капюшон брезентовой накидки она надвинула до бровей, из кармана торчал моток изоленты.

— Капитан, пробу где будете делать?

— Здесь, у будок.

— Генератор у ворот. До слесарной кабеля впритык, и то через две колеи. До токарной не хватит. А через колею я кабель не положу.

— Что предлагаешь?

— Нефёдов тащит прицеп сюда, на шлак у токарной. Выхлопом к забору. Над щитом брезент, как вчера. Слесарную Галкин ставит рядом с токарной, чтобы кабель лёг по доскам, а не по воде. Будки на опоры, опоры на подкладки, под колёса клинья. Земля на раму — первой, снимаю её последней. Борт открыть с подветренной стороны, с другой закрыть: мне на станок не надо, чтобы лило. В будке один человек, у станка. Второй снаружи, подаёт. Пускаю по одному, сначала вхолостую. Погаснет свет — руки от станка без вопросов. К щиту, кроме меня, никто. С мокрыми руками — вообще никто, даже я.

— Нагрузку какую дашь, Ветрова?

— А вы какую примете?

— Резание. Токарный — проход по заготовке. Сверлильный — отверстие в полосе самым толстым сверлом, какое взяли. И вместе, как в работе будет.

— Сама знаю, что резание. — Она поправила капюшон. — Порядок мой, как у щита говорила. Свет. Токарный вхолостую, и ждём, пока она отдышится. Потом сверлильный. Наждак последним. Пока хоть один мотор на пуске, к резцу руки не тянуть. Загудит ровно — режьте, хоть оба разом. Просядет — пускай. Мне и надо послушать, что ей створка сделала.

Нефёдов перетащил прицеп своим грузовиком на шлак у токарной, задом, в три приёма. Ветрова сама подбила колёса прицепа клиньями, натянула над щитом брезент и только потом завела генератор. Мотор прокашлялся, сбился раз и выровнялся. Кабель она уложила по доскам и на каждом стыке прижала кирпичом. Галкин поставил слесарную борт к борту с токарной, сам опустил опоры на подкладки и подбил клинья.

У токарного встал Корнеев, Тюрин ждал снаружи у борта. Корнеев зажал в патроне обрезок круга из того самого ящика, который Зотов только что прибил бруском. В слесарной у сверлилки встал Галкин, вставил самое толстое сверло и зажал под ним в тисках полосу. Зотов подавал ему снаружи.

— Свет, — сказала Ветрова.

Лампы под потолком загорелись в обеих будках. Мотор генератора их почти не заметил.

— Токарный. Вхолостую.

Пуск у токарного дался тяжело. Лампы в будках сели почти до красного, генератор застонал на низкой ноте, рычаг регулятора дёрнулся, и обороты поползли вверх. Патрон набрал ход. Лампы разгорелись. Ветрова стояла у щита, положив ладонь на кожух регулятора, и ждала, пока звук выровняется.

— Сверлильный.

Галкин щёлкнул выключателем. Лампы мигнули, осели на миг и вернулись. Генератор на шлаке сбился на полтона и вытянул обратно. Наждак она пустила последним, и о нём я узнал только по вою круга.

Всё крутилось вхолостую. Генератор гудел ровно, лампы горели ровно. Ветрова послушала ещё.

— Режьте.

Корнеев подвёл резец. С заготовки пошла сизая стружка одной лентой, не рвалась. Генератор просел, лампы потускнели. Галкин повёл шпиндель вниз, и сверло вошло в полосу. Стружка поползла из-под него двумя витыми лентами, с синевой на изгибах. Генератор загудел ещё ниже. Лампы пожелтели, но горели, а стружка у Корнеева шла прежней лентой, без рывков.

Ветрова ладони с регулятора не сняла.

Сверло провалилось насквозь. Галкин отвёл шпиндель, и генератор поднялся на полтона. Корнеев прошёл заготовку до конца, отвёл суппорт, и только тогда звук вернулся к прежнему.

— Просела. Держит, — сказала Ветрова. — Выключайте.

Она открыла щит, провела тыльной стороной пальцев над клеммами, не касаясь, и закрыла.

— После створки живая. В дороге так же: пускаю я, по одному, а режете, когда гудит ровно. Кто ткнёт мотор, пока у соседа резец в детали, тот эту деталь потом из патрона зубами выгрызать будет.

— Принято, — сказал я.

Корнеев вытер руки ветошью, посмотрел на проточенную заготовку, потрогал ремень привода и сказал Тюрину, что ремень потом подтянуть. Про свою цеховую сверлилку он не сказал ни слова.

Водители подтвердили пробу сами. Тюрин и Галкин подняли опоры, выбили клинья и стояли у кабин, пока Ветрова сматывала кабель. Галкин дождался, пока Нефёдов уведёт прицеп обратно к воротам, и сдал слесарную на старое место в два приёма. Тюрин поставил токарную в угол, к забору.

К девяти обе будки стояли на своих местах, ходовые и запертые. Оставался тягач. К нему я пошёл с Корнеевым.

Т-8 стоял последним в ряду у южного забора. Рядом с ним грузовики выглядели легче: у тягача и кабина сидела выше, и задняя тележка давила землю тяжело даже порожняком.

Дроздов сидел на корточках у рамы и тёр тряпкой корпус редуктора. У заднего колеса на брезенте разбирал ящик со скобами невысокий рыжий парень. Рукава у него были закатаны, несмотря на морось, и руки до локтей покрывали густые веснушки.

— Климов, — сказал ему Корнеев, — таз найди чистый. Сполосни соляркой и неси сюда.

Климов встал и пошёл, ничего не спросив.

— Рассказывай, Дроздов, — сказал я. — Про тягач. С начала.

Дроздов выпрямился и скомкал тряпку в кулаке.

— Тёк.

— Откуда?

Он показал. Крышка сидела сбоку на корпусе редуктора, под рамой, между коробкой и задними мостами. От её нижнего края по корпусу шла старая тёмная полоса. В полосу налипла пыль и засохла коркой, а поверх корки блестело свежее.

— И сейчас сочится.

— Сочится.

— Первый раз когда потекло?

— До Берёзовой.

— Как заметил?

— Пятно. Под ним. На стоянке.

— А до стоянки что делал?

— Тянул. — Дроздов подумал. — С утра. С грузом.

— Масла сколько было, когда заметил?

— Пробку открыл — сухо.

— Долил?

— Долил. Не до пробки.

— Потом?

— Тёк. Я крышку подтягивал. Доливал.

— Гудеть когда начал?

— Потом.

— В тот же день или погодя?

— Погодя. Сперва тихо было. Теперь слышно.

— Гудит на ходу или и на месте?

— На ходу.

— Разгонишься — громче?

— Громче.

— Газ сбросишь — пропадает?

На этот раз Дроздов думал дольше.

— Нет. Тише чуть.

— Лебёдкой с тех пор работал?

— Не работал.

Корнеев всё это время стоял, привалившись плечом к колесу, и не вмешивался. Из Дроздова по слову вышло больше, чем я слышал от него за весь вчерашний день. Картина складывалась знакомая: день под грузом почти без масла, потом доливки, потом гул, который пришёл не сразу. «Тише чуть» я отложил отдельно. Не «пропадает».

— Мастер, покажи, как у него устроено, — сказал я. — Где опора ведущего вала и что видно из-под этой крышки.

Корнеев лёг на брезент под раму. Я лёг рядом, на правый бок: на левый после вчерашних носилок ложиться не стоило. Климов вернулся с тазом и замешкался: под тягачом в грязи лежал капитан. Сложенный вдвое мешок он подсунул мне под бок молча.

— Вот коробка. — Корнеев стукнул ключом по картеру. — За ней редуктор. Сюда вал идёт из коробки. Отсюда — на задние мосты. А вот тут, вбок, отбор на лебёдку. Лебёдка включается отдельно, рычаг в кабине. Ведущий вал один на всё: и на ход, и на лебёдку. Опора у него здесь, под крышкой.

— Крышку снимем — что увидим?

— Торец подшипника. Кольцо, край сепаратора, ролики с торца. Дорожек не увидишь, хоть глаз туда засунь. Дорожки глядеть — вал вынимать.

— А вал вынимать — это что снимать?

— Кардан, отбор, крышки. — Корнеев повёл ключом вдоль всего брюха тягача. — День. В грязи полтора.

По-нашему это была раздатка с отбором мощности на лебёдку. Кто-то здесь, в тепле, за чистым столом, посадил ход и лебёдку на один вал. Теперь один подшипник отвечал за всё, что тягач вообще умел.

— Сперва прокачусь с ним, — сказал я, выбираясь из-под рамы. — Потом сливаем при мне в таз. Потом крышка.

— Течь-то вот она. — Корнеев ткнул ключом в корку. — Чего ещё искать?

— Где течёт, видно. Что он успел, пока тёк, не видно.

Я сел в кабину к Дроздову. Тронул он тягач так плавно, что я не сразу понял, что мы едем. Гул пришёл, едва тягач набрал ход: низкий, ровный, из-под пола между сиденьями. Дроздов прибавил, и гул поднялся вместе со скоростью.

— Сбрось газ.

Тягач покатился накатом. Мотор затих, а гул остался, только сел ниже.

— Теперь на другой передаче. С той же скоростью.

Дроздов переключился и снова разогнал тягач. Мотор выл теперь выше, а из-под пола шёл прежний гул: при той же скорости — тот же. От оборотов мотора он не зависел. Я опустил стекло и прислушался: гудело под серединой рамы, не сзади, не в мостах.

— Хватит. Назад.

Климов поставил под редуктор таз, отмытый соляркой до светлого дна. Дроздов отвернул сливную пробку. Масло пошло густое, тёмное, холодное после ночи, и шло долго. Климов вернулся к своему ящику и перебирал серьги, Дроздов курил в кулак, Корнеев смотрел в таз.

— У нас в депо смазчик был, Ерофеич, — сказал он, не поднимая глаз. — Буксы на слух проверял. Ни щупа не признавал, ни мастера. Приложит ухо к буксе и слушает. — Корнеев помолчал. — Раз приложил к горячей. Неделю ходил с одним ухом красным, и жена его к себе не пускала. Говорила, палёным от тебя несёт.

Климов перестал звякать серьгами.

— Ухом, говорите, прикладывал?

— Ухом.

— А несло, значит, ото всего?

— Ото всего.

— Так, может, он к буксам не одним ухом прижимался?

Дроздов вынул папиросу изо рта.

— Климов.

— Я для дела спрашиваю, дядь Семён. Чтоб знать, чем к ним нельзя.

Я не выдержал и засмеялся первым. Корнеев сказал «ну-ну» таким голосом, что Климов снова взялся за серьги, но веснушки у него на шее утонули в красном.

Когда стекло до последней нитки, я наклонил таз к свету. Масло было чёрное, с сизым отливом. На дне под ним лежали блёстки — плоские, с рваными краями, похожие на рыбью чешую, только много мельче. Я растёр каплю между пальцами. Масло скрипело. Корнеев растёр свою каплю и поднёс пальцы к самым глазам.

— Не приработка, — сказал он. — Приработка пылью идёт. А это шелушится. С дорожки или с ролика.

Крышку он снимал сам. Два нижних болта пошли от руки, без ключа. Прокладка в нижнем углу была разорвана и выдавлена наружу. Корнеев посветил фонарём в открывшееся окно. Наружное кольцо с торца потемнело, по краю пошла синева с соломенным отливом. Край сепаратора в одном месте был натёрт до блеска. В окнах сепаратора виднелись торцы роликов, тёмные, в остатках масла. Больше отсюда видно не было.

— Дорожек не видно, — сказал я.

— Говорил я.

— Зотов! — Я нашёл его глазами у будок. — Индикатор со стойкой из токарной. Бегом.

Зотов принёс индикатор в деревянном футляре, прижимая его к груди. Корнеев сам укрепил стойку на корпусе, упёр ножку индикатора в торец вала и выставил шкалу на ноль. Я просунул монтировку под фланец вала и нажал правой рукой. Стрелка отошла и встала. Я отпустил — стрелка вернулась к нулю. Нажал снова — отошла на то же место.

— Новый так не гуляет, — сказал Корнеев.

— Дроздов, коробку в нейтраль. Редуктор тоже.

Дроздов забрался в кабину, там лязгнули рычаги. Корнеев завёл лом в вилку кардана перед редуктором и повернул вал на четверть. Потом ещё на четверть. Я держал ладонь на корпусе рядом с открытой крышкой, ухо — у самого окна. Вал шёл неровно. Четверть оборота гладко, потом мелкий толчок в ладонь и через окно тихий сухой хруст. Потом опять гладко. Опять толчок.

Корнеев провернул полный оборот и остановился. Мы посмотрели друг на друга.

Сложилось всё сразу. День под грузом с сухой пробкой. Гул, который растёт со скоростью и не уходит накатом. Вал гуляет на индикаторе. В тазу чешуя. Торец синий, сепаратор натёрт. Вращение с толчками. Каждое по отдельности можно было оспорить: гул дают и шестерни, люфт бывает от посадки, чешуя сыплется и с зубьев. Вместе они говорили одно: подшипник опоры своё отработал на сухом ещё до Берёзовой, и дорожки у него побиты.

Такое я видел десятки раз, на самосвалах и экскаваторах. Течь закрыли, масла залили, акт подписали, и машина ушла в смену исправной на бумаге. Прекратить течь и вернуть опору в полную исправность — две разные работы. Первую делают за час, вторую без детали не сделать вовсе, а путают их почему-то всегда в одну сторону. Там у меня на такой случай была бы лаборатория по маслу, виброметр с распечаткой и подшипник со склада к вечеру. Здесь были таз, ладонь, индикатор и Корнеев.

— Мастер, такой подшипник в запасе есть?

— Нету. — Корнеев ответил сразу. — Ни такого, ни близко. Я свои ящики знаю.

Дроздов спрыгнул с подножки.

— Разбирать будем?

— Нет, — сказал я.

Корнеев поднял голову от окна.

— Раз уж открыли — вал бы вынуть. Глянуть на дорожки. Одна там раковина или всё в оспинах — это, капитан, две разные машины.

— Разные, — сказал я. — И что мы с каждой сделаем?

Корнеев не ответил.

— Поставить нечего. Значит, посмотрим, какая из двух, и тот же подшипник посадим обратно. После дня в грязи, с землёй под крышками, с посадками, которые сами же разобьём, пока выбиваем вал. Соберём хуже, чем разобрали. И отдадим на это день, а дня у нас нет: в пять выходим.

— Ну-ну. — Корнеев ещё раз заглянул в окно. — А течь?

— Течь закрываем сейчас. Прокладку новую, промыть, залить свежее до пробки. Это делаем.

— Тогда я его после при тебе ещё раз проверну. И на ходу послушаем. — Корнеев постучал ключом по краю окна. — Он сейчас на старом масле поёт, а в старом эта чешуя. Она по дорожкам ходит, как притирочная паста, и сама подпевает. Промоем — останется только то, что в железе. Вот это и будет его голос, другого уже не будет. Семён его пускай и запомнит.

— Так и сделаем, — сказал я. — По нему Дроздову и режим дадим.

Дроздов всё это время смотрел не на нас, а на крышку.

— Полегчает ему? С чистого?

— Голодать перестанет, — сказал я. — Закроем течь — хуже он будет становиться медленнее. Лучше не станет. Что из него в таз вышло, назад не прирастёт.

— Не прирастёт, — сказал Корнеев и провернул вал ломом ещё раз. Гладко, толчок, хруст.

— Вести его как, капитан?

— Без прицепа, — сказал я. — За тобой никто на жёсткой сцепке не пойдёт. Будки идут сами, для того я их с утра и гонял. Ход — десять, пятнадцать. Где ровно и дорогу видно — до двадцати, и недолго. Трогаться без рывка, как сейчас трогал. На каждой остановке — ладонь на корпус, у крышки. Держит рука — едем. Не держит — стоим, пока не остынет, и зовёшь меня или мастера.

— Слушать?

— Всю дорогу. Какой у него голос на чистом масле будет, такой и запомни. Так гудит — едем. Застучал, заскрежетал, запел по-другому — встаёшь сразу, где стоишь. Крышку глядишь на каждой стоянке, сухая ли.

— Лебёдка?

— Коротко и при мне. Или при мастере. Климов на канате, ты слушаешь. Вал тот же, подшипник тот же.

Дроздов повторил, загибая на руке пальцы:

— Без прицепа. Не гнать. Ладонь. Слушать. Лебёдка при вас.

— Так.

— Сколько он пройдёт?

— Не скажу, — опередил меня Корнеев. — И ты, капитан, не говори.

— Не скажу. Не знаю. Знаю, что сегодня он поедет и что хуже ему станет не молча: мы это услышим. Заплатим тем, что в каждую яму я его теперь не пошлю.

— Посмотрим, — сказал Дроздов.

Течь закрыли быстро. Фланец крышки Корнеев проверил линейкой на просвет: ровный, виновата одна прокладка. Новую Зотов вырезал из прокладочного картона и, никого не спросив, нарезал ещё про запас. Редуктор промыли соляркой через окно, пока из сливного не пошло чистое, без блёсток. Сапун Климов продул ртом, сплюнул в сторону и доложил, что дует. Корнеев поставил крышку, Дроздов залил свежее масло до контрольной пробки.

Корнеев снова завёл лом в вилку кардана, я снова прижал руку к корпусу. Четверть оборота гладко, толчок. Хруст стал глуше, масло его прикрыло, но толчок в ладонь пришёлся на прежнее место.

Корнеев провернул ещё раз, вынул лом и вытер руки.

— Вот он. Масло чистое, а хрустит. Это уже железо. — Он повернулся к Дроздову. — Слыхал капитана? Ладонь на каждой стоянке. На первой я сам подойду, погляжу, как щупаешь.

Климов тем временем готовил своё. Канат он размотал с барабана на десяток метров и пропускал через ветошь в рукавице, медленно, метр за метром: где лопнула проволока, там ветошь цепляется. Серьги, блок, буксирную тягу и упоры он разложил на брезенте по порядку, в каком их снимать. Солдат, которого дали ему в помощь, взялся за канат обеими руками и потянул к себе, чтобы быстрее.

— Стой, — сказал Климов, не поднимая головы. — Не тяни. Порвана жила где — полладони на ней оставишь. Держи в рукавице, снизу, и иди за мной.

Солдат отпустил канат и дальше держал его снизу, в рукавице.

Пробу я начал с лебёдки, коротко и без нагрузки. Дроздов включил отбор. Барабан пошёл выбирать размотанный канат, Климов вёл его рукой, чтобы лёг виток к витку. Гул был тот же и шёл из того же места. Я слушал, держа руку на редукторе. Через минуту Дроздов выключил. Корпус был тёплый.

Потом Дроздов повёл тягач по двору. Трогался он без рывка, шёл медленно, у ворот развернулся широко. Гул шёл за нами по всей площадке. Свежее масло сделало его чуть глуше, и только. Дроздов вёл, наклонив голову к полу, и слушал. У ряда он остановился, вылез первым и сам приложил ладонь к корпусу у крышки. Подержал. Провёл пальцем по нижнему краю крышки и посмотрел на палец. Палец был сухой.

— Живой, — сказал Дроздов.

Майорские до полудня носили к машинам канистры, потом Сивцов с Ланским развели их по постам у путей. Зотов нашёл меня у тягача, пока я смотрел, как Климов укладывает серьги в ящик.

— Товарищ капитан. Запасные прокладки — Дроздову в кабину, с ключом под крышку? И масла ему канистру отдельно, на доливку?

— В кабину. И ключ, и канистру. Воронку не забудь.

— Есть. — Он не уходил. — Дорожный ящик на будки собирать мне? Хомуты, шланг, что остался, проволоку, ключи под тормозные вилки.

— Тебе. Ставишь в токарную, у двери, сверху, чтобы доставать не разгружая. Нефёдова возьми в помощь.

Зотов ушёл почти бегом.

Буров зашивал тент. Над разрывом уже лежала заплата из старого цехового брезента. Ерёмин из кузова подпирал её ладонью, Буров снаружи шил парусной иглой, протаскивая вощёную нитку. Меня он увидел издалека и начал оправдываться ещё шагов за десять.

— Товарищ капитан, это не я криво, это брезент старый, он тянется, я его натягиваю, а он тянется, я вот этот угол уже второй раз перешиваю, а так она ровная, вы изнутри гляньте, изнутри ровно!

Я глянул изнутри. Шов шёл частый, двойной, заплата легла внахлёст, с запасом на ладонь со всех сторон. Сквозь неё не светило.

— Годится. Воду удержит.

— Удержит! — Буров просиял и тут же спохватился: — А если где потечёт, так это не шов, это…

— Шей, Яша.

До выхода оставалось часа три, когда Корнеев подошёл ко мне у тягача.

— Капитан. Пора.

Куда, он не сказал. Я пошёл за ним.

Двор мы пересекли вдвоём. У стены цеха Корнеев сбавил шаг.

— Павел. Ты там ничего не говори.

— Не буду, Фёдор Ильич.

В цеху было темнее, чем снаружи. Сквозь выбитые стёкла на станины сеяло моросью, между станками стояли лужи. Большой токарный стоял в своём пролёте, длинный, тёмный от масла, с рыжими потёками на станине там, где с крыши била вода. На тумбе рядом лежал вал. Корнеев прошёл мимо тумбы, не повернув головы.

У станка ждали Зотов и Тюрин с ящиком инструмента. Корнеев снял кожух гитары и отпустил ключом гайки. Сменные колёса сходили с осей одно за другим, и каждое он подавал Зотову. Зотов принимал его в обе руки и клал на лист железа у станины. Потом Корнеев открыл дверцу в тумбе под передней бабкой, где стоял мотор, и скинул ремни со шкивов. Шкив на валу бабки сидел туго. Корнеев отвернул стопорный болт и стал подбивать шкив медной выколоткой, то с одной стороны, то с другой. Тюрин держал его снизу обеими руками. Шкив сошёл с вала и лёг Тюрину в ладони.

— На лист, — сказал Корнеев.

Он взял из ящика зубило и кувалду. Поставил первое колесо на ребро, упёр зубило в корень зуба и ударил. Зуб отлетел и звякнул о станину. Корнеев повернул колесо и ударил снова. Потом ещё. На каждом колесе он выбивал по три-четыре зуба подряд и откладывал колесо в сторону, не глядя. Зотов подавал следующее, пока колёса на листе не кончились.

Шкив Корнеев поставил на ребро последним. Примерился. Ударил кувалдой по ободу у самой ступицы. Чугун треснул сухо. Со второго удара шкив раскололся, и половина отвалилась на лист.

Ремни он перерезал ножом, каждый в двух местах.

Потом выпрямился и постоял, держа кувалду опущенной. Дышал он тяжело, на виске блестел пот, хотя в цеху было холодно. Зотов стоял с пустыми руками и смотрел на лист.

Я подошёл к станку и провернул патрон рукой. Шпиндель пошёл легко и пусто, ни к чему больше не привязанный. На листе лежали колёса с выбитыми зубьями и шкив, расколотый поперёк ступицы.

— Видел? — спросил Корнеев.

— Видел.

Он положил кувалду в ящик.

— Мишка, теперь пресс. Тюрин, со мной на сверлилку. Снимать будете вы, ломать буду я.

К трём часам в цеху не осталось ничего, что можно было бы включить. У пресса и у цеховой сверлилки Корнеев снял приводы и разбил их на том же листе. По разобранным моторам, которые мы не брали, он прошёлся с тем же зубилом, по всему, что в них ещё годилось. Перед уходом я обошёл цех и посмотрел всё сам. Вал так и лежал на тумбе у большого токарного.

Когда мы вышли, на площадке работал мотор тягача. Гул его я теперь узнал бы с любого конца двора. Дроздов стоял у редуктора, держа ладонь на корпусе, хотя коробка была в нейтрали и греться там было нечему.

Будки шли сами, тягач тоже шёл. Тратить его я теперь мог не на всякую помеху, а только на ту, без которой колонна встанет совсем. Где эти помехи будут, я не знал. Магистраль до развилки после двух суток мороси из нас не видел никто: ни обочин, ни съездов, ни того, что на ней стоит. Её надо было посмотреть до того, как на неё выйдут машины.

Глава 6. «За воротами»

Ровно в пять Нефёдов потянул генератор за ворота. Прицеп прошёл впритирку к столбу, правое колесо ухнуло в колею, и брезент над щитом окатило жёлтой водой. Ветрова шла рядом от самой площадки. У столба она взялась рукой за борт прицепа и не отпускала его, пока колёса не выбрались на щебёнку. Потом бегом вернулась во двор: её место было в кабине слесарной, рядом с Галкиным.

Я стоял возле слесарной, спиной к восточному забору. Отсюда я видел проезд и весь двор до складов: колею с лужами, ряд машин у южного забора, в дальнем конце три склада. Колею в воротах за день разбили. Утром по ней гоняли будки, теперь прошли прицеп и грузовик Нефёдова, и в проезде стояла серая жижа выше щиколотки. До темноты оставалось часа два, ровно столько, сколько идти шагом до развилки. Дойти туда я хотел, пока видно дорогу.

Уцелевшая створка ворот стояла раскрытой внутрь двора и была прикручена к забору проволокой. На пробе будки дважды проходили мимо неё, и она никому не мешала. Вторая, сорванная налётом, так и стояла у забора навесом, под которым ночевали майорские; земля под ней была вытоптана до блеска.

Токарная пошла второй. Впереди неё вышли за ворота пешком Зотов со своими ремонтниками.

Тех, чьи места в кузовах Бурова и Ерёмина по уговору отдавались бойцам Ланского, я собрал у грузовика Бурова ещё в четыре и сказал сам: до развилки идём ногами, колонна всё равно пойдёт шагом. Охрана и без того шла пешком и промолчала. Лапшин посмотрел на жижу в проезде, потом на свои сапоги.

— Это нам по такому до самой развилки?

— Тебе-то что, Шлагбаум, — сказал Гаврюшин. — У тебя до задницы далеко, не дольёт. Это мне по самое хозяйство.

Лапшин подумал и предложил понести его на плечах. Гаврюшин отказался: наверху, сказал, первым и убьют.

Зотов спросил только, не нести ли ему на себе дорожный ящик, и успокоился, когда услышал, что ящик уже стоит в токарной. Его с ремонтниками я поставил вперёд: идти перед головной машиной и смотреть дорогу. Что стало с ней после мороси, знать было неоткуда, а пеший заметит размытую обочину раньше, чем в неё сядет колесо. Гаврюшина и Лапшина я отдал к машине Рудина, в помощь Чижову: порядок при налёте они знали.

Тюрин вывел токарную тихо, почти без газа. Будку повело в колее, она выровнялась и прошла ворота, ничего не задев. Корнеев в кабине опустил стекло.

— Встанешь за изгибом, мастер, — сказал я. — Хвост подойдёт — тогда все вместе шагом.

— Встану. — Он глянул поверх меня на ряд у южного забора. — Тягач за кем пустишь?

— За слесарной.

— Ладонь пусть держит, — сказал Корнеев и поднял стекло.

Машина Рудина пришла от северных ворот вдоль стены, медленно, как Рудин её всегда водил. За задним бортом шёл Чижов, худой, в мокрой шинели; повязка на рукаве у него намокла и потемнела. Гаврюшин и Лапшин держались за ним. Белова опустила стекло.

— Капитан, мой санитар пойдёт шесть километров пешком?

— У вашего заднего борта, доктор. Колонна идёт шагом, он не отстанет.

— У заднего, — повторила она. — Не впереди и не в хвосте. Если Мятлеву станет хуже, Чижов мне нужен сразу, а не через полкилометра.

— Фомина крикнет — он у борта.

— А моих из кузова на дорогу никто не попросит?

— Никто. Ваша машина остаётся вашей.

Белова подняла стекло. Рудин провёл машину краем колеи, куда не заходил прицеп, и Чижов пошёл за ней в проезд, держась у самого заднего борта.

Самые слабые из майорских с четырёх часов сидели в кузове Ерёмина: вчерашний лежачий и те, кого не отпускал живот. Среди них, у переднего борта, сидел и Сомов, застёгнутый до горла: резервному водителю место поближе к кабине. Остальные майорские с Ланским стояли на западном краю, у путей, лицом к станции. По уговору грузовики Ерёмина и Бурова выезжали в хвосте и ждали майорских снаружи, у ворот. Во дворе оставались слесарная, тягач и оба грузовика.

Сивцов стоял у ворот спиной к проезду и смотрел не на машины, а на склады в дальнем конце двора. Его люди стояли вдоль южного забора, там, где кладка была кирпичной, до самых складов.

Галкин сидел в кабине слесарной, Ветрова рядом. Он высунулся ко мне:

— Товарищ капитан, от столба отойдите. Заворачивать буду у самых ворот, задом махну.

Я отошёл к забору, и в этот момент с запада ударил выстрел.

Сухой, далёкий, со стороны складов. За ним ещё два, потом короткая очередь, за ней вторая, длиннее. Склады стояли в конце двора тёмной грудой. Первый без крыши, от второго на земле остались обгорелые доски, над которыми ещё тянуло дымом. Третий, кирпичный, с обвалившимся углом, стоял к нам ближе. Из этого склада меня вчера утром вытащил Корнеев. В проломе между первым и вторым мелькнули фигуры, пригнувшись, две, потом ещё несколько, и пропали за кирпичом. До них было метров двести пятьдесят. Лиц я не разобрал. Разобрал только, что бегут они не к нам, а вдоль путей, туда, где стояли майорские.

— Пехота за складами, — сказал Сивцов. — Сколько — не вижу. Майорских у путей сейчас прижмут. Беру пулемёт к кирпичному углу и прикрываю, пока они не отойдут к машинам. Держу, пока не выйдут все ваши машины. Последний грузовик за ворота — снимаюсь, отхожу вдоль южного забора и за вами по дороге.

— Последним пойдёт Буров, — сказал я. — Я на нём.

— Значит, после вас. — Он перехватил винтовку. — Если меня у кирпичного положат, капитан, копать не надо. Там и так завалено.

Он окликнул пулемётчиков и побежал с ними на запад вдоль южного забора, пригибаясь там, где кирпич сменялся досками.

— Галкин, пошёл!

Будка тронулась тяжело, с креном на правый борт. Галкин заворачивал у самых ворот, как и обещал, но колея под ним уже не держала. Задняя тележка поехала по жиже вбок, к забору, и угол кузова ударил в раскрытую створку. Проволока лопнула. Створку отбросило от забора в проезд. Внизу у столба хрустнуло железо, и створка, осев на одной верхней петле, воткнулась нижним углом в колею перед самым задним колесом.

От складов застучал пулемёт, длинно, потом коротко. Галкин прибавил газу. Будку дёрнуло вперёд, колесо наехало на угол. Створку повело и выгнуло, кромка со скрежетом поехала по борту кузова.

— Стой! — Я ударил ладонью в дверцу. — Не дави!

Галкин бросил газ. Слесарная замерла, мотор заработал вхолостую.

