Рассвет догорающих писем

Часть первая. Шахматы

Наш разговор напоминал долгую шахматную партию, начатую легким и свежим утром, а завершающуюся густой и пьяной ночью.

Ее тонкие пальцы с ногтями цвета спелой вишни всегда аккуратно двигали фигуры, порой, заставляя их за миг до завершения хода зависать над черно-белым полем. За этой невесомой, еле читаемой паузой скрывались взвешенность решений и готовность к последствиям. Каждый ход, каждое построение фигур, каждый щелчок по кнопке часов служил важным элементом в узоре игры, характерным лишь для нее.

Моя игра казалась мне самому грубой и прямолинейной. Возможно, я просто бросал в атаку все, чем обладал. Порой я ронял свои фигуры, пытался ходить конем, словно ладьей. Смущался от собственной неуклюжести, по мере возможности исправляя ошибки.

И, тем не менее, мы играем на одной доске, совершаем ходы в четко установленном порядке. И каждая упавшая с поля фигура приближает нас к неминуемой развязке.

Вот моих цветов на поле больше, однако, ее построение безупречно. У меня в запасе имеются варианты, она читает меня на три хода вперед. Я боюсь ошибиться, она спокойна и иронична.

Однако, за шелестом бархата по лакированной дощечке, за щелчками таймера, за удлиняющимися тенями от фигур, я боюсь упустить главный вопрос идущей игры.

Я не знаю, чего я больше желаю – выиграть партию, или играть дальше?

Я не знаю, чего больше боюсь – закончить партию, или превратить ее в рутину?

Ее тонкие пальцы с ногтями цвета спелой вишни мягко приподняли коня за деревянную гриву, чуть покачали над черно-белым ристалищем, передвинули на новое место. Из-под палантина волос насмешливо блеснули глаза, с интересом разглядывая меня.

Я улыбнулся в ответ, делая вид, что все давно продумал. Протянул руку, взял выбранную фигуру.

Мой ход!

Часть вторая. Письменный стол

Передо мною, на тяжелой щербатой столешнице, лежит перетянутая лохматой бечевой стопка писем. Стопка крайне небольшая, подобные обычно томятся в низеньких сигарных коробочках, вместе с деловыми бумагами и счетами.

Но эти письма всегда хранились обособленно, скованные перекрестием тонких нитей и уложенные в дальний, тщательно запираемый ящик бюро. Благодаря этому они не рассыпались, не затерялись, сохранив нужный порядок. Это было важно, как и иллюзия того, что бечева, ящик и замок смогут удержать содержимое сложенных листов в отведенных им пределах.

Теплый весенний ветер качнул край ажурного тюля, донес запах полевых трав и сухой стрекот кузнечиков. Я мазнул взглядом изумрудную пастораль по ту сторону приоткрытого окна, вновь опустил глаза на стопку.

Нет, ни бечева, ни бумажные одежды, ни даже толстые стены самых крепких сейфов не способны удержать летучий эфир образов и смыслов, это ментальное облако рано или поздно настигало меня, как бы далеко я не пытался бежать.

Так аромат из пекарни находит голодного бродягу, заставляя жадно втягивать воздух и тянуться к источнику запаха.

Так едкая кислота прожигает металл, уничтожая все на своем пути.

Эта стопка на столе до краев наполнена ароматом и кислотой. Это - коктейль «Галатея», я хочу испить его вновь. И в последний раз, я дал себе зарок. После чего я доверю письма самому надежному палачу — огню, дремлющему в глубине раскрытой печи.

Я глубоко вздохнул, ощущая нервную дрожь в груди. Потянул за длинный хвостик узла.

Веревочные путы пали. Одним движением, словно гадалка карты Таро, я разложил письма по столу. Сложил руки перед собой, рассматривая пока что немых оппонентов.

Пять писем. Пять цветов. Пять слов. Они лежат в нужном порядке, их невозможно переложить, невозможно убрать хоть один элемент. В таком виде они — магическая формула, хрустальный шар, рисунок созвездия.

Хронологическое пятикнижие моей зависимости.

Первый конверт цвета нежного зеленого чая. Он самый старый, но самый аккуратный, лишь на уголках распался бахромой. Слово на нем выведено тонким стилусом, буквы неуверенные, но старательные. Если очень захотеть, то можно уловить исходящий от конверта не аромат, но его отголоски, нечто чистое, хрупкое, трепетное.

Второй конверт цвета розовой лаванды. На плотной бумаге видны небольшие заломы, словно кто-то в нерешительности нечаянно смял письмо. Слово на лицевой стороне длинное, с излишне вычурными завитками и хвостиками. И запах более явственный, сладкий, приветливый.

Третий конверт цвета зрелого граната. Его наполнение самое обильное, он распух почти до предела, напоминал приглашающие к поцелую губы, ком вскипевшей крови, вырванное из груди сердце. Слово на конверте короткое, размашистое, яркое и яростное. Буквы вдавлены в бумагу с силой, в них больше нет фальшивой каллиграфии и надуманного изящества. И запах, плотный, дурманящий, будоражащий.

Четвертый конверт черный. Ему досталось больше всех, тонкая бумажная кожица обожжена, прорвана и разметана, оголяя такое же обезображенное содержимое. Поверх пятен и дыр — криво зачеркнутые слова, прыгающие острыми углами оголенного нерва. От конверта удушливо смердит, как от сырого дыма или горящей черной смолы.

Последний, пятый конверт цвета свинца. Углы замяты, поверхность исцарапана и потерта, будто его тщательно, но безуспешно старались скрыть подальше от глаз. Однако надорванный треугольный клапан говорит, что к письму обращались чаще, чем хотели. Слово на конверте еле различимо, буквы печатные и безликие. И никакого запаха, абсолютное серое ничто.