— Товарищ капитан, створка! — Галкин по пояс вылез в окно. — Угол под задним колесом, борт держит. Дожму — отогну её к столбу и пройду.

— Не пройдёшь. Стой.

Я присел у задней тележки. Нижняя петля лопнула: на створке болтался рваный хвост железа, из столба торчал пустой штырь. Верхняя держала, целая, ушко на штыре, вмурованном в кладку. Нижний свободный угол ушёл под кузов, и шина закусила его краем: вдавила в стенку колеи и держала. Створка упиралась в двух местах, петлёй наверху и углом внизу. Между столбом и колесом она стояла распоркой. Чем сильнее Галкин давил, тем глубже вбивал угол и тем крепче она держала будку. Ещё немного газу — шина полезет на доски, железная полоса со створки уйдёт под тележку, а петлю вырвет из кладки вместе с кирпичом.

Страшно мне стало не от пуль. За будкой ждали тягач и грузовики Бурова с Ерёминым, у складов отстреливались майорские и почти вся наша охрана. Выход у всех был один: этот проезд.

Отжать угол и оставить створку висеть было нельзя: она снова качнётся в проезд, а тягач шире будки. Значит, снимать совсем. Ушко верхней петли сидело на штыре свободно: приподнять створку на палец-другой, и она сойдёт. Только сперва угол, а угол держало колесо.

— Товарищ капитан, назад сдать? — крикнул Галкин. — Зайду заново.

— Сдашь назад с газом — задок по этой жиже опять уведёт к забору, прямо на неё. Стой где стоишь. Сцепление выжми, держи на ручнике. Дальше по моей руке.

— Есть.

— Климов! — Я обернулся к тягачу. — Лом! Сюда!

Климов прибежал вдоль забора, пригнувшись, с ломом в руке, и присел рядом со мной у колеса. Над воротами ударило в доски, сверху посыпалась щепа. Сидели мы с ним на корточках, задами к складам, и шире мишени во всём дворе сейчас не было.

— Нижнюю петлю сорвало, верхняя целая, — сказал я. — Угол под шиной. Снимаем створку совсем. Галкин откатится назад на ладонь, шина угол отпустит. Ты вынимаешь угол, потом вдвоём снимаем её со штыря.

Климов глянул на петлю, потом на угол, потом на шину.

— На ладонь хватит, — сказал он. — Только лом не под угол. Там доска с краю размочалена, раскрошится. — Он стукнул ломом по железной полосе, которая стягивала доски поперёк, в ладони от угла. — Под полосу. И подложить бы.

У забора стояла стопка кирпича: Лапшин вчера снимал его с прицепа по одному и складывал. Я выдернул из стопки половинку и подпихнул сапогом под лом. Климов завёл конец под полосу и повозил, пока лом не сел на кирпич.

— Галкин! Задний включи. Сцеплением, на холостых — назад на ладонь, и стоп. Газ не трогай.

— На ладонь, — повторил Галкин.

Я поднял руку. Слесарная подалась назад медленно, на ладонь, не больше. Шина сошла с угла. Я опустил руку, и Галкин встал.

Климов налёг на лом. Угол вышел из колеи с чмоканьем, оставив в грязи треугольную яму, и створка тяжело качнулась на верхней петле в проезд. Я поймал её правым плечом и удержал.

— Пошёл, товарищ капитан? — крикнул Галкин из кабины.

— Сиди! — рявкнул Климов раньше меня. — Висит ещё. Тронешь — она тебе по борту и поедет.

— Сиди, Галкин, — сказал я. — Скажу.

— Держите так. — Климов уже перекинул лом к столбу, под нижний брус у самой петли, и сапогом подбил под него тот же кирпич. — Теперь правой сюда, за край у петли. Пойдёт вверх — толкайте от столба. На себя не принимайте: сойдёт со штыря — вся на вас и сядет.

— Давай.

Климов налёг на лом всем весом. Створка дрогнула и пошла вверх медленно, по пальцу. Ушко поползло по штырю. Я упёрся в край правым плечом, чтобы створка не завалилась на Климова, и левое плечо отозвалось так, будто его тоже поддели ломом.

— Ещё, — сказал я.

— Ещё… — Климов перехватил лом ниже. — Сейчас сойдёт. Толкайте!

Ушко соскочило со штыря. Я толкнул створку от столба, назад, во двор. Климов успел выдернуть лом, и створка, медленно клонясь, шлёпнулась плашмя в грязь позади будки, поперёк колеи.

— За угол её, — сказал Климов. — К забору.

Мы взялись за угол, я правой рукой, он обеими, и поволокли створку вдоль забора. Шла она тяжело, толкая перед собой вал жижи. Пуля щёлкнула по кирпичу столба у нас над головами. Климов головы не поднял. Мы дотащили створку до забора и бросили.

Проход открылся на всю ширину ворот: два столба, на одном голый штырь, между ними колея с треугольной ямой. Галкин смотрел на это из кабины.

— Галкин, пошёл! До изгиба не вставай.

— Товарищ капитан, от колеса отойдите.

Я шагнул к забору, и он тронул сразу. Будка прошла ворота ровно, в полуметре от столба, и выбралась на щебёнку. Ветрова в кабине сидела пригнувшись, вцепившись обеими руками в скобу на панели.

Климов уже бежал к тягачу. Дроздов тронул без рывка, как ему велели днём, и Климов вскочил на подножку на ходу. Гул из-под рамы шёл прежний, ровный. Тягач прошёл ворота, не задев ни одного столба, и ушёл по дороге за будками.

— Ерёмин! Буров! — крикнул я. — Выезжайте и сразу с дороги, к забору! Ерёмин — направо, Буров — налево! Из проёма уйти!

Грузовики прошли один за другим. Ерёмин встал справа от ворот, вплотную к забору. Буров ушёл налево, шагов на пятнадцать от ворот, по ту сторону проёма.

От складов пулемёт Сивцова бил короткими очередями, замолкал и снова бил. Майорские уже шли к нам у южного забора: цепочкой, где перебежкой, где шагом, и двое последних на ходу оборачивались и стреляли назад. Первые минуты у путей они держали сами. Эти минуты мы у них и покупали местами в кузовах.

Я встал снаружи, за правым столбом, со стороны Ерёмина. Проём простреливался насквозь: пули проходили над колеёй через весь двор, вылетали из ворот и щёлкали по щебёнке на дороге. Бойцы добегали до ворот и выскакивали из проёма по одному.

— Налево, к Бурову, бегом! — говорил я каждому.

Над задним бортом Бурова поднялся долговязый, тот самый, что вчера чуял тележку задницей.

— Всё, товарищ капитан! Тут уже друг у друга на коленях! Ещё одного — и Буров повезёт его на крыше кабины!

— Направо, к Ерёмину! — говорил я теперь.

Ланской пришёл последним, с пистолетом в руке. Между столбами он задержался, оглянулся на двор и только потом выскочил ко мне.

— За мной никого, капитан. Мои все.

Последний из тех, кто шёл к Ерёмину, до борта добежал, а перелезть через борт уже не смог: повис на нём животом и так и остался. Я подставил под него правое плечо и толкнул вверх. Сомов изнутри поймал его за ремень и втащил в кузов. Левое плечо от толчка свело до самой лопатки.

Ланской встал на подножку Ерёмина и взялся за дверцу.

Мне оставалось перейти проём. Грузовик Бурова стоял по ту сторону. Пуль я не видел, видел только, как перед воротами подпрыгивает щебёнка. Будь это разрез, я бы за такое сам себя снял со смены: пересёк рабочую зону без допуска. Здесь допуск выписывать было некому.

Я побежал. На третьем шаге сапог поехал в колее, и я упал на правое колено. Упёрся правой в щебёнку и поднялся уже по ту сторону проёма. Буров распахнул дверцу, схватил меня за рукав и втянул в кабину.

— Товарищ капитан! Я не стоял, я ждал, вы ж сами велели ждать! Я ж видел, как вы там с Климовым, я б её бампером, честное слово, у меня бампер знаете какой…

— До изгиба, Яша. Там встанешь.

— Есть до изгиба! Я ж и говорю, я не стою, я еду…

Изгиб был недалеко. Дорога от ворот шла прямо, по той же линии, что и двор, и только шагов через триста поворачивала. Буров вёл быстро, насколько позволял кузов с людьми, и ни одной ямы не собрал. Все наши машины стояли за изгибом, как я велел Корнееву, и Буров встал за грузовиком Ерёмина.

Я вылез и вернулся пешком к самому изгибу. Отсюда дорога до ворот лежала прямая, и ворота виднелись в конце неё пустым проёмом.

Охрана выходила перебежками, кто парой, кто в одиночку, и бежала по краю дороги, у канавы. Пулемётчик с помощником несли пулемёт вдвоём. Сивцов вышел последним, спиной вперёд, и выстрелил в проём. Потом развернулся и побежал. Щебёнка на дороге подпрыгивала то здесь, то там, ближе к воротам чаще. Во дворе кто-то уже был, но кто и сколько, я отсюда не видел: только вспышки в глубине проёма.

Сивцов зашёл за изгиб последним. Стрельба за спиной не кончилась, но до нас больше не доставала: дорогу за изгибом со двора видно не было.

— Вышли? — спросил я.

— Все. Никого не зацепило. — Дышал он ртом, тяжело. — Двор до кирпичного у них. Дальше пока не идут.

Я прошёл вдоль колонны до головы. Корнеев стоял у токарной и ждал.

— Все здесь, мастер. Работаем. Шагом.

Первые минуты я шёл у кабины Бурова и не замечал, чем заняты мои руки. Правая, свободная, сама скатывала что-то между большим и указательным пальцем: подогнуть край бумажки, прокатать, пройтись вдоль, поднести к губам. Тут я и увидел, что подношу ко рту пустые пальцы. Самокрутку я там сворачивал по привычке, не глядя, и пальцы помнили это лучше меня. Табака у меня здесь не было, бумаги тоже. Я сжал руку в кулак, и кулак ещё с полминуты мелко дрожал.

Двое суток я принимал эту колонну так же, как принимал машины там: по пробе, по звуку, по сухому стыку. Двор в пробу не входил. Следующий узкий проезд я пройду ногами до того, как в него пойдёт первая машина.

Дорога шла щебёнкой, твёрдой посередине. Обочины раскисли. Зотов впереди раз сошёл на край, провалился по щиколотку и дальше шёл по самой середине, время от времени показывая Нефёдову рукой, где край держит, а где нет. Нефёдов держался середины, и за ним вся колонна шла по одному следу, пешие по сторонам.

Стрельба за спиной редела и минут через десять кончилась совсем. Гарью от Берёзовой тянуло, как все эти два дня.

Дважды я отставал к тягачу. Гул шёл прежний, из-под середины рамы, ни стука, ни нового звука. Климов ехал, приоткрыв дверцу, и слушал вместе с Дроздовым.

Ланской у изгиба сошёл с подножки и шёл теперь пешком у переднего колеса Ерёмина. Минут через двадцать из кузова через задний борт перевалился его боец, соскочил на дорогу и, придерживая ремень, побежал к канаве. Из кузова ему крикнули вслед что-то короткое, и там засмеялись. Колонна шла шагом. Боец успел всё, догнал грузовик и ухватился за борт. Двое втащили его внутрь.

Ерёмин, не останавливая машины, выглянул из окна назад.

— Устроился?

— Устроился.

— Вот и хорошо. А то вся колонна из-за тебя шагом идёт.

— Ему бы ещё потише, — сказал кто-то из глубины кузова.

Кузов грохнул хохотом так, что Ланской обернулся. И тут же отвернулся.

К семи стемнело. Машины я различал шагов на сто, людей — ближе. Морось не кончалась. Последние полкилометра дорога шла между деревьями. У крайних деревьев перед развилкой Зотов остановился, как я велел, и поднял руку. Я поднял свою, и колонна встала.

Бойцы Ланского слезали с кузовов медленно. Кто покрепче, спрыгивал первым и подавал руку следующему. Ланской стоял у заднего борта Ерёмина и самых слабых снимал сам: брал под мышки, ставил на щебёнку и держал, пока у человека не переставали разъезжаться ноги. Сомов спустился из кузова Ерёмина последним и встал рядом с майором. Потом Ланской прошёл к Бурову и заглянул через задний борт. За ящиками у переднего борта кто-то спал сидя, уронив голову на колени.

— Подъём, — сказал Ланской. — Приехали.

Боец вскинулся, приложился затылком о ящик и полез через борт, извиняясь неизвестно перед кем. Ланской дождался, пока он спрыгнет, и повернулся ко мне.

— Мои все на ногах, капитан. Кузова ваши.

— Лесная, пункт на станции, — сказал я. — Как уговорились.

— Карпов туда заедет.

Своих я сажать не стал. Карпов вчера проехал развилку и никого на ней не видел, а что сегодня там будет пусто, было его догадкой. Я пошёл к краю деревьев. Сивцов пошёл со мной, Ланской — следом.

Деревья кончились разом. Щебёнка впереди расходилась надвое. Прямая, магистраль, уходила на восток по низкой насыпи. Левая, старый тракт, сворачивала на северо-восток и метров через полтораста пропадала за пологим склоном. По карте я это знал, теперь видел сам.

На магистрали, метрах в четырёхстах с лишним, на открытом месте, где её пересекала другая дорога, стояла каменная будка. Угол её светлел в сумерках. Рядом темнела машина, чья — не разобрать. Возле неё двигались люди, три-четыре силуэта; что за будкой, я не видел. Дальше магистраль скрывалась за поворотом.

— Наших там нет, — сказал Ланской. — Мой заслон южнее, а о других постах здесь я не слышал.

— Пост, — сказал Сивцов. — Сколько их — не вижу. По насыпи они выйдут на ближний конец, а оттуда им видна вся развилка.

Прямая дорога шла мимо будки. Левая уходила за склон, и за склоном будки было уже не видно. Разворачиваться не нужно: поворот налево, и колонна уходит с развилки, не вставая.

— Машины — налево, на тракт, и за склон, — сказал я. — Не вставать. Пешие — слева от машин, за бортами. Сажаем за склоном, не здесь.

— Как первая машина выйдет из-под деревьев, начнут, — сказал Сивцов. — Ставлю пулемёт здесь, у края. Держу, пока последняя машина не уйдёт за склон, потом отхожу за ней.

— Мои возьмут правую сторону, от насыпи, — сказал Ланской. — На пост не пойдём. Уйдут ваши — уйдём и мы.

Я вернулся к голове колонны.

— Нефёдов, налево, на тракт. Поворот бери шире, прицеп на обочину не пускай. До склона не вставать. Зотов, со своими — слева от машины, за бортом.

Грузовик Нефёдова вышел из-под деревьев на развилку и начал поворот. На ближнем конце насыпи, метрах в двухстах, поднялись силуэты: вышли туда со стороны будки. Там же сверкнули вспышки. Выстрелы пришли следом, раздельные, винтовочные. Пуля ударила в щебёнку перед передним колесом, другая свистнула над кабиной. Нефёдов не сбавил. Прицеп с генератором прошёл за ним по самому краю щебёнки, не зацепив раскисшей обочины.

Пулемёт Сивцова ответил с края развилки короткой очередью, потом второй. Справа, от насыпи, захлопали винтовки майорских, и где-то среди них заработал ручной пулемёт.

Я стоял на въезде на развилку, у крайнего дерева, и каждой машине показывал рукой налево. Развилка лежала передо мной открытая: насыпь, щебёнка, склон слева. Всей чужой позиции я не видел, только ближние вспышки на насыпи и тёмную полосу дороги к будке.

Токарная пошла за Нефёдовым. Тюрин ни разу не сбавил. За токарной пошла машина Рудина. Её пешие пригнулись за левым бортом, Чижов держался у самого заднего угла.

Слесарная вышла из-под деревьев. Галкин на этот раз не высовывался и ничего не просил. Я махнул — он повернул.

Дроздов тронул тягач без рывка, хотя пули щёлкали по щебёнке у самых колёс, и повёл его налево тем же ровным ходом, каким днём водил по двору. Климов в кабине сидел боком, приоткрыв дверцу.

Ерёмин и Буров шли последними, с пустыми кузовами.

Вспышки на насыпи сместились ближе: стрелки переходили по ней к нашему концу. Пулемёт Сивцова замолк. Я успел подумать, что его накрыли. Через несколько секунд пулемёт ударил снова, длинней: сменили магазин.

Грузовик Бурова вошёл в поворот. Огонь с насыпи стал реже: машины одна за другой уходили за склон, и на развилке оставались только мы.

Справа, у насыпи, майорские поднялись и пошли на юг, цепочкой, пригибаясь, к боковой дороге, которая уходила от развилки в сторону от будки. Последним шёл Ланской. У края он обернулся и поднял руку. Я поднял свою. Через минуту цепочка ушла в сумерки, и различить её я уже не мог.

Сивцов подбежал от края, пулемётчики за ним.

— Последняя за склоном. Отходим, капитан.

Мы пошли по тракту за машинами быстрым шагом, охрана за нами, пулемётчики последними. С насыпи выстрелили ещё несколько раз по развилке, где нас уже не было. Дважды я оглядывался и видел пустую развилку в сумерках и светлый угол будки вдали. Потом склон закрыл и его, и стрельба кончилась. Погони не было.

За склоном машины стояли одна за другой. Зотов со своими уже сидел в кузове Бурова, Чижов, Гаврюшин и Лапшин — у Ерёмина. Охрана садилась по кузовам, подсаживая друг друга. Пулемёт подали через борт стволом вверх. Сивцов полез в кабину к Ерёмину последним.

— Устроились, товарищ старший лейтенант? — спросил Ерёмин.

— Все здесь, — сказал Сивцов. — Трогай.

Я сел к Бурову. Буров впервые за вечер молчал и вёл, вцепившись в руль обеими руками.

Место для ночлега я выбрал по карте, пока колонна стояла за склоном: недалеко по тракту, за следующим поворотом, откуда развилку уже не видно и не слышно. Шли туда в темноте, на малом ходу, по светлой полосе щебёнки между чёрными обочинами. К восьми колонна встала за поворотом, машина за машиной, на твёрдой середине. Съезжать на обочины я запретил: в раскисшую обочину гружёная будка могла сесть по раму.

Буров заглушил мотор, отнял руки от руля и тут же заговорил.

— Товарищ капитан, вы только не думайте, что я там со страху молчал. Я не со страху. Я сосредоточился. Я так сосредоточился, что меня теперь от сиденья отдирать надо.

— Отдерёшь — сиденье проверь, — сказал я. — Мне в этой кабине ещё ехать.

Буров открыл рот, закрыл его и полез щупать сиденье.

У тягача Корнеев оказался раньше меня. Дроздов прижимал ладонь к редуктору возле крышки, Корнеев положил свою рядом и светил фонарём.

— Тёплый, — сказал Корнеев. — Не горячий. Держит рука?

— Держит, — сказал Дроздов.

Корнеев посветил на нижний край крышки. Там было сухо.

— Щупаешь правильно, — сказал он Дроздову. — Так и щупай, до самой Ольны. Здоровее он оттого, что нас сюда довёз, не стал.

— Знаю, — сказал Дроздов.

Галкин ждал меня возле своей будки.

— Товарищ капитан. Борт у будки кромкой процарапало, краска до железа. Замок цел, дверь ходит. — Он переступил с ноги на ногу. — Я бы её дожал — и её порвал бы, и борт.

— Завтра покажешь борт при свете.

— Есть.

Сивцов поставил посты и разбил людей на смены. Дозор он отправил назад, к склону: смотреть на развилку и на пост. Белова сходила от кабины к заднему борту своей машины и, возвращаясь, сказала мне на ходу, что Мятлев спит.

Перед сменой я развернул карту на колене, и Корнеев подержал над ней фонарь. С базы мы вышли в срок и заплатили за это одним процарапанным бортом. Приказ посылал нас к Ольне прямой дорогой, по магистрали. Магистраль за развилкой держал пост у будки, и что стоит за ним дальше, я не знал. От нашего поворота к Лесной тянулась по карте тонкая нитка старого тракта. Этой дороги никто из нас не видел: ни спусков, ни мостов, ни обочин после двух дней мороси. Утром по ней надо было вести гружёные будки.

Глава 7. «Пять километров»

Царапину Галкин показал мне, едва рассвело. Она тянулась от заднего угла слесарной почти до двери, ровная, в палец шириной, и на дне её за ночь выступила рыжина. Галкин поскрёб её ногтем и посмотрел на ноготь.

— Возьми у Нефёдова масла и смажь, чтобы дальше не шло.

Морось за ночь кончилась. Небо висело низкое, ровное, без просвета. Трава по обочинам лежала прибитая к земле, от неё тянуло сырым холодом. Светать начало около шести. До Лесной оставалось восемнадцать километров старого тракта, и пройти их я хотел днём, всей колонной, не оставив ни одной машины в кювете.

Порядок на день я поменял, пока грели моторы. Нефёдов с генератором шёл головным, как вчера, за ним обе будки. Тягач я поставил за будками, а Рудина сразу за тягачом: сядет Рудин в глину — тягачу не придётся ни обгонять, ни разворачиваться. За Рудиным шёл Ерёмин, последним Буров со мной: из хвоста колонна видна вся.

Нефёдову я сказал отдельно:

— Перед каждым спуском, мостом, водой поперёк дороги — встаёшь и ждёшь меня. Пока я сам не посмотрю, туда никто не едет.

— Есть ждать, товарищ капитан.

Тракт шёл щебёнкой через поле, потом через редкий березняк, светлой полосой между тёмными обочинами. Колонна держала километров двенадцать в час. Буров вёл молча, что само по себе было тревожно, и всё норовил подобраться к Ерёмину вплотную. Дважды я велел ему отстать. Он отставал, объяснял, что Ерёмин тормозит без толку, а у него, у Бурова, тормоза как часы, и через минуту снова шёл к Ерёмину впритирку.

Километров через восемь от ночлега Нефёдов встал.

Я вылез и пошёл вдоль колонны вперёд. Из кабины Ерёмина соскочил Сивцов и пошёл рядом, ни о чём не спрашивая. У тягача Дроздов присел под раму, пробуя рукой редуктор. Он глянул на меня и промолчал: рука держала.

— Климов, колодки. Две. Со мной.

Климов вытащил из ящика за кабиной две колодки, деревянные, с железной оковкой, и спрыгнул на щебёнку. У токарной нас ждал Корнеев: он вылез сам, как только колонна встала.

— Нефёдов руками машет, — сказал он. — Внизу кто-то сидит.

Тракт здесь переваливал через пологий гребень и уходил вниз, в низину с кустами по краям, длинным спуском метров на триста. Щебёнка посередине лежала плотная, серая. По обе стороны её подпирала жёлтая глина, а справа глина уходила под откос к канаве. Внизу, где спуск выполаживался, справа у дороги был засыпан щебнем карман на одну машину.

Мокрый съезд я узнал раньше, чем разглядел машины. На карьере после дождя я первым делом смотрел под самосвал: где след держит и куда потянет тяжёлую машину, если она пойдёт сама. Здесь держала только середина.

На кармане наискось стоял грузовик, передком вперёд и к канаве, задним бортом к дороге. Гружёный стоял возле него на самой дороге, и над его кузовом горбом поднимался брезент, увязанный верёвкой. Правое заднее колесо у гружёного съехало с щебёнки в глину между дорогой и карманом, и машину накренило вправо, к соседу. Между её правым бортом и левым бортом соседа оставалось шага три. В этом промежутке, у самого колеса, кто-то в шинели подбивал лопатой доску под скат.

Мотор у гружёного взревел. Колесо крутнулось в глине, швырнуло назад жёлтую кашу и встало. Выбираться пробовали без нас.

— Кусты за канавой вижу, — сказал Сивцов. — Людей не вижу. Двоих поставлю наверху.

Он махнул назад, к колонне, и мы вчетвером спустились по середине. Щебень под сапогами хрустел, а шагни в сторону — глина брала сапог и отдавала неохотно.

За рулём гружёного сидел старик в ватнике, сутулый, и, высунувшись в окно, смотрел назад, на колесо. Парень в промежутке был совсем молодой, лет семнадцати, худой. Шинель висела на нём великоватая, рукава подвёрнуты дважды, полы в глине. Лопату он держал обеими руками.

Я подошёл к кабине.

— Чья машина?

— Моя. — Старик глянул на мой воротник. — Шевелёв. Сейчас уйду, капитан. Доску подложили.

— Что уже пробовали?

— Всё пробовали. — Он потёр лицо рукой, и на седой щетине осталась глина. — Сел затемно. Сперва сам: вперёд, назад, раскачать. Сел глубже. Сосед вон, — Шевелёв мотнул головой на карман, — обошёл меня, хотел тросом взять. С кармана вбок тянет, меня к нему ещё подвело. А его самого по глине развернуло: как встал, так и стоит. Трос я снял. Теперь доски.

— Мешки снимать пробовал?

— Куда? — Злости в нём не было, одна усталость. — В глину? Два дня дождь, я их брезентом держал, каждый угол подтыкал. Чтобы теперь в грязь? Мешок промокнет — крупа сопреет, её потом только скотине. А сдавать мне её по весу.

Тут он был прав: сбросить мешки у ската — значит в жёлтую кашу по щиколотку. Я смотрел на колесо. Скат сидел в глине по обод. Доска лежала перед ним наискось: один конец утоплен в глину, другой на кромке щебня. Три колеса стояли на твёрдом, четвёртое ниже всех, и весь гружёный зад висел на нём. Дорога клонилась вперёд, под спуск, и вправо, к канаве. Пойдёт зад — пойдёт туда же, куда его уже подвело тросом.

— Тарасюк, от колеса! — крикнул Шевелёв и воткнул передачу.

Парень отступил от ската вбок, к чужому борту, и остался в промежутке.

Мотор взревел. Скат наполз на доску и прошёл по ней на четверть. Доску выбило из-под него назад, в глину, колесо ухнуло обратно в свою яму. Машину качнуло. Она осела задом и поехала боком по глине, к карману. Промежуток между бортами сжался шагов до двух.

Шевелёв выругался и прибавил газу.

— Рывком возьму!

Возьмёт — и крутанёт колесо на мокрой глине. Крутящееся колесо на косогоре вперёд не идёт, его сносит под уклон. Зад понесёт на соседний борт, туда, где стоит парень.

— Не газуй! — Я вскочил на подножку. — Сбрось!

Шевелёв бросил газ. Мотор осел на холостые. Старик потянул ручник, снял ногу с педали, и машина поползла: медленно, на палец за раз, вперёд и вправо, задом к соседу.

— Ногой держи! Ручник не держит!

Он вдавил педаль. Колёса встали, а машина всё ползла. Зажатый скат скользил по глине, зад оседал к карману с тихим чавканьем.

— Климов! Колодку под левое заднее, спереди! С этой стороны, под машину не лезь! Мастер, вторую — под переднее! Руками её никому не держать!

Климов перебросил одну колодку Корнееву и побежал вдоль левого борта. Я соскочил на щебень и обошёл кузов с хвоста.

Промежуток сошёлся до полутора шагов. Парень стоял спиной к чужому борту, прижав к груди лопату черенком поперёк, и смотрел на колесо, которое шло на него. Он не двигался. Я зашёл с верхнего конца промежутка и взял его правой рукой за шинель, за ворот вместе с плечом, сколько захватили пальцы.

— Выходи.

Он не пошёл. Черенок упёрся концом в чужой борт, и парень вцепился в лопату обеими руками.

Я рванул на себя. Шинель поползла вверх, ворот задрался ему на уши. Сапоги поехали по глине. Пальцы соскочили с черенка, и парень вывалился из промежутка прямо на меня. Мы оба сели на щебень. От рывка левое плечо прострелило до локтя.

В промежутке хрустнуло.

— Встала! — крикнул Климов от левого борта. — Держит!

— Держит, — сказал Корнеев у переднего колеса.

Я поднялся, опираясь на правую руку. Угол кузова Шевелёва стоял в ладони от чужого борта. Между ними торчал черенок лопаты, переломленный пополам, светлый на изломе.

Шевелёв сидел, вжав педаль, и не оборачивался.

— Тарасюк! — крикнул он в окно. — Живой?

— Живой, — сказал парень. Он сидел на щебне, где вывалился, и смотрел на обломок черенка.

— Руки покажи, — сказал я.

Он показал. Ладони в глине, у правого большого пальца содрана кожа.

— Ещё где болит?

— Нет… Не болит. Я… доска… она поехала…

— Видел.

Климов обошёл машину с хвоста, присел у задней колодки, толкнул её сапогом и только потом посмотрел на парня.

— Штаны сухие? — спросил он.

Тарасюк опустил глаза, пощупал штанину и покраснел до ушей.

— Сухие… вроде.

— Вроде, — повторил Климов с уважением.

Корнеев молча пошёл проверять переднюю колодку. Сивцов стоял у хвоста; всё случилось у него на глазах, но смотрел он уже на кусты за канавой.

— Глуши, — сказал я Шевелёву. — Передачу оставь. Ногу не снимай, пока Климов не скажет.

Климов проверил обе колодки и махнул рукой. Шевелёв заглушил мотор, посидел и спустился на щебень. Постоял, глядя на черенок. Потом перевёл взгляд на колодки, на их оковку.

— Колодки у вас тягачовые, — сказал он. — Значит, и тягач есть. Дёрните меня, капитан, и дело с концом.

— Тягач не дам.

— Почему?

— Он мне до места нужен. Выйдешь сам.

— Сам я уже выходил. Вы видели.

— Видел. Весь твой вес сейчас на одном колесе, и колесо в глине. С таким задом ты доску не возьмёшь, хоть до вечера газуй. Снимем мешки с правой половины, от заднего борта, — колесо полегчает и пойдёт по доске, куда мы её положим.

— В грязь не дам.

— Не в грязь. На щебень. — Я показал на середину дороги выше машины. — Там сухо и твёрдо. Стели брезент.

— Какой брезент?

— Твой. С мешков.

Шевелёв посмотрел на кузов, на горб брезента под верёвкой.

— А мешки чем укрою?

— Дождя нет. Выйдешь на середину — погрузим обратно и укроешь.

— Брезент о щебень порвёте.

— Не порвём. Волочь не будем, будем класть.

Шевелёв не ответил. Тарасюк поднялся со щебня и подошёл к нему, всё ещё оглядываясь на промежуток.

— Укладывать буду сам, — сказал Шевелёв. — И за углы мне не хватать. Угол лопнет — крупа по щебню, её потом от камешков не отберёшь.

— Укладывай. Сивцов, дай людей из кузовов. Мешки таскать.

Сивцов махнул наверх. Первым по спуску сбежал Зотов со своими ремонтниками, за ними, не торопясь, по самой середине спустились охранники, которых Сивцов снял с кузовов. Шевелёв сам распустил верёвку и скатал брезент с мешков. Расстелил он его на середине дороги выше машины, встал на колени и разгладил ладонями каждую складку. Там, где под брезентом горбился острый камень, он отвернул край, выкинул камень на обочину и разгладил снова.