Пять конвертов лежат передо мной. Пять спиральных витков моей вавилонской башни, выстроенной вслед взлетающей к небесам птицы.

Я посмотрел на печь — огонь лениво обвил сухое полено, медленно и неотвратимо пожирая трескающиеся волокна, набирая силу.

Что ж, теперь все готово к последней встрече с Ней.

Я чуть помедлил, собираясь с духом. Наконец, решительно протянул руку, взял первый конверт.

Часть третья. Письмо цвета зеленого чая

Влюбленность

Письмо цвета зеленого чая

Звуки за окном медленно угасали, успокаивались. Тянущееся к горизонту солнце заливало изумрудный мир медовыми тенями, превращая мой дом в мягкую каплю янтаря.

Я вдохнул полной грудью теплый, цветочный воздух, закрыл глаза. Постарался запечатлеть этот момент, добавив его в коллекцию своей памяти.

В моих руках конверт цвета светлого зеленого чая, он такой же деликатный, тонкий, будто бархатистая кожица лепестка. Я извлек из него письмо на бумаге хрустящей белизны, словно охваченный морозом первый снег. Могло создаться впечатление, что письма никогда не касались, что оно хранилось под стеклянным колпаком, однако это было не так. Это письмо я перечитывал часто, пробегая взглядом по ровным спокойным строчкам с аккуратными округлыми буквами.

Вот совсем как сейчас.

«Здравствуй.

Говорят, что Вселенная не терпит пустоты. Что в ней ничего не происходит случайно, но, вместе с тем, возможно абсолютно всё. Что ж, в таком случае у всех нас есть хорошие шансы воплотить любые свои мечты.

И есть хорошие шансы, что, наконец, появишься ты.

Что я могу рассказать про тебя? Какой ты должна быть? Это очень сложный вопрос, хотя твой образ и черты создавались в моих фантазиях с самого детства. Я помню, как был поражен волшебным изяществом и неуловимой таинственностью танцовщиц с картины Дега. Как мечтал познакомиться с хрупкой и озорной Дениз из «Небесных ласточек». Как дружил с дерзкой и задорной героиней книг Линдгрен, как путешествовал с любопытной и обаятельной Алисой. С годами менялся мир, я сам, но никуда не исчезали твои большие, красивые глаза, пенящиеся, словно вода на стремнине, кудри, утонченность и обворожительность. Красота и чистота. Смелость и верность. Ум и доброта.

Однако, время шло, а ты все не появлялась. Так почему бы тебе не сделать это сегодня? Разве, Вселенной есть разница, в какой именно момент сотворить очередное чудо?

Поэтому, пусть это будет сегодня. К примеру, я повстречаю тебя на улице. Или, нет, мы с тобой встретимся в лесу, у костра…

Нет, пусть это лучше будет на какой-нибудь праздник, камерный, домашний, но в меру шумный и веселый!

Ведь тебе, Вселенная, такое вполне под силу?

* * *

Это был канун нового тысячелетия. Мы с товарищем приехали в тот загородный дом уже затемно, когда большая часть гостей собралась в небольшой, но просторной гостиной. Присутствующих было немного, почти всех я знал, кроме одного уже пьяненького кадета, некоего иностранца в шарфе, и девушек, которые, обмениваясь с присутствующими шутками, накрывали длинный праздничный стол.

Нас представили, предложили вина. Вечер плавно перетек в веселое застолье, где стало шумно, кто-то постоянно что-то рассказывал, кто-то подпевал музыкантам. Тянулись друг к другу бокалы, встречались и пересекались взгляды, улыбки грели сердца.

Мне нравилась эта компания, нравилась эта атмосфера!

А еще мне понравилась одна девушка, сидящая во главе стола. Рыжая, смешливая, в забавном комбинезоне. Мы с ней почти не говорили, лишь обменивались фразами, но она сама собой притягивала мое внимание.

После полуночи планировалась театрализованная программа, но, оказалось, что на одну из важных ролей не нашлось актера. Что ж, я был не прочь поучаствовать в дружеском капустнике, согласился занять место отсутствующего комедианта. И, вот совпадение, мне выпало играть на пару с этой рыжеволосой девчонкой!

Облачаться в костюмы нам пришлось в узкой и темной каморке. Запутавшись в непомерном бордовом халате, я в какой-то момент замешкался, не успел отвернуться, и, когда моя соратница по сцене сбросила комбинезон, я увидел изгиб бедра и изящную ногу с маленькими пальчиками. Помню, как мое лицо вспыхнуло, и я запутался еще больше, костеря себя за такую косолапость.

Благодаря небеса за деликатный миг.

Представление прошло замечательно! Несмотря на необходимость импровизировать, мы, будто давно играли эти роли, дополняли и поддерживали друг друга, обменивались легкими колкостями и веселя остальных гостей.

Потом были конкурсы, шарады, песни и танцы. Я, освободившийся от сценического образа, вместе с остальными веселился, запускал фейерверки и пил вино.

Так продолжалось до поздней ночи, пока усталость не разогнала гостей по спальням. В гостиной нас осталось трое – мы с товарищем, да пьяненький кадет, который невесть откуда принес бутылку шампанского. Стихла музыка, замолкли разговоры. Дом погрузился в сонную тишину, лишь огонь щелкал поленьями, да чуть слышно булькало игристое вино, когда мы поочередно прикладывались к бутылке.

Я сидел, закутавшись в теплый плед, и наблюдал, как за окном медленно падают крупные пушистые снежинки. Это был момент истинного умиротворения, полной гармонии души и тела.

А еще это был момент, когда я понял, что все это время Ты была рядом.