Мешки подавали через задний борт, с правой половины кузова. Шевелёв стоял у брезента. Каждый мешок он брал у носильщика из рук сам, клал горловиной к середине, впритык к соседнему, и только тогда отпускал человека за следующим. Тарасюк взялся было за мешок, но руки у него ещё ходили ходуном. Шевелёв отобрал мешок, не сказав ни слова, и посадил парня на край брезента.

— Угол держи. Чтоб не задрало.

Тарасюк сел и вцепился в угол обеими руками.

Зотов носил по два мешка сразу, по одному на каждом плече, и вверх по спуску почти бегом.

— Мишка, — сказал Корнеев от передней колодки, — по два не таскай. Надорвёшься — кишка через жопу вылезет. Будешь её потом за собой на верёвочке водить.

Охранник, шедший следом, заржал так, что чуть не выронил свой мешок. Шевелёв и не улыбнулся.

— Кишку ладно, — сказал он. — Мешок не урони.

Зотов донёс оба, отдал старику в руки по одному и за следующими пошёл уже шагом.

Я смотрел на правую заднюю рессору. Листы, сжатые в дугу, понемногу расходились, кузов над колесом поднимался.

— Хватит, — сказал я, когда он поднялся на два пальца.

Доски Климов положил по-своему, вдоль следа, две рядом, от ската наискось к щебню. Под задний их конец он вбил плоский камень, чтобы доски не выбило назад. Я посмотрел и менять ничего не стал.

— Садись, — сказал я Шевелёву. — Ногу на тормоз. Климов снимет колодки — первая, газу чуть. Пошла — не прибавляй. Смотри на меня.

Я встал впереди слева, на щебне, где он видел меня в окно. Климов выбил колодки и отошёл. Машина тронулась. Скат полез на доски, доски под ним прогнулись и выдержали. Колесо медленно выбралось на щебень. Кузов выпрямился, машина скатилась до низа спуска по середине и встала.

Водитель грузовика на кармане вывел свою машину задним ходом и отвёл вниз, за Шевелёвым.

Мешки понесли вниз, к машине, той же цепочкой, только теперь Шевелёв стоял в кузове и принимал их через борт. Клал он их туда же, откуда их брали, и так же плотно. За брезентом он сходил сам, встряхнул его и провёл ладонью по изнанке. Изнанка была сухая. Он укрыл кузов, стянул верёвку и пошёл вокруг машины подтыкать углы, а Зотов ждал у колеса и не знал, отпустили его или ещё нет.

Перед тем как сесть в кабину, Шевелёв подошёл ко мне.

— Ручник подтяну на первой стоянке. На ровном он держал. Не знал я, что на уклоне не держит.

— Подтяни.

Тарасюк стоял за ним в своей шинели, с пустыми руками.

— Товарищ капитан… — Он сглотнул. — Спасибо.

— К колесу, пока мотор работает, больше не становись.

— Не… не стану.

Чужие машины ушли вперёд, в низину, и скоро скрылись за кустами. Колонну я спускал по одной машине: следующая трогалась, когда предыдущая вставала внизу. Всего у спуска мы простояли часа полтора.

За низиной тракт пошёл ровнее, полем. Буров, наслушавшись Зотова, рассказывал мне про карман до самого березняка и с каждым разом оставлял между бортами на палец меньше. Я не мешал: к Ерёмину он при этом не прижимался.

За березняком начался сосняк, и там у Рудина застучало. Я услышал это в открытое окно: частый тяжёлый стук снизу, железом по железу, громче всех моторов колонны. Потом ударило, один раз, глухо, и стук оборвался.

Машина Рудина сбавила ход и встала. Ерёмин затормозил за ней, Буров за Ерёминым. Тягач впереди прошёл ещё метров двадцать и тоже встал: Климов смотрел назад с подножки.

Когда я добежал, Рудин уже вылез из кабины. Под передком машины по щебёнке растекалась тёмная лужа, от неё несло горячим маслом.

— Капитан. — Рудин вытер руки о штаны, спокойно, не торопясь. — Застучало внизу, сразу сильно. Я газ сбросил, выжал сцепление — и ударило. Масло пошло. Заглушил.

Белова уже откинула край тента над задним бортом и смотрела внутрь.

Я лёг на щебень на правый бок у переднего колеса и заглянул под мотор. Масло капало с нижней части блока. Там, где блок сходился с картером, в стенке была рваная дыра, края вывернуты наружу. Изнутри через неё ничего не разобрать: темнота и масло. Что пробило стенку и что в моторе сломалось первым, скажет только разборка.

— Руль ходит? — спросил я снизу.

— Ходит.

— Тормоза?

— Держат.

Буров прибежал от своей машины и присел рядом, заглядывая под мотор через моё плечо.

— Товарищ капитан, это ж поддон! Поддон пробило, камнем, я знаю, у нас раз было, так мы хозяйственным мылом замазали, масла долили — и до самого места доехали! Мыло, оно ж на горячем как схватится…

— Доехали, — сказал Рудин сверху. — И месяц потом мыло из того мотора ложкой выковыривали.

Буров открыл рот и закрыл.

— Это не поддон, Яша, — сказал я. — Блок. Пробило изнутри.

— Так, может…

— Нет. Мотор менять.

Я вылез из-под машины. Запасного мотора в колонне не было. Был тягач с больной опорой, и до Лесной по карте оставалось пять километров.

Корнеев подошёл от будок, нагнулся к луже, заглянул под мотор и выпрямился.

— Отъездил, — сказал он.

— Потащит тягач, мастер. На жёсткой сцепке, пустую, шагом. Рудин за рулём.

— Опора, — сказал Корнеев. — Ты Семёну сам вчера говорил: за ним на жёсткой никто не пойдёт.

— Говорил. Про будки: будка — семь тонн. Пустой Рудин куда легче. По твёрдому, шагом, на своих колёсах, тормоза у Рудина свои. Сдохнет опора — рядом с Рудиным встанет и тягач. Не потащим — Рудина бросать, а мне на его машине ещё пациентов возить.

Корнеев посмотрел на тягач, потом на лужу под Рудиным.

— Ну-ну, — сказал он. — Тогда Семёну скажи, пусть больше слушает, чем щупает. Под сцепкой редуктор раньше запоёт, чем нагреется.

Дроздов уже стоял у редуктора с ладонью на корпусе.

— Живой, — сказал он, не дожидаясь вопроса.

— Рудина берёшь на жёсткую. Трогаешь так, чтобы Рудин не почуял, идёшь шагом. Слушаешь его всю дорогу: голос сменился — встаёшь сразу, где стоишь. На остановке рука на редуктор. Не держит — стоишь и зовёшь.

Дроздов кивнул. Климов уже снимал с тягача жёсткую сцепку. Буров кинулся помогать и схватился за другой конец.

— Дотянет? — спросил он Дроздова через сцепку.

— Потом скажу.

— Не хватай, — оборвал его Климов. — Сперва дядь Семён подаст, потом вешаем.

Ерёмин тем временем откинул задний борт и высаживал своих: к пересадке он начал готовиться, пока я лежал под мотором.

— Ерёмин, вещи — к переднему борту, низко, и увязать. Задние два метра — под носилки. Чижов остаётся. Буров, у тебя то же: люди на дорогу, скамьи — под сидячих.

— Есть, — сказал Ерёмин.

— Товарищ капитан, а мои…

— Пешком. Сивцов, твоих из кузовов тоже на дорогу. Пойдёте с Зотовым по обе стороны колонны.

— Шагом за тягачом не отстанут, — сказал Сивцов и пошёл к кузовам.

Белова подошла от заднего борта.

— Мятлев спит. Сухарев от удара проснулся, шину я посмотрела, держит. Сколько стоим, капитан?

— Пока не переложим людей. Своим ходом машина дальше не пойдёт. Потащит тягач, пустую. На буксире людей в ней не повезу.

— Куда моих?

— Лежачих — к Ерёмину, на своих носилках, не перекладывая. Кузов ему уже освобождают. С ними Фомина и Чижов. Сидячих — к Бурову, на скамьи.

— Сядут, — сказала она. — А я?

— С ними. У Бурова и для вас есть место, у переднего борта, рядом с обожжённым.

— Нет. Я сяду к Бурову в кабину.

— Там полный кузов, доктор. Обожжённому станет плохо — кто рядом?

— Вы. — Она не задумалась ни на секунду. — Повязку я ему утром сменила, до Лесной её не трогать. Станет плохо — постучите в кабину, я выйду. Врач ему на пять километров не нужен. Ему нужно, чтобы не трясло.

— Колонна пойдёт шагом за тягачом. Трясти не будет.

— Будет, — сказала она тише. — Ваш Буров всю дорогу висел у Ерёмина на заднем борту. Мне на поворотах в зеркало было видно. Тягач встанет — он затормозит в последний момент. Отстанет — погонит догонять. Тягач тронется — он дёрнет. У меня шестеро на скамьях, держаться им не за что, у одного ожог. Каждый его рывок — это они друг о друга и о борт.

— Шагом он дёргать не станет.

— Станет, если рядом никто не сидит. Сидя сзади, я его не остановлю. Из кабины остановлю. И яму увижу первой.

Буров, который всё это время крутился у сцепки, обернулся:

— Товарищ капитан, я не дёргаю! Я ж шагом, я ж всегда…

— Вот и хорошо, — сказала ему Белова. — Значит, мне с вами будет легко.

Буров закрыл рот и вернулся к сцепке.

Возразить мне было нечего. У Бурова хорошие руки, но под спешкой нога у него срабатывает раньше головы, и сегодня я это видел сам. А в кузове кто-то должен был сидеть рядом с обожжённым и стучать в кабину.

— Хорошо, — сказал я. — Кабина ваша. С сидячими еду я.

— Обожжённого — к переднему борту, спиной к кабине. Возле заднего борта бросает сильнее. Стучите два раза.

— Два раза.

Она кивнула и пошла к Фоминой.

— Товарищ капитан, — Буров оторвался от сцепки, — а вы как же, в кузове?

— С ними, Яша.

Лежачих переносили так, как я расписал их ещё на базе на случай налёта: Сухарева — Гаврюшин с Чижовым, Мятлева — Лапшин с Рудиным. Кому за какую ручку браться, никто не спрашивал. Рудин нёс Мятлева от своей мёртвой машины к чужой и смотрел только под ноги. Белова шла рядом с носилками.

— Ровно, — сказала она у борта Ерёмина. — Ещё. Всё.

Носилки поставили в хвосте кузова, и Чижов подбил их клиньями из мешка Бурова. Вещи Ерёмина лежали у переднего борта низко, увязанные верёвкой через дуги.

Сидячих повели к Бурову по двое, под руки. Фомина, прежде чем уйти к лежачим, прошла с первой парой.

— Сынок, ногу выше, — сказала она, когда первый полез через борт. — Выше, говорю, тут тебе не крыльцо. А ты его за ремень бери, — это Зотову, — не за руку.

Потом она ушла к Ерёмину и устроилась у борта, между носилками, на ящике.

Кузов Рудина опустел. Белова забрала из кабины свою сумку, Чижов снял с дуг последнюю флягу. Ремонтники из кузовов Ерёмина и Бурова стояли на дороге, охрана Сивцова — по краям.

Дроздов сдал тягач назад, медленно, и встал там, где показал Климов. Климов с Галкиным, прибежавшим от будок без зова, навесили сцепку. Климов вставил палец, проверил шплинт, покачал сцепку рукой и только тогда отошёл.

Рудин залез в свою кабину и положил руки на руль.

— Первый раз в ней еду, чтобы ничего не гудело, — сказал он. — Непривычно.

Я залез в кузов к Бурову последним. Сидячих посадили на скамьи лицом друг к другу, обожжённого — у переднего борта, спиной к кабине. Я сел рядом с ним. От него пахло мазью и палёным сукном. Через заднее окошко кабины было видно, как Белова, придерживая сумку, смотрит на дорогу, а Буров держит руль обеими руками.

До Лесной оставалось пять километров. Машине Рудина нужен был другой мотор, а взять его в колонне было негде.

Глава 8. «Место у железнодорожников»

Стучать в кабину не пришлось.

Обожжённый просидел все пять километров с закрытыми глазами, прислонившись затылком к переднему борту. На ухабах он сжимал зубы. Я сидел справа и держал руку на борту у него за спиной, чтобы на толчке он лёг на мою ладонь, а не на доски. Толчков почти не было. В заднее окошко кабины я видел, как Белова время от времени приподнимает ладонь над приборной доской. Буров тут же сбрасывал газ, и к остановке тягача впереди мы подкатывали шагом.

Остальные сидячие дремали на скамьях. Кулагин во сне сполз соседу на плечо, и сосед его не будил. Пешие шли снаружи по обе стороны машины. Я слышал, как хрустит под их сапогами щебёнка и как кто-то из охраны долго, надсадно кашляет.

Всю дорогу я перебирал, что мне нужно в Лесной. Крыша для раненых, пока их не растрясло. Место, где колонна встанет не посреди улицы. И что-нибудь, чем вынуть из машины Рудина мёртвый мотор и поставить живой, которого у меня не было.

За полдень сосняк вдоль тракта поредел, и поверх плеча Беловой я увидел водокачку: круглую кирпичную башню с тёмным дощатым баком наверху. Потом пошли дома. Ставни у многих были закрыты. В одном дворе стояла телега, увязанная узлами до самых оглобель, и лошадь в оглоблях жевала, опустив голову. Нефёдов провёл колонну к станции и встал на площади перед перроном.

Слезать через борт с одной рабочей рукой я уже приноровился: сесть на борт, перекинуть ноги, съехать на правую.

Буров выскочил из кабины, едва заглушив мотор.

— Товарищ капитан! Видали? Ни разу! Всю дорогу — и ни разу!

— Один раз, — сказала Белова, выбираясь из кабины со своей сумкой. — На выбоине у леса.

— Так там же ямища, доктор! Там и тягач присел! Справа канава, объехать некуда, я ж её…

— Обожжённый? — спросила она у меня.

— Спит.

— Мне нужна крыша, капитан. Сухая, с печью, и чтобы лежачих было куда положить не на землю. И вода, которую можно кипятить.

— Сейчас узнаю, у кого тут крыша.

Она пошла к машине Ерёмина, к лежачим. Буров постоял, выбирая, кому досказать про ямищу, и полез в кузов будить сидячих.

Дроздов стоял у тягача, прижав ладонь к корпусу редуктора, и не отнимал её, пока я не подошёл. Рука держала.

— Голос тот же, — сказал он первым. — Всю дорогу слушал. Гудит, как гудел, не поёт.

Рудин сидел в своей кабине, руки на руле, и ждал, куда его потащат дальше. Сивцов уже разводил охрану: кого назад на тракт, кого к путям. Пешие садились на край перрона, кто где встал. Зотов стянул сапог и вытряхивал из него камешек.

Станция была маленькая: кирпичный дом с часами над дверью, перрон, два пути и тупик вдоль длинного дощатого сарая. Часы стояли на без четверти девять. Из-за сарая неслось железное громыхание и нестройное «взяли!».

У торца сарая курил путеец с ломом на плече, пожилой, с седыми прокуренными усами, в ватнике с прожжённым локтем.

— Кто у вас крайний? — спросил я.

Путеец сдвинул шапку со лба и вынул самокрутку изо рта.

— Какой крайний? Очереди нет.

— Кто старший на погрузке?

— А. Левин, мастер. Вон, у вагона.

За сараем лежала погрузочная площадка. На тупике стоял крытый вагон с откатанной дверью, а напротив, шагах в сорока, в стене сарая были распахнуты широкие ворота. Между воротами и вагоном лежал чёрный утоптанный шлак. Прямо посередине этой дороги громоздился штабель старых шпал в человеческий рост, а за ним, ближе к вагону, в ряд стояли три колёсные пары, рыжие по ободам, с облупленной краской на осях.

Напрямую тележка пройти не могла. Её выкатывали из ворот и забирали влево, в обход штабеля и колёсных пар. Слева шлак кончался, земля уходила в низину, где после двух дней дождя стояла лужа, а под лужей была глина. Там тележка и сидела: низкая площадка на чугунных колёсах, с дышлом, гружёная ящиками. Передние колёса ушли в глину по ступицу. Грузчики облепили её со всех сторон: у дышла тянули, сзади упирались плечами в край, а парень, спрыгнувший из вагона, подсовывал под колесо доску.

— Взяли!

Тележка дёрнулась и снова села в глину.

Я встал у угла сарая. Просить о чём-то людей, пока они стоят по щиколотку в луже, было без толку, и сначала я хотел понять, почему они в ней стоят.

Наконец тележку выдрали на шлак и всей гурьбой довезли до вагона. Один залез внутрь, остальные подавали ему ящики снизу, по одному, и ждали, пока он уложит каждый. Ящики были тяжёлые, окованные по углам, и ставил он их враспор, чтобы в пути не поехали, — быстро так не поставишь. Потом вся артель погнала пустую тележку назад тем же кругом, по краю лужи, и в сарае все вместе грузили её снова. Всё это время вагон стоял с открытой дверью, пустой на три четверти, и в него никто ничего не нёс.

Вагон голодал. На ремонтной базе в той жизни у нас полгода объезжали погрузчиком паллету с чужим браком. Брак был не наш, списать его мы не могли, убрать без бумаги не решались, и каждый водитель погрузчика давал крюк метров в двадцать на каждой ездке. Когда я наконец велел оттащить паллету в угол, выяснилось, что бумаги на неё никто никогда и не требовал.

Левин стоял у вагона с куском мела и ставил на двери чёрточки, по одной на ящик. Сухой, жилистый, в железнодорожной фуражке без кокарды. Когда тележка ушла, он снял фуражку, вытер ладонью лысину и надел фуражку обратно.

— Капитан Ракитин, ремонтная группа.

Он оглядел меня от сапог до воротника.

— Левин, мастер площадки. Мне, товарищ военный, некогда. Чего надо?

— Восемь раненых под крышу. Место под колонну. И подъём: у меня грузовик с разбитым мотором, мотор надо менять.

— Под крышу, — повторил Левин и поглядел на вагон. — У меня людей на один этот вагон не хватает. Видал, как ходим?

— Видал. Давно так ходите?

— С утра. Пока сухо было, объезжали по краю. Как дождём низину налило, так и вязнем.

— А прямо почему не возите?

Левин показал мелом на штабель.

— Прямо шпалы.

— Шпалы в вагон идут?

— Шпалы? — Он даже удивился. — Гнильё. Их на дрова списали, когда я ещё с волосами ходил.

— А пары?

— Пары… — Левин вздохнул. — Пары мне депо прислало, позапрошлой осенью. На платформе, с бумагой: «Лесная, мастеру Левину, в ремонт». А у меня площадка, я их сроду не ремонтировал, и ремонтировать мне их нечем. Пишу: заберите. Отвечают: по бумаге груз ваш. Пишу: в бумаге ошибка. Отвечают: ошибки в бумаге нет. Так и стоят. Весной я их крашу, чтобы проверяющему было на что посмотреть.

Кто-то из его людей хмыкнул: историю здесь знали наизусть.

— Значит, в вагон они не идут.

— Их и в наряде нет. Никто их не повезёт.

— Тогда мои их уберут. Шпалы — к забору, пары откатим туда же. Тележка пойдёт прямо, по шлаку.

Левин перевёл глаза со штабеля на пары, потом на лужу.

— Пару катить — это тебе не ящик, — сказал он. — Покатится не туда — ноги отдавит. Уйдёт в низину — я её оттуда до весны не выну.

— Не уйдёт. Покатим от низины. Со мной человек, который тяжёлое катать умеет.

— Шпала мокрая, её вдвоём руками не взять.

— Дашь клещи — возьмут.

— А тебе с того что?

— Я сказал. Крыша раненым, место и подъём.

— Тележка пойдёт — там поглядим.

— Глядеть не надо. Пойдёт тележка — дашь.

Левин сунул мел в карман.

— Пойдёт — дам. Не пойдёт — не взыщи, товарищ военный. У меня вагон.

— Работаем.

За людьми я вернулся на площадь. Ремонтники Зотова сидели на краю перрона: кто разулся, кто привалился к столбу и закрыл глаза. Весь буксир они отшагали за тягачом. Зотов выслушал меня и молча натянул сапог.

— Подъём, — сказал он своим. — Капитан нам работу нашёл. Жопы от перрона отклеивайте.

Климов подошёл от тягача сам: Дроздов стоял при редукторе, и помощники ему там были не нужны. Галкин увязался за Климовым от будок. Сивцов поднял с перрона тех своих, кто был не на посту.

— Винтовки при себе, — сказал он им. — Таскать таскайте, а винтовку дальше шага не класть.

Зотов вышел из-за сарая первым, увидел штабель и сказал только:

— Мать честная.

Левин крикнул в сарай:

— Кузьмич! Клещи военным!

Усатый путеец, которого я спрашивал про крайнего, притащил охапку шпальных клещей: железные крючья на шарнире, с длинными ручками. Одними он зацепил шпалу за торец и показал Зотову, как держать, чтобы не сорвалась. Шпала была чёрная, пропитанная, тяжёлая от воды, и с торца у неё текло. Носили парами, клещами за оба конца. Охрана, кому клещей не хватило, облепляла шпалу руками с обоих концов и носила к забору короткими перебежками.

Носили без меня: с одной рукой я был бы у шпалы лишним. Мне надо было к колёсным парам.

Климов успел обойти их, постучал ломом по ободу крайней, присел и посмотрел вдоль шлака, от пар к луже.

— Сюда под горку, — сказал он. — Чуть-чуть, а под горку. Тронем — сама в низину захочет.

— Катим к забору, в горку. Ломами сзади — ты и кто покрепче. Галкин с клином у колеса: пара провернулась — клин под обод сразу. Перед парой никто не стоит, и сбоку под уклоном тоже.

— В горку до вечера провозимся, — сказал Галкин.

— Лучше до вечера, чем пара в глине до весны.

Клином стал обломок шпалы из того же штабеля. Зотов отдал клещи своему и взял второй лом. Климов с Зотовым подвели ломы под обод и нажали разом. Пара дрогнула, вышла из своей ямки в шлаке и нехотя провернулась к забору. Галкин сунул под колесо клин. Климов перехватил лом.

— Ещё раз.

Пара двигалась по шагу, по полшага, и на каждом Галкин подкладывал клин, пока Климов с Зотовым переставляли ломы. У забора её подклинили с обеих сторон, и Климов, выпрямившись, вытер лоб рукавом. Вторая пошла легче: шлак под ней был утоптан тележкой.

Третья стояла ближе всех к низине, там, где шлак уже клонился к луже. Из ямки она вышла от первого нажима, провернулась к забору на полоборота, замерла и пошла назад, под уклон. Галкин с клином стоял в шаге от колеса.

— Клин!

Пара катилась к луже медленно, но уже сама. Климов бросил свой лом плашмя перед ободом и навалился на конец. Колесо наехало на лом и встало. Галкин, бледный, вбил клин с другой стороны.

— Клин держи у колеса, — сказал я. — Не в руке.

— Есть у колеса.

Третью докатили до забора по полшага.

Шпалы к тому времени тоже перетаскали. На месте штабеля остался прямоугольник мокрой гнили, щепа и ржавые костыли, и Кузьмич сгрёб их лопатой в сторону. По прямой от ворот сарая до двери вагона лежал шлак. Заняло всё это меньше часа.

Корнеев пришёл, когда катили третью пару, и досмотрел молча, заложив руки за спину. Сивцов стоял у забора, откуда была видна и площадка, и пути.

Следующую ездку тележка пошла прямо. Грузчики у дышла вытянули её из ворот и, не сворачивая, покатили по шлаку. Чугунные колёса громыхали. На гнилом прямоугольнике тележка подпрыгнула и покатилась дальше. До вагона она дошла, ни разу не встав.

Разгружали её по-старому: один внутри ставил, остальные стояли внизу с ящиками на руках и ждали его. Потом всей артелью покатили пустую тележку в сарай, там все вместе нагрузили её, и вагон опять стоял с открытой дверью.

Я подошёл к Левину.

— Теперь раздели их.

— Как это — раздели?

— Сарай, тележка, вагон. Кто в сарае — из сарая не выходит. Пока тележка в дороге, ставит ящики к воротам, в ряд, чтобы с порога перекинуть. Кто при тележке — только возит, туда и обратно. У вагона один подаёт снизу, другой внутри ставит. Тележка пришла — сняли. Ушла — внутри ставят дальше, а у ворот её уже ждёт следующий ряд.

— У меня так сроду не грузили.

— У тебя и шпалы на дороге лежали.

Левин крякнул, но мел из рук не выпустил.

— Людей своих я сам ставлю.

— Ставь сам. Я сказал, как поставил бы я.

Он покатал мел в пальцах, повернулся к своим и стал тыкать мелом: ты и ты — в сарай, вы — к дышлу. Того, что ставил ящики, оставил в вагоне, а сам встал у двери принимать.

Сарайные сразу потащили ящики к воротам и стали ставить их у порога в ряд. Тележку они больше не ждали. Когда она вернулась пустая, ящики с порога перекинули на неё в несколько рук, и она ушла из ворот, едва её туда вкатили. Левин у двери снимал ящик с тележки и подавал вверх, его человек брал и ставил. Тележка ещё не опустела, а грузчики у дышла уже переминались, готовые разворачивать.

К следующему её возвращению у ворот уже стоял новый ряд. На крайнем ящике, пользуясь минутой, сидел один из сарайных и сворачивал самокрутку. Левин увидел его от вагона через всю площадку.

— Жопу с ящика! — заорал он. — Ящик в вагон едет, а не ты! Тебя в наряде нет!

Грузчик вскочил, табак посыпался ему на сапоги. У забора заржала наша охрана. Ящик, на котором он сидел, ушёл следующей ездкой первым.

Я постоял, пока тележка сходила ещё раз и ещё. Вагон больше не стоял. Внутри не успевали уложить последний ящик, а у двери уже громыхала следующая тележка.

— Выходит, они у меня друг друга ждали, — сказал Левин.

Он стоял в дверях вагона, и чёрточки на двери под его мелом шли теперь гуще. Левин спрыгнул на шлак и подошёл ко мне. Говорил он громко, чтобы слышали и его люди, и мои.

— Капитан. Площадка за сараем твоя, со всем, что на ней. Там рама, на раме таль на тонну, рабочая. Ставь туда все свои машины. Раненых — в сторожку у водокачки: печь, нары, окна целые. Мои там отдыхали, теперь в сарае перебьются.

Кузьмич у ворот сдвинул шапку на лоб и почесал затылок, но спорить не стал.

— Раму покажешь? — спросил Корнеев.

— Покажу. Показать покажу, а увезти не дам. Её тут до меня вкопали, и после вас она тут стоять будет.

— С водокачки тракт видно? — спросил Сивцов.

— Видно. Лестница внутри. Бак не трогай.

Климов тем временем обошёл колёсные пары у забора и подбил клин под крайнюю покрепче.

— Пусть теперь проверяющий сюда смотрит, — сказал он.

Колонну на площадку за сараем я заводил сам, машину за машиной. Площадка была ровная, из плотно убитого шлака, с одной стороны забор, с другой глухая стена сарая. В дальнем её конце стояла козловая рама: с каждого бока опора, склёпанная углом из старых рельсов, поверху поперечина. Под поперечиной грузовик проходил целиком, и над кабиной ещё оставалось. С поперечины на цепи свисала ручная таль с крюком.

Будки встали вдоль забора. Ветрова обошла площадку, пока ставили машины, и выбрала генератору место под навесом сарая, на сухом. Штырь заземления она забила первым делом, Нефёдов ещё возился с прицепом. Ерёмин и Буров подогнали свои машины к самой сторожке — выгружать людей.

Сторожка стояла у водокачки: бревенчатая, в два окна, с плитой у двери и нарами вдоль стены. Белова вошла первой. Постояла, потрогала ладонью нары, заглянула в топку, подняла голову и оглядела потолок, нет ли потёков.

— Сидячих — на нары. Лежачих — на пол, на носилках, к дальней стене, от двери подальше. Топить сейчас. Вода откуда?

— Из водокачки, — сказал путеец, пришедший забрать из сторожки свой мешок. — Сами пьём.

— Кипятить. Сырую никому.

Лежачих переносили прежним порядком. Мятлева положили на живот, как он лежал всю дорогу, и Белова сама подоткнула ему под плечо свёрнутую шинель. Обожжённый проснулся, когда машина встала, и до нар дошёл сам, я только придерживал его под локоть. Фомина уже совала в плиту щепу, которую путейцы оставили у порога.

Буров, едва последний сидячий вылез из кузова, схватил у сторожки еловый веник и принялся выметать кузов.

— Товарищ капитан, я теперь, значит, свободный?

— Свободный. Машину держи на ходу и от неё не отходи.

— Есть на ходу!

Тягач подтащил машину Рудина к краю площадки и встал. Дроздов вылез и положил ладонь на редуктор. Держал он её дольше, чем на станции.

— Горячий, — сказал он. — Рука держит, но горячий. Голос тот же.

— Стой, пока не остынет. Дальше руками.

Климов снял сцепку. Дальше машину закатывали руками: тягачу я велел стоять, а подвести её под крюк оставалось всего на ладонь. Кто оказался рядом, тот и упёрся. Ремонтники Зотова встали к заднему борту, охрана — к боковым, Климов налёг плечом на крыло. Рудин из кабины правил. Под раму её вёл Кузьмич: Левин поставил его к тали. Он встал сбоку от рамы и смотрел на крюк.

— Ещё. Ещё помалу.

У борта кто-то из охраны, упираясь, громко пустил ветра.

— С подогревом пошла, — сказал Климов от крыла.

— Мужики, — сказал Рудин из кабины, не оборачиваясь. — Мне в ней ещё ездить.

— Стой! — Кузьмич поднял руку.

Рудин затормозил. Мы с Кузьмичом подняли капот. Крюк висел над мотором, над самой серединой.

Путейцы принесли из сарая подставки: толстый брус на кованых ногах. Их поставили под раму машины спереди, по обе стороны. Кузьмич толкнул сапогом одну, потом другую. Вторая шаталась. Её унесли и принесли другую, с целыми ногами. Эту Кузьмич пнул уже со всей силы. Стояла.

Кузьмич взялся за цепь и повёл крюк вверх. Цепь шла ровно, звено за звеном, собачка сухо щёлкала. Крюк дошёл до поперечины и встал. Цепь отпустили — крюк висел, не сползая. Путеец опустил его до самого мотора и снова поднял.

— Ход полный, — сказал он. — Тормоз держит. Мотор выйдет вверх, над крыльями пройдёт, кабину не заденет.

Мотор с маховиком и картером сцепления тянул килограммов на четыреста пятьдесят. Тонна держала его с запасом. Грузовик целиком на этой тали не повесишь, но грузовик вешать никто и не собирался.

Корнеев подошёл, взялся за опущенный крюк обеими руками, поджал ноги и повис. Крюк не шелохнулся. Корнеев встал на землю и отряхнул ладони.

— Ну-ну, — сказал он.