Это не было чем-то пронзительным, о чем пишут поэты. Не было озарения или вспышки. О нет, это походило на тот самый снег, который медленно, но уверенно покрывал собой всю землю. Так дети складывают единую картину из разрозненных деталей, так художник пишет огромное полотно маленькими мазками.

Твой образ сложился в моей голове незаметно, но прочно. Я просто в какой-то момент поймал себя на том, что постоянно возвращаюсь к тебе в мыслях. Что память услужливо предлагает мне твой смех, твою улыбку, движения, взгляд и водопад огненных волос. И от этих воспоминаний мне отчего-то трепетно и хорошо.

Любовь ли это? Я пока не знаю. Ты и похожа на ту, о которой я просил у Вселенной, и не похожа. Я так мало знаю тебя, я так мало знаю о тебе. Я даже не ведаю, увидимся ли мы еще раз. Мне бы очень этого хотелось.

Потому что, мне кажется, я тоже тебе понравился.

Тогда я решил написать тебе письмо, банальный и старомодный способ. Я всегда лучше обращался с пером. Надеюсь, тебя заинтересует мое послание. А начну я его так:

«Здравствуй. Я – один из твоих знакомых, и вряд ли ты меня помнишь. Тем не менее, позволь представиться. Потому что я хочу сказать тебе нечто очень важное…»

Я с оторвался от строк, бегущих по белоснежной, похожей на первый снег бумаге. В моей груди упруго и горячо бьется сердце, на губах застыла глупая, наивная улыбка. Так бывает каждый раз, когда я читаю письмо конверта цвета зеленого чая.

Я сложил лист, убрал в конверт, на лицевой стороне которого аккуратно выведено слово «Влюбленность». Нежно погладил шелковистую бумагу. Осторожно, словно хрупкую реликвию, положил письмо в огонь.

День за окном почти угас, лишь по зубчатой линии далекого леса протянулась алая линия позднего заката.

Я потянулся к следующему конверту.

Часть четвертая. Письмо цвета розовой лаванды

Романтика

Письмо цвета розовой лаванды

Вечер за окном засеребрился черным горностаем, пугливо затрещал одинокий сверчок. Тюль покачнулся от наползающей с полей прохлады.

Я взял конверт цвета розовой лаванды, покрутил в пальцах. Плотный, чуть смятый по краям, но видно, что случайно. От бумаги пахнет приятно, смесью цветов и шампанского. Надпись конкретная, прямо в центре – «Романтика», излишне вычурная, буквы буквально нарисованы.

Я достал письмо, придвинулся ближе к лампе. Налил белого вина и принялся читать.

«Она не сказала «Нет»! Сказала, что в ее жизни сложный период, что у нее кто-то есть, что нужно закончить учебу, но она не сказала «Нет»! Конечно, Вселенная, я понял твой замысел – дать мне насладиться этой игрой, а не выдав приз сразу. Хороший ход, аплодирую! Это действительно чудесно.

Она такая неземная! Такая замечательная! Она - нечто новое в моей жизни! И я больше не сомневаюсь – я влюбился в нее! Да, вот так вот легко. А разве не в этом смысл сюжета?

Она ответила на мое письмо. Не сразу – еще был вечер в гостях у подруги, где мы играли в какую-то игру, и я шептал ей что-то на ухо, окунаясь лицом в теплые локоны цвета раскаленной меди. Она была совсем близко, я почти касался губами ее уха. О, это было здорово!

После от нее пришел ответ – вот он, лежит передо мной, я выучил его будто гимн. Она пишет, что ее на самом деле не существует, что она – лишь плод моего воображения. Я улыбаюсь – это лишь милая ложь.

Могу заявить вполне ответственно – я нравлюсь ей. Мы постоянно звоним друг другу, общаемся до глубокой ночи, болтая обо всем на свете. Я засыпаю с улыбкой, просыпаюсь с надеждой. Она обнимает меня при встрече, я пытаюсь вобрать ее тепла как можно больше.

Она сказала, что не может не звонить мне. Сказала, что так, как мне, не доверяет больше никому. Что я, наверное, такой один.

Боже, у меня захватывает дух от этих слов!

Я засиживаюсь у нее дома, бесстыже любуясь каждым ее шагом, жестом, взглядом. Она знает об этом, как и знает, что эффектна и желанна. И это здОрово! Когда мы гуляем под руку, я откровенно красуюсь, зная, что никто не может пропустить лисий разлет волос, стройные ноги под тонким шелком, прямой взгляд прекрасных глаз моей спутницы

Но я беру от нее не только внешность и общение. Она меняет меня, делает лучше. Исподволь, как бы предлагая – и я благодарен ей, я действительно ощущаю, что мне хочется быть таким, каким меня видит она.

Я становлюсь таким, каким мне самому давно хотелось быть!

Она познакомила меня с потрясающими людьми – архитекторами, историками и танцорами. Я начал интересоваться изящными искусствами, музыкой, литературой. Я начал обращать внимание на то, что говорю, я начал думать, что делаю. Я перехожу на иные рельсы, эти метаморфозы поражают меня!

Когда я болел, она навещала меня. Когда оставался один, кормила меня. Дарила мне уникальные подарки, писала мне стихи, была доброй и отзывчивой. Рассказывала, что тот, другой, с ней плохо обращается, что она несчастлива с ним.

Сказала, что попала от меня в зависимость.

Так пролетел год, великолепная эпоха романтики!

Сегодня она опять не сказала мне «Нет». Сказала, что ничего не может сказать наверняка, что у нее все еще есть другой, что впереди еще два года сложной учебы в непривычных стенах. Но не сказала «Нет!».

Это вселяет в меня надежду! Ведь все идет так, как надо, верно? Что может случиться? Стоит лишь подождать, еще немного. У нас же так все хорошо складывается! Мы просто не может друг без друга!