Кузьмич поглядел на него, на крюк, на меня и полез в карман за кисетом.

Рудин выбрался на шлак и обошёл свою машину кругом, от подставки к подставке.

— Стоит как в больнице, — сказал он. — Кровать дали. Лечить нечем.

— Раму дали, таль дали, — сказал Корнеев. — Мотор нам откуда, капитан? Из жопы?

— Спрошу у Левина. Здешние места он знает.

Сначала я пошёл на станцию. Пункт связи, о котором мы договорились с майором, был у дежурного по станции, в кирпичном доме с остановившимися часами. Дежурный сидел за столом у окна на пути, небритый, в форменной тужурке с одной уцелевшей пуговицей, и писал что-то в толстую книгу.

— От майора Ланского ничего не было? — спросил я. — Или от Карпова, связного?

— Ничего. Никто не спрашивал.

Я вырвал листок из блокнота и написал на колене: «Лесная, площадка мастера Левина за сараем. Стоим на ремонте. Ракитин». Сколько у меня машин и людей, писать не стал, и что ремонтируем мотор — тоже. Кроме Карпова, записку мог прочитать кто угодно.

— Приедет Карпов, на мотоцикле, — сказал я. — Отдашь ему.

Дежурный написал на сгибе «Карпову» и сунул записку под стекло на столе, к другим бумажкам. Чьи они были, я спрашивать не стал.

Если Карпов доберётся до Лесной, майор узнает, где мы. Если не доберётся, у нас с майором оставался карандашный крестик на моей карте восточнее станции, без срока.

К водокачке я вернулся к вечеру. Громыхание чугунных колёс по шлаку было слышно и отсюда: тележка у Левина всё ходила.

Чижов вынес из сторожки ведро кипятку. Белова велела сперва напоить её людей, остальное отдать здоровым. Осталось на всех понемногу. Сидели у стены водокачки кто на чём: на бревне, на перевёрнутом ящике, на шинели. Пили кипяток из кружек и крышек от котелков, грызли сухари. Кипяток отдавал железом бака. Рудин, отдельно от всех, у самой водокачки, отмывал под краном руки от масла и никак не мог отмыть.

Корнеев лёг на спину на сложенные у забора шпалы, закинул руки за голову и закрыл глаза.

— Таль добрая, — сказал он. — Железо у путейцев всегда доброе. А кто за цепь возьмётся — это как повезёт.

— А что, мастер, — оживился Буров, — бывает, не то подымут?

— У нас в депо раз… — Корнеев зевнул во весь рот и не договорил.

За водокачкой у забора стоял станционный сортир: дощатый, с маленьким окошком под самой крышей. На такое окошко я однажды уже смотрел снизу, задрав голову, вместе со всей площадкой.

— Бывает, — сказал я.

Буров повернулся ко мне всем телом.

— У нас на... — Я запнулся, выбирая слово. На предприятии. На площадке. В той жизни. — На одной стройке. Был главный инженер. Очень солидный. И у него была привычка — ходить по площадке и проверять, как люди работают. И вот он пошёл проверять, как у нас работает туалет. Новый. Который только что поставили. Проверял — всё хорошо. А потом, когда он уже сидел, кто-то снаружи, не зная, что он там, — подцепил эту будку краном. Потому что её надо было перенести на другое место. И понёс.

— С ним? — спросил Буров.

— С ним. Над всей площадкой. На высоте третьего этажа.

— И что он?

— А он там сидел, — сказал я. — И ничего не мог сделать. Дверь открыть — вылетишь. Кричать — никто не слышит, кран шумит. И вот он там сидел, и будку качало, а под ним вся площадка, и все рабочие видят — летит сортир. Летит, качается. И из маленького окошка сверху на них смотрит главный инженер.

— И чего они?

— Они ему помахали, — сказал я.

Смеялись долго. Даже Рудин у водокачки фыркнул. Потом Корнеев, отсмеявшись, сказал:

— А он потом крановщика — того?

— Нет, — сказал я. — Он потом крановщику премию дал. Сказал, что так плавно его ещё никто никогда не переносил.

— Врёт капитан, — сказал Буров с восхищением. — Как я вру.

— Не вру, — сказал я.

Я стоял тогда внизу, у бытовок, и махал вместе со всеми.

Кружка у меня остыла. Вставать не хотелось. За три дня мне впервые было хорошо просто сидеть среди своих, и я досидел, пока через площадку к водокачке не пришёл Левин с жестяной кружкой. Рудин посторонился от крана. Левин напился прямо из-под струи, вытер рот рукавом и сел на бревно рядом со мной.

— Вагон к ночи догрузим, — сказал он. — Раньше я б его и к завтрему не догрузил.

— Мне мотор нужен, — сказал я. — К той машине под рамой. Трёхтонка. Где в округе такие могут стоять, не знаешь?

Левин повертел кружку в пальцах.

— Знаю, где одна стояла. Стоит ли теперь — не знаю.

— Где?

— Сборный двор. По боковой дороге семь километров. Туда битые машины сводили со всей округи. Наши.

— Сам там был?

— Был. Звали смотреть, что можно на платформы взять, если платформы дадут. Я пришёл, всё облазил, прикинул, что на что встанет, чем крепить. Платформ не дали. — Он развёл руками, и из кружки плеснуло. — У нас всегда так: сперва прикинь, потом не дадут.

— Трёхтонку ты видел сам?

— Сам. Такая же, как твоя под рамой: кабина, капот, борта. Стояла с краю, у забора.

— Капот поднимал?

— Поднимал. Хотел знать, есть ли что снимать, чтобы легче грузить. Мотор стоит.

— Какой? Табличку видел, клеймо на блоке?

— Капитан. — Левин поставил кружку на бревно. — Я тебе не механик. Я вагоны гружу. Под капотом было железо и провода. Табличек я не читал.

Одинаковый капот ещё ничего не говорил. Встанет ли мотор на место старого, скажут клеймо, картер сцепления и опоры. Годный ли он, скажет только проверка на месте.

— Почему её туда свели, знаешь? Что с ней было?

— Нет. Там все стояли битые. Чем она битая, я не спрашивал. Мне всё равно было: битая или целая, на платформу она лезет одинаково.

— Заводили её при тебе?

— При мне там никто ничего не заводил. Там наш караул стоял у ворот, вот и всё хозяйство.

— А теперь?

— А теперь там Полосатые.

— Кто?

— Руданцы. Моторная рота. Наши их так зовут: у их машин на радиаторах по две белые полосы. Караул они со двора выбили и двор себе взяли. Со всем, что в нём было.

— Это ты сам видел?

— Нет. — Левин ответил сразу. — Это мне караульные сказали. Те, что со двора отходили, по путям. Напились вот тут, из этого крана, и дальше пошли.

— Полосы они своими глазами видели?

— Говорили — своими. Я там после них не был.

— Сколько руданцев во дворе?

— Не сказали. Сказали — машин у них много. Людей не считали, им не до того было.

— Трёхтонка та — она ещё во дворе?

— Не знаю. — Левин взял кружку, повертел и опять поставил. — Может, стоит. Может, её уже на части разобрали. Может, угнали. Ты, капитан, туда из-за моих слов не езди. Я видел капот и под ним железо, когда там были наши. Больше я про этот мотор ничего не знаю.

— Покажи дорогу.

Я расстелил карту на коленях. Левин нашёл Лесную, повёл ногтем по тонкой линии боковой дороги и остановил ноготь.

— Здесь. Дорога туда одна, не заблудишься.

Я отметил место карандашом. Крестик вышел меньше ногтя. Под ним был двор, где теперь ставила свои машины моторная рота, и мотор, который при Левине никто не заводил. Охраны у Сивцова на такой двор хватило бы разве что постучать в ворота.

— Ближе ничего нет?

— Нашего нет.

Левин поглядел через площадку на раму, под которой стояла машина Рудина.

— Руданский есть, — сказал он.

— Где?

— Тут, рядом. Стоит, никто к нему не ходит. Мне руданское железо в вагон не нужно, я и не ходил.

Руданский. Мотор у него, скорее всего, свой, и в трёхтонку такой без переделки не встанет. Но «скорее всего» — ещё не «нет».

— Покажешь?

— Покажу.

За сараем громыхала тележка: люди Левина догружали вагон без него и без нас.

Мотор, который мог подойти, был во дворе у Полосатых, если его оттуда ещё не увезли, и живой ли он, не знал никто. Руданский стоял ближе, и под его капот никто из нас ещё не заглядывал.

Глава 9. «Чужая машина»

К полуночи роса легла на всё, что остыло за вечер: на шпалы у забора, на борта машин, на брезент будок, на поднятый капот Рудиновой машины под рамой. Я провёл ладонью по крылу и стряхнул с пальцев воду. Железо остыло так, что ломило пальцы. Холод шёл и снизу. Шлак за пасмурный день так и не прогрелся, и через подошвы он забирался в ноги до колен. Заморозка не было, но на голый шлак без подстилки не лёг бы никто, кто хоть раз ночевал на земле.

Вагон путейцы закрыли, когда совсем стемнело: задвинули дверь и ушли спать в сарай. Тележка больше не громыхала. Стало слышно, как у водокачки капает кран. Окно сторожки светилось красным от плиты, и тень Чижова то закрывала его, то отходила.

Весь вечер я думал о руданском грузовике. Он стоял где-то рядом, за водокачкой, и к нему никто не ходил. Если его мотор встанет в машину Рудина, ехать во двор к Полосатым не придётся. Про тот двор я знал крестик на карте, рассказ Левина и то, что роту в нём никто не считал. Мне так хотелось обойтись без этого двора, что я ловил себя на том, как про себя уговариваю руданца встать.

Идти к нему ночью было незачем. Под чужой машиной с одним фонарём видно свою руку и ближний болт в грязи, а остальное додумываешь. И сравнивать мне было не с чем. Какой мотор у Рудина, я знал: наша шестёрка. Но какой шаг у болтов на её задней опоре и где кончается картер сцепления, не знал ни я, ни кто другой в колонне. Своё надо было иметь в цифрах раньше, чем я увижу чужое.

А люди валились с ног. Кто пришёл в Лесную пешком за буксиром, тот потом ещё таскал шпалы, катал колёсные пары и толкал машину Рудина под раму. Бойцы Сивцова, сменившись с постов, засыпали сидя, привалившись спиной к колёсам будок.

Корнеева я нашёл у забора. Он сидел на шпалах и чистил ножом ноготь.

— Ночью работаем мы с тобой да Зотов, — сказал я. — Меряем мотор у Рудина. Остальным спать.

— Руданского мерить?

— Нашего.

Корнеев поднял голову.

— Нашу шестёрку я и так знаю.

— Знаешь, какая она. А сколько у неё от болта до болта на задней опоре — знаешь?

— Не мерил. На кой мне?

— Утром ты полезешь под руданского. Что ты к его опоре приложишь?

Корнеев сложил нож.

— Мишка! — позвал он в темноту. — Штангель из первой будки, большой. И у Кузьмича фонарь попроси.

Сивцов менял посты чаще обычного, чтобы не засыпали стоя. Ко мне он подошёл один раз.

— Свет у рамы долго будет?

— Пока фонарь не закоптит.

— С тракта его видно?

— Из-за сарая не видно. Проверь сам.

Он сходил за угол сарая, вернулся, кивнул и ушёл к путям.

Буров вынырнул из темноты у будок. На нём была путейская тужурка, которую ему к вечеру отдали люди Левина. В рукавах она была ему коротка, и он всё время тянул их вниз, на кулаки.

— Товарищ капитан, я посвечу! Я ж ни в одном глазу, я ж весь день сидел, это пешие уморились, а я…

— Спать, Буров. Утром ты мне нужен за рулём.

— Так я ж и утром…

— За рулём, а не с фонарём. Спать.

Буров пожевал губами, ничего не придумал и поплёлся к своей машине: она так и стояла у сторожки, где из неё выгружали раненых. Перед задним бортом он обернулся.

— Тёплая, — сказал он, запахивая тужурку. — Путейская. Ей сносу нет.

— Сносу нет, — согласился Рудин. Он сидел на подножке своей машины под рамой и курил в кулак. — Её до тебя Кузьмич лет десять носил и ни разу не стирал. Чтоб тепло не вымыть.

Буров понюхал рукав и больше не спорил: ушёл спать в кузов, под брезент.

— Ты тоже, — сказал я Рудину.

— Я при ней посижу, капитан.

— Ей сиделка не нужна. Спать.

Рудин затушил самокрутку о подножку, спрятал окурок в карман и забрался к себе в кабину. Там он лёг на сиденье, поджав ноги, и больше не шевелился.

Кузьмич принёс фонарь сам: путейский, с толстым стеклом, на проволочной ручке. Отдал его Корнееву, поглядел на крюк над мотором и ушёл в сарай, ничего не спросив. Корнеев повесил фонарь на крюк. Впервые за вечер от крюка вышла польза: он висел над самым блоком, и свет падал прямо туда, куда надо.

Весь мотор мерить было незачем. В раме он держится на лапах опор, с коробкой стыкуется фланцем картера сцепления. Там чужой и разойдётся с нашим, если разойдётся. Разойдётся хоть в одном месте — дальше можно не смотреть.

Пока фонарь висел на крюке, Корнеев с Зотовым взяли сверху длину, вдоль блока, от передней опоры до края картера. Потом Зотов снял фонарь, постелил на шлак кусок брезента и полез под машину, к задним лапам.

Сам я под машину не полез. На левую руку я не мог даже опереться, а лежать под мотором на одном правом локте значило только мешать Зотову. Я сел на ящик возле колеса, блокнот положил на колено. Зотов лежал на спине, в одной руке штангенциркуль, в другой фонарь, и перед каждой цифрой сопел, а назвав её, повторял. Я записывал.

Корнеев тем временем отодрал от пустого ящика доску, обстрогал её ножом в рейку и резал на ней зарубки под размеры, которые называл Зотов. Одну зарубку он срезал и сделал заново, когда Зотов снизу перемерил край картера и назвал другую цифру.

Картер я срисовал в блокнот таким, каким его видел снизу Зотов: круг, болты по кругу, между каждой парой болтов — размер. Круг вышел кривой, но цифры стояли где надо.

— Капитан, — сказал Корнеев, не отрываясь от рейки. — А если не встанет?

— Тогда двор.

Корнеев промолчал. Он срезал с рейки лишний конец и долго счищал ножом заусенец, которого там уже не было.

Кончили, когда фонарь начал коптить. Зотов вылез из-под машины мокрый со спины до пояса: брезент под ним промок насквозь.

— Мишка, — сказал Корнеев. — Ты там под шестёркой не обоссался?

— Роса, мастер.

— Все так говорят.

Зотов отжал подол рубахи, понюхал ладонь и ничего доказывать не стал. Я отправил его спать, Корнеева тоже. Рейку Корнеев унёс с собой.

В сторожку я заглянул на минуту. Внутри было жарко и тесно, пахло печью, лекарством и сырой шерстью. Мятлев спал на животе, как его положили. Обожжённый лежал на нарах с открытыми глазами. Увидел меня и опустил веки: терпимо. Белова сидела у плиты на табуретке, прямая, с закрытыми глазами, и открыла их, когда скрипнула дверь. Я покачал головой: ничего, спите. Она снова закрыла глаза.

Лёг я в кабине Бурова, на правый бок, подложив под голову планшет. Буров храпел в кузове за стенкой кабины. Уснул я сразу.

* * *

Разбудили меня холод и Левин. Холод пробрался под шинель к рассвету, а Левин постучал в стекло кабины костяшкой пальца.

— Капитан. Руданского ты хотел смотреть. Пошли, пока мои спят, потом мне некогда.

Корнеев уже ждал у будок с рейкой под мышкой. Зотов нёс из слесарной домкрат. Небо над сараем посветлело, но на площадке ещё стоял сумрак, и фонарь Кузьмича я взял с собой.

Руданский стоял за водокачкой, на пустыре у дороги, в мокром бурьяне по ступицы. Он был выше нашей трёхтонки и шире в кабине. Дверь кабины приоткрыта, стекло в росе, кузов пустой. Бурьян перед бампером стоял нетронутый: с места эта машина не трогалась давно.

— Вот, — сказал Левин. — Сколько стоит, столько к нему никто и не ходит. Смотри сам, я в этом не понимаю.

Он постоял, поглядел, как Корнеев откидывает боковину капота, и ушёл к своему сараю.

Мотор стоял на месте. Рядный, шесть свечей в ряд, провода целые, на блоке засохшие потёки масла и всё та же роса. Снаружи — мотор как мотор.

— Шесть горшков, — сказал Корнеев. — Как у нас. И не битый с виду.

— С виду.

— Ты глянь, какой здоровый. Этот нашу машину и с грузом потянет.

— Про «потянет» потом. Сначала — встанет ли. Зотов, в кабину: что там есть, всё на сиденье. Мастер, передняя опора.

Корнеев лёг на мокрую траву и полез под передок. Я сел на корточки у крыла и светил ему, держа фонарь в правой руке. Левая висела вдоль тела.

— Передняя не наша, — сказал Корнеев снизу. — Другая вся. И крепится по-другому.

— Задние.

Он переполз назад, к картеру сцепления, и я подал ему рейку. Корнеев приложил первую зарубку к середине болта на задней лапе и повёл рейкой ко второму болту.

— Ну?

Корнеев не ответил. Сдвинул рейку, приложил снова, от другого края головки.

— Мимо. Зарубка между болтами легла. Шаг у них свой.

В той жизни я наслушался слова «подходит» на годы вперёд. Поставщик говорил его по телефону легко: аналог, по каталогу взаимозаменяемый, подходит. Деталь ехала три недели, приезжала, и фланец у неё оказывался с другими отверстиями. Экскаватор стоял ещё три недели, пока ехала следующая. После второго такого раза я перестал принимать «подходит» вообще. Мне присылали размеры с чертежа, я прикладывал их к своим, и только после этого мы разговаривали дальше. Зарубки на рейке Корнеева были такие же размеры, только вырезанные ножом.

— Кронштейны согну новые, — сказал Корнеев из-под машины. — Дырки под их болты просверлю. Опоры — не беда.

— Не беда, — согласился я. — Если бы только опоры. — Я раскрыл блокнот на ночной странице и сунул его под машину, к фонарю. — Это наш картер, фланец под коробку. Где болты — видишь? Теперь посвети на ихний.

Корнеев взял блокнот и посветил. Он долго переводил глаза с моего кривого круга на чужой картер над головой и обратно. Потом протянул руку и ощупал фланец пальцами, от болта к болту.

— Не наш, — сказал он. — Нашу коробку к нему не прикрутишь. Ни один болт не сойдётся.

— Значит?

— Значит, между ними плиту. Переходную. С этой стороны под ихние болты, с той — под наши. Сделаю.

— Сделаешь. А посадишь как?

— По болтам посажу. — Корнеев помолчал. — И биение проверю. Вал коробки должен в ось встать, иначе всё зря.

— Должен. А куда ему вставать, ты знаешь? Что у руданца в маховике под носок вала, какие шлицы в его диске сцепления — отсюда видно?

— Отсюда не видать.

— Не видать. Чтобы увидеть, мотор надо снять и сцепление разобрать. Это полдня. Потом плиту делать, сажать, ось выставлять. Ты выставишь, я не спорю. Только выставлять будешь по месту, на глаз и на слух, без приспособы, на которой так делают. Не угадаешь на волос — вал начнёт бить, и через день пути у Рудина опять дыра в картере. Только уже в поле, а не под рамой у Левина.

— У нас в депо на маневровом так и сажали. По месту.

— И сколько тот маневровый потом ходил без ремонта?

Корнеев сплюнул в бурьян.

— Ходил. Возле депо.

Зотов у кабины вытащил из-под сиденья железный ящик и загремел в нём ключами. Корнеев отдал мне блокнот и понизил голос.

— Павел. Скажи прямо. Ты его с вечера похоронил? Или правда не лезет?

— Я его с вечера уговаривал, Фёдор Ильич. Всю ночь. Давай длину — и закончим.

Корнеев приложил рейку к передней опоре и повёл вдоль блока. Последняя зарубка, та, где у нашей шестёрки кончается картер сцепления, пришлась не на край ихнего картера. Корнеев подержал рейку и постучал ею по чугуну.

— Не там кончается.

— Значит, коробка встанет не на своё место. Кардан до моста не достанет или упрётся — смотря куда её уведёт.

— Кардан укорочу. Или надставлю.

— И крутить его потом будешь в первый раз на дороге. Как его после сварки поведёт, никто не скажет, пока он не загудит.

Корнеев вылез и отряхнул колени. Он был мокрый до локтей, и с рукавов у него капало.

— Не встанет, — сказал он. — Встанет, если убить на него неделю. А пробовать всё это потом по дороге, с ранеными в кузове.

— Недели у нас нет. Мы стоим у Левина, пока нас не догнали.

Корнеев постоял, глядя на руданского. Потом хлопнул ладонью по крылу, и с крыла брызнула роса.

— Ладно. Мотор не лезет. А весь он? Кузов целый, кабина целая. Заведём — и раненых в него. А Рудинову пусть Левин себе на дрова оставит.

— Зотов. Домкрат под задний мост, справа.

Зотов поставил ящик с ключами на подножку и подсунул домкрат. Земля под бурьяном была мягкая, и под пяту ему пришлось подложить доску. Качал он долго. Правое заднее колесо оторвалось от земли. Я взялся за него правой рукой и повернул. Колесо пошло легко, сделало оборот и ещё полоборота прошло само.

— Кардан смотри, — сказал я.

Корнеев лёг под машину.

— Стоит кардан.

— Крути ещё, Зотов.

Зотов крутанул колесо обеими руками. Корнеев отполз к середине моста, посветил туда фонарём и выругался так, что Зотов перестал крутить.

— Пусто. Крышку сняли, а внутри ничего. Главной передачи нет. Вынули. И кто вынимал, тот знал, что берёт.

— Заведём, — сказал я. — Мотор заработает, кардан закрутится, а колёса будут стоять. Или покатятся сами, куда уклон.

Корнеев выбрался из-под машины и сел на подножку, прямо в росу.

— Этот только под горку и повезёт, — сказал он. — Раненых посадим, а сами сзади жопой упрёмся. Всей ремонтной группой, до самой Ольны.

Зотов прыснул и уронил в бурьян ключ.

Корнеев посидел ещё, потом взял у Зотова ящик и заглянул в него.

— Ключи заберём. Руданец их теперь не хватится.

Домкрат я опустил сам, одной рукой, по щелчку. Руданский осел на колесо и снова стал целым с виду.

Обратно шли той же тропой, мимо водокачки. Я шёл последним и думал о дворе.

Место, где стоял мотор, который мог встать вместо убитого, у меня было одно. Трёхтонка той же кабины, того же капота, с краю двора, возле самого забора. Донор, сказал бы я в той жизни. Здесь это называлось машиной на разбор. Только разбирать её у Полосатых было нечем: ни рамы, ни тали. Снимать мотор с маховиком и картером без подъёма, на ломах и брусьях, — полдня. И все эти полдня мы стоим у чужого забора под чужими стволами.

Из-за водокачки открылась площадка. Машина Рудина стояла под рамой, над её поднятым капотом висел крюк. Сцепка лежала на шлаке возле тягача, там, где вчера её бросил Климов. Та самая, на которой Рудин дошёл за тягачом до Лесной.

Мотор там снимать не надо. Надо тащить сюда всю машину, целиком, с мотором, под эту раму. Здесь Кузьмич на тали сделает то, на что там ушло бы полдня под огнём.

Тягач для этого не годился. Опора ведущего вала у него держалась на честном слове, а тягач у нас один. Рассыплется опора под чужим забором — и когда кто-нибудь из нас в следующий раз сядет в канаву по оси, вытаскивать будет нечем. Оставалась машина Бурова: трёхтонка потащит трёхтонку. Машина Рудина весила столько же, сколько трёхтонка во дворе: мотор из неё ещё никто не вынимал. Проверить, возьмёт ли одна другую, можно было прямо сейчас, на ровном шлаке у Левина, а не там.

— Мастер, — сказал я. — Сцепку — на машину Бурова.

Корнеев проследил за моим взглядом: тягач, сцепка, рама с машиной Рудина. Зачем, он спрашивать не стал.

— Крюк у Яшки под неё?

— Сейчас и глянем.

Бурова я поднял сам. Он выскочил из кузова в своей тужурке, с отпечатком брезента на щеке, и через минуту уже подгонял машину на площадку. Когда он сдал задом к сцепке и встал, я присел у заднего крюка и прошёл его пальцами. Крюк заводской, с защёлкой, зев не уже тягачового, накладка на раме целая. Климов и Галкин подняли сцепку за концы. Галкин крякнул: за ночь она не полегчала. Климов поднёс тягачовую проушину к крюку. Проушина села, защёлка закрылась. Второй конец остался прежним: им сцепка цеплялась к передку машины Рудина, и за весь буксир до Лесной он ни разу не сыграл.

Новую штангу делать не пришлось. Всё, что нужно, у нас уже было, только висело не на той машине.

— Рудина выкатываем из-под рамы, — сказал я. — Руками, задом, как вчера вкатывали. На середину площадки. Климов, Галкин — на сцепку. Рудин — капот закрыть, коробка на нейтрали, сам в кабину.

Кузьмича я попросил выбрать крюк наверх. Он сдвинул шапку на лоб.

— Обратно ставить будем?

— Сегодня же.

Кузьмич выбрал цепь до поперечины, так что крюк ушёл под самую балку, и путейцы вытащили подставки из-под рамы машины. Зотов со своими упёрся в передок, Климов лёг плечом на крыло, на другое крыло навалились бойцы из смены, которая шла спать и не дошла. Корнеев толкать не стал: встал у колеса и смотрел, куда оно пойдёт.

— Мужики, — подал голос Рудин из-за руля. — Сегодня без вчерашнего. Я в ней ночь спал.

— Если в ней ночью чем пахло, Петро, — сказал Климов из-за крыла, — так это был не я.

У передка кто-то хрюкнул и сбился с ноги. Рудин правил, оглядываясь через плечо в заднее окошко. Машина нехотя вышла из-под рамы и откатилась по шлаку.

Буров обошёл её, встал впереди, носом к раме, и сдал задом к её передку. Климов с Галкиным накинули сцепку и вставили палец. Климов подёргал его, загнул шплинт и отошёл.

У самой рамы Галкин положил поперёк шлака старую шпалу из Левинова штабеля.

Мне не нужно было, чтобы машина Бурова просто сдёрнула машину Рудина с места. Мне нужно было, чтобы связка тронулась, прошла и встала. Всё это время Рудин должен был оставаться хозяином своего руля и своих тормозов, а не грузом на крюке. Во дворе у Полосатых переучивать будет некогда.

Рудину я сказал у его кабины:

— Руль держи так, чтобы шёл за ним след в след. Глаз не своди с его заднего борта. Он тормозит — ты тормозишь вместе с ним. Раньше нельзя: он тебя на сцепке волоком потащит. Позже тоже нельзя: ты его толкнёшь.

— Вместе, — сказал Рудин. — Понял.

Бурову — в открытое окно:

— Первая. Трогаешь тихо. Газу чуть больше, чем порожняком, сцепление отпускаешь медленно. Почуял, что взяла, — держи и не дёргай. Идёшь прямо до шпалы. У шпалы стой, тормоз мягко.

— Товарищ капитан, а может, я её с разгончику? Она ж тяжёлая, с места не возьмёшь. Я чуть сдам, разгонюсь…

— С места. С разгону вырвешь сцепку вместе с крюком. С места и тихо.

— Есть с места.

Корнеев встал сбоку от сцепки, шагах в трёх, и от холода спрятал кисти в рукава. Сивцов спустился с водокачки и остановился у забора.

Буров включил первую, мотор загудел. Сцепление он бросил. Машина дёрнулась, сцепка лязгнула и натянулась, мотор заглох.

Стало тихо. Над сараем каркнула ворона.

— Это не я, товарищ капитан! — Буров высунулся из окна по пояс. — Это она, у ней сцепление хватает, я ж только чуть…

— Ещё раз. Газу больше. Сцепление медленнее.

— Есть медленнее!

Во второй раз он отпускал сцепление так долго, что я успел услышать, как мотор под нагрузкой сменил голос. Сцепка натянулась без лязга. Машина Бурова чуть присела на задок и потянула. Машина Рудина качнулась и покатилась следом.

Шли шагом. Буров повёл чуть влево, потом выправил. Рудин повернул руль за ним, и его передние колёса легли в след от колёс Бурова. Буров всю дорогу кричал в окно:

— Идёт, Петро? Идёт? Я ж говорил — возьмёт!

Рудин не отвечал.

У шпалы Буров затормозил, мягко, как было велено. Рудин затормозил вместе с ним. Машина Рудина клюнула носом, сцепка приняла её без стука, и оба грузовика встали.

Корнеев подошёл к сцепке первым. Присел, оглядел палец у передка машины Рудина, потом крюк у Бурова. Постучал костяшкой по проушине и послушал.

— Держит, — сказал он.

Потом, никого не спросив, повернулся к Климову:

— Сцепку с машины не снимать. Запасной палец, проволоку, ломы, клинья — Бурову в кузов. — И в открытое окно: — Яшка. Сцепка теперь твоя. Куда едешь, туда и её везёшь.

— Есть, мастер!

Рудин выбрался из кабины и потянулся.

— У Яши на сцепке мягче, чем за тягачом, — сказал он. — Только тягач всю дорогу молчит.

Сивцов у забора разглядывал ломы, которые Климов укладывал в кузов Бурова.

Машину Рудина отцепили и вкатили под раму руками, тем же порядком, что вчера. Кузьмич опустил крюк над мотором, путейцы поставили подставки на место. Сцепка осталась на машине Бурова: проушиной на заднем крюке, а свободный конец Климов подтянул проволокой к борту, чтобы не волочился.

Тут с тракта застучал мотоцикл. Пост на тракте ещё не успел окликнуть, а Сивцов уже шёл навстречу.

Карпов въехал на площадку из-за сарая и заглушил мотор. Он был заляпан грязью до пояса, лицо серое от ветра, фуражка сбита на затылок. Слез с мотоцикла, выпрямился и достал из-за пазухи мою записку.

— Товарищ капитан. Вчера до темноты был на заслоне у товарища майора, на боковой дороге за развилкой. Видел его сам, он же мне и приказал. Ночевал у своих, с рассветом сюда, по боковым. Записку вашу дежурный отдал.

— Что майор?

— Завтра будет у восточной стрелки старой лесовозной дороги. Подойдёт с юго-запада, со всеми своими. Просил передать: ждёт вас там.

— Это то место, где он мне крестик ставил?

— Оно. Стрелка восточнее станции.

— В котором часу?

— Часа не назвал. — Карпов поправил фуражку. — Это я видел и слышал сам. А дальше моё: думаю, долго ждать там товарищ майор не сможет.

В прошлый раз Карпов так же угадывал пустую развилку и не угадал. Место и день я записал в блокнот, догадку — нет.