Я не могу без нее. Поэтому, буду ждать, сколько нужно.

Ведь ты не сказала «Нет»!»

Я отставил пустой бокал, некоторое время смотрел в темноту за окном, где, словно дым от костра, таяли образы из письма. Хмыкнул, с улыбкой качая головой. Сложил письмо в конверт и положил письмо в печь. На сей раз не отвернулся, долго смотрел, как огонь пожирает бумагу цвета розовой лаванды.

Прежде, чем взять новый конверт, налил себе темного и густого битера в бокал.

Следующее письмо носило имя «Страсть».

Часть пятая. Письмо цвета спелого граната

Страсть

Письмо цвета спелого граната

Я пью битер, и долгая сладкая капля обжигает мое горло. На губах остается липкий горьковатый привкус, плотный напиток оставляет на бокале полупрозрачные следы-медузы.

За окном полночь. Возле лампы вьется мохнатый мотылек, глупо стучась о раскаленные грани. Должна бы подняться луна, но ее не видно из-за черных спин деревьев, подступивших, кажется, к самому окну.

Я беру конверт цвета спелого граната, и он буквально лопается в моих руках, застилает стол исписанными размашистым почерком листами. Я сгребаю письма ладонью в кучу, вдыхая исходящий от них терпкий и дурманящий аромат. Беру верхний лист, начиная читать, прислонив бокал к виску.

«Она так и не сказала «Да»! Я танцую это гребанное танго почти два года, но она так и не сказала мне «Да!»! Это какая-то русская рулетка, в которой я пытаюсь застрелиться, но патроны сплошь холостые!

Я буквально сгораю заживо!

Мы все также близки, наши беседы по-прежнему продолжительны и интересны. Но за это время я так и не продвинулся дальше! Черт возьми, за эти два года я все еще «просто хороший парень»!

Я днями и ночами возле нее. Я помогаю ей в любом деле, я являюсь по первому зову. Я внимателен, чуток, заботлив. Я бреду от нее темными подворотнями, в дождь и снег, готовый в любом миг вернуться. Я пишу ей проникновенные письма, я часами жду ее в маленькой беседке под окнами.

Я готов делать это всю оставшуюся жизнь.

Но я не хочу быть просто полезной привычкой!

Я люблю ее! Люблю так, как никого никогда не любил! Это не просто сильное чувство, это – страсть, всепоглощающая, словно лесной пожар! У меня больше нет «меня», у меня есть лишь она. Она – моя жизнь, мой разум, мое время!

Я хочу быть с ней всегда. Но не просто быть…

Я хочу ее! Это бесстыжее вожделение, до зубовного скрежета, но я ничего не могу с этим поделать.

Мир начинает качаться, когда она проходит мимо в легком домашнем халатике, и я могу видеть ее восхитительные ноги и верх груди. Порой, мы ложимся спать вместе, тогда я не смыкаю глаз до утра, находясь на границе между желанием и безумием! Пока она спит, я, словно вор, позволяю себе чуть больше, скользя пальцами по ее телу, касаясь губами ее шеи с мягким пушком золотистых волос, целуя ее губы, ощущая ее тепло там, где готов вот-вот взорваться!

В такие моменты я, как никогда, хочу перейти черту. Хочу нарушить свое обещание, послать к чертям условности и правила!

Никто не знает чего мне стоит сдерживать себя. Никто не знает как мне бесконечно холодно и одиноко по утрам, когда она уходит.

Я - тень, ожидающая захода солнца. Но, как и тень, я бесплотен и эфемерен.

Она ничего не знает о моих муках.

Будь ты проклята, Вселенная! Будь ты проклята за такие испытания!

Ее избранник – тот самый иностранец в шарфе, которого я видел на празднике в канун тысячелетия. Он красив и улыбчив. Он приезжает к ней, и тогда мы сидим втроем – он, она и тень. Когда он ласкает ее, я ухожу. Когда я нахожу в коридоре презерватив, мне хочется убить его.

Иногда она улетает на его родину. Тень провожает ее до трапа, корчась, когда взлетающий самолет разрывает зацепившуюся за крыло душу. В одиночестве возвращается обратно, чтобы ждать возле пустого дома.

Друзья презирают меня. Друзья смеются надо мной. Тень молчит.

Когда она возвращается, то раздражена и молчалива. Ей больше не нравится тот, кто эти два года был рядом, он стал хмурым и колючим. Она больше не звонит ему, не пишет писем и стихов. Она тоже отчего-то несчастлива, вокруг нее ходят тучи. Она плачет по ночам, ей больно.

Тень ничего не может сделать. Тень истлела.

Однако, это все в прошлом! Сегодня она сказала, что свободна! Что иностранец покинул ее жизнь, что отныне все будет иначе! Правда, она пока не готова к новым отношениям. Нужно немного подождать.

Я соглашаюсь. Смотрю на ее слезы, глажу ее теплые волосы, а в душе ликую. Ведь я сдержал слово, доказал, что мне можно доверять, что я достоин приза! Я буду с ней! Наконец-то я буду с ней не просто тенью, а полностью!

Что может пойти не так?

Что, Вселенная, видимо, несмотря на твои насмешки, я все же дотанцую это танго?»

Я долго смотрю на последнюю строчку. Я переворачиваю бокал и выливаю остатки битера на бумагу. Жгучий сироп падает на буквы, отчего те искажаются, расплываются уродливыми медузами. Я беру письма из конверта цвета зрелого граната в горсть и бросаю их в огонь. Пока огонь с жадным треском уничтожает письма, я убираю в ящик стола битер, достаю бутылку водки.

Следующее письмо черного цвета.