— Передай майору: где мы будем и когда, оставлю у дежурного.

— Есть.

Чижов вынес Карпову кружку кипятку. Карпов выпил её стоя, не отрываясь, отдал кружку и завёл мотоцикл.

Сивцов ждал меня у водокачки, там, откуда видно тракт за домами и всю площадку. Карпов как раз выезжал на тракт.

— Завтра, — сказал он, когда мотоцикл ушёл за дома. — А машина Рудина под рамой.

— Руданский не встанет, — сказал я. — Мы с Корнеевым с рассвета под ним лежали. Мотор у него чужой: к нашей раме и к нашей коробке его неделю пристраивать. А сам он без главной передачи: колесо крутишь — кардан стоит.

— Значит, раненых везти не на чем.

— Значит, мотор надо брать в другом месте. Одно такое место есть.

Сивцов ждал.

— По боковой дороге, в семи километрах отсюда, — сборный двор. Туда свозили битые машины. С краю, у самого забора, стояла трёхтонка, такая же, как у Рудина. Левин видел её сам и капот поднимал: мотор был на месте.

— Когда видел?

— Ещё при нашем карауле.

— А сейчас там кто?

— Руданцы. Моторная рота. Свои прозвали их Полосатыми, за две белые полосы на радиаторе у каждой машины. Караул они выбили, двор взяли себе.

Сивцов помолчал.

— Это Левин видел?

— Это Левину рассказали караульные, которые со двора отходили по путям через Лесную.

— Руданцев там сколько?

— Не знаю.

— Машин сколько?

— Караульные сказали — много. А людей никто не считал.

— Откуда к двору подход? Что вокруг: лес, поле? Где у них пост?

— Не знаю. У меня на карте место, отмеченное со слов Левина, и всё.

— Тогда и я не знаю, — сказал Сивцов. — А ты хочешь туда за мотором.

— За машиной.

К крану подошёл Левин со своей жестяной кружкой. Напиться ему Сивцов не дал.

— Мастер. Трёхтонку во дворе ты сам видел?

— Сам. Наши тогда ещё там стояли.

— И мотор в ней?

— Мотор стоял. — Левин напился и вытер рот рукавом. — А что там сейчас под капотом, не скажу. У нас на станции позапрошлой зимой начальника сменили. Новый пришёл — через неделю в кладовой ни у одного ведра дужки нет. Вёдра стоят, а нести не за что. Где хозяин меняется, там первым уходит то, что легко снять.

— Мотор снять нелегко, — сказал я.

— Нелегко. Так и Полосатые тебе не начальник станции, у них небось и таль найдётся. — Левин стряхнул кружку. — Я, капитан, вчера тебе сказал, что видел. Сегодня скажу то же самое. Больше ничего не обещаю.

Он ушёл к сараю. Сивцов проводил его взглядом.

— Слышал? Может, ты приедешь к пустому капоту.

— Может. Тогда я увижу это у их забора, а не отсюда. Поднять капот мне недолго. Годный мотор или нет, стоит ли его цеплять — решаю я, у машины, сразу. Негодный — не цепляем и уходим.

— А если годный, снимаешь его там?

— Нет. Там ни рамы, ни тали. Снимать без подъёма, на ломах, — полдня, и все эти полдня мы стоим под их стволами. Машину цепляем целиком и тащим сюда, под раму. Здесь Кузьмич вынет мотор на тали, и стрелять в него никто не будет.

— Тягачом тащишь?

— Тягач остаётся здесь, при колонне. Опору ему под чужим забором добивать нельзя: он нам ещё понадобится. Тащит Буров, своей машиной, на той сцепке, на которой тягач привёл сюда Рудина. Ты видел.

— Видел, как встали.

— И как тронулись. Сначала Буров бросил сцепление и заглох, потом взял как надо. Машина Рудина весит столько же, сколько трёхтонка во дворе: мотор из неё ещё не вынимали. Сцепка уже на машине Бурова. Там останется подать задом, накинуть и вставить палец.

— Сколько на это уйдёт?

— Сегодня Буров дольше сдавал назад, чем Климов и Галкин цепляли. Там будет так же, если никто не будет им мешать.

Сивцов повернул голову к боковой дороге, хотя за домами её видно не было.

— Обратно шагом, — сказал он. — Всю дорогу шагом, с машиной на сцепке. Ни свернуть, ни уйти быстро. Догонят — бросать?

— Бросать. Это одна цена. Вторая — здесь. Пока мы там, раненые, будки и тягач стоят с теми, кого ты оставишь.

— Вот это меня и держит, — сказал Сивцов. — Возьму всех — колонна тут голая. Оставлю половину — у двора мне держать некем. А подхода я не видел.

— Увидишь, когда подъедем. Раньше никак: ехать надо этим утром. Завтра майор у стрелки. Машина Рудина без мотора — значит, раненых опять по чужим кузовам, на скамьи и на пол. Если мотора во дворе нет, я должен знать это сегодня, пока ещё есть время думать дальше.

— Тогда пока ты под капотом, сколько мы там стоим, решаю я. Скажу «уходим» — уходишь. С машиной или без. Хоть палец наполовину вставлен.

— Согласен. Ты решаешь, сколько стоять. Я — есть ли за чем.

Сивцов кивнул. Потом сказал тем же ровным голосом:

— Сапоги мне перед самым отходом выдали. Новые, ещё жмут. Положат меня у того забора — пусть хоть кто-нибудь их разносит.

— Разносим, — сказал я. — Только ложись так, чтобы снимать было удобно.

— Ногами к воротам. Чтоб далеко не тащить.

Он притопнул правым сапогом и поморщился.

— Задача моим такая, — сказал он. — Выйти к забору, где стоит машина. Держать этот угол, пока ты смотришь и цепляешь. Отходить последними, за машиной. Двор не берём, во двор не лезем.

— Так.

— Здесь оставлю посты на тракте и у путей. Остальных беру. У двора подход смотрю первым, до того как ты полезешь к забору.

— Смотри.

Он пошёл к сараю поднимать вторую смену.

Буров сидел на подножке своей машины и опять перекручивал проволоку, которой Климов подтянул к борту свободный конец сцепки. Я достал блокнот и открыл его на ночной странице, где под диктовку Зотова стояли размеры нашей шестёрки и мой кривой круг картера. Этим же утром нам предстояло ехать за мотором к Полосатым, и первым делом у их забора мне надо было поднять капот той трёхтонки и приложить эти цифры к тому, что под ним осталось.

Глава 10. «Ремонтный двор»

Утром я дважды поймал свою правую руку на левом плече. Она тянулась туда сама, пальцами под лямку, которой там не было, и натыкалась на сукно шинели, а под сукном — на ушиб. Плечо отвечало тупой болью, и рука опускалась.

В той жизни на левой лямке сигнального жилета у меня висела рация: чёрная, в резиновом чехле, с короткой антенной. Чехол за годы вытерся добела о дверные проёмы кабин. Нажмёшь кнопку, скажешь «площадка, стоп» — и встают все разом: крановщик наверху, сварщик за щитком, погрузчик в дальнем углу. Никто не бежит ко мне через всю площадку переспрашивать. Сегодня мне хватило бы от неё одного: чтобы Буров у чужих ворот услышал меня от машины где-то в глубине двора, когда между нами будут стрелять. Голос туда не дойдёт. Всё, что можно сказать заранее, надо было сказать сейчас, у заднего борта, пока на площадке у Левина тихо и слышно, как Чижов у сторожки колет щепу на растопку.

Машина Бурова стояла посреди площадки носом к тракту. Сцепка висела сзади так, как её оставил Климов после пробы: одним концом на крюке, другим задрана и примотана к борту. В кузове у переднего борта лежали ломы, клинья и запасной палец, замотанный в промасленную тряпку.

Сивцов своих уже выбрал. Первым в кузов полез пулемётчик: пулемёт на плече, сошками вперёд, и сошки зацепили брезент над бортом. Помощник подал ему снизу брезентовую сумку с магазинами. Сумка была тяжёлая, пулемётчик охнул и выругался. Помощник полез следом. За ними забрались стрелки с винтовками. Кто оставался, тот уходил на посты, к тракту и к путям. Второй пулемёт унесли туда же.

— Там я до вас не докричусь, — сказал я. — Поэтому всё сейчас. Сивцов. «Уходим» — твоё слово. Кричишь его ты, больше никто. Услышу — бросаю всё, где бы ни стоял.

— Моё, — сказал Сивцов.

— Буров. Где остановимся перед двором, там и стоишь, мотор глушишь. На первый выстрел заводишь и идёшь к воротам. Перед воротами разворачиваешься: задом к двору, носом на дорогу. И смотришь в зеркало на меня.

— А вы где будете, товарищ капитан?

— У той трёхтонки, вдоль забора от ворот. Махну рукой к себе — сдаёшь задом ко мне, вдоль забора. Не махну — стоишь где стоял. Мотор не глушишь, из кабины не вылезаешь.

— А если я вас не увижу? Там же машины, там, может, дым, может, они там все повыскакивают…

— Увидишь. Будешь смотреть на меня, а не на них.

— А если стрелять будут?

— Будут. Стоишь.

Буров сглотнул и повторил, загибая пальцы:

— По отмашке — задом вдоль забора. Без отмашки стою. Мотор не глушу.

— Рудин — со мной. Сцепим — садишься в ту кабину. Коробка на нейтрали, ручной тормоз отпущен, руль и тормоз твои. Всё то же, что здесь у рамы.

— То же, что у рамы, — сказал Рудин.

— Климов — со мной, на сцепку. Кусачки, шплинты, запасной палец. И рукоятку с машины Бурова.

— Рукоятку-то зачем, товарищ капитан?

— Если та машина стоит с тех пор, как её видел Левин, аккумулятор у неё сел. Серия одна, наша рукоятка к ней подойдёт.

Климов достал рукоятку из-под сиденья Бурова и сунул за ремень.

Корнеев подошёл, когда люди Сивцова расселись по скамьям. В руке у него была рейка, обмотанная тряпкой, чтобы не побить зарубки.

— Возьми.

— Сам хотел просить.

— Цифры у тебя в блокноте. А тут приложил — и глазами видно. — Он отвернул край тряпки и ткнул ногтем в зарубку у самого конца. — Эту я резал два раза. Край кривой, но она верная.

Он замотал рейку обратно, отдал мне и добавил тише, чтобы в кузове не слышали:

— Под машину пусть Климов лезет. Ты с одной рукой там только…

— Приложу сам. Климов этих зарубок не резал.

— Павел. Если там пустой капот, не выковыривай, что осталось. Уходи.

— Уйду, Фёдор Ильич. Место у рамы освободи к нашему приезду. Второй машине там вставать.

— Освобожу.

Я сел в кабину к Бурову, планшет на колени, рейку в ноги. Мы выехали с площадки на тракт и за последними домами свернули на боковую дорогу. Сцепка на каждой выбоине стукала о борт. Буров дважды высовывался посмотреть, на месте ли она.

Боковая дорога уходила от станции на юг, мимо огородов, потом полем. Накатанная, с гравием в колеях, за сухие сутки она окрепла, только в низинах ещё стояли лужи. По обе стороны тянулась стерня, тёмная после дождей. Небо затянуло ровно, без просветов, но дождя не было. Дорога полого шла вниз, и я отметил про себя, что обратно Бурову тянуть в горку.

Первые километры Буров говорил. Что сцепка за ним идёт тихо, не то что за тягачом, где она гремела, он сам слышал. Что пойдёт он на второй, а не на третьей, чтобы она не болталась. Что тужурку Кузьмича он надел нарочно, она счастливая, Кузьмич в ней десять лет… Тут он запнулся, вспомнил, что ночью говорил про эти десять лет Рудин, и сказал, что это к делу не относится.

Потом дорога вышла к лесополосе, и он замолчал.

Крестик Левина стоял на карте у того места, где дорога вдоль лесополосы делала изгиб. За изгибом начинался двор. Мотор там стоял при нашем карауле, а после караула во дворе хозяйничали Полосатые, и сколько их, не знал никто. Карбюратор, стартёр, генератор слесарь с ключами снимает с мотора за утро, если его никто не торопит. Полосатых там никто не торопил. Я думал про вёдра Левина без дужек.

Сивцов постучал кулаком по крыше кабины. Буров затормозил. До изгиба было ещё далеко, и лесополоса закрывала всё, что за ним. И нас — от тех, кто там.

— Дальше ногами, — сказал Сивцов, спрыгнув на дорогу. — Мотор глуши.

Он взял с собой одного бойца. Я вылез следом.

— Я с тобой. Мне машину видеть.

Сивцов посмотрел на мою левую руку, потом на рейку в правой.

— Голову держи ниже кустов.

Шли краем лесополосы, по траве, мокрой от росы. Клёны уже желтели, между ними рос шиповник и цеплял шинель за полы. Там, где деревья кончались, Сивцов лёг под последний клён и долго не шевелился. Я пристроился возле него, на здоровом боку.

От конца лесополосы до двора лежал выкошенный луг, с дорогой посередине и канавой вдоль дороги. Двор лежал ниже нас. Серый дощатый забор, над ним — крыши кабин и выгоревший брезент. Ворота смотрели прямо на нас: столбы без створок, поднятая жердь шлагбаума, у столба будка. У будки стоял пост. Один сидел на ящике, остальные стояли, над ними висел табачный дым.

Справа, вдоль западного забора, тянулись навесы: низкие крыши на столбах, под крышами носы машин. Крайний навес подходил почти к самому углу двора, и возле него, впритык к доскам, стояла трёхтонка. Та же кабина, тот же капот, что у машины Рудина. Капот закрыт.

В глубине двора поперёк стоял склад, длинный, кирпичный, с низкой крышей. Южную половину двора он закрывал целиком. Оттуда доносился стук железа по железу, ровный, с передышками, и неровно работал чей-то мотор.

— Пост у ворот, — сказал Сивцов. — Курят. Один сидит.

— Трёхтонка у крайнего навеса. Капот закрыт.

— Вижу. — Он смотрел на склад. — А за складом стучат.

— Мастерская у них там. Кто-то гоняет мотор.

— Значит, там их больше, чем у ворот, а сколько — отсюда не скажу. — Он повёл подбородком вдоль забора. — В углу у навесов досок нет. Видишь?

Там, где западный забор сходился с северным, в сером ряду досок темнела щель: человек пролезет боком.

— Вижу.

— Пост сбиваю из канавы, против ворот. Пулемёт кладу к дыре: оттуда весь проход вдоль забора под огнём. Пост побежит — идёшь со своими в дыру. Не раньше.

— Сколько у меня будет?

Сивцов ответил не сразу. Он смотрел на склад, потом на ворота, потом назад, туда, где за нашими спинами дорога уходила в изгиб.

— Пятнадцать минут от первого выстрела. Больше не дам. Сколько их за складом, я не знаю. Когда они поймут, откуда мы, тоже не знаю. Кончится время — кричу, и ты уходишь, где бы ни стоял.

Поторговаться хотелось. Торговаться было не с кем: сколько у него есть на самом деле, Сивцов не знал и сам.

— Принято. Время твоё. А годится мотор или нет — решаю я. Капот подниму, мотор заведу, рейку приложу. Негодный — ты узнаешь от меня первым, и уходим без машины, даже если ты ещё не кричал.

— А если годный?

— Цепляем. Буров подаёт задом, Климов с Рудиным накидывают сцепку. У Левина Буров дольше сдавал, чем они цепляли.

— У Левина по вам не стреляли. — Сивцов пожевал травинку и выплюнул. — А если мотор годный, а машина битая?

— Тогда смотрю, довезём ли её пустую. Решаю у машины.

— Решай быстро. — Он опять оглянулся на изгиб. — Сюда мы придём тихо. А отсюда поползём, машина за машиной, триста шагов лугом до этих кустов. Выйдут они к воротам — и вся дорога у них на мушке до самой лесополосы.

— Быстрее шага ей нельзя. Сцепка жёсткая, машину начнёт кидать, и Рудин её не удержит.

— Знаю. Потому и даю от первого выстрела, а не от того, как ты капот откроешь.

Он отполз в деревья и махнул бойцу: веди остальных.

Из лесополосы в канаву мы спустились по одному. Канава шла вдоль дороги до самого двора, глубиной до колена, и на дне её чавкала жижа. Сивцов повёл своих первым, согнувшись, за ним пулемётчик, пулемёт он теперь нёс перед собой на руках. Я шёл за помощником, упираясь в стенку канавы правым плечом, рейку прижимал к груди. Сзади сопели Климов и Рудин. Сапоги вязли, и каждый шаг приходилось вытаскивать из грязи. Полжизни я проходил по площадкам, но на работу ни разу не добирался по канаве раком.

Помощник пулемётчика обернулся на меня через плечо.

— Товарищ капитан, — зашипел он. — Жопу ниже. Её от ворот видать.

— Какая выросла, — сказал я.

Но присел ниже, почти на корточки, и дальше пошёл гусём. Полы шинели сразу легли в жижу и потащились за мной.

— Теперь не видать, — сказал сзади Рудин. — Теперь только слыхать.

На полпути у меня заныло всё, что держало левую руку прижатой к боку.

У северо-западного угла забора пулемётчик с помощником легли. Сивцов со стрелками пошёл дальше по канаве, к воротам. Мы с Климовым и Рудиным остались за пулемётом. До дыры в заборе было рукой подать по траве, сквозь неё виднелся проход вдоль забора: утоптанная земля в масляных пятнах, угол навеса и передок трёхтонки.

Я лежал на правом боку в грязи и слышал, как сердце толкается в ушибленное плечо. Было страшно. Страх сидел в животе, сушил рот и тянул вжаться в канаву глубже, чем она позволяла. Командовать здесь было не мне, стрелять тоже. Моё начиналось за забором, у машины.

Рудин лежал рядом и смотрел в небо. Климов проверял, как сидит за ремнём рукоятка.

Первым выстрелил кто-то у ворот. Выстрел был сухой, короткий, и сразу за ним ударили ещё. Сидевший на ящике руданец свалился за будку. Один из стоявших кинулся в ворота, во двор, между машинами. Другой побежал к навесам, по проходу вдоль западного забора, мимо нашей дыры.

Пулемётчик дал короткую очередь в дыру.

Руданец споткнулся, пробежал ещё, уже падая, и лёг лицом в колею.

Из-за будки выстрелили в ответ, один раз. От ворот по будке ударили залпом. Человек с непокрытой головой на четвереньках уполз из-за будки во двор, за первую машину.

У ворот поста больше не было. Я вылез из канавы.

Бросок по траве. Пулемётчик с помощником уже были у края досок и пропустили нас. Климов пролез первым, за ним Рудин, я последним, боком, и разорвал о гвоздь полу шинели.

Проход вдоль забора был узкий, на одну машину. Руданец лежал поперёк колеи, не добежав до угла навеса. Длинный, без шапки, в шинели без ремня. Левая рука под ним, правая откинута вперёд, пальцы в масляной грязи. Винтовка отлетела к забору. Очередь прошла ему по спине наискось, строчкой дыр между лопатками, и сукно вокруг них намокло тёмным. Из-под груди на колею натекла лужа и всё ещё растекалась. От него пахло кровью и тем, что тело отпустило напоследок.

Я перешагнул через его руку.

Под крайним навесом, носом в проход, стоял руданский грузовик, высокий, с широкой кабиной. Похожий стоял у Левина за водокачкой. Облицовку его радиатора сверху вниз пересекали две белые полосы, наведённые кистью наспех: краска затекла на соты и засохла каплями. Полосатые. Караульные, которые рассказали о них Левину, ничего не придумали.

Трёхтонка стояла рядом, вплотную к доскам, носом к воротам.

Правую боковину капота я откинул одной рукой и упёр.

Мотор был в машине.

Я выдохнул так громко, что Климов оглянулся.

Свечи на месте, провода на них. Карбюратор, стартёр, генератор — на своих местах. Или никто сюда не лазил, или лазил, но ничего не унёс. Я выдернул щуп: масло до метки, чёрное, без белой мути, воду в масло не гнало. Климов отвернул пробку радиатора и сунул палец: вода есть, ржавая, ниже горловины. На боку блока проступало литое клеймо «Э-6», такое же, какое я ночью видел на моторе Рудина при фонаре Кузьмича.

Дальше было то, ради чего я вёз рейку. Я лёг у подножки на правый бок, сунулся под раму по плечо и размотал тряпку. Под машиной пахло старым маслом и мышами. Первую зарубку я приставил к головке ближнего болта, которым мотор сидел на правой опоре, точно посередине. Вторая пришлась ровно на соседний. Я положил рейку поперёк, от лапы к лапе, и дотянулся до дальней. Сошлось.

Из-за склада начали стрелять. Пока по воротам, редко, по одному выстрелу. У ворот отвечали.

Фланец картера сцепления я сверял с блокнотом, раскрытым на земле перед самым носом. Болты стояли там, где на моём кривом круге стояли кружки. Я выбрался из-под машины, отдал рейку Климову и показал, откуда и докуда класть. Климов положил её сверху, вдоль блока, от передней опоры назад. Последняя зарубка, та, которую Корнеев резал два раза, легла на край картера.

— Рудин, в кабину. Зажигание.

Рудин сел за руль. Под капотом щёлкнуло, и стало тихо. Стартёр даже не дёрнулся.

— Климов, рукоятку.

Климов вставил рукоятку под радиатор и провернул раз, медленно, слушая руку.

— Туго, — сказал он. — Ровно туго, на всех.

— Дёргай.

Он рванул. Мотор чихнул. Климов рванул ещё раз, и мотор схватил. Из трубы вылетело сизое облако. Мотор затрясся на опорах, поработал вразнобой и выровнялся. Я наклонился над блоком. Внизу было тихо: ни стука, ни звона из картера. Клапаны тикали ровно.

— Давление есть, капитан, — крикнул Рудин из кабины. — Стрелка встала.

Я сунулся в кабину сам. Стрелка на приборе стояла и не падала.

— Глуши.

Мотор ещё вздрагивал, останавливаясь, когда из-за склада ударили по нам, вразнобой и торопливо. От угла навеса ответил пулемёт: короткая очередь, пауза, ещё одна.

Пуля ударила в крыло руданского грузовика на вытянутую руку от моей головы. Железо звонко лопнуло. Я присел, и левое предплечье проехало по краю откинутой боковины капота. Рукав распоролся. По руке сразу потекло тёплое.

Я сжал кулак. Пальцы сжались, хват держал. Щипало так, что заслезились глаза.

Рама. Я пошёл вдоль машины к кузову, пригибаясь за её бортом. За кабиной, на правой балке рамы, поперёк нижней полки шла трещина, старая, рыжая изнутри, у края в палец шириной. За трещиной балка чуть просела, платформа над ней перекосилась, доски борта над трещиной были выбиты. Удар случился давно: трещина успела заржаветь. Кузов пустой, одна труха в углу.

Мотор был живой. Машина — нет. Под ранеными, на первом ухабе, эта рама сложилась бы там, где треснула. Но пустую, шагом, по твёрдой дороге, на жёсткой сцепке за Буровым, её можно было довезти.

Я пнул переднее колесо, потом заднее: шины тугие. Рудин крутнул руль, передние колёса пошли, люфт небольшой. Рудин нажал педаль: тормозные тяги ушли и вернулись. Ручной тормоз щёлкал по зубьям и держал. Под передним буфером проушины были целые, без трещин.

Сивцов прибежал от ворот вдоль забора, пригнувшись, и сел на корточки у переднего колеса. По щеке у него тёк пот, фуражка съехала на затылок. Он глянул на часы, потом на склад, и по лицу было видно, что склад ему нравится меньше часов.

— Что у тебя?

— Мотор живой. Давление держит, стука нет. Опоры, картер, длина — наши, по рейке. Рама за кабиной лопнута.

— Лопнута. — Он глянул на кузов. — Такую потащишь?

— Пустую потащу. Трещина старая, кузов пустой. Руль и тормоза держат, колёса целые. По дороге шагом дойдёт. Груз ей нельзя и людей нельзя. Везём один мотор.

— Шагом, — повторил Сивцов. — Через весь луг. А мотор здесь снять — и в кузов Бурову? Порожний Буров до кустов долетит.

— Не долетит, а будет стоять тут до вечера. В моторе с навесным под полтонны, а тали здесь нет. На ломах, на брусьях — полдня. Твоё время кончится раньше, чем я отдам первый болт. А сцепка — это Буров сдал, Климов палец вставил. Палец вставить — не мотор вынуть.

Выстрелы из-за склада шли теперь чаще. Пулемёт у навеса бил короткими, и я услышал, как помощник сорвал пустой магазин и вбил новый.

— Их из-за склада уже больше, чем нас, — сказал Сивцов. — Скоро полезут между машинами.

— Тогда не держи меня разговором. Буров за воротами, сцепка на нём.

Сивцов посмотрел на трещину в раме, потом на ворота, где за столбами стояла машина Бурова.

— Слушай, капитан. Пока цепляешь — держу угол. Как твоя машина проходит ворота, снимаю людей. Крикну «уходим» раньше — бросаешь всё, хоть палец наполовину. После ворот прикрытия не будет, только мои, которые за вами бегут.

— Так и договаривались. С этой машиной успею.

Сивцов ещё раз оглядел кузов с выбитыми досками, открытый капот, меня.

— Маши, — сказал он.

И побежал обратно к углу навеса, крича своим:

— Держим до ворот! До ворот, слышали?

Я вышел на середину прохода, чтобы меня было видно в зеркало. Машина Бурова стояла за воротами, развёрнутая, задом к двору. Я поднял правую руку и махнул к себе. Раз. Другой.

Машина дёрнулась и пошла задом в ворота.

Шла она быстро. Слишком быстро. Кузов вырос в воротах, прошёл мимо будки и покатил по проходу, прямо на лежащего в колее руданца.

— Тише! — заорал Климов. Он стоял у передка трёхтонки, там, куда должна была встать сцепка. — Тише, куда! Стой!

Машина встала. Заднее колесо остановилось в шаге от откинутой руки руданца.

До передка трёхтонки оставалось ещё порядочно. Мотор урчал на холостых. Буров не трогал. В рацию я спросил бы, что у него. Спрашивать было нечем, и я посмотрел под его заднее колесо сам. Потом пошёл к руданцу, но Климов оказался ближе.

Климов взял руданца за ворот шинели обеими руками и поволок к забору. Тот волочился тяжело, лицом вниз, правая рука тащилась по колее и оставляла в грязи борозду. У забора Климов бросил его и махнул Бурову:

— Давай! Помалу!

Машина прошла задом по тому месту, где только что лежал руданец. Климов поднял руку, и Буров встал.

Климов перекусил проволоку, и свободный конец сцепки упал ему в руки. Он крякнул. Рудин выскочил из кабины трёхтонки и подхватил с другой стороны. Вдвоём они донесли конец до передка и завели между проушинами под буфером. Отверстия не сошлись на палец.

Этого я ждал. У Левина Буров вставал у шпалы, а здесь — по крику Климова и по мёртвому в колее. На палец — не беда, если сцепку не перекосить. Перекосишь — палец закусит на полпути, и тогда его не выбить ни туда ни сюда.

— Рудин, в кабину. Ручник держи, пока палец не сядет.

Рудин отпустил свой край и полез в кабину. Я встал на его место, подсел и принял конец сцепки снизу правой рукой, а под локоть подставил колено. Железо было холодное и скользкое от масла. Вес лёг в руку и в колено весь сразу. Держать надо было на высоте проушин и ровно по их оси, чтобы у Климова остались свободными обе руки.

— Бей, — сказал я. — Держу.

— Так и держи, — сказал Климов в сцепку.

Из глубины навеса, из-за руданского грузовика, выскочил человек в распахнутой шинели. Винтовку он держал у бедра и бежал к нам между машинами, на бегу вскидывая её к плечу. Я видел его лицо: молодое, небритое, рот открыт. Руки у меня были заняты сцепкой, и отпустить её я не мог.

Пулемёт у угла дал очередь вдоль навеса.

Руданца ударило в бок и развернуло. Винтовка стукнула прикладом о крыло. Он сел под колесо своего грузовика и зажал живот обеими руками. Между пальцами сразу полезло тёмное. Он смотрел на свои руки и выл, тонко, на одной ноте.

Климов на него даже не взглянул. Он ударил ладонью по концу сцепки, коротко, снизу вбок. Потом ещё раз. Отверстия поползли друг к другу, и в них показался свет. Палец он вогнал ударом ладони до самой шляпки. Шплинт вставил и загнул кусачками до конца, не торопясь. От угла пулемёт бил уже почти без пауз, по крыше навеса над нами стучало, сверху сыпалась труха. Пока Климов загибал усы шплинта, я слышал каждое попадание в эту крышу отдельно.

— Готово.

Я опустил сцепку. Правая рука дрожала от локтя до пальцев.

Рудин в кабине трёхтонки поёрзал на сиденье.

— Пружина из сиденья лезет, — сказал он. — Аккурат в жопу. Подстрелят — хоть слезу с неё.

Он выжал сцепление, проверил нейтраль и отпустил ручной тормоз.

Я подёргал палец рукой. Сидел. Шплинт загнут. Климов с рукояткой за ремнём уже лез через борт в кузов Бурова.

Я обошёл машину Бурова и забрался к нему, цепляясь правой рукой. Левое предплечье задело дверцу, и в глазах на миг побелело. Потом я сел.

Буров сидел белый, с мокрым лбом, обе руки на руле. Губы у него шевелились, но он не говорил ни слова.

— Как у Левина, — сказал я. — С места. Тихо.

Он кивнул. Включил первую. Сцепление отпускал долго, пока мотор под нагрузкой не сменил голос. Сцепка взяла натяг мягко, железо не стукнуло. Грузовик осел на задние колёса и пошёл.

Я высунулся в правое окно. Трёхтонка дрогнула, стронулась и поехала за нами. За её стеклом было видно лицо Рудина, спокойное, и руки на руле.

Мы шли по проходу шагом. Слева забор, справа носы машин под навесами. Руданец под колесом своего грузовика уже не выл. Он сидел, свесив голову на грудь, и руки у него сползли с живота на колени.

Пуля щёлкнула в доску забора у самой кабины, и в окно брызнула щепа.

Ворота.

Буров провёл машину между столбами. Я смотрел назад, на трёхтонку. Правым крылом она прошла от столба в ладони. Рудин на столб не смотрел, он смотрел на наш задний борт.

Задний борт трёхтонки прошёл ворота.

— Отходим! — закричал сзади Сивцов.

До лесополосы лежал весь луг, голый, без единого куста. Буров шёл на первой. Я высунулся по пояс и смотрел назад.

Из ворот выбежали стрелки, за ними пулемётчик с пулемётом в руках и помощник с сумкой. Один стрелок задержался, встал у столба на колено и выстрелил во двор. Передёрнул затвор, выстрелил ещё раз и побежал за нами. Сивцов выбежал последним.

В воротах, между столбами, показались люди. Поднялись винтовки.

Пули пошли над дорогой. Одна взбила гравий у переднего колеса. Другая прошла над кабиной с визгом, и Буров вжал голову в плечи.

— Товарищ капитан, газу?

— Нет. Как идёшь.

На сцепке, с треснутой рамой, по гравию трёхтонку быстрее шага начнёт кидать. А за нами бежали люди Сивцова. Мне хотелось, чтобы Буров дал газу, хотелось до судороги в животе.

Пулемётчик лёг у канавы и дал очередь по воротам. Люди в воротах пропали за столбами. Помощник сунул ему магазин, пулемётчик вскочил и побежал дальше.

Лесополоса надвинулась. Изгиб.

На жёсткой сцепке машина в повороте не идёт след в след, она срезает угол внутрь. А внутри поворота была канава.

— Яша, шире! Правым краем, до самой обочины. Не срезай.

— Есть шире!

Дорога поворачивала влево, за деревья. Буров увёл машину к правой обочине и только потом повернул. Я смотрел назад.

Трёхтонку на повороте всё равно повело внутрь, к канаве. Левое переднее колесо сошло на самый край, край пополз под ним, и кабина трёхтонки накренилась.

Рудин крутанул руль вправо, от канавы, всем телом.

Колесо выползло на гравий. Трёхтонка выпрямилась и снова пошла в наш след.

Клёны закрыли двор.

Стрельба сзади не кончилась, но пули теперь шли выше, по кронам, и сверху сыпались листья. Потом выстрелы стали реже. Потом по нам больше не стреляли.

Люди Сивцова догнали нас за изгибом. Буров сбросил ход почти до остановки. Первым к борту подбежал пулемётчик. Он закинул пулемёт в кузов и полез следом. Климов принимал их сверху за руки и втягивал через борт, одного за другим. Сивцов влез последним, тяжело, и сразу встал у переднего борта лицом назад.

— Одного нет! — крикнул Климов.

— Замыкающий на изгибе, — ответил Сивцов. — Догонит.

— Пошёл, Буров, — сказал я.

Замыкающий догнал нас уже в поле, когда лесополоса отошла назад. Я увидел его в зеркало: бежал серединой дороги, винтовка в руке, шинель нараспашку. Буров снова сбросил ход, бойца втянули через борт. Он что-то сказал Сивцову, и Сивцов перегнулся через кабину к моему окну.

— Из ворот вывалили кучей. До изгиба дошли не все, постояли, поглядели нам вслед и повернули назад. Дальше не идут.

— Понял.

Сивцов выпрямился. Я слышал, как он сказал в кузове кому-то одно слово: «Все».

Буров заговорил, едва Сивцов отошёл от окна, и больше не останавливался.

— Товарищ капитан, а я ж стоял, как вы сказали, мотор не глушил, в зеркало смотрел, а там у будки как даст — прямо в доску, напротив меня, я потом глянул — дырка, во, палец пролезет. Я ж не испугался, товарищ капитан, я только пригнулся, а в зеркало смотрел, честно…

— Видел, Яша.

— А рама-то у неё лопнутая, товарищ капитан, я видел, когда сдавал, доски выбиты, её что, так и повезём до самой Лесной?

— Так и повезём.

— А довезём?

— Шагом довезём.

Он говорил, а я смотрел в правое окно. Трёхтонка шла за нами след в след. Дорога полого поднималась, и Буров держал вторую, не прибавляя.

Наверху, где подъём кончился и поле легло ровно по обе стороны, я велел остановиться. Первые километры под нагрузкой всё и показывают: палец, проушины, трещину. Буров притормозил мягко, Рудин в ту же секунду, и трёхтонка встала за нами без стука.

Сивцов спрыгнул первым и послал бойцов смотреть дорогу, назад и вперёд. Отсюда её было видно далеко в обе стороны.

Я пошёл к сцепке. Палец сидел, шплинт загнут. Климов уже лежал под передком трёхтонки и щупал проушины пальцами. Потом я пошёл к трещине. Она была такой же, как во дворе. Я подобрал на обочине ржавый гвоздь и процарапал на краске поперёк балки черту у самого конца трещины. Уйдёт трещина за черту — значит, растёт.

Рудин высунулся из кабины.

— Тормоза берут, капитан. Руль тугой, но держит.

— Сиденье?

— Пружина на месте. Привыкаю к ней.

— Далеко привык? — спросил Климов из-под передка. — На палец или уже по самую шляпку?

— Доедем — сниму штаны, сам поглядишь, — сказал Рудин.

В кузове у Бурова кто-то из бойцов заржал. Сивцов обернулся на смех и ничего не сказал.

Потом он подошёл, посмотрел на мой рукав и отцепил от ремня флягу.

— Промой.

Я закатал рукав. Кожа на предплечье была содрана полосой от запястья почти до локтя, в ссадину набилась ржавая грязь с края боковины, кровь уже подсыхала коркой. Я полил из фляги. Щипало. Платок у меня был чистый, и Климов, выбравшись из-под передка, затянул его узлом, придерживая конец зубами. Пальцы сжимались. Хват был целый.

Буров стоял у заднего колеса своей машины и говорил. Сивцов стоял рядом, смотрел назад по дороге, и Буров рассказывал ему то же, что мне в кабине, только громче и руками. Как стоял у ворот носом на дорогу, а пули щёлкали по будке, и он всё ждал, что следующая щёлкнет ему в затылок, прямо через заднее стекло. Про дырку в доске будки — уже второй раз, и дырка за дорогу подросла: теперь в неё пролезал кулак. Как увидел в зеркале мою руку и так рванул задом, что сам испугался. Сивцов слушал и не перебивал.

— А потом, — рассказывал Буров, — я, значит, сдаю задом, а Климов орёт «стой», а я смотрю в зеркало, а там — этот. Лежит. Руданец. У колеса. И я думаю — если я на него наеду, то что? Он же мёртвый. Ему всё равно. А мне потом ехать по нему. Я ж потом всю жизнь буду помнить, что по мёртвому проехал. — Он помолчал. — Не наехал.

— Молодец, — сказал Сивцов. Неожиданно. Тихо.

Буров замолчал, как будто его выключили. Потом сказал, другим голосом:

— Спасибо.

И до самой Лесной больше не рассказывал.

В Лесную мы вернулись после полудня. Сначала показалась водокачка, потом крыши, потом сарай Левина. Буров свёл нас с тракта на площадку тем же шагом, каким шёл всю дорогу, и встал там, куда показал рукой Корнеев. Шпалу, которую Галкин клал у рамы на пробе, убрали, и рядом с рамой было пусто. Рудинова машина ждала под рамой, какой мы её оставили утром, и крюк тали висел над её мотором.

Климов вынул палец, и трёхтонка осталась стоять одна, почти вплотную к раме.

Корнеев подошёл к ней и на меня не посмотрел. Откинул боковину капота. Постоял. Потрогал пальцем клеймо на блоке. Потом лёг на шлак на спину и полез под раму, к задним лапам.

Вылез он не скоро.

— Ну? — спросил я.

— Наша шестёрка, — сказал Корнеев. Он отряхнул спину и пошёл вдоль машины к кузову. У трещины присел и провёл ногтем по моей черте. — Это ты процарапал?

— В дороге. Трещина за черту не ушла.

Я отдал ему рейку. Корнеев размотал тряпку, оглядел зарубки, одну за другой, и замотал обратно. На мой рукав с платком он посмотрел, но спрашивать не стал.

От сторожки шла Белова, вытирая руки полотенцем. Она посмотрела на трёхтонку, на выбитые доски борта, потом на меня.

— Капитан. Это вторая машина нам?

— Нет, доктор. У неё рама за кабиной лопнута, в неё никого. В ней мотор для Рудина.

Белова перевела глаза на мой рукав.

— А это?

— Ссадина. О железо.

— Как освободитесь — ко мне. Не завтра.

— Зайду.

Она ушла обратно в сторожку.

Левин подошёл от сарая с кружкой в руке и заглянул под открытый капот.

— Стоял мотор?

— Стоит.

— Значит, до дужек у них руки ещё не дошли. — Он постучал кружкой по крылу и пошёл к своим.

Корнеев стоял между двумя машинами и смотрел то на одну, то на другую. Над машиной Рудина висел крюк тали. В трёхтонке рядом, на своих опорах, стоял мотор, который Климов заводил во дворе под выстрелами.

— Сегодня, — сказал я. — Убитый из машины Рудина — вон. Этот — из трёхтонки и на его место. Одной талью.

— Два мотора за одну ночь, — сказал Корнеев.

— За вечер и ночь. Утром майор ждёт у стрелки. К утру машина Рудина должна завестись с этим мотором и уйти отсюда своим ходом, с ранеными в кузове.

Глава 11. «Ночная смена»

Шинель я надевал правой рукой. Левую просовывал в рукав медленно, держа локоть на отлёте, и всё равно распоротый край рукава зацепил бинт и потянул за собой. Ссадину дёрнуло от запястья до локтя. Я постоял у борта машины Бурова, пока не отпустило, и застегнулся.

Бинт был от Беловой. Днём, договорив с Корнеевым про моторы, я пошёл в сторожку, как обещал. Белова размотала мой платок и промыла ссадину кипячёной водой. Ржавчину из неё она выбирала пинцетом, не торопясь, потом помазала из тёмного пузырька, и я зашипел на всю сторожку. Сухарев со своих носилок у стены сказал, что теперь капитан знает, каково оно, и добавил, каково именно. Бинт Белова затянула туго, а платок вернула и велела выстирать. Потом я забрался в кузов Бурова и проспал на брезенте часа три.

Проснулся я от холода, в сумерках. Небо над площадкой Левина висело низкое, серое, без дождя. От старых шпал тянуло креозотом, у сторожки Чижов колол щепу на ночь. До рассвета оставалось часов двенадцать. К рассвету машина Рудина должна была стоять с мотором из трёхтонки, заведённая и проверенная на ходу: утром ей брать в кузов раненых и идти к стрелке, где нас будет ждать Ланской.

Под балкой козловой рамы теперь стояли обе машины, борт к борту. У машины Рудина были откинуты боковины капота, у трёхтонки перекосилась платформа над треснувшей рамой. Трёхтонку закатили туда, пока я спал: Корнеев с путейцами толкали, Климов рулил из кабины. У дальней ноги рамы, за машиной Рудина, Кузьмич уже сложил на земле клетку из шпал.

У рамы было не протолкнуться. Кузьмич нёс на плече обрезок шпалы к машине Рудина. Дорогу ему загородили Тюрин с Дроздовым: они стояли между ногой рамы и крылом, руки в карманах, смотрели на мотор. Кузьмич подождал, не дождался и пошёл в обход, через кабину. Климов, утром заводивший эту трёхтонку под выстрелами, сидел на её подножке с рукояткой Бурова за ремнём, и Галкин, пробираясь к её капоту, перешагивал через его сапоги. Лапшин с Гаврюшиным притащили откуда-то ведро и не знали, куда его деть. Поставили под машину Рудина, и Галкин, не оборачиваясь, выставил его оттуда ногой. Каждому хотелось увидеть, как мотор с того двора сядет в машину Рудина.

На разрезе у меня однажды вся аварийная бригада простояла ночь у экскаватора. Никто не ушёл, каждому было интересно, поедет или нет. Экскаватор поехал. Утром я развозил бригаду по домам, а на дневную смену у меня осталось три человека на весь карьер.

— Мастер, — сказал я. — Кто тебе нужен у мотора?

Корнеев положил ветошь на крыло.

— Галкин и Зотов. Я их после обеда загнал в слесарную спать, до темноты спали. Кузьмич при тали, таль ихняя. Ветрова на провода. Больше мне никого не надо, остальные под ногами.

— Сам спал?

— Посидел.

— Сколько?

— Сколько было, — буркнул Корнеев. — Час, на ящике.

— Тогда так. Сейчас Ветрова снимает провода с убитого мотора. Потом вы его вынимаете и кладёте на шпалы. Потом мотор трёхтонки идёт по балке в машину Рудина. Пока моторы ходят, Ветрова в слесарной смотрит стартёр и генератор с трёхтонки. Сядет мотор — у Ветровой час на провода, и этот час ты спишь. Потом принимаешь сборку, потом пуск и проба. Кончим далеко за полночь. Зато утром у меня будет кому вести колонну.

— Час, — сказал Корнеев. — Посмотрим.

Я повернулся к остальным.

— Тюрин, Дроздов — спать. С рассвета ваша смена: колонну к выходу готовите вы. Нас поднимете, когда будет готово.

— Есть, — сказал Дроздов.

Тюрин пошёл за ним к сараю, оглядываясь на раму.

— Климов.

Климов встал с подножки.

— Я только посмотреть, товарищ капитан. Я ж его во дворе заводил.

— Утром посмотришь, как он поедет. Спать.

Климов вынул из-за ремня рукоятку и подержал в руке. Потом понёс её к машине Бурова, под сиденье.

Лапшин с Гаврюшиным переглянулись и взялись за ведро.

— Ведро оставьте, — сказал Корнеев. — Сорвётся мотор — будет во что собрать того, кто под ним стоял.

Лапшин поставил ведро у ноги рамы, подальше от машин, и ушёл за Гаврюшиным быстрее, чем пришёл. У рамы стало просторно: от одной машины до другой можно было пройти, никого не задев.

Своих, кто ходил со мной во двор, Сивцов уложил ещё днём. Я видел, как они лезли под навес сарая, волоча шинели. На постах стояли бойцы, остававшиеся в Лесной, и сменить их Сивцов собирался в полночь: это он сказал мне сам, когда я шёл от Беловой.

От сторожки подошёл Чижов.

— Товарищ капитан, доктор спрашивает, не нужны ли руки. Я могу.

— Твои руки при раненых. Скажи доктору спасибо.

Кузьмич тем временем прогнал таль по балке от одной ноги рамы до другой и обратно. Тележка шла туго, на середине поскрипывала, но нигде не заедала. Потом он подвесил на крюк две шпалы, связанные проволокой, поднял их по пояс и отошёл. Шпалы висели. Кузьмич постоял, глядя на них, и опустил. Потом обошёл машину Рудина и качнул сапогом подставки под её рамой. Под трёхтонку он поставил свои, такие же.

Левин смотрел на это от ноги рамы, грея ладони о кружку.

— Держит, — сказал он. — На ней в позапрошлом году дрезину поднимали. Проверка из управления приехала, велели показать, что таль исправная. Подняли. Проверка посмотрела и уехала, а приказа опускать никто не дал. Так она у нас и висела. Неделю.

— Девять дней, — сказал Кузьмич. — Я опускал.

Зотов фыркнул в рукав.

Ветрова пришла из слесарной с железным ящиком и пучком картонных бирок, нарезанных заранее.

— Капитан. С убитого снимаю всё, каждый конец с биркой: откуда и куда. Стартёр и генератор с трёхтонки — ко мне в слесарную: щётки, коллектор, реле. Сядет мотор — мне час. Не меньше. На этот час в кабину никого, ключ не трогать, к банке не подходить.

— Час будет.

— Банку Рудина я днём мерила. Держит. — Она уже лезла с фонарём под капот.

Я сказал громче, чтобы слышали все, кто остался у рамы:

— Когда мотор висит, под ним никто не ходит и не стоит. Кто не на цепи и не у мотора — стоит за ногами рамы. Работаем.

Радиатор Галкин с Зотовым сняли вдвоём и отнесли к забору. Под коробку передач Галкин подбил обрезок шпалы с клином: когда отпустят картер сцепления, коробка должна остаться стоять, как стояла. Ветрова сняла с убитого мотора провода и навесила на каждый бирку. Потом ушла к трёхтонке за стартёром и генератором.

Строп Кузьмич дал свой, цепной, с двумя крюками. Я осмотрел его при фонаре: звенья без трещин, крюки не разогнуты, защёлка на крюке тали закрывается сама. Корнеев завёл строп под блок спереди и сзади, встал к тали и выбрал слабину, пока цепь не натянулась. Мотор ещё сидел на своих опорах.

Зотов спереди отдал гайки передней опоры, а Галкин лёг под машину Рудина отдавать задние лапы и болты картера сцепления. Из рваной дыры в блоке ему на ворот капнуло остатками масла, и он выругался длинно, с чувством, не прекращая крутить. Последний болт он вынул и показал мне снизу в кулаке.

Корнеев взялся за ручную цепь. В тали на каждом перехвате щёлкала собачка тормоза. Я положил правую ладонь на грузовую цепь над стропом. Она была тугая и мелко дрожала.

Собачка щёлкнула громче.

Мокрый бетон ремонтной площадки под ногами. Надо мной жёлтый борт самосвала, строп уходит вверх. Щелчок, сухой и короткий. Удар. Опоры не стало, ни под ногами, ни вообще.

Я стоял у машины Рудина и держался за цепь. Цепь была тугая и неподвижная. Корнеев больше не тянул. Нос мотора оторвался от передней опоры на палец, а зад остался сидеть на лапах, и картер сцепления на валу коробки чуть перекосило. Тормоз тали держал: Кузьмич проверял его при мне, с грузом. Спина под гимнастёркой была мокрая. Думать об этом щелчке я буду потом.

— Капитан? — Корнеев поднял глаза от цепи.

— Зад тяжёлый. Потянешь дальше — ляжет на вал.

— Вижу. Сажаю обратно.

Он стравил цепь, и нос мотора сел на переднюю опору. Цепь провисла. Только тогда Корнеев скинул задний крюк и накинул его на звено ближе. Снова выбрал слабину и взялся за ручную цепь. На этот раз мотор поднялся с опор весь разом, ровно, на волос. Зотов потянул его за шкив вперёд, на себя, и картер сцепления сошёл с вала, ничего не задев. Корнеев повёл цепь вверх. Когда картер поднялся выше крыльев, Кузьмич повёл тележку по балке к дальней ноге рамы. Зотов держал мотор за верёвку-оттяжку, чтобы не крутился. Убитый мотор проплыл над крылом, над шлаком и опустился на клетку из шпал. Из дыры внизу блока на шпалу вытекла последняя густая капля масла.

— Левин, — сказал я. — Этот мотор оставляем тебе. И трёхтонку, когда из неё вынем.

— Оставляй, — сказал Левин. — Места хватит.

Мотор трёхтонки вышел быстрее. Галкин с Зотовым уже знали, что где откручивается, и Корнеев почти не подсказывал. Воду из блока спустили в ведро Лапшина, она шла рыжая. Строп Корнеев завёл сразу так, как перецепил на убитом, и мотор трёхтонки поднялся с опор ровно, с первого раза. Когда он прошёл над крыльями, Кузьмич повёл тележку назад, к машине Рудина.

Рудин пришёл сам, его разбудил стук. Он постоял у крыла своей машины, глядя, как над ней висит мотор с чужого двора. Потом молча взял с крыла второй фонарь и встал туда, куда я показал: рядом со мной у левого переднего колеса.

Корнеев опускал мотор по ладони, по полладони. Зотов у передка держал его за шкив и направлял. Когда картер сцепления опустился вровень с коробкой, Корнеев остановил цепь.

— Теперь к коробке. Подавай, Зотов. Помалу.

Я стоял на коленях на обрезке шпалы, левую руку держал у груди. Рудин светил мне под кабину. Там, в тесноте между балками рамы, картер сцепления подходил к коробке. Вал коробки вошёл в картер. Щель между фланцами сходилась: в ладонь, в два пальца, в палец.

И перестала сходиться.

Зотов налёг на шкив. Мотор качнулся на цепи и вернулся. Щель осталась в палец.

— Стой, — сказал Корнеев. — Не дави. Упёрся.

Зотов убрал руки со шкива. С той стороны из-под машины высунулся Галкин с длинными болтами картера в кулаке.

— Товарищ капитан, тут палец всего. Может, болтами дотянуть? Крест-накрест, помалу…

— Болты в ящик, — сказал я. — Сам не идёт — значит, что-то его держит. Дотянешь болтами — это что-то и сломается.

— Слышал капитана, — сказал Корнеев. — Лопнет ухо на картере — ты его руками из жопы обратно не приставишь.

Галкин ссыпал болты в ящик и полез обратно под машину, на свою сторону стыка.

Корнеев выглянул поверх крыла, между боковинами капота. Цепь он не отпускал.

— Или клюёт он у меня, или зуб в зуб, — сказал он. — Тебе оттуда видней, капитан. Ровно стоит?

— Кузьмич, фонарь с той стороны. Под самую коробку, на щель.

Кузьмич молча полез под машину справа и поставил свой путейский фонарь на шлак за коробкой. В щели между фланцами встал свет: жёлтая полоса вокруг вала, в палец шириной. Сверху, насколько я видел, она была такая же, как снизу.

— Зотов, штангенциркуль.

Зотов подал его из нагрудного кармана. Я выдвинул глубиномер и померил щель у самой коробки сверху, потом снизу. Рудин вёл фонарь за моей рукой. Потом я просунул штангенциркуль под коробкой на ту сторону.

— Галкин. Сверху и снизу.

Галкин посопел над щелью.

— Одинаково, товарищ капитан. Что сверху, что снизу.

У меня было так же.

— Не клюёт, — сказал я. — Стоит соосно.

— Погоди. — Корнеев тронул цепь. — А на вал он не лёг? Приподниму на волос, а ты смотри.

Собачка щёлкнула один раз. Полоса света не шелохнулась, ни сверху, ни снизу. Корнеев опустил обратно.

— Висит на цепи, — сказал он. — На вал не давит.

— Значит, вал дошёл до ступицы диска и упёрся в неё торцом. Зубья вала стоят против зубьев ступицы, мимо впадин.

— Шлицы, — сказал Корнеев. — Ну-ну. Сцепление мы не трогали, диск зажат, как в трёхтонке стоял. Довернуть надо.

— На полшлица, не больше.

— Мотор крутить не дам. Он у меня на цепи. Возьмёшься за него рукояткой — он сыграет, и щель твоя ровная уйдёт. Потом снова ловить.

— Мотор и не трогаем. Висит ровно, соосно, я его таким и хочу. Крутим вал коробки. Коробка стоит на шпале, её не качнёт.

— Изнутри ты его не достанешь.

— Через колесо. Левое заднее вывесить, передачу включить.

Корнеев посмотрел вдоль машины назад, на задний мост. Ответил он не сразу, и ответил уже не мне.

— Галкин. Домкрат из будки, под мост слева. Рядом клетку из обрезков, на палец ниже моста: на одном винте машину не держим. Под правое заднее — клинья с обеих сторон. — Он повернулся ко мне. — Ручник отпустить, а то колесо не провернёшь.

— Отпустить. И передачу четвёртую.

— На прямой, значит. Чтоб вал за колесом шёл медленней.

— На прямой. Колесо на два пальца — вал на полшлица.

Галкин выполз из-под машины и ушёл к будке.

— Высоту держу как есть, на вал не отдаю, — сказал Корнеев. — Так?

— Так. Щель ровная, пусть такой и остаётся. Я смотрю щель, ты — цепь.

— А подавать когда? По твоему слову?

— По своей ладони. Положи её на блок и дави к коробке, легко, только чтобы чуять упор. Когда зубья встанут против впадин, упор уйдёт, под ладонью станет пусто. Ты это почуешь раньше, чем я увижу. Тогда подавай, рукой, без рывка. Зотов помогает спереди, только по твоему слову.

— А если проскочит?

— Скажу назад. На сколько крутить, говорю я. Кто крутит, крутит на столько и не больше.

— Кто крутит-то? — Корнеев оглянулся. — Зотов у меня на носу, Галкин под мостом.

— Бурова поднимем.

— Яшку? — Корнеев хмыкнул. — Яшка тебе его до самой стрелки докрутит.

— Не докрутит, если я скажу, на сколько. Я скажу.

— Передачу я включу, — сказал Рудин. — Коробка моя, я её вслепую знаю. И Яшу подниму.

Он отдал мне фонарь и пошёл к машине Бурова. Корнеев положил ладонь на блок и больше её оттуда не снимал.

Буров прибежал в тужурке Кузьмича, накинутой на нижнюю рубаху, с полосами от брезента на щеке. Штаны он держал рукой: ремень остался в кузове, на брезенте.

— Я не спал, товарищ капитан, — сказал он на бегу. — Я только прилёг.

Галкин уже крутил домкрат под мостом, а Кузьмич подкладывал рядом обрезки шпал крест-накрест. Левое заднее колесо поднялось над шлаком на два пальца.

— Висит, товарищ капитан, — сказал Галкин. — Клетка на палец ниже моста.

Рудин полез в кабину. Рычаг стукнул и встал.

— Четвёртая. Ручник отпущен.

Он вылез, забрал у меня фонарь и опустился рядом на колени.

— Буров, — сказал я. — Руки на колесо, на протектор. Обе. Крутишь, когда скажу, куда скажу и на сколько скажу. Сам — ни на палец.

— Обе, товарищ капитан? А штаны?

— Штаны пусть падают, — сказал Корнеев, не поднимая головы от блока. — Мотор нам нужнее твоей жопы. Смотреть на неё никто не будет.

Буров взялся за колесо обеими руками. Дальше он молчал.

— Мастер. Держишь?

— Держу.

— Упор чуешь?

— Чую. Упирается.

— Буров. Вперёд по ходу, на два пальца.

Колесо скрипнуло. Под кабиной, в коробке, что-то тихо шоркнуло. Полоса света в щели стояла, как стояла.

— Упор?

— Есть.

— Ещё на два. Вперёд.

Шорох. Щель стояла. Сверху, через крыло, было слышно, как Корнеев дышит носом.

— Упор?

— Есть. Мягче стал.

— На палец. Медленно.

Колесо едва сдвинулось.

— Пусто, — сказал Корнеев. — Пошёл.

Полоса света поплыла. Она сужалась ровно, сверху и снизу разом, без перекоса. Рудин опустил фонарь к самому стыку.

— Закрывается, — сказал он.

Корнеев подавал ладонью, не торопясь. Свет в щели стал в спичку, потом в волос и погас. Фланцы сошлись с тихим железным стуком.

— Сел, — сказал Корнеев сверху.

Я обвёл стык пальцем, докуда достал. Щели не было нигде, и фонарь Кузьмича с той стороны больше не пробивался.

— Болты, — сказал я. — Все руками, пальцами до упора. Потом ключом по кругу. Вес с тали не снимать, пока опоры не прихвачены.

Галкин достал из ящика те же длинные болты и нырнул под машину. Корнеев стравил цепь на ползвена, и задние лапы мотора легли на кронштейны рамы. Зотов сунул в отверстие палец, потом болт.

— Сошлись, — сказал он. — По рейке.

Корнеев повернулся к нему через мотор.

— Запомнил, как делали?

— Мотор оставить в покое, — сказал Зотов. — Крутить коробку. Через колесо, на прямой.

— И клетку под мост, — сказал Корнеев.

Буров всё ещё держал колесо обеими руками. Штаны лежали у него на сапогах.

— Товарищ капитан, отпускать?

— Отпускай, Яша.

Буров отпустил колесо и первым делом нагнулся за штанами. Кузьмич сдвинул шапку, порылся в кармане и подал ему моток проволоки.

Корнеев сам затянул переднюю опору и прошёл ключом по задним лапам. Только потом он отпустил цепь и снял строп. Спать он ушёл в слесарную, но у двери обернулся к Галкину:

— Регулировку сцепления без меня не трогать. Тронешь — ногу оторву и вместо педали поставлю.

Чижов принёс из сторожки чайник. Мы сели на сложенные в штабель шпалы, в стороне от рамы: я, Рудин, Буров и Ветрова. Она принесла из слесарной стартёр и генератор, положила их на подножку машины Рудина и взяла кружку. Мотор сидел на своих опорах. Крюк Кузьмич подтянул к балке, над машиной ничего не висело. Галкин лежал под ней и докручивал картер. Зотов таскал вёдра от водокачки и гнал воду через блок, и из нижнего патрубка на шлак текло рыжее.

Буров, подпоясанный проволокой Кузьмича, сначала рассказывал про колесо: как он держал его, как боялся дёрнуть лишнее, как у него затекли руки. Потом ему надоело про колесо.

— А меня дядька учил, — сказал он. — Посадил за руль, сам встал на подножку. «Руль, — говорит, — держи, а я тут, если что, подскажу». А я ж сразу поехал, товарищ капитан, с места, ровно, у него сколько ребят училось, никто так с места не брал…

— Ты про дядьку, — сказала Ветрова.

— Так я про дядьку. Там яма поперёк дороги. Меня подбросило, я руль держу, как сказано. А дядьку с подножки — в лопухи. А я еду.

— Далеко уехал? — спросил я.

— До мельницы. — Буров развёл руками, и чай плеснул ему на тужурку. — А что? Он же не сказал останавливаться. Он сказал — держи.

Рудин засмеялся. Потом замолчал, глядя в кружку.

— А сын у меня, — сказал он, — Мишка. Восемь лет. Я ему обещал, как вернусь, — научу на велосипеде. У него велосипед есть, я ему перед войной купил. Старый, с рынка. Я его перебрал, покрасил. Синий. А научить не успел. Он на нём так и не ездит. Держится за меня и едет. Я бегу рядом, держу его за седло. А отпущу — он падает. И ревёт. И опять — «папа, держи». Я говорю: «Мишка, я тебя всю жизнь держать не буду». А он: «Будешь».

Он замолчал. Мы тоже молчали. Где-то у станции тихо переговаривались часовые Сивцова. Под рамой звякнул ключ.

— А научишь? — спросил Буров.

— Научу, — сказал Рудин. — Там дело простое. Надо просто держать и не говорить ему, когда отпустил. Он сам поедет. Он просто не знает, что может. — Он допил кружку. — Я, когда меня отец учил, так же было. Он держал, держал, а потом я оглянулся — а он далеко, у забора стоит. И я сразу упал. Прямо в крапиву. Жопой. Отец потом говорил, что это я от радости.

— Жопой в крапиву — это от радости? — спросила Ветрова.

— От неожиданности, — сказал Рудин. — Радость потом пришла. Когда крапива отпустила.

Буров хрюкнул в кружку и закашлялся. Ветрова поставила свою на шпалу и встала.

— Всё. Мой час, капитан.

— Твой.

— Кто без меня полезет в кабину, пусть потом объясняет Беловой, куда делись брови.

Она взяла стартёр под мышку, генератор в руку и пошла к машине Рудина.

— Рудин, — сказал я. — Спать. Через час пуск. Машина твоя, заводить тебе.

— Час — это много, — сказал Рудин и ушёл под навес сарая.

Буров задержался.

— Товарищ капитан, а колесо я ровно крутил?

— Ровно.

Он заулыбался и пошёл за Рудиным.

Про Мишку я ничего не сказал. Я пошёл к машине Рудина смотреть, какая вода идёт из блока.

Вода шла рыжая, потом бурая, потом светлая. Зотов вылил в верхний патрубок блока ещё два ведра, пока из нижнего патрубка не потекло чистое, и только тогда они с Галкиным поставили радиатор на место. Патрубки, хомуты, ремень вентилятора, бензопровод, тяга газа. Гайки на выхлопной трубе Рудина прикипели, и Галкин срывал их под машиной, ругаясь вполголоса.