Часть шестая. Чёрное письмо

Смерть

Черное письмо

Я беру конверт черного цвета. Он хрустит и ломается, оставляет на пальцах маслянистую копоть. От бумаги тянет дымом, удушливым и едким. Я морщусь, залпом выпиваю рюмку водки, словно та способна оградить меня от ядовитых миазмов.

За окном колышется глухая полуночная тьма. Мне неприятно, за мной словно наблюдают жадным липким взглядом.

Конверт разъезжается под пальцами, в прорехах видны пляшущие буквы. Я поддеваю уголок, и в ворохе пепельных чешуек на стол выпадает несколько листков. Мятых, драных, на разной бумаге, с подпалинами, выдранные «с мясом». От них веет таким отчаянием и страхом, что я не сразу решаюсь приступить к чтению. Выпиваю еще стопку водки. В ушах начинает шуметь, а письма превращаются в покрытое рвами и траншеями поле боя.

Я беру себя в руки. Я поднимаю листки друг за другом, вчитываюсь в короткие отрывки.

«Ливень дробью стучит по доспехам и шлему, стекает с поникшего плюмажа. Грязь с чавканьем проминается под заключенными в металл пальцами. Я стараюсь подняться, но размокшая земля предательски ускользает. Черная жижа оседает грязными хлопьями на моих некогда белых, а теперь искореженных и пробитых доспехах. Вода с небес заливает мое лицо.

Он стоит надо мной, новый герой, рыцарь в сияющей броне. Свежий, сильный, вступивший в битву уже после того, как я посчитал, что победил.

Стоило мне отбросить щит, он ударил в спину.

Видимо, в любви нет передышек. Как и нет друзей.

Мой бывший товарищ, поддерживающий в трудную минуту, задумчиво барабанит пальцами по древку окровавленного копья.

- Ну, что? - его голос долетает словно с того света. - Давай поговорим?

Я, собрав волю в кулак, поднимаюсь на локтях, выдираю тело из липкой грязи. Рукой пытаюсь найти выпавший меч.

- Я знаю, ты проделал долгий путь, - продолжает говорить мой новый враг. - Это достойно уважения, бесспорно. Но, понимаешь, дело вот в чем...

Он все говорит и говорит, каждое его слово – спица в мою голову.

Я молчу, еле различая сквозь кровавую пелену прекрасный замок за его спиной. Замок, в котором живет она, единственная путеводная звезда всей моей жизни. До которого я так и не дошел, совершив путешествие длиною в три года.

- Мы с ней уже все решили, - продолжает мой враг. – Мы уже встречаемся. А что до тебя… Ну, она сказала, что ты всего лишь друг, не больше. Видишь? Я честен с тобой, я спросил у нее про твои шансы. Что ж, их нет. Так что, считай, я тебя просто освобождаю от всего этого. Еще спасибо скажешь.

Я, наконец, нащупываю рукоять меча и делаю выпад. Но мои силы истощены, я лишь царапаю его латы.

Мой бывший товарищ отпрыгивает назад, выставляя копье. Его голос змеиться из-под железной маски:

- Она сказала, что ты сдал ее без боя. Что так и думала. Что ты слабый, прагматичный и нудный. А ей нужен такой, как я!

Я не слушаю его речи. Я смотрю на красивые крылья над далеким замком.

Враг замечает это, перегораживает путь. Смеется, собираясь уходить.

Жизнь почти покинула меня, и я ложусь в сырую грязь, чувствуя, как немеет закованное в броню тело.

- Ты не сказал главного, - шепчу, глядя в затягивающееся мглой небо.

- Не сказал что?

- Ты так и не сказал, что любишь ее.

Свет меркнет. Через дыру в груди из меня уходит душа»

«Я. Не могу. Дышать»

«Ты боли не чувствуешь,

Чувствуешь стук,

Ты слышишь не сердце,

А лишь его звук!»

«Глупец! Какой же я наивный глупец! Как мог я на что-то рассчитывать? Урод! Пустышка! Никчемная тварь! Нахер никому не нужный со своей любовью! Нахер никому не сдавшийся со своей нежностью, письмами, дружбой и душевным трепетом! Три года ты думаешь, что нужен, что тебя ценят, что без тебя не могут! А потом вот так просто все это рвут… Не рвут, нет! Рвут по ниткам, долго. Здесь просто раз – и отрезали! И будто не было ничего! Будто тебя никогда не существовало в ее жизни! Ни слов, ни фраз, ни взглядов, ни улыбки. Все эти дни, ночи, недели, месяцы… Это насколько же я плох, что все это можно разом отодвинуть, забыть? Раз – и пустота! Раз – и лишь могильная плита из глупых и наивных писем! Видимо, так выглядит смерть и забвение!»

«Ночь нескончаема, ночь на улице, в комнате, во мне. Хватает липкими пальцами и утаскивает в бездну, оплетая, словно паук паутиной.

Комната, похожая на огромную пустую коробку. В углу, скрючившись над огоньком, сидит бледное худое существо, лихорадочно выплескивая буквы на лист бумаги.

Комната полна ваты тишины. Она давит, она забивает легкие. Комната словно плывет в вакууме, все за ее пределами мертво. Стене нереальны, они колышутся зыбучими песками, выпирая разодранными криком лицами. Крики безмолвны, но от них что-то болит в груди, сжимается, брызжет соком.

Я не хочу писать эти строки. Я умру, если не буду писать эти строки. Если я не выплесну все из себя, к утру меня не станет.

Я ищу спасения в этих строках.

Я отворачиваюсь от лиц на стенах. Я вжимаю голову в плечи¸ когда над моим плечом начинает хохотать Дьявол.

«Чувствуешь пустоту?» - шепчет он. – «Понимаешь, откуда она? Знаешь, как можно все это закончить?»

И лишь мысли в голове, одинокие и отчаявшиеся: «Держись! Держись!».

Они бьются о череп изнутри, они теряют перья. Их надолго не хватит.

Нужно срочно отвлечься! Нужно выйти на улицу. Улыбнуться прохожим.

Выхожу. Иду, улыбаюсь. Но то не улыбка – оскал.

На улице ночь. Светит солнце, но это ночь. Тьма изливается из меня, захлестывает волнами все вокруг. Эта бездна теперь всегда со мной, она не отпустит меня.

Но надо быть сильнее! Я не хочу умирать!

Но теперь я – кукла без души, шагающий манекен. Я опустошен и у меня ничего не болит. Мне никак. Мне ровно, мне плевать. Я улыбаюсь.

Меня здесь больше нет».

«Здесь была она. И здесь была она. Вот сюда я тоже поместил ее. Это я делал ради нее, и вот это тоже. Да, посмотрите, красиво? Да, это о ней. И для нее. Здесь все о ней и для нее. Да, это я, но во мне – она. Была. Теперь нет. Теперь я – гниющий, никому не нужный подвал».

«Душа, затаив дыхание, пытается тайком вернуться ко мне. Она пробирается в мои сны, а я мечусь на кровати, сжимая зубы от боли. Душа хочет излечиться или умереть, она больше не может выносить этот ад. Несущийся в безумие разум все еще пытается ей помочь, и я плачу от злости. Я выдираю из груди своих демонов. Я начинаю бой»

«Я – слепец, которого бросили умирать в пустыне»

«Ночь в пустом отеле. Я смотрю ей вслед, я вижу, как она уходит навсегда. Стук ее каблуков отражается от зеленого бархата стен, красивая фигура еле заметна в полумраке. Я хочу крикнуть ей вслед, но не могу. Я хочу в последний раз увидеть ее глаза, но она не оборачивается.

Я смотрю до тех пор, пока она не исчезает за углом. Тогда я отступаю в свою клетку, запираю дверь.

Чтобы она больше никогда не вернулась.

Сползаю по стене на пол, босыми ногами ощущая грубый ворс ковра. Бросаю взгляд на смятую постель, складки белья напоминают изломанный горными хребтами рельеф чужой планеты, покрытый отливающими синевой снегами.

Здесь хотели изнасиловать мою Любовь.

Рука натыкается на недопитую бутылку. Делаю глоток, другой. Давлюсь, но снова пью.

В ушах пульсом отдаются ее шаги.

Все три года моя Любовь росла вместе со мной, превращаясь из нежного стебля в прекрасный цветок. Почва казалась благородной и симпатичной, климат теплым и приветливым. Она – это лучшее, что я когда-либо создавал! Я хотел для нее чуда, солнца и света!

А сегодня чужак хотел взять мою Любовь силой, оставляя синяки на шее и груди. Хотел насиловать ее, прижав к кровати и капая слюной из перекошенного рта на ее прекрасное лицо.

Я не дал ему сделать это. Я ударил первым.

Он и так не оставил мне ничего. Я не позволю ему надругаться над последним, что у меня осталось.

Бутылка упала на пол, толчками выплескивая содержимое на ковер, словно уродливый извергающийся член.

Я закрываю лицо руками. Я кричу в собственные ладони.

Моя Любовь стоит по ту сторону окна, черный силуэт под зонтом. Она не хочет уходить, она знает, что без нее я умру.

Но я не позову ее обратно. Не отопру дверь, не впущу в дом. Я устал быть мухой в янтаре. Я устал быть без вины виноватым, устал затравлено ждать перемен.

Лучше смерть, чем холод и пустота.

Когда моя Любовь ушла, я раскрыл окно, ступил на мокрый подоконник. Снизу на меня холодно смотрел далекий асфальт.

Без своей Любви я лишь пустой глиняный голем. Мой мир – туман, рождающий чудовищ. Когда-то он был наполнен радостью и смехом, уютом и теплом. Он был иным, пока моя Любовь была со мной. Но я не могу оставлять ее еще.

Я больше никому не позволю ее насиловать!

Я закрываю глаза и прыгаю вниз.

Я разбиваюсь вдребезги как пустой кувшин.

Я

Умер»

Листки сменяют друг друга, но слова в них словно в адском хороводе, кружат одну и ту же мантру: «Боль, страх, пустота, мрак, отчаяние» - и по новой, опять, снова и снова. Я перекладываю не просто письма, я перекладываю дни, ночи, слившиеся в один бесконечный кошмар. В конце концов, я не выдерживаю, хватаю ломающиеся листочки, словно именно они источники головной боли, рези в груди и комка в глотке. Я швыряю их в печь, вбивая их туда кулаками, грохаю стальной створкой. Бросаю пустую бутылку водки в окно, в ждущих по ту сторону тварей.

Долго прихожу в себя, уронив голову на руки. Наконец, заставляю себя выпрямиться. Вытираю рукавом мокрое лицо. С содроганием смотрю на стол.

Осталось последнее письмо. Серое.

Часть седьмая. Письмо цвета свинца

Слово

Письмо цвета свинца

Предрассветная зарница медленно, но неуклонно превращала черноту за окном в матовую дымку. Тягучий туман выползал из-за далеких деревьев, оповещая о наступлении самого тягучего и изматывающего времени перед первыми солнечными стрелами.

Последний, пятый конверт, цвета тусклого свинца, лежит одиноко прямо в центре стола. Он кажется тяжелым и холодным, как и моя голова после ночного бдения и выпитого алкоголя. Читать его в таком состоянии невыносимо, но я понимаю, что другого шанса уже не будет. Я беру письмо, поддеваю уголок и вытаскиваю простой лист бумаги, сложенный вдвое. Откинувшись в кресле, приступаю к чтению.

«Здравствуй, прекрасная птица!