Ветрова работала у мотора и говорила не переставая, Зотову, который держал ей фонарь:

— Свет сюда. Ниже. Ещё ниже. Ключ маленький. Не этот. Этот. Держи здесь и не дыши. Изоляцию.

— А может, банку от станции подзарядить, пока время есть? — спросил Зотов. — Генератор-то рядом.

— Двести двадцать на шесть вольт? — Ветрова не подняла головы. — Подзарядишь. Банка закипит, и кислотой тебе в лицо. Не потянет банка — заведём рукояткой. Свет ниже.

Через час она выпрямилась и вытерла руки.

— Капитан. Стартёр целый: щётки живые, коллектор чистый, во дворе он молчал от севшей банки, а не от себя. Генератор крутится ровно, щётки притёрты. Реле: контакты чистые, пружина держит. Провода все по биркам, каждый на своё место, как с убитого снимала. Изоляцию прощупала по всей длине. Масса на раму, до чистого железа. Банка держит. Подключаю?

— Подключай.

Она надела последний наконечник на клемму и затянула.

Корнеев пришёл сам, минут за десять до часа, и будить его не пришлось. Он обошёл мотор с ключом и тронул каждую гайку, до которой дотянулся. Под машиной он полежал у картера сцепления. Потом полез в кабину и погонял педаль сцепления, а Галкин снизу смотрел, как ходит вилка. Свободный ход Корнееву не понравился. Он подтянул тягу на два оборота и погонял ещё. Щуп он вытер и вставил дважды: масло стояло до метки.

— Собрано, — сказал он. — Заводи.

Рудин устроился за рулём. Я встал у открытого капота, Ветрова — у банки, со своим прибором. Корнеев с фонарём присел у передка.

Стартёр провернул мотор раз, другой. На третьем обороте мотор чихнул и заработал, неровно, потом ровнее. Из трубы пошёл сизый дым и лёг над шлаком, в холодном воздухе он не расходился.

— Давление есть, — сказал Рудин.

Я заглянул в кабину. Стрелка давления поднялась и держалась. Ветрова держала на клеммах банки щупы своего прибора.

— Заряжает, — сказала она и повернулась к Зотову. — Вот тебе и станция.

Корнеев лёг с фонарём под машину. Ладонь я держал на верхнем патрубке. Сначала он был холодный, потом тёплый, потом горячий. Радиатор теплел сверху вниз. Под нижним патрубком набухла капля и упала на шлак. Зотов подтянул хомут. Больше не капало.

— Сухо, — донеслось из-под машины. — По картеру сухо, по коробке сухо.

Мотор работал ровно. Я слушал его у блока снизу и у головки сверху, стука не было.

— Рудин. Выжми сцепление. Первую.

Первая вошла тихо, без скрежета. Задняя тоже. Сцепление выключалось до конца. Я разжал кулак на крыле и только тогда заметил, что сжимал его с самого пуска.

Галкин опустил домкрат и разобрал клетку под мостом. Клинья из-под колёс убрал Зотов. Кузьмич выбил подставки из-под рамы, и машина Рудина встала на все свои колёса.

На звук мотора пришёл Сивцов.

— На тракт поедешь?

— До твоего поста и обратно.

— Фары не жги.

Рудин провёл машину кругом по площадке, между рамой и забором, на первой и на второй. Потом вывел на тракт. Я сидел рядом с ним. Фар мы не зажигали, дорога светлела под облаками серой полосой, и Рудин держал её, не наклоняясь к стеклу. Вторая. Третья. Мотор тянул ровно, без провалов, и под полом кабины, там, где я недавно стоял на коленях у стыка, ничего не стучало. У поста на короткой прямой Рудин включил четвёртую и прошёл на ней сотню шагов. Потом затормозил. Тормоза взяли ровно, машину не повело.

Разворачивались мы в три приёма. Обочины тракта я помнил по дороге сюда: глина. Я вылез и смотрел, чтобы заднее колесо не сползло с твёрдого, пока Рудин сдавал.

— Голос у него другой, — сказал Рудин, когда я сел обратно. — Привыкну.

На площадке Корнеев снова лёг под машину с фонарём, на этот раз надолго. Выбрался он со шлаком на спине.

— Сухо. Принимай, капитан.

— Принимаю.

Трёхтонка стояла под балкой с пустым моторным местом и распахнутым капотом. Её мотор остывал в машине Рудина и потрескивал выхлопной трубой.

Из сторожки вышла Белова, в накинутой на плечи шинели.

— Капитан. Это Рудин ездил?

— Рудин. Утром ваши — в его машину, как ехали до поломки.

— Носилки опять к заднему борту. Я с Рудиным в кабине.

— Как было.

Она посмотрела на мою руку. Бинт под распоротым рукавом сбился и почернел от масла.

— Утром перевяжу. До выхода.

Белова вернулась к своим.

— Мастер, — сказал я. — Ты, Галкин, Зотов, Ветрова — спать до света. Тюрина с Дроздовым поднимут на рассвете, колонну к выходу готовят они.

Корнеев пошёл к слесарной, на этот раз не споря.

Сивцов после пробы не ушёл на посты: он ждал у ноги рамы, пока я договорю с Беловой. Записку я писал при фонаре, на листке из блокнота: «Карпову. Выходим утром. Будем у стрелки». Больше ничего: ни сколько нас, ни что чинили. Сивцов сложил листок вчетверо.

— К дежурному, — сказал я.

— Сам отнесу.

Он сунул листок за отворот шинели и не ушёл. Постоял, глядя вдоль тракта туда, где за последними домами на юг уходила боковая дорога.

— До изгиба они за нами дошли и видели, куда мы ушли, — сказал он. — Семь километров. Сколько их и когда пойдут, не знаю. Что пойдут — думаю.

Он ушёл к станции с моим листком.

Утром нам идти к стрелке, к Ланскому: девять километров по твёрдой дороге, и все раненые поедут у Рудина. Если мотор с трёхтонки встанет на этой дороге, второй ночи под козловой рамой у нас не будет.

Глава 12. «Сводная колонна»

Картер сцепления у машины Рудина был чистый. Я лёг на спину на щебёнку и ощупал снизу стык картера с коробкой, там, где ночью стоял на коленях. Палец вышел сухим. От Лесной до стрелки машина Рудина прошла без стука и ни разу не встала. Я ехал в хвосте колонны, у Бурова, и на каждом повороте высовывался из кабины посмотреть, идёт ли она.

— Ну? — Рудин свесился из кабины.

— Чисто.

— В горку он третью не берёт, — сказал Рудин. — Я его там на второй веду. А так тянет.

Я выполз из-под кабины и отряхнул шинель правой рукой. Левую я берёг. Белова перед выходом перевязала её заново, туже вчерашнего, и ссадина под свежим бинтом отзывалась на каждое неловкое движение.

Стрелкой здесь звали развилку старой лесовозной дороги. Мы пришли на неё с запада, по твёрдой дороге от Лесной. На северо-восток уходила дорога к карьеру, а с юго-запада подходила третья, по которой ждали Ланского. Между ними лежала старая погрузочная площадка. Середину её за годы утоптали до твёрдости камня, а по краям гнили штабеля брёвен, и под ними лежала кора, слежавшаяся в чёрную прелую подстилку.

Дорога Ланского входила на площадку тесно. Слева вдоль неё тянулась насыпь выше человеческого роста, заросшая берёзами. У самой площадки насыпь обрывалась тупым торцом, который когда-то укрепили брёвнами, и концы брёвен до сих пор торчали из земли на высоте ступицы. Справа от дороги стояла канава с чёрной водой, в ольхе. Между брёвнами торца и канавой оставался проезд на одну машину, и там дорога круто сворачивала влево, огибая насыпь. Я прошёл это место пешком, как только мы пришли: от брёвен до воды пять шагов. Про себя я назвал его горлом.

Дорога к карьеру начиналась в другом углу площадки. Каменное основание, одна машина в ширину, по сторонам ельник. Метров триста она шла прямо, потом поднималась на низкую насыпь через сырую низину и за ней сворачивала вправо, в лес.

Колонну я поставил носом на выход к карьеру, чтобы трогаться без разворота. Нефёдов со своим генератором на прицепе стоял у самого начала карьерной дороги. За ним встали машина Рудина, слесарная, тягач и токарная: от Лесной Корнеев ехал за Дроздовым, чтобы из кабины видеть его редуктор. Машины Ерёмина и Бурова остались в хвосте, у въезда с дороги от Лесной. Моторы мы заглушили. Сивцов поставил двоих часовых на торец насыпи смотреть дорогу Ланского, а третьего отправил назад, на дорогу от Лесной: у сборного двора руданцы дошли за нами до изгиба и видели, в какую сторону мы ушли.

Ланского на стрелке не было.

По словам Карпова, майор должен был прийти сюда первым и ждать нас. Часа Карпов не назвал. Стояли мы уже долго: Сивцов успел сменить часовых на торце. Дроздов то и дело подходил к тягачу класть ладонь на корпус редуктора. Корнеев всякий раз стоял рядом и смотрел. Сидячие раненые вылезли из машины Рудина размять ноги. Фомина водила их по утоптанной середине площадки и к штабелям не пускала.

Буров на месте устоять не мог. Он обошёл площадку, постоял у горла, потом полез на крайний штабель: сверху, сказал он, дорогу Ланского видно дальше. Верхнее бревно под ним рассыпалось трухой, и Буров съехал вниз вместе с ней, в кору у подножия штабеля. Ушёл он в неё выше колена. Выбирался долго, и сапог остался внизу.

— Я нарочно, товарищ капитан. — Он стоял на одной ноге. — Проверял, держит или нет.

— И как?

— Не держит.

Корнеев подошёл посмотреть, как Буров шарит рукой в коре.

— Ну-ну, — сказал он. — Теперь, Яшка, все штабеля по очереди проверь. А мы поглядим, который держит.

Буров выудил сапог, полный чёрной трухи, и вытряхнул его о колесо своей машины. Я посмотрел на яму, которую он оставил. Если человека эта подстилка не держала, гружёная машина села бы в неё по ступицу.

Я поднялся на торец к часовым, цепляясь правой рукой за берёзы. Сверху дорогу Ланского было видно метров на пятьсот, до рощи, за которой она поворачивала. Никого. На обочине под насыпью ни одного свежего следа.

Правая рука нырнула в карман галифе и нащупала там блокнот с меркой шестёрки. Пальцы искали что-то плоское и гладкое. Телефон. На прежней работе я набрал бы старшего соседней смены и через минуту знал бы, где его автобус: у проходной или ещё на трассе, перед переездом. Здесь у меня были крестик Ланского на карте, день, который назвал Карпов, и пустая дорога до рощи.

Я вынул руку из кармана.

Выстрелы донеслись из-за рощи, издалека: сухие, редкие. Потом короткая очередь, тишина и снова одиночные.

Часовой постарше лёг за берёзу. Второй сбежал вниз за Сивцовым. Сивцов поднялся на торец, лёг рядом со мной и долго слушал.

— Далеко, — сказал он. — Километра три, может, больше. Наши там или нет, отсюда не скажу.

— Людей по машинам, — сказал я. — Моторы заводить. С места не трогаться.

Сивцов сбежал вниз, и по площадке от машины к машине покатилось: «По машинам!» Фомина повела сидячих к Рудину, Чижов подсаживал их в кузов. Часовой с дороги от Лесной прибежал и залез к Ерёмину. Моторы заводились один за другим, последним, с перебоем, тягач. Выстрелы за рощей то стихали, то начинались снова. Приближались они или нет, я понять не мог.

Сперва за рощей затрещал мотор. Через минуту на прямую вылетел мотоцикл, подпрыгивая на выбоинах, и понёсся к нам по обочине под насыпью. Седок был один. Перед горлом Карпов сбросил газ, провёл мотоцикл между брёвнами и водой и затормозил посреди площадки. Он был серый от грязи с ног до головы, очки сдвинуты на лоб.

Я съехал к нему с торца на каблуках. Сивцов подошёл от машины Ерёмина.

— Товарищ капитан. — Карпов отдышался. — Я от майора. С ночи был при нём, на заслоне. Утром руданцы вышли на заслон, на машинах. Майор снялся, идёт сюда. Первая машина с ним, она близко, за рощей. Вторая идёт с пешими, подбирает, кого может. Руданскую машину я видел сам: за нашими пешими, у мостика через ручей, это километра два. Видел одну, сколько их там всего — не знаю.

Он помолчал.

— Думаю, до самой стрелки они не отстанут.

— Пешим до нас сколько?

— С полчаса, товарищ капитан. Если их раньше не прижмут.

Я обернулся к площадке.

Колонна стояла, как я её поставил: от начала карьерной дороги до въезда с Лесной, носом на выход. Для встречи она стояла хорошо. Майорская первая выскочит из горла, увидит перед собой площадку, занятую будками, и встанет посередине: ехать ей некуда. Вторая с пешими упрётся в неё и встанет в горле. За ней придут руданцы. Выход с площадки был один, карьерная дорога, и загораживала его моя собственная колонна.

— Будки уходят сейчас, — сказал я Сивцову. — Все, и Рудин с ранеными. На карьерную дорогу, за изгиб, на километр, и там стоят. Ерёмин и Буров остаются здесь, у дороги от Лесной: там они никому не мешают. Площадка от горла до выхода должна быть пустая, чтобы майорские шли через неё не останавливаясь.

Сивцов посмотрел на прямую, на изгиб.

— Будки пойдут без охраны.

— Без охраны и без меня. Случится что за изгибом — они будут стоять там одни. И вывозить майоровых пеших мне здесь будет не на чем, кроме Ерёмина и Бурова. — Я смотрел на горло. — Останутся будки здесь — забьют площадку, и тогда здесь останутся все.

— Второй пулемёт поставлю на изгибе, — сказал Сивцов. — Прямую он прикроет. Сам с первым лягу на торце. Остальные у Ерёмина.

— Годится.

Он уже звал людей по фамилиям. Второй пулемётный расчёт побежал по карьерной дороге к изгибу, помощник волок сумку с магазинами.

Я побежал вдоль колонны.

— Нефёдов! За изгиб, на километр. Там встать и ждать меня. Дальше ни шагу.

Нефёдов кивнул из кабины и тронул. Прицеп с генератором качнулся и пошёл за ним.

— Рудин, за Нефёдовым.

Белова приоткрыла дверцу.

— Капитан?

— Майор идёт с погоней. Уводим раненых за изгиб.

Белова повернулась к Рудину.

— Не трясти.

— Постараюсь, доктор, — сказал Рудин и включил первую.

Галкину я только махнул: он и так смотрел на меня из кабины слесарной. Дроздов высунулся из тягача.

— Дроздов. Как шёл от Лесной, так и иди. Не гони. Приспичит встать — вставай за изгибом, не на прямой.

— Понял, товарищ капитан.

Тюрин высунулся из токарной мне навстречу:

— Где встать, товарищ капитан?

— За тягачом. Встанет Дроздов — встаёшь и ты. Обгонять не смей.

Корнеев перегнулся к окну через Тюрина.

— Что там, капитан?

— Майор с хвостом. Уводи будки.

— Уведём, — сказал Корнеев.

Бурову и Ерёмину я велел стоять, где стоят, и моторы не глушить. Буров хотел что-то сказать и не стал. Он взялся за руль обеими руками.

Я снова поднялся на торец. Отсюда было видно всё сразу: дорога Ланского до рощи, площадка внизу, прямая до изгиба. Нефёдов уже подходил к изгибу, машина Рудина шла за ним ровно, не раскачиваясь. Слесарной на повороте с площадки не хватило места, и Галкин вывернул её в два приёма, сдав назад на корпус. Тягач повернул сразу, широко, во всю площадку, и пополз по прямой шагом. Токарная ждала своей очереди на поворот.

Из-за рощи вышла машина.

Трёхтонка того же образца, что наши, кузов набит людьми. Она шла быстро и сбросила ход только перед горлом. В горле шофёр затормозил и начал поворот. Левое заднее колесо чиркнуло по концу бревна, машину тряхнуло, в кузове кто-то выругался. Она прошла.

На повороте задние колёса у длинной машины идут ближе к углу, чем передние, и шофёр, который смотрит только вперёд, срезает угол задним мостом. Двадцать лет я объяснял это водителям карьерных самосвалов, каждый раз после сбитой вешки. Первая майорская перед горлом сбросила ход и отделалась толчком. Та, что пойдёт быстрее, сядет на брёвна.

Майорская трёхтонка выкатилась на площадку и пошла прямо к выходу. Токарная как раз начала поворот и перегородила его кузовом. Шофёр майора взял влево, в объезд, к штабелям.

— Стой! — Я вскочил на торце и замахал правой рукой. — Стой, куда! Там кора!

Шофёр меня не слышал. Дверца кабины распахнулась на ходу, из неё высунулся Ланской. Он увидел меня, потом штабеля и ударил ладонью по крыше кабины. Машина встала, не доехав до коры нескольких шагов.

Ланской спрыгнул с подножки. Шинель на нём была в грязи до пояса, фуражки не было. Он пересёк площадку бегом и полез ко мне на торец, хватаясь за берёзы.

— Какого чёрта ты мою машину держишь, капитан?

— Пусть токарная выйдет на дорогу. Полминуты. — Я показал на яму от Бурова у штабеля. — Там сядешь по ступицу. И встанешь ты, и токарная.

Ланской посмотрел вниз. Тюрин выбирал поворот медленно, высунувшись в окно и крутя руль.

— Полминуты, — сказал Ланской. Дышал он тяжело. — Слушай. Вторая моя идёт следом. С ней пешие, последние с заслона. Руданцы у них на плечах, на машине. Мне надо провести всех, капитан. Всех.

— Где они? — спросил Сивцов. Он лежал за пулемётом, за берёзой, в трёх шагах от нас, и головы не повернул.

— За рощей. Последний раз я их видел у ручья. Машина идёт шагом, пешие рядом, мой пулемёт сзади. Руданцы за ручьём, метрах в трёхстах от него.

— По какой стороне дороги идут твои пешие?

— По обеим.

— Пусть идут по левой, — сказал Сивцов, — под насыпью. Правую, где канава, я буду держать. Руданцы полезут по канаве, там ольха. Кто из твоих пойдёт справа — положу вместе с ними.

Ланской обернулся.

— Карпов!

Карпов стоял внизу у мотоцикла.

— Назад, ко второй. Пешим — левой стороной, под насыпью, до самой площадки. Правой не ходить. Машине не останавливаться.

— Есть, товарищ майор.

Мотоцикл затрещал и ушёл в горло, к роще.

Токарная вышла на прямую. Я махнул шофёру майора: пошёл. Ланской крикнул ему то же, и первая машина двинулась к выходу.

— За будкой, — сказал я. — Без обгона. Обгонять там негде.

— Будка у тебя пешком идёт.

— За тягачом. Тягач быстрее не может: у него в редукторе разбита опора, гнать его нельзя. Встанет тягач на прямой — встанут все.

Ланской промолчал.

— Теперь вторая, — сказал я. — В горле она не встаёт. Ни на секунду. Проходит горло и встаёт вон там, — я показал вниз, на площадку под насыпью за торцом, — носом на выход. С дороги её там не видно: насыпь закрывает. Пешие садятся там.

— Она подбирает пеших по дороге, — сказал Ланской. — Шофёр знает, что делать.

— На дороге её достанет их пулемёт. А последних шофёр будет ждать у горла. Любой встанет там, где своим бежать ближе.

— Капитан. Это мои люди. Где им садиться, решаю я.

— Твои, товарищ майор. А горло одно на всех. Встанет в нём твоя вторая — руданцы подойдут к ней вплотную, и горло станет их. Оттуда вся площадка как на ладони. Тогда отсюда не выйдут ни твои пешие, ни Ерёмин, ни Буров.

Ланской смотрел на рощу. Стрельба за ней стала громче.

— Шофёра я предупредить не успею. Карпов уже там.

— Карпов скажет ему не вставать. А горло я ему покажу сам. Встречу внизу.

— Проводи, — сказал Ланской.

Сивцов повозился за пулемётом, укладывая локти между корнями.

— Теперь я, — сказал он. — Держу дорогу, пока твоя вторая, майор, не пройдёт горло и последний твой пеший не окажется за торцом. Кто у тебя последний?

— Пулемётчик с помощником.

— Прошёл твой пулемёт торец — я снимаюсь. Схожу с насыпи с той стороны и бегом к Ерёмину. Ерёмин ждёт меня с мотором и больше никого не ждёт. Капитан, ты уходишь раньше меня. Пройдёт вторая, сядут пешие — садишься к Бурову и уходишь. Тебя я здесь не держу.

— Понял.

— И ещё, майор. Если руданцы выйдут к горлу раньше, чем твои пройдут, я ухожу всё равно. Тогда твои бегут не к своей машине, а к Ерёмину.

— Моих не бросать, — сказал Ланской.

— Я не бросаю. Я говорю, куда им бежать. — Сивцов подвигал плечом. — Корни тут. Лежать неудобно. Помирать на них будет ещё неудобнее.

Помощник пулемётчика рядом с ним молча выложил на траву магазины.

Тягач взбирался на насыпь у изгиба медленно, как я велел. Внизу, перед подъёмом, его ждала токарная, за ней первая машина майора. Вся прямая, от площадки до изгиба, просматривалась с дороги Ланского. Скорость тягачу назначил я сам.

— Твоя первая стоит за будкой, — сказал я Ланскому. — Тягач лезет на изгиб. Минута.

Ланской не ответил. Он смотрел на рощу.

Вторая машина майора показалась у рощи минуты через три.

Она шла шагом. Люди сидели в кузове плотно, на бортах, двое висели на подножках. Пешие бежали рядом, по обочинам. Мотоцикл Карпова вился между ними, и пешие один за другим перебегали на левую сторону, под насыпь. Позади, отстав от всех, брели ещё двое, один опирался на винтовку. А у самой рощи двое пятились, развернувшись к ней лицом, с пулемётом.

Ланской смотрел на своих бойцов и еле слышно, одного за другим, называл их по фамилиям.

— Двое сзади еле идут, — сказал я.

— Вижу. Дойдут.

Следом у рощи показалась ещё одна машина.

Эта возвышалась над нашими машинами на голову, кабина у неё была широкая. Она шла быстро, и расстояние до пулемётчиков Ланского таяло на глазах. На облицовке радиатора, над бампером, белели две полосы, широкие, неровные, наведённые кистью. Такие я видел вчера во дворе, под крайним навесом.

— Полосы, — сказал я. — Две.

— Вижу, — сказал Сивцов.

— Знакомые? — Ланской не отрывал глаз от дороги.

— Вчера мы у них забрали мотор.

Ланской коротко глянул на меня и снова уставился на дорогу.

— Потом расскажешь.

Те ли это были Полосатые, что видели нас от изгиба у двора, или другие из той же роты, я не знал.

Пулемёт Сивцова ударил рядом, короткой очередью, потом ещё одной. Руданская машина вильнула вправо, съехала передним колесом в канаву и встала поперёк. Из кузова посыпались люди, в канаву, в ольху. Оттуда почти сразу ударили в ответ. Пули прошли над торцом, над нами, сбили ветку с берёзы, и я вжался в землю. Когда я поднял голову, над прямой, у самого изгиба, с ёлки ещё сыпалась хвоя. Токарная стояла как раз под ней.

Пулемётчики Ланского легли у дороги и дали очередь по канаве, потом вскочили и побежали.

— Магазин, — сказал Сивцов, и помощник подал ему новый.

Вторая машина майора прибавила ход. Пешие бежали под насыпью, пригибаясь. Карпов обогнал машину, проскочил горло и заглушил мотоцикл за торцом. Машина шла прямо на горло, и шагов за пятьдесят шофёр начал тормозить. Он высовывался из кабины и смотрел назад, на своих пеших. Он собирался встать.

Я скатился с торца, поймался правой рукой за конец бревна и выскочил в горло, прямо перед машиной.

— Не стой! — Я махал ему на себя. — Сюда! Прямо!

Шофёр увидел меня, и машина снова набрала ход.

— Прямо! Вдоль канавы!

Он повёл её правыми колёсами по самому краю воды. Кабина поравнялась с торцом, и шофёр тут же крутанул руль влево, за насыпь, подальше от пуль.

Рано. Задний мост пошёл внутрь поворота, прямо на концы брёвен.

— Прямо! — Я ударил ладонью по борту. — Ещё прямо!

Он выпрямил. Кабина ушла на корпус вперёд, мимо торца.

— Теперь! Влево! До упора!

Машина повернула. Левое заднее колесо прошло мимо бревна, между ними осталась ладонь. Двое на подножке пригнулись. Машина выкатилась на площадку, и я побежал за ней.

— Туда! Под насыпь! Стой!

Шофёр поставил её под насыпью, носом на выход. Мотор он не заглушил.

— Прошла! — крикнул с торца Сивцов.

Пешие вбегали через горло один за другим, прижимаясь к брёвнам. Ланской уже стоял внизу, у торца. Каждого он называл по фамилии и толкал к машине. Люди карабкались в кузов, цепляясь за задний борт, сверху им подавали руки.

Добрели и те двое, отставшие. Первый дошёл до борта, взялся за него и подтянуться не смог: руки соскользнули. Щёки у него запали, губы потрескались. Я ухватил его правой за ремень и потянул вверх, а левой, не подумав, упёрся в борт. Ссадину под бинтом рвануло во всю длину. Сверху его поймали за ворот и втащили.

Второй стоял у колеса, опираясь на винтовку, и смотрел на борт.

— Ногу на ступицу, — сказал я. — Давай.

Он поставил ногу. Я подсел под него правым плечом и толкнул. Его перевалили через борт, и винтовку кто-то забрал у него из рук.

Пулемётчики Ланского проскочили горло последними. Один нёс пулемёт, второй — сумку с магазинами и обе винтовки. Ланской оглядел кузов, пулемётную пару и крикнул:

— Все!

Он вскочил на подножку второй машины и ударил по дверце.

— Пошёл!

Машина пошла через площадку к выходу. Карпов завёл мотоцикл и двинулся за ней.

Сверху короткими бил пулемёт Сивцова. Руданцы отвечали из канавы, пули щёлкали по берёзам над торцом.

Я побежал к Бурову, держась под насыпью, пока она закрывала, а дальше через площадку напрямую. Буров сидел, вцепившись в руль. Мотор у него работал. Я влез в кабину.

— Пошёл. За ними.

Буров тронул мягко, без рывка. Мы пересекли площадку и вышли на прямую. Я высунулся в окно и смотрел назад. С обратной стороны насыпи съезжали люди Сивцова: пулемётчик, прижимая к себе пулемёт, помощник, оба часовых, последним сам Сивцов. Они бежали к машине Ерёмина. Ерёмин ждал их, стоя на подножке.

На изгибе, на насыпи через низину, лежал второй пулемёт. Пулемётчик поднял руку: проходи. Буров провёл машину по насыпи и за ней повернул вправо. Площадка, торец и горло пропали за ельником.

Колонна ждала в километре за изгибом, там, где я велел, и обе машины майора стояли в ней за токарной. Буров встал за второй майорской. Я вылез и встал на дороге за машиной Бурова, лицом туда, откуда должен был показаться Ерёмин.

Стрельба сзади оборвалась. Хлопнули ещё несколько выстрелов, редко, и стихли. Правая рука у меня снова была в кармане, на блокноте, и я её оттуда вынул.

Сначала из-за поворота донёсся мотор Ерёмина, потом вышла и сама машина. Она встала за Буровым. Из кузова полезли люди Сивцова, пулемётчики с изгиба были с ними. Сивцов спрыгнул из кабины.

— Оторвались, — сказал он. — Их пешие вышли к горлу, когда Ерёмин был уже на прямой. Постреляли вслед — мимо. На изгиб не пошли. Машина их стоит в канаве, где встала. Мои все.

Он оглядел ельник по сторонам дороги.

— Стоять здесь не больше четверти часа, капитан. Двоих поставлю назад, к изгибу.

— Четверть часа, — сказал я.

Белова сначала поднялась к Рудину в кузов, к Мятлеву с Сухаревым. Только потом она спустилась и пошла вдоль колонны. Из второй машины майора слезали размяться. Те двое слезть не смогли. Их сняли на руках и посадили у колеса.

Белова остановилась над ними.

— Чьи?

— Мои, — сказал Ланской. — Ранений нет. Третьи сутки на ногах.

— Вера Семёновна. Этих двоих — на шинель. Разуть. Чижов, воды. По глотку.

Она присела, взяла одного за запястье, потом оттянула ему веко. Фомина стягивала со второго сапог. Портянка присохла к пятке, и Фомина отмачивала её из фляги, пока та не отстала вместе с кожей. Пятка под ней была красная, мокрая, сбитая до мяса.

— Ранений нет, — сказала Белова. — Истощены. Ноги сбиты. Сегодня не ходить. Ехать сидя. Есть понемногу, вечером посмотрю ещё раз.

Она поднялась и повернулась к Ланскому.

— Майор. Если увижу кого-нибудь из них на ногах до вечера, дальше он поедет у Рудина, на полу, между носилками.

— Понял, доктор, — сказал Ланской.

Корнеев стоял у задней стенки токарной. Справа от двери в обшивке была дырка, аккуратная, с загнутыми внутрь краями. Он открыл дверь и полез в будку. Возился он там долго.

— Капитан. Одна. Прошла обшивку у двери и засела в ящике со шплинтами. Ящик насквозь, шплинты по всему полу. — Он раскрыл ладонь. На ней лежала пуля, сплющенная, с ободранной медью. — Станок цел, патрон я рукой крутил. Ремень цел, провод до мотора цел. Мерилка под рейкой, как лежала.

— Привод?

— Цел. — Корнеев сунул пулю в карман. — Мишка!

Зотов подошёл от слесарной.

— Шплинты по всей будке. На стоянке соберёшь. Все до одного, и по размерам.

— Все?

— Все. Шплинт — мелочь. А не будет шплинта — открутится гайка на тяге, и поедешь ты, Мишка, до самой Ольны жопой вперёд.

Ланской подождал, пока Корнеев договорит, и пошёл ко мне через дорогу. Его люди стояли у своих машин, наши у своих. Разговоры вокруг стихли, когда майор остановился передо мной.

— Капитан Ракитин.

— Товарищ майор.

— При всех говорю, — сказал Ланской громко, чтобы слышала вся колонна. — Машины группы с этого часа на тебе. Все: твои, мои и мотоцикл Карпова. Водители по машинам слушают тебя. Какая за какой идёт, кто где сидит, что везём, где встаём — решаешь ты. Людей в бой веду я, охрану ставит Сивцов. Всё, что ездит, — твоё.

— Есть, товарищ майор.

— Кто крайний по твоим машинам? — спросил я.

— Сомов. — Ланской обернулся к своим. — Сомов!

Сомов вышел из кучки у второй машины. Держался он скованно и первым делом посмотрел на Ланского.

— Товарищ капитан.