Именно так я обращался к тебе почти в каждом своем письме. Для меня ты всегда была удивительной, в одиночку рассекающей бесконечную небесную лазурь.

Откуда взялся этот образ? Только ли из-за поэтической возвышенности? Или уже тогда я подсознательно понимал недостижимость объекта обожания?

Из той ямы, в которую я сам же себя и загнал, я выбирался долгие месяцы. Почти полгода липкого, холодного и страшного похмелья. Практически без сна, без желания жить, без желания смотреть дальше собственной боли.

Но время шло, жизнь продолжалась, и я потихоньку начал приходить в себя. Так наркоман покидает клинику — он все еще под воздействием дурманящих разум лекарств, он неуютно щурится от серого дневного света, но уже способен думать о чем-то еще, кроме как о новой дозе.

И, чтобы вновь не сорваться, я должен был полностью убрать тебя из своей головы.

Первый способ показался мне самым действенным — заполнить существование праздным весельем. Тут же образовались товарищи, знающие места и способы удовлетворения подобных потребностей, готовые на всяческие сомнительные авантюры, с жаром представляющие такую жизнь как единственную возможную.

Несколько недель мои дни напоминали пьяную карусель из новых лиц, домов, квартир, улиц и бутылок. Бесконечные застолья, непритязательные разговоры, глупые и пошлые шутки. В какой-то момент я понял, что это нисколько не помогает, что меня тошнит от танцующих на столе полуголых девиц, от сальных рож новых товарищей, от разъедающего вкуса дешевого алкоголя. А, самое главное, все эти пьянки-гулянки совсем не помогали, я в какой-то момент просто проваливался сквозь полотно реальности в темное прошлое, а алкоголь лишь усиливал ощущение горькой утраты.

Говоря по чести, я совсем не горжусь тем периодом. Он даже тогда казался каким-то чужим и неловким, сейчас вообще создается впечатление, словно все происходило не со мной.

Второй способ, которым я воспользовался, принес существенно больше пользы. Я решил, что единственный способ забыть тебя — влюбиться в кого-то другого. Влюбиться по уши, самозабвенно! Благо, чего-чего, а это я умею.

Первой была Наталья, студентка из Мурманска. Миниатюрная, красивая, с большими карими глазами. Любила тяжелый рок, дождь и курить, забравшись с ногами на подоконник.

Разошлись через пару месяцев — я был для нее слишком мрачен, она для меня — не тобой.

Потом была Анна, журналистка с телевидения. Смешливая, с высокой грудью и ямочками на щеках. Любила гулять под звездами, зеленый чай и черно-белые фильмы.

Разошлись через несколько недель — я был для нее «недостаточно душевным», она для меня — не тобой.

Потом была еще одна Наталья, девушка из Киева, с которой вместе работали в Москве. Красивая, умная, рыжая. Расстались спустя полгода — для нее я был не достаточно амбициозен, она для меня — не тобой.

В какой-то момент я понял, что все эти девушки, да вообще любые девушки, на которых я обращал внимание, чем-то, пусть и отдаленно, напоминали мне тебя. Я бессознательно тянулся к узнаваемым чертам, даже к отдельным жестам и оттенкам волос. Ты словно солнечный ожог отпечаталась на моей сетчатке, заслоняя собой остальных.

Поняв это, я перестал специально искать отношений. Просто понадеялся на время.

И время действительно оказалось лучшим доктором. Спустя десятилетие я даже ловил себя на мысли, что вовсе перестал тебя вспоминать. Хотя, забавно – думать о том, что я не думаю о тебе, думая о тебе.

Однако, иногда я все же возвращался к тем трем годам, поделившим мою жизнь на «до» и «после». Так археолог возвращается к древним письменам, стараясь таки постичь их смысл. И, с каждым разом, я преуспевал все больше.

Я понял, что меня стало слишком много в твоей жизни – так много, что я перестал быть объектом интереса, а превратился в сопутствующий объект. Так коллекционер привыкает к новому экспонату, проходя стадии от восторга до обыденного обладания.

Я понял, что был недостаточно настойчив и смел. Что слишком наполнил тобой свой мир. Что вовремя не опознал начало конца.

Но потом я сделал самое главное открытие. Оно оказалось таким откровенным и, одновременно, таким очевидным! Оно лежало на поверхности с самого начала!

Открытие состояло в том, что тебя никогда не существовало на самом деле! Ты, от макушки до мизинцев ног, от цвета волос до предпочтений в еде – плод моей фантазии, моя Галатея, мой «призрак» Соляриса. Я отчаянно нуждался в идеальном образе, в той единственной идее, ради которой хотелось жить. И мое подсознание, мой незримый кукловод и верный слуга, вытянуло из памяти всех героинь, о которых я воздыхал когда-либо, создало из них единую форму, наполнило внутренним содержанием. И явило мне тебя.

Нет ничего сильнее Слова. Слово было первым, Слово станет последним. Познавая Вселенную, человек дает имена силам и явлениям, материи и времени. Не было «грозы», пока человек не назвал ее так. Не было «камня», пока человек не дал ему облик. Черное стало черным, жаркое жарким, острое острым.

Так человек создал вокруг себя мир Слов, натянув имена и определения на изначально безымянные предметы. Захоти человек, то вода бы называлась камнем, а черное – белым.

Поэтому сила Слова велика. Как раньше человек стоял над ним, так теперь Слово определяет сознание и бытие человека. Словом можно убить, покалечить, излечить.

Словом можно создать. Как художник красками создает картины, так люди Словами создают свои собственные миры. У кого-то больше мрачного и плохого, у кого-то – светлого и радостного.

Однако, изначальный мир – един для всех. Он полон безымянных сущностей и сил, которым нет дела до того, как их назвал человек. И, получается, что мы сами придумываем себе Вселенную. Мы сами наполняем свою жизнь иллюзиями, используя для этого те или иные Слова.