— Вечером, до темноты, ты и оба твоих водителя у своих машин со мной. Покажете, что лежит в кузовах и что у машин болит. Первая в горле чиркнула задним колесом по бревну, с этого колеса и начнём.

— Есть, товарищ капитан.

— Бери, — сказал Ланской. — Мне и людей хватит. Машины хоть поносом не маются.

Буров фыркнул, спохватился и закашлялся в кулак. Сомов смотрел себе под ноги и кусал губу.

Утром я вёл свои машины и про каждую знал, что у неё болит: у тягача опора, у машины Рудина чужой мотор, который шёл первый день. Теперь моим стало всё, что ездит, и всё, что на нём едет, до последнего майорова бойца на подножке. Ланской отдал мне это при всех и не спросил, справлюсь ли, а его люди стояли и слушали. Про его машины и шофёров я знал только то, что видел в горле: шофёр первой срезает угол задним мостом, шофёр второй хочет встать там, где своим бежать ближе. Ни одну я не слушал на холостых и не видел снизу.

Шофёр первой подошёл, когда Ланской уже отвернулся к своим. На майора он не оглянулся.

— Товарищ капитан, мне за кем встать?

— Как стоишь, за токарной. Вторая ваша за тобой. Будку не подпирай: встаёт она сразу. Дырку в задней стенке ей сегодня уже сделали, ты бампером не добавляй.

— Есть.

Он побежал к своей машине. Ланской это видел и ничего не сказал.

Порядок я оставил тот, в каком встали за изгибом: майоровы в середине колонны, за токарной, в хвосте Буров и Ерёмин.

Дорога до карьера была не длиннее утренней, а шли мы по ней дольше. Каменное основание держало, но на нём наросли колеи, и будки раскачивало. Дроздов по пути вставал и выходил класть ладонь на редуктор, и колонна его ждала. Рука держала.

Перед въездом в карьер лес расступался. Под соснами лежала поляна, сухая, засыпанная хвоей, и места на ней хватило на всю колонну. Машины я поставил на твёрдом, носом к выезду, в том порядке, в каком завтра трогаться. Посты Сивцов и Ланской развели вдвоём. Зотов ползал на коленях по полу токарной и ссыпал шплинты в жестянку. Время от времени он шипел и выковыривал шплинт из коленки.

До темноты мы с Сомовым и его водителями обошли майоровы машины. В кузовах Сомов показывал ящики и про каждый говорил, что в нём, тихо и быстро, не поднимая глаз. Тяжёлое стояло у переднего борта, притянутое верёвкой; так поставил бы и я. Покрышка на левом заднем у первой была цела, только резину на боковине ободрало полосой. Моторы я послушал на холостых, стука не услышал. Под машины лезть было уже темно. Я велел Сомову и водителям быть у машин с первым светом: полезем вниз все вместе.

Уже в сумерках я дошёл до въезда в карьер. Дорога за ним была шире лесной. Полотно каменное, но местами камень кончался, и шли вставки глины, накатанные колёсами, с колеями по краям. Сейчас глина была серая, твёрдая, в трещинах. Дальше было уже не разглядеть.

Дождь пошёл ночью. Я проснулся в кабине у Бурова: по крыше било так часто, что отдельных капель уже не было слышно. Буров спал, привалившись к дверце. Мимо прошёл часовой Сивцова, накрывшись шинелью с головой, и хвоя под его сапогами уже хлюпала.

Я лежал и слушал. У горла мы не оставили никого, ни своих, ни майоровых, и все машины стояли теперь под соснами, носом к карьеру. А за въездом глиняные вставки, вечером твёрдые, в трещинах, пили сейчас воду. Утром по этой глине вести будки, по семь тонн каждая.

Глава 13. «Карьер»

Щуп ушёл в правую колею по самое кольцо и дна не нашёл. Я потянул его назад правой рукой. Глина держала прут цепко и отдала его с чмоканьем, серым до самого верха.

Щуп был Климова. Стальной прут мне по пояс, снизу заточенный, сверху загнутый в кольцо: им Климов пробовал землю, прежде чем опустить задние упоры тягача. Я выпросил его на рассвете, когда вылез из-под майорских машин. Под ними мы с Сомовым и обоими его водителями пролежали на мокрой хвое с полчаса, как я вчера и велел. Сверху на нас капало с кузовов, снизу хвоя пропитывала шинели, и шофёр второй майорской сказал, что на спине в луже он не лежал с тех пор, как мамка мыла его в корыте, и тогда хоть вода была тёплая. Течей не нашли, тяги и рессоры были целы.

Дождь кончился перед рассветом. На поляне под соснами с веток ещё капало, там прогревали моторы, и сюда, к въезду в карьер, их было хорошо слышно: бензиновые рычали ровно, дизель тягача бубнил под ними басом, а поверх всех трещал мотоцикл Карпова. Всё это хозяйство, от мотоцикла до тягача, с будками, генератором и ранеными, мне надо было провести до верхней площадки, по карте семь километров, своим ходом. Тягач я при этом хотел не трогать совсем.

Въезд был шагах в двухстах от поляны, между двумя старыми отвалами, заросшими берёзой. С берёз сыпался жёлтый лист и лип к грязи. За отвалами начиналась полка. Слева над ней поднималась стенка, серый слоистый камень с рыжими потёками, в три моих роста; выше уступом шла следующая полка. Под стенкой тянулась канава, заваленная обломками. Справа полку обрывал край, и за ним откос уходил вниз, к дну выработки, где стояла бурая вода. Дорога была шире лесной, но двум машинам на ней не разъехаться. Обе колеи шли ближе к краю, и в обеих стояла вода. Вчера в сумерках глина здесь была серая, в трещинах. Теперь она блестела.

Первая глиняная вставка начиналась сразу за отвалами: шагов сорок полотно пряталось под глиной, потом камень выходил снова.

Я шагнул в правую колею. Сапог ушёл выше щиколотки. Холодная вода сразу полезла за голенище, а нога всё оседала, пока я её не выдернул. Я отступил влево, к канаве, и воткнул щуп там. Прут вошёл в грязь на два пальца и звякнул. Я переставил его на шаг вперёд. Два пальца, звон. Ещё шаг — три пальца, звон. Я встал на эту полосу всем весом и покачался с пятки на носок. Сапог ушёл в грязь по рант и остановился.

Эту дорогу я знал, хотя видел её впервые. Полку когда-то резали в камне, вдоль стенки, ровно такой ширины, какая была нужна тогдашним машинам. Потом понадобилось шире, и дорогу раздали к краю: подсыпали вскрышей, той самой глиной, которую снимали сверху с камня. Резаное держит всегда. Насыпное держит, пока сухо. Со стенки сыплется камень, и кто ездит по полке после, жмётся от стенки к краю, на насыпь, и накатывает колею там. А резаную часть год за годом замывает со склона, пока не перестанешь видеть, где кончается камень. У нас на разрезе дорожный участок каждое утро гонял по съездам грейдер, и за каждую колею у бровки я ругался с их мастером на планёрке. Здесь дорогу никто не ровнял с тех пор, как на отвалах взялись берёзы.

На разрезе ради такой вставки я вызвал бы маркшейдера, а потом неделю переписывался бы с дорожниками. Здесь у меня был прут Климова и собственные ноги, и в сапоге уже хлюпало. Зато вопрос был мой, из той жизни: где под грязью камень. Этот вопрос я двадцать лет задавал каждому осеннему съезду, и полка с насыпью у бровки отвечала на него так же, как отвечали мои. От этого было почти весело.

За спиной чавкнуло. Буров стоял в правой колее, в моём следе, и глина подбиралась ему к голенищу.

— Я за вами след в след, товарищ капитан. — Он раскинул руки, ловя равновесие. — После вчерашнего.

— Я туда ногой проверял, где не держит.

Буров посмотрел себе под ноги.

— Так не держит, — сказал он.

Он рванул ногу вверх, и она вышла из колеи в одной портянке. Сапог остался стоять в глине.

Я отправил его за Корнеевым и Дроздовым. Сапог он вытащил двумя руками, натянул на мокрую портянку и зашлёпал к поляне.

Пока их не было, я прошёл вставку до конца, каждые два шага втыкая щуп. Под левой колеёй прут уходил на ладонь и упирался в камень, под правой проваливался. Где грязь была шершавая, с мелким щебнем и пучками травы, камень лежал под ней близко. Где она блестела ровно и в ней стояла вода, камня не было. Граница шла между колеями. Я наломал на отвале берёзовых веток и воткнул их вдоль правого края левой колеи, через пять шагов одну.

Корнеев пришёл первым, за ним Дроздов, за Дроздовым Климов. Буров шлёпал сзади. Он сел на камень у канавы, стащил сапог и принялся выкручивать портянку. Из неё текло серое.

Климов остановился над ним.

— Это та, что вчера в коре была?

— Та.

— Ну вот. Постиралась.

Буров так и застыл с портянкой в руках. Климов уже смотрел на свой щуп у меня в руке.

— Мастер, — сказал я. — Встань сюда.

Я показал щупом на полосу у канавы. Корнеев встал, покачался с пятки на носок и притопнул.

— Камень, — сказал он.

Я вогнал щуп в правую колею по кольцо и отпустил. Прут остался стоять сам, клонясь к краю.

— А здесь дна нет.

Ступать к пруту Корнеев не стал.

— Колею не дураки накатали, — сказал он. — Чего их к краю несло, когда у стенки камень?

— От стенки камни летят. — Я показал щупом в канаву. Среди старых, обросших мхом обломков там лежали две плиты, светлые на изломе. — Кто здесь ездил, тот отжимался к краю. А край насыпной. В сухую погоду держит. После такой ночи — сам видишь.

Корнеев посмотрел вверх, на стенку, потом снова на плиты в канаве.

— Будку по этой полосе я проведу, — сказал он. — Только ты глянь, куда вода бежит.

Он показал под ноги. Из лужиц на полосе вода тянулась тонкими струйками поперёк дороги, через колеи, к бровке, и там переливалась вниз.

— Полка к откосу клонится. А будка у меня семь с лишком. Станок я утром крутил, он цел. Шплинты у Мишки в жестянке, дыру у двери он изнутри доской забил. А на глине эту тяжесть потянет под уклон, задом к краю, и никакая полоса не удержит. Будет мой станок лежать вон там, в киселе, кверху колёсами. Давай так. Тягач на каждой вставке становится впереди, на камне. Трос на будку. Не тянуть, только держать. Поведёт её — Дроздов придержит.

— На каждой вставке?

— На каждой.

— Сколько их до верха, мастер, я не знаю. Может, десять, может, тридцать. На каждой тягач встаёт, Климов разматывает трос, цепляет, потом снимает и сматывает. И так на обе будки.

— Хоть до вечера. Станок в выработке я не оставлю.

Я повернулся к Дроздову.

— Как он?

— Гудит.

— Как вчера?

— Как вчера. На горке громче.

— Рука?

— Держит.

— Ты за ним вчера от Лесной ехал, мастер, — сказал я Корнееву. — Слышал, как он гудел, и это порожняком. А Рудина он в Лесную тянул по ровному, шагом.

— Горячий был, — сказал Дроздов.

— Горячий. А лебёдка ходит через тот же вал и ту же опору. Натянул, отпустил, снова натянул — и так на каждой вставке, по мокрому. Опора разбита, другой нет. Я его потрачу один раз: там, где без него встанем все. Может, такого места до верха не будет вовсе.

— А будку ты сколько раз тратить будешь? — перебил Корнеев.

— Ни разу. Будка пойдёт по камню.

— А если поведёт?

— Трос спереди держит её вперёд, мастер. А поведёт её вбок. Вбок её держит только грунт под колёсами. Пойдёт по камню — не поведёт. Пойдёт по колее — ляжет, с тросом или без.

Корнеев долго смотрел на прут в колее. Климов тем временем выдернул его, вытер о траву и протянул мне.

— Наверху отдадите, товарищ капитан.

— Ну-ну, — сказал Корнеев. — Тогда я перед будкой пешком иду. Тюрин один твоего камня не увидит.

— Годится. Значит, так. Каждую вставку я прохожу ногами до первой машины и ставлю вешки. Машины идут по одной: следующая трогается, когда прошлая вышла на камень. Тягач идёт, где шёл, перед токарной.

— Перед? — Корнеев поднял брови. — Сзади он её хоть подопрёт.

— Сзади он упрётся бампером в будку и сомнёт ей борт. А тянуть сзади он может только назад, нам же надо вперёд. Объехать будку на полке он не сможет. Цена такая: пойдём медленно. Сколько — скажу, когда увижу, сколько тут вставок. Встанем где-нибудь намертво — тогда тягач туда, и там уже не жалеть.

Дроздов перевёл глаза с вешек на колею, потом на меня.

— Посмотрим, — сказал он.

— Работаем.

Колонна подошла к въезду и встала на камне перед отвалами, Нефёдов впереди. Водители сошлись ко мне по полосе у канавы.

— Смотрите не на колею, а рядом, — сказал я. — Где грязь гладкая и блестит, где вода стоит, там насыпь. Туда ни одним колесом. Где шершаво, камешек торчит, трава пучками, там под грязью камень. Вот эта полоса. Левыми колёсами вдоль канавы, в канаву не лезть. Правыми — в левую колею. Вешки справа — край. За вешки не заезжать. Пока идёте по глине — не переключаться, не тормозить, не вставать.

— А прицеп, товарищ капитан? — спросил Нефёдов. — Прицеп в мой след пойдёт?

— На прямой — в твой. На повороте его потащит к краю. Поворот бери шире, держись к стенке, сколько даст канава.

— Левыми вдоль канавы, — повторил Нефёдов. — На повороте к стенке.

— Товарищ капитан. — Галкин показал на полосу. В середине вставки из грязи торчал угол плиты. — Вон ту уберите. Я по ней левым передним пойду.

Ремонтники Зотова подковырнули плиту ломом, перевернули её раз, другой и спихнули через край. Она запрыгала по откосу и плюхнула внизу в бурую воду. Галкин сразу пошёл к своей кабине.

— Где встать, если что, товарищ капитан? — спросил Тюрин.

— Не на вставке. Что бы ни случилось, сперва выходишь на камень и там встаёшь. Махну я — тоже сперва на камень.

— Есть.

Водители майорских машин слушали молча. Сомов стоял у них за спиной и после каждого моего слова кивал.

Белова подошла, когда водители расходились. Шинель у неё была накинута на плечи, пустые рукава висели.

— Капитан. У меня двое лежачих у заднего борта. Мятлев на животе. Сзади бросает сильнее всего, а у вас тут колея на колее. Ровно.

— Рудин идёт вторым, сразу за Нефёдовым, по целому, пока будки не размесили. По глине на первой, без переключения и без тормоза.

— Фомина застучит в кабину — пусть встаёт.

— Посреди глины он не встанет, доктор. Выйдет на камень — встанет сразу.

— Капитан.

— Встанет посреди вставки — сядет. Тогда трясти будет, пока вытаскиваем. — Я показал на камень за вешками. — Там он встанет сразу. Это я вам обещаю.

Белова посмотрела на воду в правой колее, на вешки, потом на мой левый рукав. Бинт у запястья был уже серый.

— На камне. Сразу, — сказала она. — Руку покажете мне наверху.

Она вернулась к Рудину и ни разу не оглянулась.

Ланской ждал между своими машинами, Сомов вернулся к нему.

— Порядок прежний, — сказал я. — Как стояли на поляне: твои за токарной, Карпов за вами, хвост мой. Через вставки по одной: следующая трогается, когда прошлая вышла на камень. Где камень, покажут вешки. Из кузовов не прыгать. Кто выйдет — идёт за своей машиной, не рядом с ней. Между машиной и краем не ходит никто.

— Долго? — спросил Ланской.

— Как полка даст. Перед каждой вставкой встаём.

Ланской оглянулся на поляну и на лесную дорогу за ней.

— Сзади у меня вчерашние. Пойдут по следу — хвост будет стоять на полке, а развернуться там негде.

— Потому и по одной, и без троса. Каждая вытяжка — полчаса на месте.

Он кивнул и повернулся к кузовам. Люди сидели там плотно. Двое вчерашних, с разбитыми пятками, сидели во второй машине у самой кабины, разутые, ноги в чистых тряпках.

— Слышали капитана? — сказал Ланской громко. — На вставках из кузова не прыгать. А кто пойдёт между машиной и краем, доложит мне снизу.

В кузове заржали. Ланской не улыбнулся. Он сел в кабину первой машины и хлопнул дверцей.

Сивцов уложил двоих с винтовками на отвал у въезда: им уходить последними, за Ерёминым.

Нефёдов тронул.

Я стоял в конце вставки на камне и махал ему на себя. Он вёл машину медленно, высунувшись по плечи из кабины. Левое переднее колесо шло по краю канавы, правое — в левой колее, и глина выдавливалась из-под него в стороны серыми валиками. Прицеп с генератором шёл следом колесо в колесо. На камне Нефёдов остановился у меня за спиной.

Рудин прошёл вставку, не качнув кузова. Один раз правое заднее соскользнуло с гребня глубже в колею, и машину повело на ладонь. Рудин не прибавил газа и не тронул руль, пока колесо само не выбралось. Белова сидела в кабине прямо и смотрела не на дорогу, а на меня.

Слесарная прошла ровно. Там, где лежала плита, у Галкина даже кузов не качнуло.

Тягач шёл по полосе впритык. Он шире трёхтонок, и левые колёса у него катились по самой бровке канавы, а правые шли у вешек. Дроздов высунулся и смотрел вниз, на колесо. На камне он встал, спрыгнул с подножки и прижал ладонь к редуктору, у самой крышки. Подержал.

— Держит, — сказал Дроздов мне и вернулся за руль.

Корнеев шёл перед токарной задом наперёд и показывал Тюрину ладонью, куда брать. Будка переваливалась на неровностях, её клонило то к стенке, то к краю. Каждый раз, когда её клонило к краю, ладонь Корнеева замирала. Правые колёса шли в левой колее и выдавливали глину до камня. Будка вышла на камень. Корнеев задержался и оглядел колею позади, где из-под выдавленной глины проступил камень, потом забрался к Тюрину.

Остальные прошли за ней по готовой полосе. Карпов заглушил мотоцикл и повёл его через вставку руками, по самой бровке канавы, и мотоцикл на каждом шаге норовил лечь на него боком. Последним прошёл Ерёмин. Часовые Сивцова сбежали с отвала и забрались к нему в кузов.

Так мы и пошли. По камню колонна двигалась шагом, машина за машиной, и справа, за краем, откос с каждым поворотом уходил всё глубже. Перед вставкой Нефёдов вставал. Я шёл по ней со щупом, ребята Зотова выворачивали с полосы то, что нападало со стенки, и спихивали через край. Потом я ставил вешки и махал. За вставкой все ждали, пока пройдёт последняя машина: растягивать колонну по полке я не хотел.

Вставки попадались разные: на десять шагов и на сотню, с камнем на палец под грязью и на ладонь. На одной полоса у стенки пропала. Канаву там когда-то засыпало обвалом, вода пошла поверх полотна и вымыла его у стенки, и щуп проваливался там по кольцо. Я забылся и налёг на щуп обеими руками. Ссадину под бинтом дёрнуло так, что я постоял, прижав левую руку к шинели. Потом ходил по этой вставке поперёк, пока не нашёл камень правее, почти посередине дороги, между вымоиной и правой колеёй. Там вешки встали двумя рядами, и машины шли между ними. Тягач сбил правым колесом одну ветку. Дроздов вылез, подобрал её и воткнул на место.

Один раз посреди вставки Фомина застучала из кузова в стенку кабины. Рудин довёл машину до камня и встал. Белова выскочила из кабины, забралась в кузов и надолго пропала под верхом. Потом выглянула из-за заднего борта и махнула: можно.

Через пару вставок Корнеев вылез из кабины раньше, чем я прошёл половину. В руках у него была охапка берёзовых веток; где он их наломал, я не видел. Он шёл за мной и втыкал вешки там, где я отводил щуп. Ещё через одну он уже шёл впереди меня со своей охапкой, а я проверял за ним щупом. Вешки стояли по камню, все до одной.

— Смотри, — сказал он Тюрину, встав на подножку токарной. — Под глиной у стенки плита. Где блестит, там её нет. Вешки справа. Правым колесом ни одну не трогать.

— Понял, мастер.

На длинной вставке за следующим поворотом будки выдавили правую колею до воды, и первая майорская встала перед вешками. Шофёр высунулся и смотрел на жижу. Сомов пришёл ко мне по полосе.

— Товарищ капитан. Может, тягач постоит за вставкой? У нас груз к переднему борту притянут, зад лёгкий. Буксанём — зацепит.

Ответить я не успел. Дроздов стоял на камне у своего тягача, с ладонью на редукторе.

— Сам пройдёт, — сказал он. — По вешкам.

Сомов обернулся ко мне. Я махнул шофёру. Первая майорская прошла вставку, ни разу не буксанув, и встала за токарной. Дроздов снял ладонь с редуктора и вытер её о штаны.

Потом полка повернула вправо, огибая угол выработки. На углу по стенке сверху, с верхних полок, спускался лог, и по нему после ночи ещё бежала вода. Она шла бурым ручьём по камню в канаву. Канаву на повороте завалило плитами, и вода переливалась через завал на полотно, через обе колеи, к краю и дальше вниз. Колей на повороте не было видно. От стенки до края лежала сплошная жижа, и только рябь на воде показывала, где они шли.

Ремонтники Зотова полезли в канаву разбирать завал. Плиты они выворачивали ломом и отправляли вниз, через край, а мелочь выгребали руками. Вода нашла проход и ушла по канаве за поворот. На полотне её стало меньше. Я прошёл поворот со щупом. У стенки под жижей был камень, на ладонь. Дальше к краю — на две. У самого края щуп ушёл по кольцо.

Шофёру здесь надо было держаться у стенки до последнего, иначе задок срежет угол к краю, в жижу. Я поставил вешки по дуге, ближе к стенке, чем на прямых, а последнюю — у выступа стенки, где кончался угол. У этого выступа можно было крутить руль.

Нефёдов прошёл первым. Прицеп на повороте чиркнул колесом по вешке, но с камня не съехал, и следом по той же дуге потянулась колонна. Я встал за поворотом, на камне у края жижи, откуда было видно каждое заднее колесо.

Из жижи у края, в шаге от меня, торчал торцом обломок доски, чёрный от воды. Рядом из грязи выглядывали концы веток, сгнивших в кашу. Кто-то сидел здесь до нас и подкладывал под колёса что нашёл. Когда — по доске было не понять.

Это было давно, лет пятнадцать назад, на моём предприятии, на моём карьере — в той жизни. Была осень. Всю ночь шёл дождь, как сейчас. А утром на съезде — на существующем, старом, по которому ездили годами, — встала тяжёлая машина. Груженая. Задние колёса ушли в размякший грунт на повороте, где под камнем когда-то засыпали водоотвод. Встала так, что ни вперёд, ни назад. А я был тогда молодой, горячий, только что меня назначили на участок, и мне очень хотелось, чтобы всё решилось быстро. Я подбежал к водителю и сказал: «Давай рывком. Раскачай и рывком. Я видел, так вылезают». Водитель был пожилой. Молчаливый. Он посмотрел на меня из кабины — долго, как на ребёнка, который предлагает выпить керосину, — и сказал: «Не буду». И вылез. И пошёл за лопатой.

Мы разгружали машину полдня. Руками. Лопатами. Потом он с двумя мужиками разгребал грунт из-под колёс, и подкладывал доски, и щебень, и опять разгребал. А я стоял и злился. Злился на него, на дождь, на машину, на себя, потому что не понимал, почему нельзя рывком, если я видел, что рывком — можно. Потом, к вечеру, машина вышла. Своим ходом. Пустая. Медленно. Потом её загрузили заново.

Понял я его не сразу. Может, через год, может, через два, когда сам уже насмотрелся, что бывает после красивых рывков: рваные валы, разбитые коробки, машины на боку. Тогда я пошёл к тому пожилому и спросил, откуда он знал. А он сказал: «Не знал. Просто не хотел проверять».

Я стоял у края жижи в чужом карьере и вспоминал его лицо. Его звали... я не помнил, как его звали. Помнил лопату и то, как он посмотрел на меня из кабины.

Слесарная и тягач тем временем уже стояли за поворотом. Корнеев вёл токарную по дуге вешек, пятясь и глядя только на переднее колесо. У выступа он махнул, и Тюрин закрутил руль. Задок будки пошёл внутрь поворота, к краю. Правое заднее колесо прошло в ладони от чёрной доски и выдавило из-под неё пузырь бурой воды. Колесо не просело. Будка выпрямилась и вышла на камень.

Остальные прошли поворот за ней. Буров прижался к стенке так, что зеркалом сорвал куст, выросший из трещины, и куст уехал дальше у него на кабине. Поравнявшись со мной, Буров высунулся в окно.

— Это он сам, товарищ капитан! Я по вешкам!

— Куст не выкидывай, Яша! — крикнули у него из-под тента. — На стоянке подтираться будем, тут на всю полку ни одного лопуха!

Буров обиженно убрал голову в кабину, а куст так и вёз на зеркале до последнего подъёма.

За поворотом полка пошла вверх заметнее. Вставки стали короче, зато откос справа теперь уходил вниз на добрых три полки, и воду на дне выработки было видно с него всю, от берега до берега. Ребята Зотова шли уже не за мной, а рядом, и выворачивали камни с полосы, не дожидаясь меня.

Последний подъём открылся за очередным поворотом. Верхняя полка упиралась в стенку, а вдоль стенки наискось, к верхней площадке, шёл съезд, прорезанный в склоне. Справа от него был откос вниз, на полку, по которой мы пришли. Пешком уклон почти не чувствовался; на глаз процентов шесть-семь. Почти наверху, шагов за сорок до площадки, камень снова уходил под глину, и шагов двадцать пять съезд шёл по ней. С площадки на съезд стекала вода, и эта вставка была мокрой насквозь.

Я прошёл её со щупом. Камень лежал везде, на ладонь под грязью, и проваливаться здесь было некуда. Зато сапог на уклоне уезжал назад по мокрой глине, и я дважды упёрся щупом, чтобы не сесть. Выше вставки съезд снова шёл по голому камню до самой площадки.

Зотову я велел натаскать из канавы плитняка и мелкого щебня и накидать в колеи на вставке, под колёса. Они носили его охапками, прижимая к животу, и высыпали в колеи. Порядок машин я не менял.

— Левыми к стенке, — сказал Нефёдов, трогаясь. — Не вставать.

Его машина прошла вставку тяжело, но без остановки. Прицеп мотнуло к краю, и он выправился. Наверху Нефёдов отвёл машину в глубину площадки.

Рудин пошёл на первой. На середине вставки задние колёса у него провернулись, и машина замерла. Рудин не прибавил газа. Колёса нашли щебень, и машина поползла дальше, наверх.

Галкин вёл слесарную на пониженной. Задние колёса у неё буксовали почти всю вставку: будка ползла, замирала, снова ползла. Галкин держал газ ровно, не дёргая. На камень она выползла шагом, а за ней на вставке остались две гладкие блестящие борозды. Щебень в них ушёл в глину.

Тягач полез за ней. Под ним глина поехала в стороны, но камень держал. Гул редуктора я слышал сквозь мотор всю вставку: он поднялся выше и не опускался. Наверху Дроздов отвёл тягач в сторону от съезда, встал и вылез. Ладонь на корпусе он держал долго.

— Живой, — крикнул он вниз.

Корнеев поднялся на камень выше вставки и встал лицом к будке. Тюрин включил пониженную и тронул. Будка въехала на вставку передними колёсами, потом задними. Задние легли в борозды, которые оставили слесарная и тягач. Шагов десять она шла. Потом задние колёса провернулись раз, другой, и будка встала. Колёса крутились на месте, глина летела из-под них назад, мне в лицо и на шинель. Задок будки поехал вправо, к краю, на ладонь.

Тюрин сбросил газ. Будка откатилась назад на полметра, и он снова дал газ, резче. Колёса взвыли в бороздах, глина полетела веером, и задок сполз к краю ещё на ладонь.

— Стой! — Я пошёл к нему вверх по полосе, придерживаясь правой рукой за стенку. — Тюрин, стой! Газ сбрось!

Тюрин сбросил. Мотор заурчал на малых оборотах. Будка стояла.

Я присел у задних колёс и сунул щуп в борозду под колесо. Камень был там же, где я нащупал его перед подъёмом: на ладонь. Колёса дорыли до него и крутились теперь по голой плите, мокрой и скользкой от глины. Проваливаться будке было некуда. Выйти самой — тоже.

Корнеев спустился ко мне и присел рядом. Он глянул на колесо, на край, до которого от правого заднего оставалось шага три, потом на будку.

— Сидим, — сказал он. — Задницей на мыле. Ещё раз газанёт — поедет к краю вместе со станком.

— Больше не пробуем. — Я встал. — Тюрин! Ручной тормоз. Передачу не выключай, мотор глуши. Зотов, клинья под задние. С обеих сторон.

Тюрин заглушил мотор. На подъёме стало тихо, и снизу, с полки, донеслись моторы на малых оборотах: там стояли все, кому ещё только предстояло сюда подняться. Зотов с клиньями пополз под задок, в глину, на коленях.

Я оглянулся вниз. Первая майорская ждала у подножия съезда и на подъём за токарной не полезла: будку не подпирать её шофёру было сказано ещё вчера. Поедь токарная назад всерьёз, она поехала бы по пустому съезду, а не ему в радиатор.

Я поднялся по полосе у стенки на площадку. Кто успел подняться, отогнал машину в глубину, к дальнему краю, и выход со съезда был свободен. Ветрова уже стояла у прицепа Нефёдова и щупала брезент над генератором. Тягач стоял сбоку от съезда, мотор его работал. Климов возился у лебёдки.

Площадка у верха съезда была голым камнем, с травой в трещинах. Левее, у стенки, лежали остатки дощатого настила, серые, в дырах. Я пошёл от верхнего края вставки по оси съезда на площадку, втыкая щуп через шаг. Камень под травой шёл на палец, сплошной, без трещин поперёк. У настила щуп пробил доску насквозь и ушёл в труху, и туда я больше не совался. Правее оси камень уступом спускался к краю площадки.

Один из Зотовых ремонтников взбежал на площадку, схватился за крюк троса на лебёдке и потянул его к съезду.

— Положи, — сказал Климов, не повышая голоса. — Трос не трогать, пока капитан не скажет, откуда тянуть.

Парень положил крюк и отступил.

Дроздов подошёл и встал рядом со мной у верха съезда. Внизу, на вставке, стояла токарная, у её задних колёс копошился Зотов. Дальше, по всей полке, до поворота, стояла колонна.

— Семь километров, — сказал Дроздов.

Дальше он молчал.

До последнего подъёма колонна дошла своим ходом, и трос с тягача за всю дорогу не снимали ни разу. Но у всех, кто ждал внизу, дорога наверх была одна — та, на которой стояла токарная. Токарную надо было вытянуть сюда, на камень площадки, иначе за ней не пройдёт никто.