Мы сами выдумываем, во что верить и кого любить.

Я сам выдумал тебя. Поэтому, ты стала моим идеалом. Поэтому, ты так легко заполнила всю мою жизнь – ты ее не заполняла, ты ВСЕГДА была в ней.

И именно поэтому я так тяжело и болезненно отрывал тебя от себя – нет ничего сильнее и более стойкого, чем собственная фантазия.

Самое смешное, что ты пыталась сказать мне об этом. Ты писала мне об этом стихотворение. Ты была недоступной птицей в вышине.

Точнее, это я сам пытался предупредить себя. Твои письма написаны моим почерком. Именно я придал тебе образ птицы. Потому что тебя не существует.

И никогда не существовало. Ты – лишь Слово, явление, которому я дал имя, образ и силу. И, зная это, теперь я смогу полностью от тебя освободиться.

Или назвать этим Словом другую Вселенную. Ту, которая меня полюбит.

Поэтому – прощай, моя прекрасная птица. Спасибо за все. Больше мы никогда не встретимся»

Когда я дочитал письмо, за окном совсем рассвело. Сонный жук со стуком приземлился на подоконник, неуклюже заковылял в сторону белой солнечной полосы. Далекие деревья, совсем недавно черные и неприветливые, напитывались зеленью, над полем взлетали стрекозы с блестящими крыльями. Над всем этим голубым куполом поднималось безбрежное чистое небо.

Я сложил письмо, убрал его в конверт. Задумчиво уставился на письмо.

Как странно – нашу историю создают наши воспоминания, такие вот письма, записки, фотографии. Без всего этого нас прошлых не существует, есть лишь конкретные мы.

Мы здесь и сейчас.

Но кто мы без наших историй? Кто мы без этих писем, записок и фотографий? Лишь доски в заборе, забывшие, что когда то были деревьями в лесу.

И, все же, некоторые истории следует отпускать. Они слишком личные, чтобы их рассказывать, слишком сильные, чтобы забыть. Они должны стать кораблем, навсегда ушедшим за горизонт.

Пеплом, покрывшим дно печи.

Я положил письмо в догорающий огонь, прикрыл створку. Поднялся, разминая спину, подошел к окну.

Ее действительно никогда не существовало, той девушки с огненными волосами, которая любила иностранца в шарфе. Мои письма для нее ложились в стол. Ее письма, адресованные мне, действительно были написаны моим же почерком. Я сам не заметил, как забавная игра в воображаемую любовь превратилась в яростное безумие, в войну души и разума. Это был хороший опыт. Это был сильный опыт. Но пора ставить точку, нельзя долго находиться в мире иллюзий.

Ведь и вся эта история – выдумка. Как и я сам.

Часть восьмая. Рассвет

Послесловие

Когда я собрался уходить, потушив печь и допив горький утренний кофе, в дверь неожиданно постучались.

- Кто там? – спросил я удивленно.

Сюда никто никогда не приходил кроме меня. Никто не знал, что я здесь.

- Здравствуйте, - раздался приятный мужской голос. – Я – почтальон. У меня для вас письмо.

Часть девятая. Шахматы

Фигуры падали с доски, безмолвно и безвозвратно. Некоторые опрокидывались вверх ногами, с легким деревянным стуком ударяясь о столешницу. Некоторые триумфально возносились, чтобы заслуженными призами улечься на сукно.

Я смотрю на нее, она смотрит на шахматное поле. Она чувствует мое внимание, потому не спешит делать ход, покачивая ногой в изящной туфельке. Но она лукавит, она давно поняла, что я плохо читаю ее этюды.

Я долгие годы придумывал, как обыграю ее, но так и не стал хорошим игроком. Она легка и иронична, она будто играла всю жизнь.

Вот я вроде бы смог выбрать позицию для кавалерийского броска. Она, до этого играя от обороны, щелчком выдвинула вперед слона. И я ощущаю смешливый ветерок ее взгляда из-под изогнутой линии огненных локонов.

Она разгадала мой замысел? Ее ход – ловушка?

Или одолжение?

Ей нравится Игра. Сделав ход, она отклоняется назад, любуюсь полем боя. Снимая мою фигуру, чуть улыбается, словно сожалея. Когда теряет своего бойца, ноготком оставляет неглубокую засечку на лакированном краю доски, будто в память о совершенном промахе.

О, нет, не в ее характере разыгрывать поддавки! Она ведет свою партию, в которой предусмотрены и мои ходы тоже!

Мои пальцы дрогнули, сбитый конь опасно забалансировал на круглой подошве, готовясь опрокинуться.

Я охнул, вскидывая брови.

Застыла ее туфелька, до этого размеренно отсчитывающая секунды до конца хода.

Конь ударился гривой о мою руку, еще раз качнулся, и крепко встал на свое место.

Щелкнули часы, роняя флажок.

Я выдохнул.

Она рассмеялась.

Линия ее фигур напоминает неприступный редут. Мои фигуры разбросаны по всему полю, словно дети, загоняющие ветер. Но и те, и другие, то и дело падают с доски. Падают безмолвно и безвозвратно. Пока сложно сказать, кто выигрывает, но ведь рано или поздно фигур вовсе не останется?

Я смотрю на нее, она смотрит на шахматное поле. Она чувствует мое внимание, потому не спешит делать ход.

Но я не пытаюсь разгадать ее замысел. Я размышляю, что будет, когда упадет последняя фигура? Захочет ли она начать новую партию? Или захлопнет доску, исчезнув в тени?

Ее тонкие пальцы сдвинули вперед пешку, подставляя ее под удар.

Я удивлен.

Она улыбается.

Мой ход!